Стивен Чбоски

Воображаемый друг

Stephen Chbosky

IMAGINARY FRIEND

© Петрова Е. С., перевод на русский язык, 2019

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

* * *

Посвящается Лиз и матерям повсюду

Благодарности

По поводу всех, кто перечислен ниже, могу только сказать, что без них не было бы этой книги. Вот те люди, которым я сердечно благодарен:

Лиз, Мэкси и Тео Чбоски

Уэс Миллер

Карен Коштолник

Бен Севиер

Эмад Ахтар

Лурия Риттенберг

Лора Джорстад

Лора Черкас

Эрик Смирнофф

Джефф Горин

Лора Боннер

Келси Николь Скотт

Ава Деллейра

Рэнди Луденски

Джилл Блотвогел

Робби Томпсон

Стейси, Джон и Дрю Даудл

Фред и Леа Чбоски

И наконец…

Эмма Уотсон – ею навеян финал, еще в пору съемок фильма «Хорошо быть тихоней», а также Стивен Кинг – им навеяно все остальное.

50 лет назад…

Не сходи с асфальта. оНи тебя не тронут, если не сойдешь с асфальта.

Малыш Дэвид Олсон понимал, что ему влетит. Как только мать с отцом вернулись, стало ясно, что дело плохо. Одна надежда была на подушку, которую он запихнул под одеяло – вроде как сам в кровати лежит. По телику такое видел. Ну не важно. Короче, выскользнул он из своей комнаты, спустился по ветке плюща, неловко приземлился и ушиб ногу. Но не сильно. Не так, как старший брат на тренировке по футболу. Терпимо еще.

Заковылял по Хейз-роуд. В лицо дышала сырость. Вниз по склону полз туман. Малыш Дэвид Олсон задрал голову: в небе висела луна. Полная луна. Вторую ночь подряд – полнолуние. Это называется «голубая луна». Ему старший брат объяснил. Есть такая песня, под которую иногда танцевали мама с папой. Когда еще жили счастливо. Пока Дэвид их не напугал.

Голубая луна,

Ты стояла одна…[1]

В кустах послышался шорох. На мгновение малыш Дэвид Олсон подумал, что это, наверно, все тот же сон. Но нет. Понятное дело – нет. Он ведь изо всех сил боролся со сном. Хотя голова раскалывалась от боли. Ему во что бы то ни стало требовалось добраться до места именно сегодня вечером.

Его нагонял старый «Форд Мустанг», рассекая туман светом фар и грохотом рок-н-ролла; малыш Дэвид Олсон спрятался за столбик с почтовым ящиком. В автомобиле ржали двое парней. Во время призыва парни сплошь и рядом садятся за руль пьяными. По крайней мере, так отец говорил.

– Дэвид? – шепнул незнакомый голос. Ш-ш-шепнул. Ш-ш-ш.

Кто же его окликнул? Или померещилось?

– Эй, кто тут? – спросил Дэвид.

Молчание.

Не иначе как в голове зашумело. Это еще куда ни шло. А ведь могла оказаться шептунья. Не заснул на ходу – и на том спасибо.

Или заснул?

Дэвид посмотрел с горки вниз: у поворота на Монтерей-драйв светил здоровенный уличный фонарь. И мимо как раз проезжали те парни, увозя с собой все звуки. Тут Дэвид заметил чью-то тень. В лужице света остановился пешеход. Ждал и насвистывал. Насвистывал и ждал. А мотив звучал почти как

«Голубая луна».

У Дэвида на затылке волосы встали дыбом.

На углу тебе делать нечего.

Держись подальше от этого типа.

Чтобы сократить путь, малыш Дэвид Олсон пробирался задворками.

На цыпочках подошел к старой изгороди. Смотри, чтобы тебя не услышали. И не увидели. Ты сошел с асфальта. Это опасно. Подняв голову, он заглянул в окно, где молоденькая нянька обнималась со своим дружком – будто не слышала, как ребенок заходится плачем. Вот только плач смахивал на мяуканье. Дэвид по-прежнему был уверен, что это не сон, но поделиться ни с кем не мог – с каждым шагом такая возможность таяла. Он прополз под изгородью; пижамные штаны облепила мокрая трава. Ясное дело, от мамы этого не скроешь. Придется самому простирнуть. Ну да ладно, ему не привыкать – в последнее время он снова начал по ночам писаться в кровати. И каждое утро застирывал простыню. Не мог он допустить, чтобы мама узнала. Она станет вопросы задавать. А он и ответить не сумеет.

Вслух – точно не сумеет.

Он двинулся дальше, через рощицу за домом семейства Марука. Мимо качелей, которые смастерил мистер Марука с сыновьями. После трудового дня каждого из мальчишек всегда ожидало два кругляша печенья «Орео» и стакан молока. Малыш Дэвид Олсон пару раз приходил им помогать. Какое объеденье это «Орео». Особенно когда в молоко макаешь.

– Дэвид?

Шепот сделался громче. Дэвид оглянулся. Никого. Вгляделся туда, где заканчивались строения, – в темноту, рассеченную фонарем. Человечья тень исчезла. Да и самого пешехода след простыл. А вдруг он тут, за спиной? Ох, только бы не эта шептунья. Только бы не провалиться в сон.

Хрясь.

Сзади треснула сухая ветка. Забыв об ушибленной ноге, Дэвид бросился наутек. Через лужайку Прузансов – на Кармелл-драйв, оттуда налево. За спиной хрипели псы. Подбирались все ближе. Но никаких псов не было. Одни звуки. Как сны. Как плач младенца-котенка. Погоня не прекращалась. Он прибавил ходу. Башмаки шлепали по мокрому тротуару. Шмяк-шмяк-шмяк – ни дать ни взять мокрые старушечьи поцелуи.

Добравшись наконец-то до Монтерей-драйв, он свернул направо. И двинулся по самой середине дороги. Как плот по реке. Не сходи с асфальта. Тебя не тронут, если не свернешь с асфальта. С обеих сторон доносились шумы. Тихое шипенье. И собачий хрип. И чавканье. И котята. И эти шепотки.

– Дэвид… Сверни с асфальта. Тебя машина собьет. Иди по травке, там безопасно.

Это был голос шептуньи. Дэвид его узнал. Поначалу голос у нее всегда приятный. Как у старательной учительницы, присланной на замену. А вглядишься – от приятности не останется и следа. Одни зубы да шипящая пасть. Жуткая, как злая ведьма. Страшней не бывает. То на четырех ногах, будто собака. То с длинной, как у жирафы, шеей. Х-с-с-с.

– Дэвид… Мама поранила ноги. Ступни в кровь изрезаны. Иди-ка сюда, помоги мне.

Шептунья заговорила маминым голосом. Так нечестно. А ей хоть бы хны. Она даже умела напускать на себя мамин вид. Один раз это подействовало. И Дэвид свернул с асфальта. А там, на траве, она с легкостью его заграбастала. После этого он двое суток маялся без сна. Она утащила его в дом с подвалом. И с печью.

– Помоги маме, негодник.

Это уже было сказано голосом бабушки. Но не самой бабушкой. Дэвид кожей чувствовал белые зубы шептуньи. На зубы не смотри. Смотри вперед. Беги. Прячься в тупике. Ты сможешь сделать так, чтобы она исчезла навсегда. Доберись до последнего фонаря.

– Х-с-сссссс.

Дэвид Олсон посмотрел вперед – туда, где в тупике горел последний фонарь. И прирос к месту.

Человек-тень вернулся. Стоял себе в лужице света. Ждал и насвистывал. Насвистывал и ждал. Сон, не сон – дело принимало скверный оборот. Но останавливаться было поздно. Дэвид сам принял решение. Чтобы добраться до места встречи, ему предстояло пройти мимо этого субъекта, прилипшего к фонарному столбу.

– Шшш-и-и-иссссссс.

Шептунья приближалась. Сзади. Дэвиду Олсону вдруг стало холодно. Пижама отсырела. Даже под пальтишком. Идти вперед. Больше ничего не оставалось. Быть храбрым, как старший брат. Быть храбрым, как те парни-призывники. Быть храбрым и двигаться только вперед. Один шажок. Второй.

– Эй? – окликнул малыш Дэвид Олсон.

Фигура не ответила. Фигура не шелохнулась. Просто делала вдох-выдох, а из этого дыхания получались Облака.

– Эй? Ты кто? – спросил Дэвид.

Тишина. Мир задержал дыхание. Один башмачок малыша Дэвида Олсона коснулся светового круга. Фигура заерзала.

– Извините, мне пройти надо. Можно?

И опять тишина. Дэвид продвинул ступню чуть дальше. Незнакомец начал оборачиваться. Дэвиду подумалось: не вернуться ли домой? Но сперва требовалось закончить дело. Иначе шептунью не остановишь. Теперь его ступня целиком оказалась в лужице света. Фигура опять заворочалась. Как просыпающийся истукан. Вслед за ступней – вся нога. Истукан поворачивался. Не выдержав, Дэвид шагнул на свет. Фигура бросилась к нему. Стонала. Тянула руку. Дэвид перебежал через световой круг. Фигура неслась позади. Чмокала. Вопила. Длинные ногти уже касались спины, пальцы так и норовили вцепиться ему в волосы, и тут Дэвид по-бейсбольному скользнул на твердое дорожное покрытие. Порвал штаны на коленке, но об этом думать не приходилось. Главное – он выбежал за пределы светового пятна. Фигура замерла. Дэвид был уже в конце улицы. Где тупик с бревенчатым домиком, куда вселилась парочка молодоженов.

Малыш Дэвид Олсон старался не терять из виду обочину. Ночь выдалась безмолвной. Лишь где-то поблизости стрекотал сверчок. Ведущая к деревьям тропинка белела от небольшого клочка тумана. Дэвида охватил ужас, но останавливаться было поздно. Это ведь его решение. Нужно довести дело до конца, а иначе на шептунью не будет управы. И первым погибнет его брат.

Сойдя с проезжей части, малыш Дэвид Олсон зашагал дальше. Вдоль забора.

Через луг.

И в Лес Миссии.

Часть I. В наши дни

Глава 1

Это мне снится?

Так подумал мальчуган, проснувшись от толчка, когда старенький «Форд» – универсал наехал на «лежачего полицейского». У мальчика было такое ощущение, будто до этого он преспокойно лежал в своей кровати и вдруг захотел по-маленькому. Щурясь от солнечного света, он вглядывался в платную дорогу на Огайо. Августовская жара накатывала волнами, как вода в бассейне, куда его однажды свозила мама, сэкономив на обедах. «Полтора кило сбросила», – хвалилась она и подмигивала. Счастливый тогда выдался денек.

Он потер усталые глаза и распрямил спину. Когда за рулем была мама, он обожал ездить на переднем сиденье. Машина превращалась в привилегированный клуб. Особый клуб, где состояли только он сам и эта стройная красавица, освещенная лучами восходящего солнца. Глаз не оторвать. Кожа ее прилипала к нагретой виниловой спинке сиденья. Топ с бретелькой через шею открывал сгоревшие на солнце плечи. А под бахромой обрезанных шортов кожа оставалась белой. С сигаретой в руке мама выглядела просто шикарно. Как кинозвезды в фильмах, которые они вместе смотрели по пятницам. Ему нравилось, когда на сигаретном фильтре алели следы яркой помады. Учителя в Денвере твердили, что курение – вредная привычка. Когда он передал это маме, она только отшутилась, не выпуская из пальцев сигарету: мол, сами они вредные, училки эти.

– На самом деле учитель – очень важная профессия, так что забудь сейчас же мои слова, – спохватилась она.

– Ладно, – ответил он.

У него на глазах мама потушила сигарету и тут же закурила следующую. Так она поступала только в тревоге. А когда они переезжали на новое место, она всегда тревожилась. Ну, может, на этот раз все срастется. После папиной смерти она частенько так говорила. На этот раз все срастется. Но почему-то никак не срасталось.

А теперь им и вовсе пришлось спасаться бегством.

Сигаретный дым завитками плыл вверх мимо капель августовского пота над маминой верхней губой. В глубоком раздумье мама уставилась на дорогу поверх руля. И только через минуту, не раньше, сообразила, что он проснулся. Тогда она заулыбалась.

– Утро-то какое, а? – шепнула мама.

Мальчик терпеть не мог утренние часы. А мама обожала. Поэтому он тоже полюбовался.

– Ага, мам. Отличное.

Теперь он всегда говорил ей «мама» или «мам». Три года назад она запретила ему называть ее «мамулей». Сказала, что так говорят только младенцы, а ей совершенно не хочется, чтобы ее сын застрял в младенцах. Иногда она просила его показать бицепсы. И он напрягал тощие ручонки, чтобы хоть чуть-чуть проступили мускулы. Силен, как папа на той рождественской фотке. На единственной сохранившейся.

– Есть хочешь, солнце? – спросила мама, и он кивнул. – Сейчас проедем платный участок и прямо за границей штата сделаем остановку. Точно помню: там есть закусочная.

– А блинчики с шоколадной крошкой можно заказать?

Блинчики с шоколадной крошкой полюбились Кристоферу еще в Портленде. Два года назад. Под их городской квартирой находилась какая-то забегаловка. И повар всегда угощал их блинчиками с шоколадной крошкой. Потом были Денвер и Мичиган. Но в память врезались те самые блинчики и добрый повар, который их выпекал. В ту пору Кристофер[2] и подумать не мог, что дядьки – папа, конечно, не в счет – бывают добрыми.

– Если таких блинчиков нам не подадут, закажем простые, а для посыпки купим пачку «Эм-энд-Эмс». Договорились?

Мальчик забеспокоился. Никогда еще мама ничего подобного не предлагала. Даже при переездах. Когда им приходилось перебираться на новое место, мама всегда чувствовала себя виноватой. Но и в самые виноватые дни она твердила, что шоколад на завтрак не едят. И стояла на своем, хотя сама на завтрак пила шоколадный коктейль «СлимФаст», для снижения веса. Нет-нет, эти коктейли шоколадом не считаются. Сколько можно повторять?

– Договорились, – улыбнулся он и понадеялся, что это не одноразовая поблажка.

На подъезде к шлагбауму мальчик выглянул в окно. Движение транспорта замедлилось: на дороге стояли скорая помощь и легковушка. Врач скорой помощи бинтовал окровавленную голову какого-то мужчины. Тот, судя по всему, разбил лоб и лишился пары зубов. Проехав чуть дальше, Кристофер с мамой увидели, что на капоте легковушки лежит олень. Один рог пробил ветровое стекло и застрял. Оленьи глаза были широко распахнуты. А сам олень вырывался и дергался, словно еще не понял, что умирает.

– Не смотри, – велела мама.

– Не буду, – сказал он и отвел глаза.

Мама не разрешала ему смотреть на плохое. Он за свою жизнь насмотрелся на плохое сполна. В особенности после папиной смерти. Мальчик, стало быть, отвел глаза и начал изучать в зеркале мамины волосы, выбившиеся из-под косынки. Мама, правда, называла ее банданой, но мальчику больше нравилось «косынка» – такие он видел в старых фильмах, которые они смотрели по пятницам. Он разглядывал в зеркале мамины волосы, а заодно и свои собственные, каштановые, как у папы на единственной фотографии, сделанной под Рождество. Папу он помнил смутно. Даже голос его забыл. Припоминал разве что пропахшую табаком рубашку, да запах крема для бритья «Ноксзема». Вот и все. И ничего про папу не знал, но предполагал, что тот был великаном, как все отцы. Великаны.

– Мам? – позвал мальчик. – Все в порядке?

Она изобразила веселую улыбку. А на лице застыл страх. Все тот же, что и восемь часов назад, когда она разбудила его среди ночи и велела собираться.

– Быстрее, – шепнула она.

Мальчик послушался. Все свое имущество побросал в спальный мешок. На цыпочках вышел в гостиную и увидел Джерри, который отключился на диване. Внезапно Джерри потер глаза. На пальцах синели наколки. Он почти проснулся. Но нет. И пока Джерри не очухался, они с мамой добежали до машины. Там была припрятана заначка. Все остальное отобрал Джерри. Под покровом темноты они уехали. Целый час мама больше смотрела в зеркало заднего вида, чем на дорогу.

– Мам? А он нас не найдет? – спросил мальчик.

– Нет. – Она закурила очередную сигарету.

Мальчик поднял глаза на мать. В утреннем свете до него наконец-то дошло, что щека у нее красная не от румян. И на него снова нахлынуло знакомое предчувствие. Он повторил его одними губами.

Все у тебя получится.

Так звучало его обещание. Глядя на маму, он думал: «Я не дам тебя в обиду». Когда он был еще совсем мелким и никчемным, такое обещание ничего не стоило. Но теперь-то он повзрослел. И руки у него не всегда будут тощими и хилыми. Он начнет отжиматься. Ради нее накачает мускулы. Он станет ее защитником. Вместо папы.

Все у тебя получится.

Защищай маму.

Ты – мужчина в доме.

За окном проплывал старый придорожный щит в форме краеугольного камня. Выцветшая надпись гласила: «в пенсильвании у тебя есть друг». Наверное, мать была права. На этот раз, быть может, все срастется. Для них это уже третий штат за последние два года. Быть может, все сложится хорошо. Но в любом случае он не подкачает.

Кристоферу было семь с половиной лет.

Глава 2

Еще и недели не прошло после их переезда в Пенсильванию, как это случилось.

Мать Кристофера объяснила, почему ее выбор пал на Милл-Гроув: здесь, в этом уютном, спокойном городке имелась прекрасная начальная школа. Но Кристоферу невольно подумалось, что маму скорее привлекло местоположение: городок был словно отрезан от мира. Всего одна дорога на въезд. И одна – на выезд. Кругом леса. Знакомых – никого. А раз их тут никто не знает, то и Джерри до них не доберется.

Милл-Гроув – надежное убежище.

Теперь маме оставалось только найти работу. На глазах у Кристофера по утрам она прихорашивалась: мазала губы, шикарно зачесывала волосы. Сейчас он смотрел, как мама надевает стильные, интеллигентные очки и сокрушается насчет дыры под мышкой, с правой стороны. Единственный пригодный для собеседования блейзер лопнул не по шву, а по ткани, под проймой. Нужно было хотя бы прихватить края дыры булавкой.

Кристофер доедал разноцветные кукурузные колечки «Фрут-лупс»[3] – свой любимый завтрак; первым делом они с мамой собирались заехать в городскую библиотеку, чтобы взять для него «книжку дня»: он будет читать, а мама тем временем – просматривать газетные объявления о найме на работу. Книжкой дня он расплачивался за «Фрут-лупс». Прочел книжку, вызубрил словарные слова – будет тебе «Фрут-лупс». Поленился – будет тебе овсянка (или еще того хуже). Так что в твоих интересах проштудировать эту книгу, солнце.

Мама брала на заметку несколько обнадеживающих вариантов, после чего они вновь садились в машину и разъезжали по собеседованиям. Кристоферу говорилось, что им лучше покататься вместе – получится как бы приключение. Для двоих. Мама объясняла, что старенький «Форд» – это сухопутная акула, которая наведет их на жирную добычу. На самом-то деле у них просто не было денег, чтобы вызвать няню, но Кристофер не переживал: с мамой все равно лучше.

Так что поехали они на сухопутную рыбалку, а по дороге мама проверяла, как он выучил столицы штатов. И как справляется с решением примеров. И как усвоил словарные слова.

– В Милл-Гроув отличная начальная школа. Компьютеры, все дела. Во втором классе тебе понравится.

Везде, куда заносила их жизнь, мать Кристофера выискивала хорошие общеобразовательные школы, как другие мамы выискивают дешевую газировку (которая в Милл-Гроув почему-то называлась «поп»). А в этот раз сказала, что школа будет прямо-таки самая лучшая. Мотель находился в микрорайоне «самой лучшей школы». Мама обещала каждый день, пока они не разживутся деньгами на квартиру, подвозить Кристофера на уроки, чтобы ребята не дразнили его «бомжом». Говорила, что сама не получила образования, так пусть хотя бы он выучится. Ничего, что сейчас ученье дается ему с трудом. Во втором классе с математикой будет полегче. Все его старания окупятся, да и буквы переставлять при чтении он больше не будет. Кристофер улыбался и верил ее словам, потому что мама верила в него.

Перед каждым собеседованием она углублялась в раздумья и повторяла заповеди, вычитанные в руководствах по саморазвитию: надеялась поверить еще и в себя.

«Здесь готовы тебя полюбить».

«Годится тебе такая работа или нет – будешь решать ты сама. А не они».

Когда мама в конце концов набиралась храбрости, они вместе заходили в здание. Кристофер оставался ждать в приемной и по маминой указке читал книгу, но буквы скакали с места на место, мысли блуждали, на ум приходили старые приятели. Он скучал по Мичигану. Кабы не Джерри, никуда бы оттуда не сдвинулся. Ребята там незлые. Народ живет бедно, никто не выделяется. А его лучший друг Ленни «Лунатик» Кордиско – тот вообще приколист: как увидит в общинном католическом центре монахиню, так штаны спускает. Интересно, подумал Кристофер, чем сейчас занимается Ленни Кордиско? Наверняка получает очередной нагоняй от сестры Жаклин.

После собеседования мать Кристофера выходила как в воду опущенная, и это доказывало, что на самом-то деле от нее ничего не зависит. Вовсе не она решала, годится ей такая работа или нет. Но делать было нечего: они возвращались к машине и готовились к следующему заходу. Этот мир, говорила мама, так и норовит у человека что-нибудь отнять.

Но свою гордость приходится отдавать добровольно.

На шестой день его мать припарковалась в центре города и вытащила свой проверенный бумажный пакет. С надписью «неисправен». Нацепила его на паркомат и сказала Кристоферу, что воровать плохо, но мухлевать с парковкой еще хуже. Дай срок – она поправит дела и загладит свою вину перед миром.

Обычно Кристоферу приходилось томиться в приемной и читать книжку. Но на шестой день в придорожной забегаловке напротив обедали шериф и его заместитель. Мама обратилась к ним с вопросом: побудут ли они там еще немного? Оба взяли под козырек и пообещали не спускать глаз с ее парнишки. Так что в качестве награды за усердие в чтении мама отпустила Кристофера погулять в скверике, а сама отправилась на собеседование в дом престарелых. На взгляд Кристофера, дом престарелых назывался, вроде как…

«Тнеитсые сонсы».

– Тенистые сосны, – поправила мама. – Если что – зови шерифа.

Кристофер побежал в сторону качелей. По сиденью ползла маленькая гусеница. Понятно, что Ленни Кордиско раздавил бы ее тут же. Но Кристофер видеть не мог, как убивают мелкую живность. Прихватив гусеницу листком, он отнес ее в прохладное и безопасное место – под дерево. А сам вернулся к качелям и притянул к себе доску. Допустим, мускулатуру он еще не нарастил. Но запрыгнуть мог куда хочешь.

Раскачиваясь, Кристофер смотрел на облака. Их было штук сто. И все разного вида. Это смахивало на медведя. То – на собаку. Различались птицы. И деревья даже. Но одно облако красотой превосходило все остальные.

Прямо как лицо.

Не мужское. Не женское. А просто видное собой, милое облачное лицо.

Оно улыбалось ему сверху вниз.

Кристофер спрыгнул с качелей.

И вообразил, будто приземлился на кромке бейсбольного поля. В начале решающего девятого иннинга. Два аута. Фантастический прием мяча! «Тигры» рулят! Но Кристофер теперь поселился близ Питтсбурга в штате Пенсильвания. Чтобы здешние ребята его не загнобили, стоило переключиться на другую команду. Вперед, «Пираты»![4]

Покачался он еще минут десять; вышла мама. Но на этот раз – вовсе не с убитым видом. А с широкой улыбкой.

– Тебя приняли? – спросил Кристофер.

– Сегодня устраиваем китайский пир.

Мама поблагодарила шерифа за содействие, получила строгое предупреждение насчет пакета с надписью «неисправен» и усадила сына в сухопутную акулу, чтобы ехать за фильмами и за всем прочим. Вечер пятницы они всегда проводили вместе. Она не собиралась нарушать эту традицию. Ни за что. И за долгое время сегодняшняя кинопятница обещала стать самой замечательной. Джерри тут не отсвечивает. А у них будет особый клуб для двоих. Будет фастфуд. И будут старые фильмы, взятые напрокат в библиотеке.

Для начала заехали они в «Севен-Элевен»[5], чтобы мама, как всегда по пятницам, купила лотерейный билет с клеточками для цифр. Потом затоварились пивом и поехали в библиотеку – взять на выходные два учебных пособия для Кристофера и пару фильмов на вечер. Зачем, спрашивается, люди транжирят деньги на то, что можно получить бесплатно? За съестным они, по совету шерифа, отправились в «Китайские ворота»: копы лучше всех знают, где вкусно готовят; при виде ценников мама ахнула, но не скривилась. И даже улыбнулась. Сказала, что на карте «виза» болтается небольшой остаток, про который не знает Джерри, а через неделю уже будет первая зарплата. На обратном пути в мотель, вдыхая запахи яичных роллов, курицы в апельсиновом соусе и любимого кушанья Кристофера – лапши «ло-мейн»[6] (как было сказано в меню, «Китайское спагетти – слюнки текут!»), они придумывали, как потратят сорванный в лотерею куш – такая традиция соблюдалась у них каждую пятницу, вплоть до очередного проигрыша.

Кристофер говорил, что собирается купить ей дом. Он даже сделал чертеж на миллиметровке. Для себя предусмотрел и геймерскую комнату, и конфетную комнату. Баскетбольную площадку и живой уголок за кухней. Все продумал до мелочей. Но самая лучшая комната предназначалась для мамы. Самая просторная. С балконом, а на балконе – трамплин, чтобы мама могла нырять прямо в свой личный бассейн. В этой же комнате была огромная гардеробная с красивейшими нарядами, без прорех под мышкой.

– А ты бы на что потратила деньги, мама? – спрашивал он.

– Я бы наняла тебе хорошего репетитора и накупила гору книжек.

– Моя задумка лучше, – сказал он.

Когда они добрались до мотеля, оказалось, что мини-холодильник у них в номере почти совсем не морозит; мамино пиво, чего доброго, могло не охладиться к началу их пира. Замирая перед маленьким экраном, мама смотрела тираж лотереи, а Кристофер тем временем сбегал в другой конец коридора, где стоял автомат для приготовления льда. И сделал то, чему научился на примере старых фильмов, которые смотрел вместе с мамой. Набрал в стакан побольше ледяных кубиков, а сверху за неимением вина плеснул пива, чтобы подать маме охлажденное.

– Держи, мама. Со льдом.

По какой-то причине мама покатилась со смеху, но он порадовался, что ей весело.

* * *

Мать Кристофера потягивала свое пиво со льдом и причмокивала; ее сын сиял от гордости за свое изобретательное – пусть даже и не совсем верное – решение проблемы теплого пива. После того, как в лотерее… ОПЯТЬ… выпали неправильные номера, мама разорвала билет и вставила диск в старенький видеоплеер, купленный за гроши на гаражной распродаже в Мичигане. Начался первый фильм. Старый мюзикл, полюбившийся ей еще в детстве. Для нее это было одно из немногочисленных светлых воспоминаний. А теперь и для него тоже. К концу китайского пира семья фон Трапп благополучно переправилась в Швейцарию[7], а Кристофер с мамой надломили свои печеньки с предсказаниями.

– У тебя в бумажке что сказано, мам? – полюбопытствовал Кристофер.

– «Тебе принесет удачу все, к чему прикоснутся твои руки».

…в постели, подумала мать Кристофера, но вслух этого не произнесла.

– А у тебя что сказано, солнце? – спросила она.

– У меня ничего.

Мама проверила. Его скрученная бумажка действительно оказалась пуста, за исключением ряда каких-то чисел. Он сильно расстроился. Печеньки эти на самом деле совсем невкусные. Но чтобы даже без предсказания?

– Это, если хочешь знать, к счастью, – сказала мама.

– Почему?

– Отсутствие предсказания – самое лучшее предсказание. Значит, ты сам будешь творить свою судьбу. А хочешь, поменяемся?

После долгого, тягостного раздумья он выговорил:

– Не хочу.

За разговорами настало время второго фильма. Когда хорошие парни одолели плохих и выиграли войну, Кристофер уже спал у мамы на коленях. Она долго сидела без движения, глядя на спящего сына. Ей вспомнилась одна давняя кинопятница, когда они смотрели «Дракулу» и Кристофер делал вид, что ни капельки не боится, но потом с месяц ходил в свитерах с высоким воротом.

В жизни есть миг, которым оканчивается детство, думала она. И ей хотелось, чтобы для Кристофера такой миг не наступал как можно дольше. Ей хотелось, чтобы у сына хватило ума выкарабкаться из этого кошмара, но не хватило бы ума понять, что на самом-то деле кошмар сомкнулся вокруг него плотным кольцом.

Взяв на руки спящего мальчика, она встала и уложила его в спальный мешок. Поцеловала в лоб и при этом безотчетно удостоверилась, что температура у ребенка нормальная. А потом, допив свое пиво со льдом, вернулась на кухню. Чтобы приготовить следующий стакан точно такого же. Понимая, что этот вечер ей запомнится.

Только в этот вечер она замедлила бег.

Четыре года спустя.

Четыре года назад она обнаружила своего мужа в ванне; он лежал в луже крови, не оставив даже записки. Четыре года скорби, ярости и поступков, совершавшихся как бы отдельно от нее. Но всему есть предел. Хватит бегать. Твой ребенок заслуживает лучшей участи. Да и ты тоже. На тебе больше не висят долги. И всякие подонки. Впереди спокойная жизнь, за которую ты боролась – и одержала победу. Работающая мать – нечто героическое в этом есть. И не важно, что на работе придется выносить горшки за обитателями дома престарелых.

Захватив пиво со льдом, она вышла из номера и устроилась на пожарной лестнице. Там веяло прохладой. Если б не столь поздний час, поставила бы любимого Брюса Спрингстина[8] и наслаждалась своим геройством.

Осушив стакан, она в блаженстве подняла лицо к ночному августовскому небу и прекрасным звездам, которые, правда, заслонило большое облако.

Облако это смахивало на улыбающееся лицо.

Глава 3

Давненько у Кристофера не выдавалось такой счастливой недели, как та, когда мама нашла работу. По утрам он выглядывал в окно и видел прачечную-автомат на другой стороне улицы. И таксофон на столбе. И фонарь над маленьким деревцем.

И облака.

Они не уплывали. И чем-то были ему приятны. Как запах кожаных бейсбольных перчаток. Или как суп из пакетика, только не «Кемпбелл», а «Липтон»[9], который одно время готовила мама, потому что он больше любил мелкую вермишель. Под этими облаками ему было спокойно. При покупке школьных принадлежностей и одежды, ластиков и всякой канцелярки. Облака его не покидали. И мама ходила радостная. И уроков пока не предвиделось.

До понедельника.

Проснувшись в понедельник утром, Кристофер сразу заметил, что облако-лицо исчезло. Куда оно делось, он не понял, но загрустил. Потому что сегодня наступил важный день. Когда ему действительно требовалась поддержка облаков.

Первый школьный день.

Кристофер ни за что не открыл бы маме правду. Она делала все возможное, чтобы он ходил в самые лучшие школы, а ему даже за свои мысли было совестно. Если честно, школу он ненавидел. Не в том дело, что в новой школе он никого не знал. К этому он привык. Дело в другом: переход в новую школу каждый раз оказывался для него сущим мучением. И если уж совсем честно…

Из-за его тупости.

Мальчишка-то он, наверное, неплохой, а ученик – хуже некуда. Пусть бы лучше мама орала на него за тупость, как орала на своего сына мать Ленни Кордиско. Но нет. Даже когда Кристофер приносил двойки по математике, мама повторяла одно и то же:

– Не переживай. Главное – старайся. И все у тебя получится.

Но он переживал. Потому что ничего не усваивал. И знал, что никогда не усвоит. Особенно в такой продвинутой школе, как милл-гроувская начальная.

– Эй. В первый день нельзя опаздывать. Жуй быстрее.

Доедая «Фрут-лупс», Кристофер упражнялся в чтении: разбирал надписи на задней стороне коробки. Там красовался Плохой Кот из мультика. Мультик «Плохой Кот» был самый прикольнейший из всех, какие только показывали в субботу утром. Даже на коробке с сухим завтраком котяра выглядел уморительно. Плохой Кот пробрался на стройку, где стырил бутик у рабочего в каске. И слопал. А когда его поймали, ответил своими знаменитыми словами:

«Печалька. Вы собирались это закончить?»

Но нынче утром Кристофер так нервничал, что даже сценка из мультфильма его не развеселила. Чтобы отвлечься, он поспешил перевести взгляд на что-нибудь другое. Глаза нашли картонную упаковку молока. А на ней – фото пропавшей девочки. Девочка улыбалась, хотя у нее не было двух передних зубов. Звали ее Эмили Бертович. Кристофер слышал это имя от мамы. Только читалось оно, по его мнению, вроде как…

Эимли Бретвоич.

– Мы опаздываем. Надо ехать, солнце, – сказала мама.

Для храбрости Кристофер допил оставшееся на дне миски сладкое молоко и застегнул молнию на красной кенгурушке с капюшоном. По пути в школу он слушал мамины объяснения насчет того, что, «строго говоря», они не «проживают» в микрорайоне этой школы, то есть она «смухлевала», указав в качестве их домашнего адреса свой рабочий.

– Ты никому не говори, что мы в мотеле живем, ладно?

– Ладно, – согласился Кристофер.

Пока машина ехала вверх-вниз по холмистой местности, он разглядывал незнакомые городские районы. Колымаги прямо на газонах по всему кварталу. Облезлые дома с отвалившимися кровельными плитками. Пикап с прицепом для поездок на охоту. Примерно как в Мичигане. Дальше начинались кварталы побогаче. Большие каменные дома. Ухоженные лужайки. Сверкающие автомобили на подъездных дорожках. Кое-что, пожалуй, стоило добавить к выполненным на миллиметровке планам воображаемого дома для мамы.

В пути Кристофер поглядывал на небо в поисках облаков. Они исчезли без следа, зато он приятно удивился, заметив кое-что другое. Тянувшееся вдоль всего района. Большое и красивое, со множеством деревьев. Зеленых, приятных. На миг ему показалось, что туда шмыгнуло какое-то существо. Стремительно, как молния. Но какое – непонятно. Вроде как олень.

– Мам, а это что? – спросил он.

– Лес Миссии, – только и ответила она.

По приезде в школу мать Кристофера собралась облобызать его на виду у всех незнакомых ребят. Но он, чтобы сохранить достоинство, лишь принял от нее коричневый бумажный пакет и пятьдесят центов на молоко.

– После уроков дожидайся меня. С чужими не разговаривай. Если я тебе срочно понадоблюсь, звони в «Тенистые сосны». У тебя на одежде есть бирки с номером телефона. Я люблю тебя, солнце.

– Мам? – Он испугался.

– Это пара пустяков. Ты ведь и раньше мне звонил. Договорились?

– Мамуля…

– Говори мне «мама». Ты уже большой.

– Но тут все будут умней меня…

– Оценки и ум – это разные вещи. Ты, главное, старайся. И все у тебя получится.

Он кивнул и сам ее поцеловал.

Выйдя из машины, Кристофер направился к школе. Там толпились десятки учеников, встретившихся после летних каникул. Двое близнецов работали локтями, толкались и хохотали. У того, что пониже ростом, один глаз был скрыт повязкой. Девчоночья компания похвалялась обновками. Больше других старалась одна – с косичками. При виде Кристофера все замерли и уставились на него – так происходило каждый раз. Как будто он – сверкающая диковинка в магазинной витрине.

– Привет, – сказал он.

Они кивнули – опять же как всегда. Притихшие, недоверчивые. Как звериная стая.

Кристофер поспешил в свой класс и занял место подальше от учительского стола. Он знал, что вперед лезут только слабаки. Мама его наставляла: «Вежливость и слабость – далеко не одно и то же». Кристофер подумал: может, взрослые действительно так считают.

А у ребят совсем по-другому.

– Это мое место, ты, слизняк.

Подняв глаза, Кристофер увидел второклассника в дорогом джемпере и с модной стрижкой. Вскоре ему предстояло узнать того по имени – Брэйди Коллинз. Но пока это был просто мальчишка, который вызверился на Кристофера за нарушение заведенного порядка.

– Что-что?

– Это мое место, слизняк.

– А. Ладно. Извини.

Знакомая сцена. Кристофер тут же вскочил. Брэйди Коллинз процедил:

– Даже заедаться не стал. Слизняк и есть.

– А штаны-то, штаны задрал. Потоп, что ли? Носками вон светит, – подхватила девчонка с косичками.

Позже, во время переклички, Кристофер услышит ее имя – Дженни Херцог. Но сейчас эта скелетина с неправильным прикусом и с пластырем на коленке не унималась:

– Потоп! Потоп! По лужам шлеп! Короткие штаны – ноги голые видны!

У Кристофера горели уши. В классе оставалось одно-единственное свободное место. Прямо перед учительским столом. Поспешив туда, он глянул на свои штаны и понял, насколько они стали ему коротки: видок был – точь-в-точь как у Альфальфы из «Маленьких негодяев»[10]. Кристофер попытался хоть немного одернуть брюки, но джинсовая ткань не поддавалась.

– Извините за опоздание, дети, – сказала классная руководительница, вбежав из коридора.

Миз Ласко по возрасту могла сойти за чью-нибудь маму[11], но одета была под девочку-подростка – в короткую юбчонку. Волосы белобрысые, как у героини фильма «Звуки музыки»[12], а глаза накрашены до того жирно, что хоть в цирке шапито выступать. Со стуком опустив на стол принесенный с собой термос, она безупречно ровным почерком вывела на доске свое имя.

Миз Ласко

– Эй, – прошептали сзади.

Оглянувшись, Кристофер увидел какого-то толстяка. Тот – Кристофер не знал, что и думать – уплетал бекон.

– Чего? – шепотом отозвался Кристофер.

– Не слушай Брэйди и Дженни. Они придурки. Усек?

– Да, спасибо, – сказал Кристофер.

– Бекон будешь?

– Может, на переменке.

– Не хочешь – как хочешь.

Мальчишка только причмокивал. А поскольку это был мир детей, место Ленни Кордиско, лучшего друга Кристофера, тут же занял новый лучший друг. Эдвард Чарлз Андерсон оказался в одной группе с Кристофером на дополнительных занятиях, на физкультуре, а во время большой перемены – за обеденным столом. Позже выяснилось, что в чтении толстяк не силен, как и в кикболе[13]. Кристофер стал звать его Эдди. Но в школе к нему уже прилипло прозвище.

Тормоз Эд.

Глава 4

В течение следующих двух недель Кристофер и Тормоз Эд были неразлучны. Что ни день, они вместе ходили в кафетерий (это столовка так называлась). Вместе посещали дополнительные занятия по чтению, которые вела добрая старенькая библиотекарша, миссис Хендерсон, с помощью перчаточной куклы по имени Дельфин Дьюи[14]. Вместе заваливали проверочные работы по математике. А вечерами два раза в неделю посещали один и тот же общинный католический центр.

Тормоз Эд говорил, что ребят из католических семей загоняют в этот ОКЦ с одной-единственной целью: чтобы они на деле узнали, каково им придется в аду. Марк Пирс, мальчик из еврейской семьи, спросил его, как расшифровывается ОКЦ. «Обдрипанный Клоунский Цирк», – хохотнул Тормоз Эд. На самом деле Кристофер тоже не знал, как расшифровывается ОКЦ, но давно понял, что ходить туда ему придется и никакие сетования не помогут. Однажды, еще в Мичигане, он спрятался в кустах, чтобы никуда не идти. Мама не могла его дозваться: он затаился. Под конец она не на шутку рассердилась и приказала:

– Кристофер Майкл Риз, а ну вылезай… НЕМЕДЛЕННО.

Если она величала его полным именем, сопротивляться не имело смысла. Приходилось выполнять команду. Вот так-то. Конец игры. С каменным лицом она сообщила Кристоферу, что его отец был католиком. И что она поклялась самой себе воспитать сына в католической вере, чтобы поддержать у него хоть какую-то связь с отцом, помимо той единственной рождественской фотографии.

Кристофер пожалел, что не умер.

Когда в тот вечер они ехали домой, ему виделось, как папа читает Библию. Наверняка он, в отличие от Кристофера, не переставлял буквы. И наверняка был умнее сына, как любой отец. Гораздо умнее. И Кристофер поклялся, что научится бегло читать и разберется в значении библейских слов, чтобы стать ближе к папе – не вечно же полагаться на воспоминания о пропахшей табаком рубашке.

* * *

В том, что касалось выбора церкви, мать Кристофера всегда следовала заповеди любимого президента своей бабушки, Рональда Рейгана, сказавшего в годы «холодной войны»: «Доверяй, но проверяй»[15]. Руководствуясь этим правилом, она вышла на церковь святого Иосифа в Милл-Гроув. Настоятель, отец Том, совсем недавно окончил семинарию. За ним не тянулось никаких скандалов. Никаких других приходов. Отец Том годился по всем статьям. Это был добрый человек. А Кристоферу встречалось не так уж много добрых людей.

Что же до маминой веры, тут личность священника не играла никакой роли. Равно как и церковная музыка. Равно как и торжественные обряды. Мамина вера осталась на дне ванны, где закончил свою жизнь ее муж. Конечно, глядя на сына, мать Кристофера понимала, почему люди верят в Бога. Но сама, сидя на церковной скамье, не слышала слова Божьего. Она слышала только шепотки и сплетни добропорядочных католичек, которые видели в ней мамашу-работницу (то есть «шваль»).

Особенно миссис Коллинз.

Кэтлин Коллинз была безупречна во всем. От туго стянутых каштановых волос и элегантного костюма до презрительной вежливости к «тем людям», которых, на самом-то деле, возлюбил бы Иисус. Семейство Коллинз всегда сидело на передней скамье. Семейство Коллинз всегда оказывалось первым в очереди на причастие. И если хоть один волосок выбивался из шевелюры мужа миссис Коллинз, ее палец, подобный воронову когтю с изящным маникюром, тут же взлетал вверх, дабы устранить этот небольшой беспорядок.

А что касалось их сына Брэйди, яблоко упало совсем недалеко от яблони.

Если бы миссис Коллинз напоминала о себе только по воскресеньям, это еще можно было бы вытерпеть. Но муж ее прибрал к рукам все строительство жилья и владел половиной города, включая «Тенистые сосны» – пансионат для престарелых, куда устроилась работать мать Кристофера. Бразды правления он доверил своей жене. Миссис Коллинз уверяла, что согласилась занять этот пост только ради того, чтобы «выполнить свой долг перед обществом». На деле же она пользовалась правом орать на штатных работников и волонтеров, чтобы их стараниями обеспечить идеальные условия для своей безумной мамаши. Лучшая палата. Лучшее питание. Все самое лучшее. Мать Кристофера достаточно наездилась по стране, чтобы Милл-Гроув виделся ей мелкой лужицей. Но семейству Коллинз, судя по всему, этот городок мнился Тихим океаном.

– Мам, о чем задумалась? – прошептал Кристофер.

– Ни о чем, солнце. Не отвлекайся, – отвечала мать.

Как раз перед тем, как с помощью нескольких умело выбранных речений превратить вино в кровь, отец Том объявил, что Иисус любит каждого со времен Адама и Евы. По этому поводу Тормоз Эд затянул на мотив рекламной припевки ресторана «Чили-пеппер»:

– «Сочные ребрышки, ребрышки Адама!»

Это было встречено шквалом хохота; громче всех смеялись родители Тормоза Эда.

– Ну ты юморист, Эдди. Чего только мой сы́ночка не выдумает! – приговаривала его мать, всплескивая пухлыми руками.

Отец Том и педагог Общинного католического центра, миссис Рэдклифф, дружно вздохнули – наверно, поняли, что ответственность за воспитание Тормоза Эда целиком и полностью ляжет на их плечи.

– Первое причастие – это вообще отвал башки, – говорил Тормоз Эд после воскресной службы, провожая Кристофера до парковки. – Нам денег подкинут. И даже выпить дадут.

– Прикалываешься? – удивился Кристофер. – Это правда, мам?

– Обряд причастия действительно предусматривает вино. Впрочем, для вас вино заменят виноградным соком, – объяснила она.

– Это нормально. Вина я могу и дома хлебнуть. Ну пока, миссис Риз, – сказал Тормоз Эд и вернулся к своим родителям, которые направились к столу, где шла благотворительная распродажа домашней выпечки.

* * *

На обратном пути Кристофер обдумывал услышанное во время службы. Значит, Иисус любит всех. Даже подлых людишек. Таких как Дженни Херцог и Брэйди Коллинз. И Джерри. Кристофер был поражен этой догадкой: сам он нипочем не полюбил бы такого, как Джерри. Но надо попытаться, раз уж так заведено.

Когда они вернулись в мотель, Кристофер придержал для мамы дверь, и мама, улыбнувшись, назвала его джентльменом. А он, запрокинув голову, прежде чем войти следом, впервые узрел нечто особенное. Оно плыло в небе. И подмигивало, как глазом, падающей звездой.

Облако-лицо.

В других обстоятельствах Кристофер не стал бы над этим ломать голову. Эка невидаль – облака. Но каждый день, когда мама отвозила его в школу. Каждый раз, когда они проезжали мимо Леса Миссии. Когда вечерами направлялись в ОКЦ. Их сопровождало облако-лицо.

И не какое-нибудь, а именно это, единственное.

То большое. То маленькое. То притаившееся за облаками других очертаний. За молотком, за собакой, за кляксой – сходные картинки показывал ему специалист, к которому водили Кристофера после скоропостижной папиной гибели в ванне. Облако-лицо всегда было тут как тут. Не мужское. Не женское. А просто видное собой, милое облачное лицо.

И Кристофер мог поклясться: оно за ним наблюдает.

Он бы охотно поделился с матерью, но у нее и так забот хватало. Пусть считает, что сын у нее туповат, – это еще полбеды. Но не стоило наводить ее на мысль, что он сумасшедший.

Вроде папы.

Глава 5

В пятницу зарядили дожди.

Ночной раскат грома вывел Кристофера из страшного сна. Сон был до того жуткий, что мгновенно забылся. Хотя ощущение не забылось. Словно некто маячил над правым виском. И щекотал в ухе. Кристофер оглядел комнатушку мотеля. Неоновая вывеска прачечной-автомата превращала оконные занавески в сплошное мерцание.

Но рядом никого чужих не было.

Кристофер посмотрел на часы, стоявшие возле маминой койки. На циферблате моргало 02.17. Он попытался снова уснуть. Но почему-то не смог. И просто лежал с закрытыми глазами, не выключая мозг.

И слушал перестук ливня.

Непонятно, откуда берется столько воды. Уж не пересохнут ли океаны?

«Потоп! Потоп! По лужам шлеп!»

Эти слова не давали Кристоферу покоя; от них кишки завязывались узлом. Пройдет совсем немного времени – и ему придется ехать в школу. Отсиживать классный час. А где классный час – там…

Дженни Херцог и Брэйди Коллинз.

Каждое утро эти двое только и ждали его появления. Дженни дразнилась. Брэйди распускал руки. Кристофер знал: мама не хочет, чтобы он рос драчуном. Она вечно призывала его не уподобляться всяким буйным хулиганам, какие были у нее в роду. И даже не покупала ему игрушечных пистолетов.

– А почему? – спросил за обедом Тормоз Эд.

– Да потому, что моя мама – птицефиска, – ответил Кристофер.

– Может, пацифистка? – предположил Тормоз Эд.

– Ну да. Точно. Пацифистка. А ты откуда знаешь про пацифисток?

– От папаши – он их терпеть не может.

В общем, Кристофер подставил вторую щеку: Дженни Херцог только и ждала случая докопаться до него и до других ребят, которые посещали дополнительные занятия для тупых. Никогда не говори «для тупых», повторяла ему мама. Не смей говорить «для тупых». А разница-то… Он посещал занятия для неуспевающих, а Дженни особенно изгалялась насчет отстающих учеников. Это по ее милости Эдди носил кличку «Тормоз Эд». У Мэтта, который ходил с повязкой на глазу, было прозвище «Попка-Пират»[16]. Его брат-близнец, Майк, лучший спортсмен школы, звался у Дженни, под настроение, либо «Майка – Двойная Мамка» либо «Майка-Лесбиянка», потому что Майк с братом росли без отца, но зато с двумя матерями. Однако больше всех доставалось новенькому – Кристоферу. Перед классным часом Дженни Херцог, показывая пальцем на его брюки, заводила:

– Ой, потоп! Потоп!

Когда Кристоферу стало совсем уж невмоготу, он попросил маму купить ему новые брюки, но по ее лицу понял, что это дорого, и обратил все в шутку. А сам в столовке предупредил буфетчицу, что молоко пить больше не будет, и начал ежедневно откладывать по пятьдесят центов на покупку брюк. Скопил уже три доллара и пятьдесят центов.

Сколько стоят брюки, он пока не выяснил. Подошел с этим вопросом к миз Ласко, но у нее были какие-то красные глаза, а изо рта пахло, как у Джерри, когда тот на ночь глядя притаскивался из бара. Выждав до конца уроков, Кристофер поднялся в библиотеку к доброй старушке миссис Хендерсон.

Миссис Хендерсон всегда держалась тихо, как мышка. Даже для библиотекарши. Ее муж, мистер Хендерсон, преподавал физику и химию. Он носил имя Хенри. Кристоферу казалось дикостью, что учителя кто-то может называть по имени, но тут все сходилось. Хенри Хендерсон.

Много «е».

Когда Кристофер спросил, сколько стоят брюки, миссис Хендерсон предложила глянуть по компьютеру. Это было очень кстати, тем более что мама Кристофера компьютером не обзавелась. Они с миссис Хендерсон вышли в интернет и ввели в строку поиска слово «брюки». Пролистали множество магазинов. И Кристофер понял, что выложить придется кучу денег. Например, в «Джей-Си Пенни»[17] за одну пару брюк заламывали цену в восемнадцать долларов пятнадцать центов.

– Это сколько раз нужно отложить по пятьдесят центов? – спросил он у миссис Хендерсон.

– Ой, не знаю. И правда: сколько раз? – сказала она.

Кристоферу математика давалась почти с таким же трудом, как и чтение. Но миссис Хендерсон, словно заправская училка, вместо ответа дала ему карандаш и бумагу, чтобы он подсчитал сам. И сообщила, что должна ненадолго выйти, но потом вернется и проверит. Мучаясь в одиночку, Кристофер прибавлял по пятьдесят центов зараз. Два дня – сто центов. То бишь один доллар. Три дня – сто пятьдесят центов. То бишь один доллар пятьдесят центов. Да еще в копилке имелось семь долларов, а стало быть…

привет

Кристофер уставился на экран. Компьютер тихонько пикнул. В левом углу появилась рамка. В ней было написано: «ГМНОВЕННЕО ОСОБЕЩНИЕ». Но Кристофер-то знал, что так обозначается мгновенное сообщение. Кто-то ждал его ответа.

привет

Кристофер обернулся посмотреть, не идет ли миссис Хендерсон, но та задерживалась. В библиотеке он был один. И стал опять смотреть на экран. Там настырно мигал курсор. Кристофер помнил, что разговаривать с чужими ему запрещено. Но это же не настоящий разговор. Поэтому правой рукой он нашарил стрелку. Клик-клик.

«Привет», – напечатал Кристофер.

это кто?

«Кристофер».

привет, кристофер. очень приятно. ты сейчас где?

«Я б виблитоеке».

у тебя буквы скачут, да? в какой библиотеке?

«В шокльнйо».

ты в какой школе учишься? нет, не говори. в милл-гроувской началке, точно?

«Октуда ыт занешь?!

просто угадал. нравится в школе?

«Нелпохо»

когда сегодня заканчиваешь?

Кристофер помедлил. Что-то его насторожило. Он напечатал:

«Ты кто?»

Ответа не последовало. Курсор мигал.

«Ты кто?» – продублировал Кристофер.

Снова молчание. Кристофер не сводил глаз с экрана. Курсор мигал и мигал. Воздух был неподвижен и тих. Но что-то такое в нем чувствовалось. Духота какая-то, что ли. Так бывает, когда долго под одеялом прячешься.

– Ау! – обратился Кристофер к пустой библиотеке.

Он осмотрел стеллажи. За ними ведь тоже кто-то мог прятаться. На него накатила паника. Прямо как в Мичигане, когда Джерри приходил из бара в дурном настроении.

– Ау! – снова позвал он. – Есть тут кто-нибудь?

Что-то пощекотало ему шею. Как будто мама целовала его на ночь. Шепот без слов. Компьютер пикнул. Кристофер обернулся. И увидел ответ.

друг

С приходом миссис Хендерсон экран очистился. Она взглянула на подсчеты Кристофера и посоветовала ему обратиться за помощью к миз Ласко. А пока у нее были для него приготовлены на выходные три книги, чтобы он упражнялся в чтении. Одна – старая, в ней было много букв. И две прикольные. Про то, как Плохой Кот съел последнюю букву в алфавите, и еще про Снупи. Про Снупи не так интересно, как про Плохого Кота. Но все равно клево. Особенно про его брата Спайка из города Нидлз. Ну и название.

Когда прозвенел звонок, миссис Хендерсон дошла с Кристофером до парковки. Там она вместе с мужем села в минивэн, и Кристофер им помахал. Миз Ласко запрыгнула в свой вишневый спортивный автомобиль, который стоил, наверно, как миллион раз по пятьдесят молочных центов. Из дверей школы друг за дружкой выходили учителя. И ученики. На пути к школьному автобусу близнецы, носившие прозвища «Попка-Пират» и «Майка – Двойная Мамка», перебрасывались небольшим пластмассовым мячом для американского футбола. Тормоз Эд со ступеньки автобуса издал неприличный звук, как будто пукнул – Кристофер даже заулыбался. Автобусы разъехались. Рядом больше никого не было, и Кристофер начал высматривать охранника.

Но тот как сквозь землю провалился.

Кристофер остался один.

Усевшись на низкую скамеечку, он приготовился ждать маму, чтобы потом вместе с ней организовать кинопятницу. Этими мыслями он старался разогнать прилипчивое, тягостное чувство. Такое чувство, будто какая-то сила только и смотрела, как бы его заграбастать. Ожидать на улице было неспокойно. Лишь бы мама сегодня не задержалась.

Почему-то она не спешила.

Вдали грохотал гром. Кристофер изучал свою контрошу по математике. Четыре правильных ответа из десяти. Надо бы подтянуться. Он взялся за первую библиотечную книгу. «Детский цветник стихов»[18]. Книга оказалась старая. Даже какая-то пыльная. У Кристофера по спине пробежал холодок. От кожаного переплета пахло примерно как от бейсбольных перчаток. На этой книге стояла карандашная подпись. Прямо на обложке.

Д. Олсон

Полистав страницы, Кристофер остановился на приглянувшейся ему картинке. Устроился поудобнее и приступил к чтению. В словах царил полный сумбур.

Вшиня сатрая мяо,

Кот ж тут елзет кан ке я?

Вдруг на страницу легла тень. Кристофер поднял голову. И увидел нечто, плывущее в вышине и заслоняющее свет.

Облако-лицо.

Величиной с небо.

Кристофер захлопнул книжку. Птицы умолкли. В воздухе похолодало. Даже по меркам сентября. Оглядевшись, он проверил, следит ли кто-нибудь за порядком. Но охранник так и не появился. И тогда Кристофер, задрав голову, обратился к облаку-лицу.

– Эй? Ты меня слышишь?

Издали прилетело глухое урчанье. Раскат грома. Кристофер умом понимал, что это, скорее всего, совпадение. Допустим, в учебе он не силен, но соображает-то нормально.

– Если слышишь, подмигни левым глазом.

Облако неспешно подмигнуло левым глазом.

Кристофер застыл. На миг испугался. Понял, что такого не может быть. Это ни в какие ворота не лезет. Но все же странно. В небе пролетел самолет и растревожил облако: теперь оно своей улыбкой смахивало на Чеширского кота.

– А можешь наслать на меня дождик?

Не успел он договорить, как на парковку обрушились дождевые струи.

– А прекратить можешь?

Дождь прекратился. Кристофер просиял. Его раззадорило происходящее. По всей видимости, облако-лицо смекнуло, что он повеселел, и опять брызнуло дождем. Потом успокоилось. Потом вновь стало поливать. Потом утихло. Кристофер захохотал, как Плохой Кот.

– Уймись. Ты мне одежду испортишь – в чем я буду в школу ходить?!

Дождь кончился. Но когда Кристофер поднял голову, облако стало уплывать. И он рисковал снова остаться в одиночестве.

– Погоди! – выкрикнул Кристофер. – Вернись!

Облако дрейфовало над холмами. Кристофер понимал, что ведет себя непростительно, однако ничего не мог с собой поделать. Он двинулся вслед за облаком.

– Постой! Ты куда?

В ответ он не услышал ни звука. Только увидел стену дождя. Но по какой-то причине это его ничуть не обеспокоило. Грозовое облако одним глазом присматривало за Кристофером. Если от шагов по лужам у него хлюпало в кроссовках – не беда. Красная кенгурушка-то оставалась сухой.

– Прошу тебя, не исчезай! – завопил он.

Но облако-лицо дрейфовало дальше. Вдоль дороги. К бейсбольному полю. Дождь размочил слежавшуюся глинистую почву. Пыль текла слезами. На шоссе сигналили автомобили, которые швыряло на мокром асфальте из стороны в сторону. Дальше путь лежал в соседний район с неузнаваемыми улицами и домами. Хейз-роуд. Каса. Монтерей.

Облако-лицо привело его на луг, обнесенный забором. В конце концов Кристофер остановился у прибитого к ограждению металлического щита поблизости от фонаря. Прочесть, что там написано, оказалось не так-то просто, но все же Кристофер, шевеля губами, кое-как разобрал…

«КОЛЛИНЗ КОНСТРАКШН»

ЖИЛОЙ КВАРТАЛ «ЛЕС МИССИИ»

ПРОХОД ВОСПРЕЩЕН

– Я дальше не пойду. Мне влетит! – объявил Кристофер.

Облако-лицо на миг зависло, а потом двинулось прочь. В сторону от шоссе. За ограждение.

Кристофер не знал, как быть. Он огляделся. Удостоверился, что никто не смотрит. Вспомнил, что уже нарушил запрет. Без разрешения умотал неизвестно куда. И тем не менее пролез под оградой строительного участка. Зацепился капюшоном. А высвободился уже на лугу и распрямился под дождем, в слякоти, на мокрой траве. И с опаской посмотрел в вышину.

Облако стало ГИГАНТСКИМ.

Улыбка стала ЗУБАСТОЙ.

И при этом СЧАСТЛИВОЙ.

Услышав раскат грома, Кристофер тоже заулыбался.

И последовал за облачным лицом.

Прочь из тупика.

По тропе.

И в глубь Леса Миссии.

Глава 6

Кристофер поднял голову. Облако-лицо загородили деревья. Какой дремучий лес! До слуха доносился шум дождя, но на землю не упало ни капли. Она вся иссохла. Сморщилась, как старушечья кожа. Древесные кроны сомкнулись шатром. И под этим шатром что-то хоронилось.

Кристофер.

Он обернулся. Волосы встали дыбом.

– Кто тут? – спросил Кристофер.

Ответа не было. Разве что тихое, неглубокое дыхание. Может, это шуршал ветер. Но кто-то явно топтался рядом. Кристофер это чувствовал. Как чувствуешь на себе пристальный чужой взгляд. Такое же чувство давным-давно подсказало Кристоферу, что Джерри – гнусный тип, задолго до того, как это дошло до мамы.

Кристофер услышал шажок.

Обернулся, но это всего лишь падала сосновая шишка. Тук-тук-тук. Поскакала по земле и остановилась там, где пролегала

Тропа.

Тропа, усыпанная сосновой хвоей. И редкими сухими ветками. Но угадывалась она безошибочно. За много лет ее утрамбовали велосипедные колеса и бег взапуски с крутых горок. По этой тропе ребята срезали путь на другой конец города. Но теперь она, похоже, оказалась никому не нужна. Возведенный вокруг стройки забор не пускал сюда детей уже многие месяцы, а то и годы. Свежих следов тут не появилось.

Кроме одного.

В грязи Кристофер увидел отпечаток башмачка. Подошел ближе, примерился к этому следу.

Отпечаток был немного меньше его кроссовки.

След ребенка.

И тут послышался детский плач.

Вглядевшись, Кристофер обнаружил, что следы ребенка ведут дальше, причем очень, очень далеко. И звук шел с той же стороны. Издалека. Не иначе как уже из-за леса.

– Эй! Как ты там? – пронзительно выкрикнул Кристофер.

Малыш заплакал громче.

У Кристофера заколотилось сердце; внутренний голос молил его выбраться из чащобы, вернуться в школу и дожидаться мать. Но здесь ребенок попал в беду. А потому Кристофер, всеми силами отгоняя страх, двинулся по следам. Сначала медленно. Осторожно. Увидел козий мостик, перекинутый через старое русло. Следы обрывались у ручья и появлялись снова на другом берегу. Мокрые и грязные. Похоже, малыш был уже близко.

На помощь.

Это прошелестел чей-то голос? Или ветер? Кристофер ускорил шаг. Детские следы вели мимо полого бревна, из которого давным-давно будто пытались выдолбить каноэ. Кристофер посмотрел вперед. Никого. Да, не иначе как ветер. Странно как-то. Но другого объяснения он не находил, потому что не заметил ничего особенного.

Кроме света.

Свет был далеко впереди. Ярко-голубой. И плач доносился оттуда же. Кристофер пошел на свет. Чтобы помочь малышу. С каждым шагом свет виделся все ярче. И деревья расступались. Над головой уже не нависали древесные кроны.

Кристофер вышел на поляну.

Посреди леса. Идеальный круг зеленой травы. Обрамленный деревьями. Кристофер теперь видел небо. Но что-то было не так. Ведь он входил в лес при свете дня. А теперь вдруг опустилась ночь. В вышине чернело небо. Звезды падали одна за другой. Фейерверк, да и только. Но луна светила до того ярко, что освещала поляну как днем. Голубая луна.

– Ау? – позвал Кристофер.

Повисла тишина. Ни плача. Ни ветерка. Ни голосов. Оглядевшись, Кристофер увидел только цепочку шагов, упиравшуюся в

Дерево.

Оно росло среди поляны. Корявое, как изуродованная артритом старческая рука. Будто высунутая из земли, чтобы схватить парящую в небе птицу.

Кристофер не удержался. Он пошел по следам. Замер у дерева, протянул руку. Но под ладонью ощущалась вовсе не кора. И даже не древесина.

А вроде как живая плоть[19].

Кристофер отпрянул. Его словно ударило. Что-то не ладно. Все неправильно. Он должен находиться совсем не здесь. В поисках обратного пути он стал смотреть под ноги. Нужно выбираться. Мама наверняка не находит себе места. Вот и тропа. На ней детские следы. Но цепочка их не та, что прежде.

Рядом со следами ног теперь виднелись еще и вмятины от ладоней.

Словно ребенок двигался по-звериному, на четвереньках.

Хрусть!

Кристофер обернулся. Где-то треснула ветка. Он слышал, как вокруг просыпается живность. Окружает поляну. Раздумывать было некогда. Он бросился бежать по тропе. Из последних сил. Пересек поляну. И снова нырнул в чащу. Но среди деревьев пришлось остановиться.

Тропа исчезла.

Он оглядывался, пытаясь найти дорогу, но мгла сгущалась. На небе – ни звездочки. Луну теперь заволокло насмешливое облако-лицо, похожее на одноглазого пирата.

– На помощь! – прокричал ему Кристофер.

Но подул ветер, и облако укутало луну плотным одеялом. Все поглотила тьма. Боже. О Боже. Опустившись на колени, Кристофер начал разгребать сосновые иголки. Исступленно. Лишь бы найти тропу. Хвоя впивалась в ладони.

Кристофер снова услышал малыша.

Но тот больше не плакал.

Он хихикал.

Под хвоей Кристофер все же нащупал тропу и дальше пополз на четвереньках. Прочь отсюда! Быстрей! Одна эта мысль крутилась в голове. Быстрей!

Хохоток приближался.

Кристофер припустил, как нахлестанный. В спешке сбился с дороги. Дальше пришлось бежать, не разбирая пути. Продираться сквозь чащобу. Возле ручья он споткнулся. Оставил позади мостки. Упал и ободрал коленку. Но ему было все равно. Он бежал дальше. Со всех ног. И впереди увидал свет. Ну вот. Наконец-то. Фонарь. Просто чудо.

Хохоток не отставал.

Кристофер припустил к фонарю. На свет. Выбежал из леса. И остановился, когда понял, что попал совсем не на шоссе.

А опять на ту же поляну.

И светил ему не фонарь.

Ему светила луна.

Озираясь, Кристофер чувствовал, как на него таращится вся живность разом. Чудовища и звери. С горящими глазами. Окружают поляну. Хохоток все ближе. И громче. Засада! Нужно спасаться. Искать дорогу. Любую.

Он бросился к дереву.

Начал карабкаться по стволу. Древесина под ладонями казалась податливой, как живая плоть. Будто опорой ему служили не ветви, а чьи-то руки. Но Кристофер не поддавался этому чувству. И гнал себя как можно выше, чтобы сориентироваться. Когда он долез почти до самой верхушки, завеса облаков лопнула. Поляну ярким светом озарила луна.

И тогда Кристофер кое-что разглядел.

На другом краю поляны. Спрятанное в лиственных зарослях. Похожее на грот. Но нет. Это оказался тоннель. Созданный человеческим трудом. Укрепленный изнутри бревнами. С допотопной узкоколейкой, проложенной по дну. Кристофер сделал вывод. Любая железная дорога ведет к станциям, а те ведут к городам.

Спасительная зацепка!

Он спустился по сосновым ветвям. Спрыгнул на землю. В лесу ощущалось чье-то присутствие. Кристофера буравили недобрые взгляды. Под ними страшно было шевельнуться.

Но он ринулся бежать.

Со всех ног. Что было сил. Спиной Кристофер чувствовал погоню. Но не оборачивался. Добежав до входа, заглянул в тоннель. Вглубь ржавым хребтом тянулась узкоколейка. А в конце тоннеля брезжил свет луны. Спасение!

Кристофер бросился туда. Стены и потолок поддерживала деревянная обшивка – ни дать ни взять грудная клетка кита. Но бревна состарились. Обветшали, подгнили. Да и узок такой тоннель для поездов. Что же это за место? Подземный ход? Сточная труба? Или пещера?

Штольня.

Его будто окатили холодной водой. Пенсильванский угольный бассейн. Им на уроке показывали фильм. Как шахтеры с помощью вагонеток поднимали на поверхность скопившийся в шурфе мусор – для сжигания. Кристофер побежал дальше. К лунному свету в конце тоннеля. Глядя под ноги, чтобы не оступиться. И тут он снова увидел детские следы. Да и хохоток не заставил себя ждать. Пискнул совсем рядом.

Лунный свет впереди померк: это облака затеяли игру в прятки. Мир почернел. Впотьмах Кристофер пробирался на ощупь. Пытался держаться у стены. Спотыкался о рельсы и, как слепой, вытягивал руки вперед. И наконец что-то нашел. Нащупал что-то в темноте.

Это была детская ручонка.

Кристофер

бесследно

исчез

на

шесть

дней

и

ночей.

Часть II. Мечты сбываются

Глава 7

Мэри Кэтрин терзалась чувством вины. Обычное дело. Муки эти зародились десять с лишним лет назад, когда она впервые стала посещать уроки катехизиса, которые вела миссис Рэдклифф в Общинном католическом центре. Но сейчас у нее на душе было тягостно как никогда. Даже не верилось, что она так себя распустила. В законе черным по белому прописано: лицам, не достигшим установленного возраста, запрещено управлять транспортными средствами после полуночи. Сейчас уже 23.53, а до дому оставалось по меньшей мере десять минут езды. Как можно было забыть о времени?

– Тебя лишат прав! Дурища! – ругала она себя.

Сколько времени ты убила на получение водительского удостоверения? Не помнишь?! Пришлось умолять маму хотя бы замолвить за нее словечко перед отцом. И к тому времени, как мама собралась с духом, по ходу дела приговорив пару (коробок) белого вина, они с ней вдвоем чуть ли не месяц обхаживали отца, чтобы тот подписал согласие на посещение дочерью занятий по управлению автомобилем. Если другим ребятам хватило одного курса вождения, то Мэри Кэтрин пришлось пройти два. Если другие родители отпускали своих детей на МакЛафлин-роуд или на автодром в торгово-развлекательном центре, а то и – Бог свидетель – на скоростное девятнадцатое шоссе, то Мэри Кэтрин по-прежнему не выезжала за пределы церковной парковки. Ладно бы еще кружила по большой стоянке у собора Вознесения Господня. Так нет: отиралась на пятачке возле церкви святого Иосифа! Приехали!

Когда беспутная Дебби Данэм по прозвищу «Дай нам» и эта насквозь пропитая Мишель Горман уже гоняли в Питтсбург и там рассекали по центральным улицам, Мэри Кэтрин практиковалась брать с места и сдавать назад на подъездной дорожке у родительского дома.

– Эй, Непорочная Дева Мария, – изводила ее Дебби в школьной раздевалке, – я сейчас домой, не подбросишь ли меня от тротуара до крыльца?

Мэри Кэтрин привыкла, что ее дразнят. «Благочестивым девочкам даже прозвища достаются благочестивые», – привычно повторяла ей мама, и Мэри Кэтрин не могла сдержать слез, получая набивший оскомину совет не обращать внимания. Но Дебби Данэм вконец распоясалась. Если речь заходила о христианстве, она занимала позицию «Христиан – ко львам»[20]. Когда Мэри Кэтрин окончила католическую среднюю школу, переход в городскую гимназию, где были старшие классы, дался ей неимоверно тяжело. Но если рассудить, в этом мире, где на любой вопрос предлагается множество ответов, путь истинно верующего не бывает легким.

Впрочем, католическое чувство вины имело и свои плюсы. За Мэри Кэтрин не числилось ни единого прогула, она была круглой отличницей, заработала дополнительный зачетный балл, уже набрав необходимые девяносто девять, и в течение 2020 года с блеском сдала тесты за курс средней школы – все это вместе взятое наконец-то смягчило ее отца. Наконец-то даже он признал, что у него выросла самая ответственная дочь, о какой только можно мечтать. Он благословил ее на экзамен по вождению. И она прошла с первого раза. С Божьей помощью. А когда ей по почте прислали настоящие взрослые права, на них красовалось сногсшибательное фото. Поскольку тщеславие есть грех, чувство вины нахлынуло даже в тот момент. Но быстро улетучилось. Потому что ей исполнилось семнадцать. Потому что она получила права. И почти окончила школу. Поступать она собиралась в католический университет «Нотр-Дам»[21]. Жизнь виделась бесконечной, а предоставляемые свободой возможности – безграничными.

Оставалось только вернуться до полуночи.

А иначе все рухнет.

Часы показывали 23.54.

– Дьявольщина! – выпалила она, но тут же перекрестилась и поправилась, надеясь, что этого будет достаточно: – Чтоб тебя…

Мэри Кэтрин прокручивала в голове свою ошибку. С Дагом они встретились в 21.30. Билетер сказал, что продолжительность фильма – два часа. То есть сеанс должен был закончиться в 23.30. А если не дожидаться титров, то и в 23.27, хотя ее будет точить вина от неуважения к этим людям, которые так старались. В любом случае времени достаточно, правда же? Но перед фильмом начались рекламные ролики. Потом трейлеры к «Плохому Коту в 3D» (кому нужны новые серии – хватит уже!). Когда начался показ, Мэри Кэтрин даже не смогла вспомнить, на какой фильм они пришли. У нее в планах была новая романтическая комедия студии Уолта Диснея. Но Даг притащил их на фильм-катастрофу.

Даг, болван.

Почему самых умных мальчишек вечно тянет на самые тупые фильмы? Даг с детского сада был в числе первых. Ему как лучшему ученику доверили подготовить речь для торжественной части выпускного вечера; любой университет, даже светский, принял бы его вне конкурса. Но ему приспичило увидеть, как мир в очередной раз будет рушиться почти до основания.

– Нет, Даг, – выговорила она за рулем, готовясь к ссоре, начинать которую вовсе не собиралась. – Мне не нравится, когда ты добавляешь в попкорн шоколадно-мятное драже. Это нисколько не улучшает вкус!

На часах было 23.55.

Дьявольщина!

Мэри Кэтрин просчитала разные варианты. Можно превысить скорость, но если она при этом нарвется на штраф, то будет заперта дома до скончания века. Можно пару раз пренебречь знаком «стоп», но это еще хуже. Единственная разумная возможность – свернуть на девятнадцатое шоссе, но отец запрещал ей выезжать на скоростные трассы. Чти отца своего и матерь свою – в большинстве случаев она придерживалась этой заповеди, но сейчас возникла чрезвычайная ситуация. Нужно было либо съехать на девятнадцатое шоссе и за пару минут добраться до дому, либо смириться с опозданием.

Она вписалась в поворот.

Движение было просто сумасшедшее. У нее колотилось сердце, когда все попутные автомобили обгоняли ее по левой полосе, а в правой тащилась она одна с дозволенной ей в темное время суток скоростью семьдесят километров в час. Нет, рисковать она не могла. Ни под каким видом. Тем более на магистрали. Да отец за одно это отберет у нее права. И она никогда больше не сядет за руль маминой «Вольво».

– Боже милостивый, – заговорила вслух Мэри Кэтрин, – помоги мне успеть домой до полуночи, и в воскресенье я пожертвую церкви больше обычного, клянусь.

При этих словах что-то стало ее душить. Застарелая вина. Застарелый страх. Как ей помнилось, началось это в минувшем году, под Рождество, когда они с Дагом припарковались возле милл-гроувской начальной школы. Начали целоваться с языком, и вдруг Даг коснулся ладонью ее левой груди через пушистый свитер – бабушкин подарок. Это длилось не более секунды, и он клялся, что у него просто соскользнула рука. Но Мэри Кэтрин на это не повелась. Она сильно на него рассердилась. Но если честно, еще больше она рассердилась на себя.

Потому что ей было приятно.

Она не собиралась признаваться в этом Дагу. Но вернувшись домой, невольно раз за разом прокручивала в голове тот миг. Воображала, будто его руки проникли под блузу и легли на чашечки бюстгальтера. А потом проникли под бюстгальтер. И заскользили по голому телу. От жуткого чувства вины ей уже стало казаться, что она могла забеременеть от руки Дага, которая легла на ее пушистый свитер. Безумие, конечно. Хотя понятно, что забеременеть можно только от полового акта. Не зря же она посещала занятия по охране здоровья. Как-никак, ее родители-католики не доводили свою веру до такого абсурда. И все же страх не отступал. И она поклялась Господу, что покается во всех своих грехах и оставит на подносе для пожертвований все деньги, заработанные присмотром за детьми, если только Он избавит ее от унижения беременностью. На другой день у нее начались месячные. Облегчение было так велико, что она расплакалась. При первой же возможности пошла на исповедь к отцу Тому и отнесла Господу все, что скопила, подрабатывая няней.

Но тот случай ее надломил. Ведь греховные мысли – это уже грех. Так говорила миссис Рэдклифф, наставница из Общинного католического центра. А вдруг бы Мэри Кэтрин умерла, не успев исповедаться и очиститься от скверны? Ответ приводил ее в ужас.

А потому ей требовалось разработать некую систему предварительного оповещения. Чтобы заранее понимать, не оказался ли предыдущий ее проступок столь греховным, что Господь отправит ее прямиком в ад. С месяц она строила планы. А потом, начав самостоятельно управлять автомобилем, увидела на шоссе оленя, который направлялся в ее сторону.

Сбить оленя.

– Господь милосердный, – заговорила она, – если мне все равно одна дорога – в ад, сделай так, чтобы моя машина сбила оленя.

Понятно, что это были безумные речи, но такая договоренность мгновенно избавила ее от страха. Она поклялась хранить это в секрете от всех. От матери. От миссис Рэдклифф. От отца Тома. От Дага. В особенности от Дага. Ведь она вступила в тайный сговор с Творцом.

– Боже милостивый, услышь мои молитвы, сделай так, чтобы я сбила оленя: тогда я пойму, тяжким ли был мой прошлый грех. И у меня останется время загладить свою вину перед Тобой. Прости, я виновата, что получила наслаждение, когда он дотронулся до моего свитера (но не до груди!). Я так виновата.

23.57

Она повторяла эти слова вновь и вновь. Так долго, что они превратились в какой-то фоновый шум. Как репортажи о бейсбольных матчах, под которые отец у себя в кабинете мастерил кораблики, или как завывания маминого пылесоса – ревнителя идеальной чистоты ковров. Стоило ей заметить на обочине дороги оленя, как она притормаживала и молилась, чтобы он оставался на месте.

23.58

Она свернула с автострады в сторону МакЛафлин-роуд. Луна была тусклой и сумрачной. Мэри Кэтрин смотрела во все глаза. Оленей сюда забегало множество. В особенности после того, как мистер Коллинз начал вырубать участок Леса Миссии под новое строительство. Здесь требовалось удвоенное внимание.

23.59

У нее подводило живот, сердце рвалось из груди. До дома оставалось всего ничего. Если не прибавить газу, опоздание неизбежно. Но если газануть, то что делать, если на дорогу выбежит олень? Выход был один: пренебречь знаком «стоп» на горке. Оленя сверху видно метров за сорок. Лес не подходит вплотную к дороге. Значит, можно и не останавливаться – авось пронесет.

00.00

Ну вот. Пришло время выбирать. Либо проскочить на знак «стоп» и подкатить к дому вовремя, либо доехать с соблюдением правил, опоздать и понести наказание.

– Боже милостивый, подскажи, как мне быть, – истово и смиренно молила она.

То чувство нахлынуло на нее разом.

Она ударила по тормозам.

И резко, сразу остановилась.

А иначе даже не посмотрела бы с горки вниз. И не увидела бы, как из лесу выходит мальчик. Облепленный грязью, изможденный. Это личико смотрело с расклеенных по всему городу листовок, сообщавших об исчезновении ребенка. Надумай Мэри Кэтрин проскочить на знак «стоп» без остановки, она бы вообще не заметила этого мальчугана.

И на сто процентов сбила бы его насмерть.

Глава 8

– Кристофер? – позвал чей-то голос. – Кристофер?

Мальчик замерз. Он был накрыт больничным одеялом, тонким и колючим.

– Кристофер? Ты слышишь нас? – допытывался тот же голос.

Мальчик поднял веки. Почувствовал резь в глазах, как будто вышел из кино на солнечный свет. Сощурившись, попытался оглядеть палату и смутно различил силуэты каких-то людей. Над ним склонился врач. Мальчик видел его как в тумане, но чувствовал ледяное прикосновение стетоскопа к груди.

– Немного порозовел, – отметил врач. – Кристофер, слышишь меня?

Мальчик обвел глазами палату и увидел свою мать. Будто светлое пятно. Ощутил у себя на лбу ее теплую, нежную руку. Так бывало всегда, когда он болел.

– Я здесь, солнце, – сказала мать, и голос ее слегка дрогнул.

Кристофер хотел ответить, но слова застряли в пересохшей гортани. Было больно глотать, в горле першило.

– Солнце, если слышишь, пошевели пальцами на ноге, – попросила мать.

Кристофер даже не знал, получилось у него или нет. Пальцы ног почти утратили чувствительность. Ему по-прежнему было очень холодно. Но, похоже, у него все-таки получилось.

– Молодчина, – изрек доктор. – А рукой можешь пошевелить?

Он попробовал. Но руки онемели. В них ощущалось легкое покалывание.

– Кристофер, – прозвучал другой мужской голос. – Ты разговаривать можешь?

С трудом приоткрыв глаза, мальчик увидел шерифа. Сразу вспомнился тот день, когда мама получила работу в пансионате «Тенистые сосны». Шериф – здоровенный. Высокий, словно шест для игры в тетербол[22] на школьном дворе.

– Разговаривать можешь? – повторил шериф.

В горле ужасно першило. Кристофер вспомнил, как болел ангиной и пил микстуру с незнакомым, каким-то вишневым привкусом. Сглотнув, он попытался издать хоть какой-нибудь звук. Для пересохшей гортани задача была непосильной.

Кристофер помотал головой: нет.

– Ничего страшного, сынок, – продолжал шериф. – Но я должен задать тебе пару вопросов. Показывай кивком – да или нет, хорошо?

Кристофер утвердительно кивнул.

– Годится. Ты оказался в северной части Леса Миссии. Тебя туда кто-то привез?

В палате повисло напряженное молчание. Все ждали ответа. Кристофер изо всех сил напрягал память, но так ничего и не припомнил. Совсем ничего. Нет, вряд ли его привезли в лес на машине. В таком случае у него хоть что-нибудь отложилось бы в мозгу. Поразмыслив, Кристофер мотнул головой. Нет. И услышал, как по палате пролетел вздох облегчения.

– Стало быть, ты заблудился? – продолжал шериф.

Кристофер изо всех сил сосредоточился, как на уроке чтения. Если его никто не привозил, значит, заблудился. Логично.

Он кивнул. Да, заблудился.

Уже без холодного стетоскопа доктор продолжил осмотр, ощупывая конечности и суставы мальчика своими огромными, шершавыми руками. Чтобы измерить давление, обмотал застежку-липучку вокруг худенького предплечья. Кристофер в ужасе понял, что после этого придется еще писать в стаканчик. Стыд какой.

– В лесу… на тебя кто-то напал? – спросил шериф.

Кристофер помотал головой. Нет. Доктор нажал на кнопку, и аппарат с шумом начал сжимать детскую руку. Измерив давление, врач резко оторвал липучку и стал делать торопливые записи. Мальчик слышал, как по бумаге шуршит стержень.

Ш-ш-ш-ш-ш.

– Ты пошел на гул транспорта? И выбрался из леса?

Кристофер заглянул в докторский блокнот. Слегка забеспокоился. Голову будто сдавило тисками. Тупая ноющая головная боль обычно проходила, когда мама давала ему таблетку аспирина, на вкус – точь-в-точь мелок, только с апельсиновой отдушкой. Но сейчас ощущение было совсем иное. Такой головной боли с лихвой хватило бы на двоих.

– В лесу… Ты шел на гул транспорта? И сумел выбраться?

Кристофер взял себя в руки. Превозмогая боль, замотал головой. Нет.

– То есть ты нашел дорогу самостоятельно?

Мальчик снова мотнул головой. Нет. В комнате повисла тишина.

– Ты не знал, куда идти? Кто-то тебе помог?

Он кивнул. Да.

– Кто это был, Кристофер? – спросил шериф.

Протянув мальчику блокнот и ручку, он попросил написать имя. Кристофер с трудом сглотнул. И прошептал. Еле слышно.

– Славный человек.

Глава 9

Д-р Карен Шелтон: Где ты заметил этого славного человека, Кристофер?

Кристофер: На лесной дорожке, он шел от поляны в другую сторону. Далеко уже.

Д-р Карен Шелтон: И когда ты его увидел… что было потом?

Кристофер: Я закричал, стал звать на помощь.

Д-р Карен Шелтон: Он тебя услышал?

Кристофер: Не-а. Он дальше пошел.

Д-р Карен Шелтон: И ты за ним?

Кристофер: Ага.

Д-р Карен Шелтон: Ты раньше говорил, что в лесу было светло, и ты подумал, что настал день?

Кристофер: Ага. Он из леса уходил. И свет был яркий. Вот я и подумал, что настал день.

Д-р Карен Шелтон: Но оказалось, это светила фарами машина Мэри Кэтрин.

Кристофер: Да.

Д-р Карен Шелтон: А когда ты выбрался из леса, куда подевался тот славный человек?

Кристофер: Не знаю. Убежал, наверно.

Нажав на «паузу», шериф вгляделся в Лес Миссии. Почти всю вторую половину дня его машина была припаркована на лесной опушке. Он во все глаза смотрел сквозь лобовое стекло. И одновременно прокручивал эту запись. Раз за разом. Уже сам перестал понимать, что хочет услышать. Но не то, что лезло в уши. А нечто такое, что постоянно ускользало.

Он отработал сверхурочно две смены. Бюджет не резиновый – как будет оплачиваться время, потраченное им самим и его подчиненными (включая двух женщин)? А бюджетных средств не хватало даже на то, чтобы заменить этот древний кассетник. Ну да ладно. Главное сейчас – задержать «славного дядю».

При условии, что тот существует, разумеется.

Шерифа терзали подозрения. Он без труда представил, каково пришлось семилетнему шкету, измученному обезвоживанием, голодом и страхом. Такой, конечно, ждал, чтобы кто-нибудь его обнял, вот и внушил себе, что древесные сучья похожи на руки.

Но присутствовал ли там вообще человек – хоть славный, хоть какой – в этом еще требовалось разобраться.

Не для того, чтобы отблагодарить этого Доброго Самаритянина[23].

А в первую очередь для того, чтобы установить, имело ли место похищение.

Д-р Карен Шелтон: Кристофер, а как выглядел этот славный человек?

Кристофер: Не знаю. Я лица его ни разу не видел.

Д-р Карен Шелтон: Но хоть что-нибудь в нем тебе запомнилось?

Кристофер: Волосы белые. Как облако.

Шериф много чего насмотрелся на прежнем месте службы. В Хилл-дистрикте – самом неблагополучном районе Питтсбурга. Видел, какие преступления совершаются против детей. А дети у него на глазах лгали, из страха выгораживая виновных. Или еще того хуже… из преданности. Но в беседе с врачом он выяснил, что Кристофер, судя по всему, не пострадал. Во всяком случае, у него на теле не обнаружили никаких видимых следов физического воздействия.

Впрочем, опыт подсказывал шерифу, что не каждая рана оставляет видимый след.

Д-р Карен Шелтон: Еще что-нибудь сможешь припомнить?

Кристофер: Он прихрамывал. Как будто ногу сломал.

Шериф остановил запись и рассмотрел сделанный художником набросок. Доктор Шелтон испробовала все средства, описанные в справочниках, но Кристофер так и не вспомнил лицо славного человека. Хотя в остальном дал вполне достоверное описание. Рост высокий. Припадает на одну ногу. И еще волосы белые.

Как облако.

Поднеся к губам картонный стаканчик из кофейни «Данкин Донатс», шериф прополоснул рот горьким, холодным кофе. Еще с минуту поизучал набросок. Что-то не так. Он нутром чуял.

Шериф открыл дверцу автомобиля.

Вышел.

И направился в глубь Леса Миссии.

Этот лес шериф знал плохо. Раньше его в этот пригород не заносило. И только завершив то последнее дело в Хилл-дистрикте, он подал рапорт о переводе. Выбрал для себя место потише – городок Милл-Гроув. Здесь его все устраивало, если не считать подпольной лаборатории по производству метамфетамина, организованной парой экспертов, подвизавшихся на ярмарке научных идей. Нарушения общественного порядка ограничивались употреблением алкоголя лицами, не достигшими установленного возраста, да изредка – нахождением голой малолетки на заднем сиденье арендованного папиком спортивного автомобиля. Ни тебе оружия. Ни убийств. Ни уличных банд.

Рай земной.

Рай длился без малого один год. После чего дежурному поступил сигнал об исчезновении мальчика по имени Кристофер Риз, и мать потребовала немедленной встречи с шерифом. Пришлось ему вылезти из постели и поставить в микроволновку выдохшийся кофе. Перебив кофейную горечь тремя щепотками соли, он потягивал этот напиток всю дорогу до участка. По прибытии он уже был полностью готов снять с заявительницы показания, объявить сбор всего личного состава и подставить женщине накачанное, обтянутое формой плечо, чтобы та смогла выплакаться.

Но у матери Кристофера слез не было.

Она принесла с собой недавнее фото ребенка. Список приятелей. Расписание уроков и внеклассных занятий. И его обычный распорядок дня. Когда шериф спросил, кто мог желать зла матери или ребенку, она назвала только одного человека. Своего бывшего сожителя из Мичигана по имени Джерри Дэвис.

Шерифу оказалось достаточно одного щелчка мышью, чтобы увидеть в Джерри подозреваемого. Не то чтобы отъявленный рецидивист, но склонен к насилию. Драки в питейных заведениях. Нанесение побоев бывшей жене. В подпитии поднял руку на мать Кристофера. Отрубился. В ту же ночь она его бросила. Шериф ее зауважал: она не стала проверять, сдержит ли сожитель свое обещание «завязать». Большинство известных шерифу женщин терпели, пока не оказывалось слишком поздно.

– Как вы считаете, миссис Риз, Джерри мог похитить Кристофера?

– Нет. Я замела следы. Он никогда нас не найдет.

Но шериф хотел удостовериться. Воспользовавшись служебным телефоном с блокиратором номера, он связался с начальником цеха и узнал, что Джерри всю неделю вкалывал на заводе. А если кто не верит – это зафиксировано камерами видеонаблюдения. Начальник цеха спросил, в чем, собственно, дело, но шериф решил не давать Джерри наводок относительно местонахождения Кристофера и его матери. А потому сказал, что звонит из Калифорнии. Поблагодарил своего собеседника и повесил трубку.

Когда подозрения с Джерри Дэвиса были сняты, шериф организовал надлежащие следственные действия. Сам опросил учителей и одноклассников ребенка, а помощников откомандировал просматривать все имеющиеся записи с камер наружного наблюдения и придорожных видеокамер в радиусе пятнадцати километров. Но ребенок как сквозь землю провалился. Никаких признаков похищения. А прошедший ливень не оставил шансов найти хотя бы один след.

Единственный достоверно установленный факт заключался в том, что Кристофер вышел из школы и ждал, когда за ним приедут. Его мать сказала, что лил сильнейший дождь. Видимость была нулевой. На шоссе валялись свидетельства многочисленных аварий. Складывалось такое впечатление, будто сама природа, по словам матери, воспротивилась ее поездке за сыном.

Д-р Карен Шелтон: Почему ты не захотел подождать в школе, Кристофер?

Кристофер: Не знаю.

Д-р Карен Шелтон: Но ты ведь знал, что за тобой приедет мама. Так почему же ты ушел из школы?

Кристофер: Не помню.

Д-р Карен Шелтон: Постарайся вспомнить.

Кристофер: Что-то голова разболелась.

На исходе шестого дня шериф уже не сомневался, что ребенка силой затащили в проезжавшую машину. Разумеется, поиски не прекращались, но в отсутствие новых фактов, зацепок и подозреваемых следствие грозило зайти в тупик. И меньше всего ему хотелось приносить плохие вести хорошей женщине.

В общем, когда стало известно, что Мэри Кэтрин МакНил нашла Кристофера к северу от Леса Миссии, в полицейском управлении не могли в это поверить. Как, скажите на милость, семилетний мальчонка, никем не замеченный, умудрился проделать путь от начальной школы до противоположного конца огромного лесного массива? Шериф, горожанин до мозга костей, даже не мог вообразить протяженности этой территории в пять квадратных километров, но умом понимал, что в сравнении с такой площадью торговый центр «Саут Хиллз Виллидж» выглядит как фургон по продаже хот-догов. Местные поговаривали, что этот лес даст сто очков вперед Центральному парку в Нью-Йорке (если Центральный парк и вправду так огромен). Уму непостижимо. Но чего только не бывает.

Чудеса, да и только.

Когда шериф примчался в больницу, чтобы взять показания у мальчика, в приемном покое сидела Мэри Кэтрин МакНил с родителями. Девушка рыдала:

– Папа, клянусь Богом, я ехала домой вовремя и вдруг увидела малыша. Иначе я ни за что не явилась бы за полночь! Не отбирай у меня права! Умоляю!

Шерифа после смерти матери воспитывала тетка – такая же суровая, как эти родители, да еще повернутая на Библии. Посочувствовав девушке, он заготовил для этого семейства широкую улыбку и крепко пожал всем руки.

– Мистер и миссис МакНил, я шериф Томсон. Могу себе представить, как вы гордитесь своей дочерью.

Затем он сверился с папкой-планшетом и постарался, чтобы следующие фразы прозвучали как можно более официально:

– По моим сведениям, звонок от Мэри Кэтрин поступил в участок за пять минут до полуночи. Это большая удача. Я как раз готовился смениться с дежурства. Теперь, если вам когда-нибудь выпишут штраф за парковку, тут же приносите квитанцию мне, и я собственноручно ее порву. Ваша дочь совершила героический поступок. Город у вас в долгу.

Шериф сам не знал, что растопило лед. То ли папка с документами. То ли рукопожатие. А может, освобождение от штрафа за парковку – кому охота выбрасывать на ветер тридцать пять баксов? Так или иначе, что-то из этого сработало. Мать просияла гордостью, а отец похлопал дочь по плечу, как будто перед ним стоял сын, о котором он только мечтал. Однако у Мэри Кэтрин даже не вырвалось вздоха облегчения, она как-то съежилась, и шериф сразу понял: девчонка соврала, что ехала домой вовремя. Но она спасла ребенка, а стало быть, заслуживала некоторого поощрения.

– Спасибо тебе, Мэри Кэтрин, – обратился он к ней и добавил, чтобы слегка приободрить: – Бог свидетель: ты совершила воистину доброе дело.

Отойдя от МакНилов, шериф направился в холл – проверить, как там Кристофер и его мать. Едва он увидел, как она обнимает спящего мальчика, ему в голову пришла странная мысль. За долю секунды, до того, как в нем заговорил полицейский, он подумал, что никогда не видел, чтобы один человек любил другого так сильно, как эта женщина любит своего сына. Ему трудно было представить, чтобы на долю провинившегося ребенка доставались такие вот теплые объятия, а не постоянные теткины выволочки: за что, дескать, ей это сущее наказание. Интересно, каково это – когда тебя любят. Хотя бы немножко. Когда тебя любит она.

Д-р Карен Шелтон: С какой целью ты пошел в лес, Кристофер?

Кристофер: Не знаю.

Д-р Карен Шелтон: За эти шесть дней тебе запомнилось хоть какое-нибудь событие?

Кристофер: Не-а.

Ступив под полог лесной чащи, шериф направился к поляне. Вековые деревья заслоняли солнечный свет. Несмотря на ранний час, пришлось достать фонарик. Под ногой треснула сухая ветка, словно вилочковая кость запеченной индейки, на какой в День благодарения мама учила его загадывать желания. Упокой, Господь, ее душу.

хрусть.

Резко развернувшись, он увидел, что за ним с расстояния наблюдает олень. На мгновение шериф замер. И стал приглядываться к этому пытливому мирному животному. Потом сделал шаг в его сторону, и олень сорвался с места, чтобы исчезнуть. Шериф с улыбкой продолжил путь.

Наконец он дошел до поляны.

В небе сияло восхитительное осеннее солнце. Шериф медленно кружил по этой лесной прогалине, ища хоть какие-нибудь подтверждения словам Кристофера. Но так и не увидел ни редких сломанных веток, ничего. И никаких следов, кроме отпечатков обуви самого Кристофера.

Шериф поддевал ногой землю.

Высматривал потайные лазы.

Искал секретные ходы в штольню.

По нулям.

Только одиноко стоящее дерево и куча вопросов.

Д-р Карен Шелтон: Извини, что пристаю с расспросами, когда у тебя болит голова. Остался последний вопрос – и мы закончим. Договорились?

Кристофер: Договорились.

Д-р Карен Шелтон: Если ты даже не разглядел его лица… Почему ты решил, что этот человек – славный?

Кристофер: Он хороший, он меня спас.

Шериф нажал кнопку «стоп». Вышел из леса и поехал обратно в больницу. Припарковался на специально отведенном месте для полицейского транспорта, около машины скорой помощи. А затем по уже знакомому коридору направился к палате Кристофера Риза. Мать Кристофера по-прежнему находилась рядом с сыном. Это была совсем не та женщина, которую он видел всю неделю – обезумевшая, с опухшими глазами. Волосы уже не стянуты на затылке. Спортивные штаны и растянутая фланелька сменились джинсами и блейзером. Шериф задохнулся бы от восторга, не будь он поглощен служебными обязанностями.

– Вы позволите, миссис Риз? – спросил он, постучавшись. – Я только что вернулся из леса. У вас найдется минутка?

Она бесшумно встала и вывела его из палаты, чтобы не разбудить Кристофера.

– Нашли что-нибудь, шериф?

– Ничего. Слушайте, я прикажу своим помощникам еще раз прочесать лес, но почти уверен, что они лишь подтвердят мои интуитивные предположения.

– И какие же?

– Наверняка всему виной голод и жажда. В любом случае, мэм, – вы уж доверьтесь моему опыту – никакого славного человека там не было. Перепуганный мальчуган сутками блуждал по лесу, оголодал, отчаялся – ему уже стало мерещиться, вот он и решил, что это некий воображаемый друг или кто-то в этом духе. Как иначе объяснить, что там нет ничьих следов, кроме его собственных? При этом доктор Шелтон считает такое воображение признаком развитого интеллекта вашего ребенка, – добавил шериф, пытаясь смягчить свои предположения.

– Расскажите это его учителям, – усмехнулась женщина.

– Всенепременно! – отшутился он.

– Но вы не утратите бдительность. – Это прозвучало скорее как утверждение, нежели вопрос.

– Разумеется. Будем ежедневно патрулировать лес. Если что-нибудь обнаружим, вы узнаете первой.

– Спасибо, шериф. За все.

– Служба, мэм.

При этих словах Кейт Риз улыбнулась и снова стала просто матерью Кристофера. Глядя, как она возвращается в палату сына, он вспомнил их встречу в августе. Тогда он со своим заместителем обедал в уличном кафе, а она оставила Кристофера в скверике на качелях и попросила за ним присмотреть. Больше всего его поразило то, что она, прежде чем попросить об этой услуге, быстрым взглядом зафиксировала надкушенные сэндвичи и дала себе примерно полчаса, обеспечив своему ребенку высококлассный присмотр. Что может быть надежнее внимания сразу двух стражей порядка? Так что с образованием она или нет, но ума ей не занимать, он это видел невооруженным глазом. И все при ней, пусть даже одета буднично. Шериф пообещал себе непременно пригласить Кейт Риз на ужин, когда расследование останется позади. Он надеялся, что придет она в том же симпатичном блейзере. В том самом, с прорехой, которую так старательно прятала.

Глава 10

Когда Кейт вошла в палату, Кристофер стоял у окна и смотрел на улицу. Много лун тому назад точно так же любил стоять его отец. На миг забыв про больницу, она задумалась о судьбе сына. С каждым днем он будет все больше походить на отца. Когда-нибудь у него начнет ломаться голос. И когда-нибудь сын ее перерастет. С трудом верилось, что лет через шесть Кристофер уже будет бриться. Определенно. Как все парни. А ее дело – заботиться, чтобы из него получился столь же замечательный мужчина, как этот мальчуган.

Ну и, конечно, не давать его в обиду.

Он с улыбкой повернулся. Ее рука нашла его ладошку, и дальше мать заговорила шепотом. Словно по секрету.

– Привет, солнце. У меня для тебя сюрприз.

Открыв сумку, Кейт увидела, как у него загорелись глаза. Хорошо зная сына, она почувствовала, что он сейчас просит Иисуса и Пресвятую Деву, чтобы там оказалась коробка хрустиков «Фрут-лупс». Мальчик двое суток сидел на больничной еде. Двое суток терпел едва ли не самое большое наказание. Овсянку.

– Это из школы, – продолжала она, явственно видя, как у него падает сердце.

Вместо хрустиков мать Кристофера извлекла из сумки большой белый конверт и протянула сыну. Этот конверт они распечатали вместе и вытащили гигантскую открытку, на которой был изображен Плохой Кот, втягивающий в себя пузырь со словами: «Не хмурррься, выздоравливай скорее».

– Там весь класс расписался. Приятно, да?

Кристофер промолчал, но по глазам было видно, что он понял: одноклассников просто заставили подписать эту открытку, точно так же, как заставляли дарить «валентинки» всем без исключения, чтобы никого не обидеть. И все же он улыбнулся.

– А отец Том во время службы попросил всех прихожан за тебя помолиться. Какой внимательный, правда?

Ее мальчик покивал.

– Ой, чуть не забыла, – спохватилась она. – У меня ведь тоже кое-что для тебя припасено.

С этими словами она достала из сумки маленькую коробочку «Фрут-лупс».

– Спасибо, мам! – обрадовался он.

Коробка из вощеного картона не требовала миски. Кристофер с нетерпением вскрыл упаковку, а мать достала ложечку и столовское молоко. Ел он с таким вожделением, будто ему подали деликатес из омара.

– Тебя завтра выписывают, – сообщила мать. – Что у нас завтра? Не могу сообразить. Среда или четверг?

– Завтра кинопятница, – подсказал он.

От его сияющего личика у нее сжалось сердце. Ребенок абсолютно счастлив. Ему неведомо, что больница выставила ей счет на сорок пять тысяч. И что страховая компания отказалась возмещать эти расходы, ссылаясь на недостаточный стаж работы Кейт в местном доме престарелых. И что во время его розыска она взяла неделю за свой счет. И что теперь их ждет полный финансовый крах.

– Ну и какие планы на завтра? – спросила Кейт.

– Съездим в библиотеку и возьмем напрокат фильмы, – ответил Кристофер.

– Это уже поднадоело, – сказала она. – Не хочешь для разнообразия предложить что-нибудь другое?

– Например, что?

– Говорят, с завтрашнего дня выходит на экраны «Плохой Кот в 3D».

Молчание. Сын уставился на нее, прекратив жевать. Они еще ни разу не ходили на новые фильмы. Вообще никогда.

– Я договорилась с мамой Эдди. Завтра вечером поедем все вместе.

Сын так крепко ее обнял, что у нее заныл позвоночник. Врачи уверяли, что у ребенка нет никаких признаков психологического стресса. Никаких признаков сексуального или иного насилия. Мальчик практически здоров. Не может ли быть такого, что ему просто требуется непререкаемый авторитет, защитник – либо замена отцу, либо воображаемый друг? Если уж некоторым в расплавленном сыре на горячем ломтике хлеба порой мерещится лик Иисуса, семилетний мальчик тем более способен вообразить что угодно. Ее сын жив. Остальное не играет роли.

– Кристофер, – начала она. – В тот день хлынул жуткий ливень. На дороге было множество аварий. Да еще на легковушку, ехавшую впереди меня, выпрыгнул олень. Я бы ни за что не бросила тебя одного у школы. Никогда. Ты сам понимаешь.

– Понимаю, – сказал он.

– Кристофер, сейчас мы с тобой остались наедине – только ты и я. Врачей рядом нет. С тобой что-нибудь приключилось? Тебе кто-нибудь сделал больно? – спросила она.

– Нет, мам. Никто. Честное слово.

– Я должна была приехать вовремя. Прости меня, – выговорила она.

А потом обняла его так крепко, что чуть не задушила.

* * *

В ту ночь Кристофер с мамой лежали на больничной койке бок о бок, как бывало раньше, пока мама не объявила, что он уже большой и должен бороться с чудовищами самостоятельно. Теперь она спала, и ее дыхание овевало лицо сына. Кристофер заметил, что даже в больничной палате от мамы пахнет по-домашнему.

Он повернулся к окну и стал ждать, чтобы у него тоже сомкнулись веки. Уставившись в безоблачное небо, Кристофер пытался разобраться, что же происходило с ним в течение шести суток. Ясное дело: взрослые не верили в славного человека. Может, они и правы. Может, это и в самом деле «плот воображения», как сказал Тормоз Эд.

А может, и нет.

Только одно Кристофер знал наверняка: проснулся он в чаще леса. На огромной поляне. С одним-единственным деревом. Не понимая, как туда попал и как будет выбираться. Вот тогда-то он и увидел вдалеке доброго, по его мнению, человека, последовал за ним и вышел из леса.

Лучи солнца оказались фарами автомобиля милой девушки.

Она воскликнула: «Благодарю Тебя, Господи!»

И домчала Кристофера до больницы.

Перед тем как закрыть глаза, Кристофер напоследок посмотрел в окно и увидел плывущие облака, которые заслоняли луну. Что-то знакомое было в этих облаках, но что именно – вспомнить не удавалось. В тишине он ощутил у себя первые признаки головной боли. И тут же погрузился в мирный сон.

Глава 11

– Нет! – закричал он и резко сел в постели, очнувшись ото сна.

Глаза тотчас же привыкли к темноте. Он увидел небольшую коробку из-под молока с фотографией Эмили Бертович. Увидел закрепленный под потолком телевизор. И маму, спящую в большом кресле у кровати. Тут он все вспомнил.

Его же увезли в больницу.

В палате царило спокойствие. Свет исходил только от электронных часов. На зеленом экране мигало 23:25. Кристофер, считай, никогда не просыпался среди ночи.

Но уж очень страшный был сон.

Сердце колотилось в ребра. Он прямо чувствовал, как в груди отбивают дробь барабанные палочки. Припомнить сон нипочем не удавалось – ни единой подробности. От него осталась только легкая головная боль, как будто виски ему сжимали чьи-то костлявые пальцы. Чтобы себя обезопасить, Кристофер юркнул под тонкое, колючее одеяло, но стоило ему чуть-чуть расслабиться, как под просторной больничной рубахой, внизу живота, почувствовалось нестерпимое давление.

Нужно было сходить пописать.

Кристофер спустил ноги на холодный кафельный пол и двинулся на цыпочках в сторону туалета. Уже взявшись за дверную ручку, он вдруг остановился от какого-то странного предчувствия. На миг ему померещилось, будто за дверью кто-то есть.

Приложив ухо к деревянной филенке, он прислушался.

«Кап… кап… кап…» – твердил водопроводный кран. Кристофер непременно спросил бы: «Есть тут кто-нибудь?», да побоялся разбудить маму. А потому только поскребся в дверь. Выждал, но никакого отклика не услышал. Решительно сжав дверную ручку, Кристофер начал отворять дверь. Но остановился. Что-то было не так. Казалось, внутри прячется чудовище. Или нечто похуже. Нечто за дверью вроде бы шуршало. Причем по-особому: звук – как от детской погремушки, что ли. Только это не младенец забавлялся. А гремучая змея.

Кристофер поспешно выскочил из палаты.

Он брел сквозь темноту и тихое жужжанье аппаратуры. Поглядел на стойку сестринского поста, за которой сидели две дежурные медсестры. Одна разговаривала по телефону. Кристофер ее узнал: сестра Тэмми, самая добрая – всегда приносила ему добавку десерта.

– Да, папа. На мамин день рождения куплю к столу хорошего вина. Да-да, как ты говорил – «мерЛОТ». Ну, ладно, спокойной ночи. – Сестра Тэмми повесила трубку.

– Твой отец не в курсе, что правильно говорить «мерЛО»? – спросила ее напарница.

– Нет, не в курсе, зато он оплатил мою учебу в медицинском колледже, – улыбнулась сестра Тэмми. – Так что не мне его поправлять.

Кристофер распахнул дверь в мужской туалет.

Там никого не оказалось. Он подошел к писсуару. К детскому. Повозился с длинной, широкой рубахой. И пока облегчался, вспоминал, как Тормоз Эд ходил в уборную после дополнительных занятий по чтению: вставал шагах в пяти от писсуара и упражнялся «на дальность». Кристофер скучал по Тормозу Эду. Не мог дождаться их завтрашней встречи – им обещали «Плохого Кота в 3D»!

Он так размечтался, что не услышал, как у него за спиной отворилась дверь.

Кристофер перешел к раковине, чтобы помыть руки. Дотянуться до жидкого мыла оказалось непросто: пришлось встать на цыпочки. Дозатор со стоном плюнул ему на запястье. Намылив руки, Кристофер еще раз привстал на цыпочки, чтобы подставить руки под сенсорный кран. Но, как ни тянулся, достать не смог.

И тут у него из-за спины протянулась дряхлая рука, и вода полилась струей.

– Она уже близко, – сказал голос.

Вскрикнув, Кристофер обернулся.

И увидел старуху. Сама вся в морщинах, спина сгорблена, как знак вопроса.

– Ясно вижу. Идет за нами, – добавила она.

И закурила. В проблеске света Кристофер увидел ее пятнисто-желтые вставные зубы. Идеально ровные. Одной рукой старуха опиралась на трость. В другой, трясущейся от артрита и старости, подрагивала сигарета. Трость отстукивала по полу: тук-тук-тук.

– В преддверии встречи с нею мальчикам положено хорошенько мыть руки, – выговорила старуха.

У нее, как у дракона, изо рта вырывался дым; Кристофер попятился.

– Куда это собрался наш мальчик? – спросила она и двинулась за ним. – Мальчикам положено мыть руки дочиста!

Он ударился спиной о кабинку для инвалидов. Дверь со скрипом подалась, как ржавая калитка.

– От нее не спрячешься! Мальчикам положено встречать ее чистенькими! Смерть уж близко! Все мертво! Мы умрем на Рождество! – объявила старуха.

Спина Кристофера вжалась в стенку. Больше отступать было некуда. Ему в лицо било прокуренное дыхание. Он собрался закричать. Слова рвались наружу: «Помогите! Не трожь меня! Эй, кто-нибудь!» Но застревали в горле. Как в тех ночных кошмарах, что преследовали его после папиной смерти – тогда он даже не мог встать.

– СМЕРТЬ УЖ БЛИЗКО! ВСЕ МЕРТВО! МЫ УМРЕМ НА РОЖДЕСТВО!

В конце концов к нему все же вернулась речь, и он завопил:

– ПОМОГИТЕ!

В считаные секунды вспыхнул верхний свет. В кабинку ворвался какой-то старик в очках, круглых и толстых, как донышки бутылок из-под кока-колы.

– Миссис Кайзер, за каким чертом вас сюда принесло? Мало того, что сигареты таскаете, так еще и мальчика-беднягу совсем перепугали. А ну-ка, ноги в руки и марш в койку, – потребовал он.

Старуха испепелила его злобным взглядом.

– Не твое дело! Катись давай, – проскрежетала она.

– Это как раз мое дело – когда я пытаюсь посмотреть «Сегодня вечером», вы через коридор почем зря нагоняете страху на ребенка! – гаркнул старик.

Он выхватил у нее сигарету и бросил в унитаз. В воде окурок сердито зашипел.

– Хватит дурить, ступай к себе в палату, сумасшедшая баба. – Он указал пальцем на дверь.

Старуха заглянула в унитаз, где покачивалась серая от пепла вода, а затем повернулась лицом к Кристоферу. Ее угольно-черные глаза вспыхнули злобой.

– Сумасшедших не бывает, так и знай, мальчик. Есть та, которая не спускает с тебя глаз.

На мгновение взгляд ее дрогнул. Как огонек свечи на сквозняке.

– Да убирайся же, старая крыса. – Старик пинками выпроваживал ее из туалета.

Кристофер застыл на месте и почувствовал, как сердце вернулось на привычное место. Когда в коридоре стихли шаги, он вернулся к раковине и каким-то чудом открыл воду. Быстро ополоснул руки от пены и выскочил из уборной.

В длинном, темном коридоре свет пробивался лишь из-под двери напротив. Тишину нарушали звуки телепрограммы «Сегодня вечером». Ведущий отпустил колкость насчет запоздалой президентской реакции на ближневосточный кризис. Взрослая аудитория засмеялась и разразилась одобрительными возгласами.

– Так его! – хохотнул старик со своей больничной койки. – Гнать такого в шею!

– Сделайте потише, Эмброуз, – воззвал мужской голос из-за занавески в той же палате. – Некоторые уже легли спать.

– Нет, не так. Некоторые уже легли помирать. Так что пошли вы все… – тут старик выхватил взглядом Кристофера, застывшего на пороге, – …в задницу.

Дожидаться ответа из-за занавески Эмброуз не стал.

– Как ты, сынок? – спросил он. – Почтенная госпожа Кайзер тебя перепугала – спокойно пописать не дала?

Кристофер кивнул.

– У нее Альцгеймер. Этим все сказано. Она в пансионате живет, по соседству со мной. Когда не буйствует. Но вообще она безобидная. Ты, главное дело, не слишком ее шугайся, хорошо?

– Хорошо, сэр.

– И кончай мне «сэркать». У меня имя есть – Эмброуз. Договорились?

– Договорились.

– Вот и славно. Тогда либо присаживайся, либо ступай к себе в палату. И чтоб ни звука! А иначе я мысль упускаю, – проворчал старик.

Кристофер всегда ложился спать в определенное время и никогда не засиживался до начала программы «Сегодня вечером». Он с улыбкой залез в громоздкое кресло для посетителей. На прикроватной тумбочке стоял поднос, а на нем – нетронутый десерт. Большой, толстый кругляш печенья с шоколадной крошкой.

– Любишь такие – с шоколадной крошкой? – спросил старик.

– Еще как, сэр, – ответил Кристофер.

– Вот и я тоже. Это мое. Так что губу не раскатывай. Я сам съем.

Кристофер кивнул и проводил глазами печенюшку. Без лишних слов Эмброуз разломал ее надвое и протянул Кристоферу ту часть, что побольше. Улыбаясь, Кристофер смаковал печенье и смотрел телепередачу вместе со стариком. Он плохо понимал эти шутки, но все равно смеялся за компанию. В какой-то момент его взгляд упал на старика – на загрубелую кожу и выцветшую татуировку орла.

– Откуда у вас такая наколка, сэр? – полюбопытствовал Кристофер.

– Из армии. Все, ни звука. Зря, что ли, я с тобой печеньем поделился – хватит языком болтать.

– Вы на войне были? – не удержался Кристофер.

– На двух, – буркнул старик.

– А на каких?

– На правильных.

Ведущий передачи «Сегодня вечером» сострил насчет обвала экономики; мистер Эмброуз так смеялся, что даже закашлялся. Кристофер вгляделся в его лицо.

– Сэр, а что у вас с глазами? – спросил он.

– Катаракта, – ответил старик. – Катаракта у меня.

– Которакта передается от кота? – уточнил Кристофер.

Старик хмыкнул.

– От кота? Не смеши, Христа ради. Ка-та-рак-та. Зрение у меня неважное. Облака в глазах.

Кристофер похолодел.

– Как это – облака? – спросил он.

– Формы предметов я различаю. Но они как бы затянуты облаками. Я ведь как сюда угодил? Гнал на машине – и сбил оленя. Даже не заметил паразита этого. А сам еще башкой трахнулся о приборную панель. На этот раз у меня, как пить дать, права отберут. К гадалке не ходи. А из богадельни теперь ни на шаг не отпустят. Сучары.

От таких речей Кристофер повеселел. Рисковые они. Прямо как игры с законом. Теперь он умолк и стал слушать ведущего, но вглядывался не в экран, а в стариковское лицо, на котором плясали экранные блики. Прошло немного времени; мистер Эмброуз по-стариковски пробурчал, что хочет «дать отдых глазам», и вскоре начал похрапывать. Кристофер, не вынимая щербатый пульт из старческих рук, выключил телевизор.

– Так держать, малой, – пробормотал Эмброуз, лег поудобнее и снова захрапел.

Никто еще не говорил Кристоферу «малой». Напоследок улыбнувшись, он вышел в коридор. Почему-то страха больше не было. Обратный путь лежал мимо сестринского поста. И опять сестра Тэмми его не заметила, потому что разговаривала по телефону.

– Папа, умоляю, не звони больше, я на дежурстве. Мне не разорваться. Да, обещаю принести именно «мерЛОТ». – Она еле сдерживалась.

Перед тем как зайти в свою палату и лечь спать, Кристофер обвел глазами коридор и увидел отца Тома. Раньше ему доводилось встречать священника только в стенах церкви. Чтобы не упустить ничего интересного, Кристофер на цыпочках двинулся в ту сторону: отец Том освящал крестным знамением какого-то пожилого человека. Рядом находилась родня старичка. Жена. Две взрослые дочери с мужьями. Внуки, по виду – старшеклассники. Пока отец Том соборовал больного, все плакали.

– Кристофер, – шепнула сестра Тэмми. – Иди спать, дружок. Ребенку не стоит на это смотреть.

Она повела его назад по коридору, чтобы водворить в палату. Волей-неволей им пришлось пройти мимо палаты миссис Кайзер. Та сидела на кровати, вперившись в телевизионный экран, на котором мельтешили помехи. В банке на тумбочке мокли пожелтевшие зубы. Старушонка повернулась к Кристоферу и расплылась в тошнотворной беззубой улыбке.

– Ну вот, еще одного забрала. И нас всех укокошит, когда пробьет час, – проскрипела она.

– Не слушай ее, Кристофер. Она сама не понимает, что говорит.

Глава 12

Наутро Кристофер не смог вспомнить, как заснул. Через шторы пробивался свет. Значит, наступила пятница. Значит: прощай, больница. Значит, сегодня будет «Плохой Кот в 3D»!

Он перевернулся на другой бок и посмотрел в сторону санузла. Дверь была нараспашку.

Над раковиной мама мыла руки.

Шипенья не было и в помине.

– Просыпайся, лентяй! – улыбнулась мама. – Ты домой ехать собираешься?

Когда медсестра, согласно правилам, везла его на каталке к выходу, он понял, каково живется противнику Плохого Кота – летающему бельчонку по имени Ас, у которого при любом маневре подступала тошнота. То ли дело – виниловое сиденье старенькой машины. Мама привезла Кристофера в ближайшую к мотелю закусочную, где он заказал блинчики с шоколадной крошкой. Раньше это всегда становилось главным событием дня.

А сегодня – вроде как ничего особенного.

Потому что сегодня его ожидал «Плохой Кот в 3D». Все утро и весь день у Кристофера из головы не шел Плохой Кот со своей лучшей подругой, Коровой-мороженщицей, которая готовила вкуснейшее мягкое угощение. Поглядев на часы, он припомнил, как миз Ласко учила их распознавать время. Сеанс начинался в половине пятого. Секунды тикали невыносимо медленно; это было еще мучительней, чем ожидание Рождества.

– А почему нельзя сдвинуть Рождество на денек раньше? – вечно допытывался он у мамы.

– Потому, что ты тогда начнешь изводиться уже двадцать третьего декабря, – отвечала она.

В три часа дня они с мамой подъехали к кинотеатру возле торгового центра «Саут-Хиллз Виллидж» и встали в очередь на вход. К четырем часам очередь уже загибалась за угол. Пришел со своей мамой и Тормоз Эд: оба нарядились в героев из «Плохого Кота». Мама Кристофера понадеялась, что это была задумка Тормоза – добиться, чтобы мать пришла в таком дурацком виде. А не наоборот. Ребенка в этой жизни поджидало слишком много проблем, чтобы еще терпеть причуды матери, которая добровольно напялила костюм осла.

Когда билетер наконец открыл двери, Кристофера охватило неописуемое волнение. Ему выдали громоздкие 3D-очки. «Как у богатеньких!» – восхитился он. Места им достались – лучше не придумаешь: в самой середине. Мать Кристофера вышла в фойе купить чего-нибудь вкусного, и вернулась с любимыми лакомствами сына.

Когда закончились трейлеры, Кристофер уже съел половину снеков. Но с каждым трейлером и с каждым шариком попкорна его волнение только усиливалось. Едва дождавшись начала фильма, все ребята в зале разразились громом аплодисментов.

* * *

Для них это на всю жизнь свяжется с детством, подумала его мать.

Ей вспомнились любимые фильмы из ее собственного детства. Из той далекой поры, когда она считала себя принцессой, которая потерялась в младенчестве, хотя и происходила из королевской семьи. Конечно, в этом не было ни капли правды, но почему-то она родила принца.

– Я тебя люблю, Кристофер, – сказала она.

– И я тебя, мам, – шепнул Кристофер, не отвлекаясь от фильма.

Кейт только сейчас посмотрела на экран и заулыбалась: Плохой Кот наведался к своему соседу-крабу по имени Леопардо Дубинчи, который заканчивал портрет Моны-Подлизы, подружки Плохого Кота.

Плохой Кот сказал: «Недурно малюешь, Леопардо. Ты собирался это закончить?»

И все ребята возликовали. После окончания фильма мать Тормоза Эда поклялась «именем Господа нашего Иисуса Христа», что угостит их настоящим американским ужином.

– Дети закажут крылышки, а мы – «сок для мамочек», – подмигнула она.

В ресторане мать Кристофера только выслушивала байки матери Тормоза Эда, повторявшей «Бога ради, зови меня Бетти»: та вволю «намаргаритилась» (теперь так говорится) и сыпала россказнями про то, как почти окончила колледж, как выходила замуж и как отец Тормоза Эда недавно открыл шестой («Не веришь – сама пересчитай. Шестой!») магазин металлоизделий на границе трех штатов.

Нависая над столом, она шептала сквозь алкогольный выхлоп:

– Тебе знакома эта «Бренда-Лола-Ясмин Дища» – миссис Коллинз? Муж ее – тот еще «Хлеб-Еда-Рыбец»: рекламирует планы застройки и пудрит людям мозги, чтобы брали ссуды и несли ему. Одно могу сказать: Бог в помощь. Эх, утрись, «Хоум депо»![24] Мой муж – богач! Эй, официантка, бокал пустой, а у меня ни в одном глазу!

Мать Кристофера подумывала, что неплохо было бы слегка сблизиться с Бетти Андерсон. Одним на роду написано говорить. Другим – слушать. Удачно, если такие натуры сходятся.

– Ты мне нравишься, Кейт, – выговорила Бетти, когда они шли к парковке. – Слушать умеешь, как никто.

В машине Кристофер, наевшийся до отвала, заснул. Мать на руках внесла его в мотель и уложила в кровать.

– Мам? – сонно окликнул он.

– Да, солнце?

– А можно будет еще разок сходить на «Плохого Кота»?

– Конечно, солнце. Когда захочешь.

Она поцеловала его в лоб и оставила смотреть сны. А сама налила себе пива со льдом и постаралась насладиться тихим поздним вечером. Потому что знала: наутро в почте окажется очередной счет, а платить будет нечем.

Глава 14

В понедельник утром «каникулы» закончились. Кристоферу предстояло вернуться в школу. Где Брэйди Коллинз и Дженни Херцог вечно дразнились. Но самое неприятное – он пропустил целых две недели.

«Даже Тормоз Эд теперь будет умнее меня», – лезло ему в голову. Он потупился. В молоке спасательным кругом плавало одинокое колечко сухого завтрака «Фрут-лупс».

– Я заберу тебя на этом самом месте в три часа, – сказала мама, высаживая его у школы. – И чтобы отсюда НИ НОГОЙ.

– Хорошо, мам, – ответил он.

Мать Кристофера обняла его и удерживала дольше обычного, но потом все же отпустила, и он пошел к школьному крыльцу. Перед началом уроков на него, как правило, никто не обращал внимания, но сейчас ему в спину шептали: «гляди: явился не запылился». Девчонки с косичками даже перестали крутить скакалку и провожали его взглядами. Двое-трое мальчишек бросили: «Привет». К школе бежали братья-близнецы. И тут произошло кое-что невообразимое.

– Эй, Кристофер, выше нос! – крикнул Майк и бросил ему их маленький пластмассовый мячик.

Кристофер не мог опомниться. Мэтт и Майк захотели с ним играть! Мяч пикировал сверху прямо на него. Спортивные игры давались ему плохо, но сейчас он молился, чтобы не оплошать. Мячик был уже почти у него перед носом и…

Кристофер его поймал!

– Эй, Крис! Давай длинный пас на меня! – скомандовал Мэтт – тот, что с повязкой на «ленивом» глазу, – и пустился бежать.

Понимая, что длинный пас у него не получится, Кристофер принял мгновенное решение, чтобы только остаться в игре.

– Финт ушами! – крикнул он в ответ и обманным движением перебросил мяч Майку.

Получилось! Майк поймал мячик и отправил крученую передачу брату, который убежал по тротуару ярдов на двадцать. Идеальная спираль.

Еще минуты три они перебрасывались мячом. Но Кристоферу показалось, что это лучше всякого субботнего дня. В конце концов он наловчился принимать пас.

Майк и Мэтт, которым нравилось прозвище «Эм-энд-Эмс», даже похвалили его за скорость. Майк был старше брата на три минуты, да и ростом дюйма на два выше. И не забывал это подчеркивать. Но всякому, кто наезжал на Мэтта, приходилось иметь дело с Майком. Особенно в тех случаях, когда кто-нибудь осмеливался проехаться насчет повязки на «ленивом» глазу. И только Дженни Херцог почему-то сходил с рук «Попка-Пират». Хотя никого другого Майк не щадил.

Даже старшеклассников.

Когда Кристофер вошел в класс, болтовня стихла, и все головы повернулись к нему. Подсев к Тормозу Эду, он постарался вжаться в парту. Но рядом крутились Эм-энд-Эмсы – допытывались, где он пропадал и что с ним приключилось.

Обычно Кристофер обмирал от смущения, когда с ним заговаривали другие ребята, но эти близнецы держались очень дружелюбно. Так что в ожидании миз Ласко, которая, как всегда, опаздывала на пять минут, он поведал одноклассникам свою историю. И при этом заметил, что все остальные умолкли. Его слушали во все уши.

Откуда что взялось: у Кристофера вдруг прибавилось уверенности в себе. Он озвучил несколько подробностей насчет больницы – например, как бродил среди ночи, а потом смотрел «Сегодня вечером»: это произвело должное впечатление.

– До утра, что ли, колобродил? Ни фига себе!

– Ни фига себе, – высказался Мэтт, подражая своему крутому старшему брату.

Когда Кристофер дошел до середины рассказа о старухе, которая ворвалась за ним в мужскую уборную, до него вдруг донесся голос:

– Все ты врешь, прогульщик.

Подняв голову, он увидел Брэйди Коллинза. В отсутствие Кристофера тот подстригся. Без челки у него был еще более мерзкий вид.

– В лесу он, видите ли, заплутал. Но я-то знаю: ты там со своим дружком кувыркался, брехун. Так что нечего тут трындеть, – процедил Брэйди.

Кристофер залился краской. И мгновенно прикусил язык.

– Он не с тобой разговаривает, Брэйди, а с нами, – сказал Майк.

– Да, он с нами разговаривает, – подтвердил Мэтт.

– А ты заткнись, – расхрабрился, как никогда, Тормоз Эд, чувствуя поддержку Майка.

В классе повисло напряжение.

Кристофер попытался уладить конфликт.

– Все нормально, ребята. Я могу не продолжать.

– Еще чего. Наплюй на него, Крис, – бросил Майк.

– Да. Наплюй на него. – Тормоз Эд опередил Мэтта.

В конце концов Майк ухмыльнулся и шепнул:

– Сиди на жопе ровно, Брэйди, а то вмажу так, что она у тебя поперек лопнет.

Глаза Брэйди превратились в щелки. От него повеяло яростью. Веснушчатая девочка хихикнула. Следом засмеялся чудаковатый очкарик. Вскоре хохотал весь класс. За исключением Брэйди. Он обиделся, смешался и будто даже стал меньше ростом. Но исходившая от этого здоровяка угроза не исчезла. Кто-кто, а Кристофер хорошо в этом разбирался. В чужих глазах ему и раньше доводилось видеть такую же ярость. Просто Джерри был намного крупнее.

– Ну, так что там дальше с этой старухой? – поторопил Майк.

Кристофер возобновил свой рассказ и преисполнился такой благодарности к своим новым друзьям, что вконец осмелел. Он изобразил сценку с участием Леопардо Дубинчи из «Плохого Кота в 3D».

– Ты собирался это закончить? – комично спросил он голосом Плохого Кота.

Все дружно засмеялись. Но время рассказов истекло, потому что в класс ворвалась миз Ласко с воспаленными глазами, держа в руках свой термос. Из жестяной коробочки на учительском столе она достала пару таблеток аспирина, после чего произнесла два слова:

– Контрольная работа.

По классу пронесся стон. У Кристофера упало сердце. Первым уроком была математика. Ненавистная математика.

– Тишина! Мы с вами две недели решали примеры и задачи на простейшие арифметические действия. Эта тема вам хорошо знакома, девочки и мальчики, – заявила учительница и раздала по стопке карточек всем, кто сидел за первыми партами. Карточки поплыли в сторону задних рядов, как по волнам футбольных трибун. Кристофер сник. Ему на плечо опустился маникюр миз Ласко.

– Ты, вероятно, отстал, Кристофер. Постарайся справиться с работой в меру своих возможностей. В крайнем случае потом перепишешь. Хорошо?

Не видя ничего хорошего, Кристофер все же кивнул. Математика всегда была для него сущим мучением, а тут еще он почти две недели отсутствовал. После неизбежного провала мама будет приговаривать: «Не переживай. Главное – старайся. И все у тебя получится». Толстым зеленым карандашом он вывел свою фамилию в правом верхнем углу. Поднял голову, взглянул на часы. Красная секундная стрелка бойко перескочила через двенадцать; было ровно восемь утра.

Кристофер посмотрел на первый пример.

2 + 7 = ____

Миз Ласко всегда начинала с самого легкого, дабы не лишать детей уверенности в своих силах.

2 + 7 = 9

Здесь ошибки быть не могло. Кристофер изучил все задания. Оставалось шесть. Нужно было вписать еще хотя бы один правильный ответ. Хотя бы один.

24 + 9 = _____

Кристофер помедлил. Девятки вечно ставили его в тупик: они чуть-чуть не дотягивали до десяти. Ладно, двадцать четыре плюс десять – это куда ни шло. Получается тридцать четыре. Легкотня. Но тут Кристофера осенило. Что, если прибавить десять, а потом единичку отнять? Надо попробовать. Ничего сложного. Толстый зеленый карандаш вписал ответ.

24 + 9 = 33

Прямо не верилось. Первые два примера решились сами собой. А если добавится еще один, это уже будет три из семи. Три плюс семь получится десять. Десять минус семь получится три. Дальше шла задачка. Про деньги.

Если тебе дадут два никеля, один дайм и один квотер, какая у тебя будет сумма денег?[25] ______ центов.

Для третьего задания учительница всегда выбирала что-нибудь заковыристое. Обычно на третьем задании Кристофер спотыкался. А в этот раз – ничуть. Он просто вообразил на месте этих монет обыкновенные числа. А кто умеет складывать, тому какая разница: два числа или четыре?

45 центов!

От волнения Кристофер едва не подпрыгивал на месте. Никогда еще у него не получалось на контрольной работе решить три первых задания. Ни разу.

36–17 = _____

Миз Ласко снова умничала, но он теперь уже сообразил, что к чему. Тридцать шесть минус шестнадцать и еще минус единичка.

36–17 = 19

Мало-помалу он успокоился. Перед ним забрезжила крошечная, робкая надежда хотя бы сейчас получить отличную оценку – ради мамы. Ему никогда такое не удавалось. Ни по одному предмету. Ни разу в жизни. Мама тогда накупит ему «Фрут-лупс» на год вперед.

Если ты будешь играть в бейсбол один час и еще шесть минут, сколько всего минут ты будешь играть в бейсбол?

Опять подарок от миз Ласко. Кто угодно мог при желании поднять голову и сосчитать по циферблату настенных часов. Но у Кристофера такой необходимости не возникло. По одной минутке шестьдесят раз. И еще шесть.

66 минут

Оставалось два задания. До чего же ему хотелось написать контрошу на отлично! Чтобы мама им гордилась. Ну их, эти колечки «Фрут-лупс». Постук-тук-тукивая по листку зеленым карандашом, он вчитался в следующую задачку.

На пароходе девяносто один пассажир, а спасательных жилетов имеется только восемьдесят пять. Сколько еще требуется спасательных жилетов?

Кристофер перевел слова в числа и увидел: 91–85. На этот раз ему даже не понадобилось отнимать от девяноста одного десять и прибавлять четыре. Ничего не понадобилось делать. Ответ пришел сам собой.

6 спасательных жилетов

И последний пример. Кристофер даже боялся смотреть. Теперь все упиралось в это задание. Брэйди Коллинз все время получал пятерки. Доминик Чичинелли тоже. И Кевин Дорварт. И даже Дженни Херцог. Но сейчас ему до них не было дела.

Задание на пятерку: 12 x 4 = _____

Кристофер совсем пал духом. На уроках начали проходить умножение как раз перед тем, как он ушел в лес. И что теперь делать? Он принялся так и этак обдумывать число двенадцать. В маминых любимых старых фильмах, которые они смотрели каждую кинопятницу, на скамье присяжных в зале суда восседало двенадцать человек. А если взять напрокат четыре фильма – там будет четыре таких скамьи. И поместятся на них сорок восемь присяжных заседателей.

Кристофер затаил дыхание.

Ответ: сорок восемь.

Он сам нашел ответ. Подобно тому, как в один прекрасный день нашел способ завязывать шнурки, а потом и отличать левую руку от правой. У него в голове – «КЛИК» – сработал переключатель. Все, что было затуманено, прояснилось.

Задание на пятерку: 12 x 4 = 48

Кристоферу требовалось убедиться, что работа написана на пять баллов; прежде чем отложить карандаш, он захотел лишний раз все проверить. По новой прорешать каждое задание. И споткнулся на третьем номере.

Если тебе дадут два никеля, один дайм и один квотер, какая у тебя будет сумма денег? ______ центов.

Поначалу ему даже в голову не пришло: это ведь задание по математике. А не по чтению. Хотя там оказалось слишком много букв, они ни разу не поменялись местами. Ни единого разочка. Он читал предложения, но даже не проговаривал их вслух. Разве так бывает? Пришлось проверить заново.

Если тебе дадут два никеля, один дайм и один квотер, какая у тебя будет сумма денег? ______ центов.

Сорок пять центов. То есть 45. Да, слишком много букв. Но это не стало препятствием. Более того, два никеля вовсе не походили на…

вда инклея.

Это были просто два никеля.

А квотер – просто квотер, но не…

ковтер.

Сердце заколотилось. Кристофер обвел глазами развешанные по стенам плакаты. Те, которые целый месяц доставляли ему массу неприятностей.

ЧЕТНЕИ – ЛУЧЕШЕ ЧУЕНИЕ

Сейчас он даже не пошевелил губами. Слова складывались у него в голове.

ЧТЕНИЕ – ЛУЧШЕЕ УЧЕНИЕ

Все звуки смолкли.

САКИЖ НАКРОИТКАМ ЕНТ

Его по-прежнему окружала классная комната, но все звуки оставались в мозгу.

СКАЖИ НАРКОТИКАМ НЕТ

Кристофер читал!

Чтобы не выдать своего волнения, он зарылся лицом в парту. Его больше не назовут тупым. И маме больше незачем притворяться. Ей больше никогда не придется повторять: «Не переживай. Главное – старайся. И все у тебя получится». И впрямь: у него наконец-то получилось. Мама будет гордиться его оценкой.

Не потому, что мамы по любому поводу гордятся своими детьми. А потому, что ей теперь на самом деле есть чем гордиться.

Кристофер уже собрался положить на парту зеленый карандаш и поднять руку, чтобы миз Ласко забрала его работу, но что-то ему помешало. Оглядевшись, он понял: ребята еще корпят над примерами и задачами. Никто не отвлекается. Все только водят по бумаге зелеными карандашами – шух-шух-шух, как доктор в больнице – своей ручкой. Одноклассники, в том числе и Брэйди Коллинз, еще бились над вторым заданием.

Тогда Кристофер взглянул на часы. Контрольная работа началась в восемь утра. Ему даже не пришлось производить в уме никакие подсчеты. Цифры сами сложились в мозгу.

С работой по математике он справился за сорок две секунды.

Его переполняла такая гордость, что он даже не заметил приближения головной боли.

Глава 15

После уроков голова разболелась не на шутку. Но Кристофер так спешил похвастаться матери своими успехами в чтении, что ему было ни до чего. Он отправился в библиотеку за книгами. На помощь, как всегда, пришла миссис Хендерсон, которая заботливо отложила для него «Плохой Кот похищает букву И». Когда она собралась предложить ему в придачу очередной комикс про Снупи, Кристофер вдруг спросил:

– Миссис Хендерсон, а не найдется ли для меня чего-нибудь посерьезней?

– Сейчас посмотрим, – заулыбалась она.

На минуту отлучилась – и принесла «Остров сокровищ» Роберта Льюиса Стивенсона. Кристофера ошеломила толщина этой книги. Пару мгновений он колебался – не взять ли что-нибудь поскромнее. Но открыв книгу и увидев стройные ряды букв, он счел ее вполне приемлемой.

«Пятнадцать человек на сундук мертвеца.

Йо-хо-хо, и бутылка рому!»

Очень даже неплохо, да и обложка завлекательная. Пираты да сокровища? То, что надо.

– Принести что-нибудь попроще? – предложила миссис Хендерсон.

– Нет, мне нравится, – ответил Кристофер.

И, поблагодарив миссис Хендерсон, запихнул книги в рюкзак. Часы наконец-то пробили три. Зазвенел звонок. В коридоры хлынули ученики, школа превратилась в оживленный муравейник. Кристофер достал из шкафчика ветровку. Попрощался с Тормозом Эдом и Эм-энд-Эмсами.

И вышел на улицу. Небо затянули облака.

Когда подъехала мама, он забрался в машину и уже думал похвастаться своей первой взрослой книгой. Но вдруг заметил, что мама сама не своя.

– Что случилось, мам?

– Ничего, ровным счетом ничего, солнце, – отмахнулась она.

Но Кристофер не повелся на отговорки. У нее был усталый, неспокойный вид. Совсем как за неделю до их побега от Джерри. Что-то не так. Но он слишком хорошо знал свою мать, чтобы надеяться хотя бы на скупые объяснения. Она явно не хотела его тревожить.

Но именно это всегда и вызывало у Кристофера тревогу.

Он собирался рассказать маме, что провел весь день за книжкой, но никак не мог выбрать подходящий момент, чтобы начать разговор. По пути домой в машине прозвучало хорошо если с десяток слов. А за ужином – и того меньше. Мамин гнев обрушился на задрипанный мотель, где она, «похоже, оказалась единственной, кто тут соблюдает чистоту». Когда в вечерних новостях закончился сюжет о событиях на Ближнем Востоке, мама, успев извиниться за свою несдержанность, уже спала на узкой кровати.

Бесшумно расхаживая по комнате, Кристофер наводил порядок. Он надеялся, что мама, проснувшись в прибранной комнате, будет меньше волноваться. А в пятницу они смогут отлично провести вечер вместе. У него уже все было продумано. Дождавшись кинопятницы, он сделает маме сюрприз. Продемонстрирует свои успехи в чтении. И что еще важнее – отличную оценку за контрольную по математике, которую к тому времени уже выдадут им на руки. Мама так обрадуется, что решит повторно сводить его на «Плохого Кота в 3D». А если повезет, то и в «Макдоналдс». Это, конечно, не точно. Но как знать!

Выключив свет, Кристофер постепенно, чтобы не разбудить мать, убавил громкость в телевизоре, который та включала, по ее собственному выражению, «только чтобы уткнуть глаза». Расположившись за письменным столом, поближе к окну, Кристофер взялся читать «Остров сокровищ». Чтобы порадовать маму, он решил к пятнице одолеть первую главу. А то и две. Стол был полностью завален бумагами. Сначала Кристофер просто убрал с этого вороха кофейную кружку, от которой остался кольцевой след. Но потом, присмотревшись, понял, что это за бумаги.

Это были неоплаченные счета.

Он не раз видел, как мать разбирает квитанции. Больше них она ненавидела разве что штрафные талоны за неправильную парковку. Но когда бы Кристофер ни спросил, что случилось, мать всегда с улыбкой повторяла одну и ту же фразу:

– Ничего, ровным счетом ничего, солнце.

Кристофер взял первую квитанцию. Счет за телефон. Раньше он даже не пытался прочитать такие взрослые слова. Но сейчас убедился, что там все понятно.

Повторное уведомление

Просроченный платеж

Он начал переворачивать листки. Один за другим. Пока след от кофейной кружки не превратился из влажного кольца в небольшую круглую вмятинку. На каждой квитанции были пометки о просроченных платежах и начисленных пенях.

Если тебе дадут два никеля, один дайм и один квотер, какая у тебя будет сумма денег?

Мало.

Ему оказалось не под силу сложить все эти числа. Слишком уж большие. Но Кристофер понимал, что вне зависимости от его оценки за контрольную работу мама не сможет повторно сводить его на «Плохого Кота в 3D». Возможно, денег и на прошлой неделе уже не хватало.

Кристоферу вдруг стало стыдно за все траты на его прихоти, вроде готовых завтраков «Фрут-лупс». А теперь к тому же требовалось оплачивать больничную палату и услуги врачей. Мама выкладывала за него слишком много денег. Совсем как за отца. В свое время ей пришлось взять кредит, чтобы организовать для папы достойные похороны. С кредитом она так и не рассчиталась. Кристофер узнал об этом из маминого разговора с одним дружелюбным соседом в Мичигане – она тогда перебрала пива. А когда позже он спросил, что все это значит, она только улыбнулась и сказала: «Ничего, ровным счетом ничего, солнце».

Совсем как сегодня.

Поэтому Кристофер дал себе слово отказаться, когда мать, увидев отличную оценку по математике, предложит сходить в «Макдоналдс». А если они снова пойдут в ресторан с мамой Тормоза Эда, он выберет себе из всего меню только блюда с пометкой «лучшая цена»: маме будет легче расплатиться по магазинным ценам. Но что самое главное – он поставит крест на этих дорогущих фильмах в 3D. Можно ведь взять в прокате какой-нибудь нормальный фильм. А еще он будет читать маме вслух и докажет, что старания не пропали даром.

На том и порешив, Кристофер тихонько пробрался к спальнику, достал длинный старый носок и вытащил из него заначку.

Деньги, которые он копил на новые брюки.

Потом, все так же на цыпочках, обошел спящую маму и положил деньги ей в кошелек, да поглубже. И пусть Дженни Херцог дразнится сколько влезет: «Короткие штаны – ноги голые видны».

Глава 16

– Короткие штаны! – на весь коридор прокричала Дженни Херцог.

Но сегодня Кристофера это ничуть не задело. Несчастной девчонке можно было только посочувствовать, как сочувствуешь маме. Странное дело. Но он проникся этим ощущением. Дженни, думалось ему, частенько слышит в свой адрес кое-что похуже, чем эта навязшая в зубах дразнилка про короткие штаны. Кто знает, может, отец Дженни не в состоянии платить по счетам и постоянно срывает на ней злобу. Ну да ладно, Кристофер просто-напросто радовался, что сумел помочь маме деньгами. И с нетерпением ждал, когда миз Ласко выдаст контрольные работы, чтобы он смог сегодня же предъявить маме свою первую пятерку.

В начале урока математики миз Ласко действительно раздала проверенные работы. Кристофер окинул взглядом класс. Кевин Дорварт правильно решил семь примеров из семи. Брэйди Коллинз – шесть. Тормоз Эд – два. Мэтт и Майк – по пять каждый. А Кристоферу контрошу не выдали. По какой причине – оставалось только гадать. Когда прозвенел звонок и все побежали на перемену, миз Ласко попросила Кристофера задержаться.

– Кристофер, – начала она строго. – Я понимаю, ты две недели отсутствовал и хотел написать контрольную не хуже других ребят. Признайся… ты списал ответы?

Кристофер сглотнул. И только помотал головой: нет.

– Я не стану тебя ругать. Мне просто не хочется, чтобы ты сам себя обманывал – всегда нужно отвечать за свои поступки. Еще раз: ты к кому-нибудь подглядел? Вероятно, к Кевину Дорварту? – не унималась она.

– Нет, миз Ласко.

Учительница пристально смотрела ему в глаза. Кристофер ощущал себя лягушонком на лабораторном столе.

– Просто знай: у меня были ученики, которые из кожи вон лезли, чтобы получить хорошую оценку, а в итоге проваливали одну контрольную за другой. Но когда им внушали, что оценки – не главное, они добивались отличных результатов, – сказала учительница.

А потом с улыбкой вручила ему работу.

– Я тобой горжусь. Так держать.

На листке было жирно выведено красным маркером: 7/7. А рядом поблескивала золотая звездочка. И красовалась большая наклейка с Плохим Котом, изрекающим: «Я прямо зажмурррился!»

– Спасибо, миз Ласко!

Не в силах сдержаться, Кристофер расплылся в широкой улыбке. Он даже решил не дожидаться кинопятницы. Мать, зарулив на школьную парковку, ему помахала. И Кристофер помахал в ответ сложенным листком.

– Как это понимать? – удивилась она. – Поймал удачу за хвост?

И тут Кристофер предъявил ей контрольную.

– Это что? – не поняла мать.

Кристофер не ответил. Она развернула листок. И прочла. И застыла. Умолкла. Первый отличный балл. Семь из семи. Заново исподтишка пробежала глазами задания, а потом повернулась к Кристоферу. У нее в глазах читалась не тревога, а гордость.

– Вот видишь! А я что говорила?

И тут он показал ей книгу – «Остров сокровищ».

– Третью главу читаю.

Не сдержав торжествующий возглас, она прижала к себе Кристофера.

– Так бывает, когда человек не сдается, – сказала она.

Кристофер не ошибся: она предложила ему еще раз пойти на «Плохого Кота в 3D».

– Нет, спасибо. Давай лучше возьмем библиотечные фильмы, – сказал он.

Такой ответ ее озадачил, но она тут же вздохнула с облегчением. А сын к тому же добавил, что у него нет настроения идти в «Макдоналдс» и даже в настоящий ресторан – там не очень-то и вкусно. А вот горячие сэндвичи с сыром – совсем другое дело. В общем, поехали они в библиотеку и ухватили новехонький диск «Плохой Кот-2» («Лично мы не хмуррримся!»)[26], а для мамы – «Африканскую королеву»[27].

Оттуда направились за продуктами в «Джайэнт Игл»[28] и взяли все необходимое для горячих сэндвичей с сыром. Когда мама приготовила кошелек, Кристофер насторожился. Вот оно! У него на глазах она достала глубоко запрятанные деньги. В замешательстве наморщила лоб. Так и не поняла, откуда что взялось. Однако несказанно обрадовалась. И уже собралась вернуть их туда же на черный день, но Кристофер ее остановил.

– Мам, купи что-нибудь для себя, – предложил он.

– Мне ничего не нужно, – сказала она.

– Нет, нужно, – не отступался Кристофер.

Он осторожно коснулся ее руки. Так же осторожно мама дотрагивалась до спелых помидоров в овощном отделе. Похоже, она удивилась. Ведь Кристофер почти никогда не упорствовал. Немного помолчав, она пожала плечами и обратилась к совсем юной продавщице:

– А, гори все ясным пламенем. Дай-ка мне низкокалорийный кренделек в шоколаде и один лотерейный билет.

Девочка-подросток протянула ей через прилавок шоколадный крендель и лотерейный билет. В честь успехов сына мама решила вписать в купон числа из его первой безупречной контрольной. Отдала пять долларов. Сдача – семнадцать центов. Кошелек опустел. На глаза маме попалась копилка для сбора пожертвований. Ответом ей был взгляд ребенка из лагеря беженцев на Ближнем Востоке. Расставшись с последними семнадцатью центами, она вместе с сыном вышла из магазина без гроша за душой.

По дороге домой Кристофер заметил, что взгляд его матери постоянно переключался с дороги на стрелку уровня топлива. Четверть бака. Оставалось благодарить судьбу, что на этой неделе очередь мамы Тормоза Эда везти их в ОКЦ, а иначе они, наверно, до зарплаты сидели бы без машины.

Вечер встретил их тишиной и прохладой. Они вдвоем уселись в крошечной кухоньке. Кристофер смотрел, как мама растапливает сыр на раскаленном диске одноконфорочной электроплитки, и улыбнулся, когда заскворчало масло. Позвякивая кубиками льда, он налил маме стакан пива по уже проверенному рецепту. И они по своей традиции начали придумывать, как распорядятся грядущими несметными богатствами. К прежнему списку Кристофер добавил спортивный автомобиль для мамы, один в один как у миз Ласко, припаркованный у дома их мечты. А мама – под впечатлением от «Острова сокровищ» – решила приобрести для личной библиотеки Кристофера книжный шкаф.

Кристофер включил телевизор, и комнатушку мотеля заполонили звуки вечерних новостей. Мама переворачивала сэндвичи с сыром; после спортивного выпуска начался розыгрыш тиража лотереи. Занятая стряпней, она даже не расслышала первое названное число.

Номер девять.

У кроватей Кристофер поставил складные столики, которые они прикупили на какой-то гаражной распродаже. А потом взглянул на свою контрошу, прикрепленную к мини-холодильнику парой алфавитных магнитов.

– Мам, а хочешь, я?..

Подняв руку, она попросила его умолкнуть. Кристофер затих, не сводя глаз с матери. Та сорвала с холодильника листок и подошла вплотную к экрану. Лотерейные шары плясали в стеклянной невесомости. Кристофер не особо следил за происходящим.

Ведущий объявил второй номер – тридцать три.

– Мам? – позвал Кристофер.

– Ш-ш-ш, – отмахнулась она.

И упала на колени. Не спуская глаз с ведущего. Кристоферу доводилось видеть, как она угадывает по два номера. Такое бывало. Но сейчас мама буквально ломала руки. Из барабана выпал третий шар.

Сорок пять.

– О боже, – прошептала она.

В церкви Кристофер никогда не замечал, чтобы мама молилась. Но сейчас она так стиснула сцепленные ладони, что у нее побелели костяшки пальцев. Из барабана выскочил четвертый шар. Ведущий показал:

Девятнадцать.

– Господи Иисусе, смилуйся, – выговорила она.

Кристофер посмотрел на листок, дрожащий в материнской руке. Следующим должен выпасть номер шестьдесят шесть. Мать затаила дыхание.

– Шестьдесят шесть! – выкликнул ведущий.

Сама того не замечая, мать Кристофера стала раскачиваться вперед-назад. Она стиснула сына в объятиях, да так крепко, что чуть не задушила. Но он ничего не сказал. Просто не осмелился. Мама вся одеревенела. Кристофер сверился со своими ответами. Дальше у него шла цифра шесть. Выпал следующий шар.

Опять с девяткой.

– Нет! – вырвалось у матери.

Казалось, прошла целая вечность перед тем, как ведущий перевернул шар и положил его на подставку штрихом вниз.

– Шесть! – объявили в студии.

– О боже мой, – выдохнула мать.

Оставался последний номер. Один-единственный. В застекленном барабане плясали шары. Кристофер глянул на последний ответ в своей безупречной работе. Это было число сорок восемь. Мать Кристофера закрыла глаза. Будто ей стало невмоготу смотреть на экран. После стольких поражений она бы не выдержала еще одного.

– Скажи, что там, – попросила она.

– Мам, ты выиграла.

Лица ее он не видел. И только чувствовал, как у него по затылку сбегают мамины слезы. Ее руки сдавили Кристофера с такой силой, что он испугался, как бы у него не переломился хребет. Мать с сыном могли бы просидеть так всю ночь, но в кухоньке от дыма защебетала пожарная сигнализация. Они бросились к плитке и увидели, что обуглились сэндвичи. Щелкнув тумблером на датчике дыма, мать Кристофера распахнула окно, чтобы проветрить.

– Ничего страшного. Так съедим. В серединке сыр почти не сгорел, – сказал Кристофер.

– Брось это к чертям собачьим, – ответила мать. – Хватай пальто. Сегодня на ужин стейки.

Они помчались в центр Питтсбурга – в ресторан «Рутс Крис»[29]. И хотя мама распорядилась, чтобы Кристофер заказывал себе все что душе угодно, он выбрал омара, потому что в меню это блюдо шло с пометкой «лучшая цена».

Глава 17

– Лучший вариант из тех, что мы видели, – объявила миссис Сорокка, затормозив у въезда.

В этой дамочке был шик. Вся из себя элегантная. Впрочем, это шелуха. Кейт сразу распознала. Некоторым нравится щеголять мудреными словечками, каких не знали их отцы, и прикидываться столичными жителями. Но даже притворство может оказаться честнее, чем у иных – подлинная сущность. А миссис Сорокка, даром что говорливая, отвечала за каждое слово.

– Подъездная дорожка немного выщерблена, но через пару лет вы ее замостите. Могу порекомендовать фирму, где вам сделают скидку. Нам, девочкам, надо стоять друг за дружку горой.

Подмигнув, она придержала для них с Кристофером дверцу автомобиля. В тот день они осмотрели уже два дома – это был третий. Первый оказался чересчур велик. Второй – слишком мал. Все свои надежды они, как Златовласка, возлагали на третий[30].

– Дверь чуток заедает, – предупредила миссис Сорокка, звякнула ключами и поочередно сунула каждый в нужную скважину. – Но это можно внести в список претензий – пусть владельцы сбавляют цену!

Замок щелкнул, и миссис Сорокка толкнула дверь плечом. Кейт на миг задержалась вместе с Кристофером снаружи, чтобы оглядеть морозный осенний пейзаж. Все дома в этом тупике отличались чистотой и богатством. Красивые, как полыхающие листья. А на горке через дорогу стоял бревенчатый особнячок, будто собранный из деталей деревянного конструктора, которым некогда увлекался Кристофер. Из чердачного окна смотрела старушка. Даже на таком расстоянии Кейт слышала скрип ее кресла-качалки.

– Кристофер? Витаешь в облаках? – окликнула Кейт. – Заходим.

Оторвав взгляд от бревенчатой постройки, Кристофер вслед за матерью переступил через порог.

Дом был прекрасен. Как выразилась миссис Сорокка, «штучный товар». В гостиной имелись встроенные шкафы, камин и ниша для большого современного телевизора. Откуда-то – не иначе как из соседних домов – долетал запах печенья с кусочками шоколада. Но миссис Сорокка объяснила: печенье покупают сами агенты – это уловка, создающая иллюзию домашнего уюта.

– Действует безотказно, – признала Кейт.

– И не говорите. Я была худышкой, пока не занялась этим бизнесом.

Переходя из помещения в помещение, миссис Сорокка включала свет. С каждой новой комнатой Кейт все больше проникалась восторгом. Столовая идеальна для четверых, но и восемь человек свободно разместятся. Можно даже гостей пригласить на рождественский ужин.

А уж кухня!

Боже, какая кухня.

Не то что «микра» и плитка в номере мотеля. Кухня – просто рай. Техника вся новехонькая, сверкает нержавейкой. Посудомоечная машина не подтекает. Холодильник с льдогенератором – не надо бегать с ведерком в конец коридора, как в мотеле. По центру – кухонный островок. Кухонный, черт его дери, островок!

– Ну, как тебе, мам? – спросил Кристофер.

– Неплохо, – произнесла она, стараясь говорить небрежным тоном.

Миссис Сорокка распиналась о возможности оборудовать постирочную комнату и о профилактическом обслуживании дома, но Кейт уже не слушала. Если гостиная внушала мгновенную симпатию, то спальни, расположенные на втором этаже, вызывали головокружительный восторг. К ним поднималась широкая лестница. Для Кейт это было внове. Прежде она видела только простые ступеньки. А если лестницы, то пожарные.

В конце концов она сделала замечание сыну, который носился вверх-вниз.

– Давайте вначале посмотрим хозяйскую спальню, – попросила Кейт.

– Дело хозяйское, – улыбнулась миссис Сорокка.

Шикарное ложе на подиуме и высокие окна поражали воображение. Но больше всего подкупал стенной шкаф – настоящая гардеробная. У Кейт на лице расплылась чеширская улыбка, ладони вспотели от напряженных раздумий: в ближайшее время предстояло чем-то заполнить эти пустые полки. Ей неловко было даже помыслить, сколько раз придется ездить в торговый центр. В аутлет или еще куда. Но кое-что можно приобрести и в благотворительном секонд-хенде.

Хватит, не мелочись, Кейт. Ты заслужила. Расслабься.

– Ну вот, есть и другая спальня – весьма уютная. Что на языке нашей профессии означает «не повернуться», – подмигнула миссис Сорокка. – Но на случай приезда родственников сойдет.

Приличных родственников у них не было. Да и гостей никогда не будет. Но агенту по недвижимости это знать необязательно. Когда Кейт соберется получить образование, из гостевой спальни получится отличный кабинет. Прямо над гаражом на две машины. Больше никто не выпишет ей квитанцию на штраф из-за того, что она в положенный срок не перегнала машину на другую сторону и тем самым помешала уборке улицы. Больше никогда не придется нахлобучивать бумажный мешок на уличный паркомат. Их новая сухопутная акула (с сертифицированным пробегом) зайдет в собственную гавань.

– А здесь, видимо, будет комната Кристофера. – Миссис Сорокка распахнула дверь.

Внутри все оказалось идеально.

Детская кровать, письменный стол. Просторный эркер, где ребенок может посидеть и полюбоваться видом из окна. Большой платяной шкаф. Комод для игрушек. Приятной расцветки ковер, совсем новый. Запах весны. Вроде как лимонный, но без кислинки.

– Ну как тебе, солнце? – спросила Кейт.

– Мне очень нравится, мам.

– И мне тоже.

– Стало быть, мы довольны? – уточнила миссис Сорокка.

– Мы необычайно довольны, – ответила Кейт.

– Делаем предложение хозяину?

Кейт притихла. У нее заколотилось сердце от одной мысли, что сейчас придется взять ручку и вывести свою фамилию. Но она уже забрала свой выигрыш, подбила бабки, уплатила налоги, избавилась от долгов. Рассчиталась за пребывание Кристофера в больнице. Погасила ссуду, взятую на похороны мужа. И задолженность по кредиткам, как рекомендовала в своей телепрограмме Сьюзи Орман[31]. Открыла целевой вклад на высшее образование (для двоих). И после всего этого у нее оставалось достаточно средств для первого взноса, чтобы наконец получить то единственное, что всегда обещал ей Кристофер.

Собственный дом.

Чтобы никуда больше не убегать. Никуда не переселяться. Чтобы у сына была крыша над головой.

Притормози, Кейт. Начни задавать вопросы.

– Это честная сделка? Говорите начистоту. Нам, девочкам, надо стоять друг за дружку горой, верно?

– Да, так и есть. А сделка прямо-таки отличная. Дом выставлен на продажу по единственной причине: хозяева приобрели кондоминиум в Палм-Спрингсе, чтобы унести ноги от здешних зим[32] и от своего зятя. Такие дома уходят влет. Даже если вы слегка переплатите сверх первоначальной цены, это будет как подарок.

Кейт понимала: так оно и есть. Но для очистки совести все же отбарабанила заготовленные фразы.

– Каково твое мнение? – в конце концов спросила она у Кристофера.

– Суперский дом, лучше не бывает, – сказал он.

– Что ж, тогда можно подписывать.

Миссис Сорокка захлопала в ладоши.

– Единственно правильное решение! А хотите, открою вам секрет? Главный козырь вы еще не видели!

Пройдя через комнату Кристофера, миссис Сорокка отдернула штору, чтобы показать им вид из широкого окна эркера. Оно выходило на просторный двор с раскидистым деревом, с висящей на цепях автомобильной покрышкой, с целым игровым городком и песочницей. Мечта любого мальчишки. Хорошо утрамбованная, аккуратная площадка. Идеально для футбола. Идеально для всего.

– Подумать только, – продолжала миссис Сорокка, – вы получаете в придачу такой двор, а теперь посмотрите чуть дальше.

Дальше тянулся Лес Миссии.

Возможно, Кристофер позабыл те шесть дней, когда блуждал в этом лесу, но Кейт запомнила их навсегда.

– Я не хочу жить вблизи этого леса, – выговорила она.

Миссис Сорокка покивала, будто у нее в памяти всплыла газетная фотография пропавшего Кристофера.

– Слушайте, строго между нами… В двух шагах отсюда мистер Коллинз будет строить новый жилой квартал.

– Ну допустим, – сказала Кейт.

Еще раз покивав, миссис Сорокка перешла на заговорщический шепот.

– Допустим, но известно ли вам, что продажу новых домов он поручил не кому-нибудь, а моему боссу? И намеревается построить дорогу, которая соединит противоположные концы города? Через полгода ваш дом окажется в самом престижном районе Милл-Гроув, и тогда стоимость его взлетит на сотню тысяч долларов против нынешней. Вы мне симпатичны, Кейт. А помимо всего прочего, я тоже мать. И очень огорчусь, если вы упустите такую возможность. Всего два слова: сказочный шанс.

– Это точно?

– Верьте мне. К Рождеству вы и думать забудете про этот лес.

Глава 18

Переехали они на следующий день после Хеллоуина.

Стоя на коленках, мама Кристофера вместе с сыном укладывала в коробки свою жизнь. Переезд был для них не внове. Всего пару месяцев назад они еще жили в Мичигане. Но сейчас они не срывались с места среди ночи, чтобы отделаться от Джерри. И не бежали из города, где каждый указатель, каждая вывеска напоминали ей о покойном муже.

Ее ожидал новый дом, ее собственный.

Ее ожидала новая жизнь.

Кейт упаковала старенькую электрическую плитку и посуду. Погрузившись в радостные и волнующие мысли о возможностях своей новой кухни, она почти случайно завернула пиалы для завтрака в газету с портретом Кристофера.

Материал о ее сыне напечатала питтсбургская «Пост-газетт». От публикации своей фотографии Кейт отказалась: хотела, чтобы вся слава досталась сыну. Поэтому на большой перемене учительница, миз Ласко, сопроводила его на игровую площадку. Фотограф, начинающий кинорежиссер, сделал снимок. И в воскресенье Кейт с гордостью скупила все до единого экземпляры газеты в том самом магазине «Севен-Элевен», где был куплен лотерейный билет.

Контрольная по математике = выигрыш в лотерею

Сейчас ее семилетний сын тащил к небольшому штабелю коробок, выросшему возле дверей, свой спальный мешок с изображением Плохого Кота. Из прежней жизни они забирали с собой всего ничего. Ровно столько, сколько вместил багажник старой сухопутной акулы перед их бегством от Джерри. Ну, и кое-какие обновки – в знак начала новой жизни.

Вскоре к ним потянулись провожающие. Кейт, конечно, гордилась, что за столь короткий срок у них с сыном появилось так много друзей. Мама Тормоза Эда привела с собой не только сына, но и мужа, чтобы тот помог с переездом. У Большого Эдди и сердце было большое, прямо как его большие мужские молочные железы. Он без умолку развлекал присутствующих байками о том, как в студенческие годы зарабатывал себе на жизнь перевозкой мебели.

– Я тогда качок был – будьте-нате, – приговаривал он.

– Ты и сейчас хоть куда, миленький, – любовно кивала Бетти.

Приехали Эм-энд-Эмсы со своими матерями. Одна – тихоня по имени Сэйдж. Вторая – крикуша по имени Вирджиния. Одна – веганша из Коннектикута. Вторая – мясоедка из Техаса. Идеально дополняли друг дружку.

Общими усилиями пожитки перенесли в фургон, любезно предоставленный фирмой «Метизы», принадлежащей Большому Эдди.

Затем Кристофер с мамой вернулись, чтобы проверить, не завалялось ли что-нибудь из вещей в комнате мотеля. Убедившись, что там не осталось ничего, кроме воспоминаний, они распрощались со своей прежней жизнью.

– Я навсегда забуду, что такое квартирная плата, – сказала Кейт, затворяя входную дверь.

Когда новенькая сухопутная акула остановилась в тупике у дома номер двести девяносто пять по Монтерей-драйв, Кейт и ее сына ожидал приятный сюрприз. Родители Тормоза Эда («Сколько раз повторять: зовите нас Бетти и Эдди, сделайте одолжение!») за бутылку шардоне выпросили у миссис Сорокка ключи от гаража, и Большой Эдди поручил двум своим лучшим мастерам установить автоматическую гаражную роллету. А когда мама Кристофера собралась выйти из машины, чтобы отпереть гараж вручную, Бетти нажала на кнопку. Эдди, ко всеобщему восторгу, начал искать привидение, а потом все зашли в дом и помогли распаковать коробки.

Управились быстро: пожитков было немного. А потом еще подоспел шериф, когда закончилась его смена. После выписки Кристофера из больницы он всячески поддерживал Кейт. Когда его помощники закончили прочесывать лес, так и не найдя ничего подозрительного, шериф сразу же ей позвонил. А она, конечно, ему позвонила, когда собиралась оформлять покупку дома. Прежде всего нужно было позаботиться о безопасности Кристофера. Шериф подошел к этому со всей серьезностью, изучил все полицейские протоколы за последние десять лет и заверил Кейт, что этот дом ничем не запятнан. А район – тем более. Но если она пожелает, он для верности пройдется с ней по всей округе.

– Это лишнее, – сказала она, к его разочарованию. – Но если у вас появится желание прийти в день переезда, то с меня пицца.

На том и сговорились.

Весь день Кейт наблюдала за Кристофером и его друзьями: они вели себя совсем по-мужски. Когда шериф взялся заносить в дом новую мебель (купленную в стоковом магазине), четверка мальчишек была тут как тут. Когда Большой Эдди сделал перерыв, чтобы глотнуть пива, они тоже прервались, чтобы освежиться лимонадом. А когда дом был полностью обставлен и Большой Эдди разжег огонь под решеткой мангала, чтобы поджарить свои знаменитые «сосиски в блинах», предназначенные «для заедания пиццы», ребята, сгрудившись поблизости, сосредоточенно наблюдали за всеми действиями, прислушивались к его разговору с шерифом и согласно кивали, совсем как взрослые.

Но вообще говоря, в их кругу Эдди сейчас был единственным отцом.

А шериф – тоже не последний человек.

После застолья родители друзей засобирались по домам. Сейдж и Вирджиния пообещали заскочить на выходных и помочь с уборкой. Бетти тоже пообещала заскочить – помочь с оставшейся выпивкой и проконтролировать ход уборки. Большой Эдди сказал, что «подгонит любое железо», если в доме обнаружатся холерные поломки, неизбежные на первых порах. А Кристофер договорился увидеться с ребятами в понедельник.

Шериф уходил последним.

– Спасибо вам за помощь, шериф, – сказала Кейт, пожимая ему руку.

Уставившись в пол, он кивнул. Потоптался на месте, как школьник, и вдруг заговорил сдавленным голосом, будто у него изнутри били мячом в грудину.

– Да не за что. По себе знаю, каково это – переезжать на новое место, где никто тебя не ждет. Я ведь сам только год назад перебрался сюда из Хилл-дистрикта.

Она покивала. Он сглотнул. И сделал первую попытку.

– Миссис Риз… вы еще не бывали в «Приманти бразерз»[33]? Настоящее питтсбургское заведение.

– Нет, не бывала.

– А можно вас туда пригласить?

Получилось, наверное, не так изысканно, как ему бы хотелось. Но уж как получилось.

Она подняла на него взгляд. Этот по-медвежьи крупный мужчина вдруг сделался маленьким. За свою жизнь Кейт повстречала достаточно негодяев, чтобы с ходу различить порядочного человека. Но она еще не была готова. Даже в первом приближении. После Джерри.

– Дайте мне немного времени, шериф, – попросила она.

Такой ответ, похоже, его устроил.

– Отчего же не дать, миссис Риз, времени у меня полно, – улыбнулся он. – Доброй ночи.

С этими словами он пошел к машине. Кейт, стоя на крыльце, смотрела, как он отъезжает под первыми каплями дождя. А затем ушла в свой первый собственный дом и заперла дверь.

Под перестук дождя она поднялась по своей собственной лестнице в комнату сына. Кристофер, уже в пижаме, свернулся калачиком в постели и читал «Робинзона Крузо». Эту книгу порекомендовала ему миссис Хендерсон, услышав его восторги по поводу «Острова сокровищ».

Кейт даже не верилось, насколько ее сын за истекший месяц продвинулся в чтении. Да и в математике тоже. Он пошел в подготовительный класс вскоре после смерти отца. И в результате долгих стараний наконец-то добился успехов. Так что его трудности в учебе объяснялись, по-видимому, прежде всего стрессом. Но даже если и не так, она напомнила себе сделать миссис Хендерсон и миз Ласко хорошие подарки к Рождеству.

Эти женщины сотворили чудо.

Она присела на краешек кровати и через плечо сына прочла пару строк, заправляя прядь волос ему за ухо. Беглый осмотр его спальни напомнил ей о двух обещаниях, данных ею в расчете на выигрыш в лотерею.

На первом месте шел книжный шкаф.

Она не собиралась делать эту покупку в стоковом отделе торгового центра или в ИКЕА. Нет уж, дудки. Чтобы выбрать для сына первый в его жизни настоящий книжный шкаф, Кейт прочесала весь город и в конце концов обнаружила замечательный антикварный магазин. И разрешила Кристоферу выбирать. Мебель там была великолепная. Дуб. Сосна. Кедр. Но Кристофер выбрал какую-то оклеенную бумагой с утятами рухлядь. Нелепую, под стать новогодней елке Чарли Брауна.

– Здесь очень большой выбор. Чем тебя привлек этот шкаф, солнце? – спросила она.

– Тем, что от него пахнет бейсбольными перчатками.

На втором месте шла серебряная рамка для фото. Кристофер торжественно водрузил ее на самое видное место, на книжный шкаф. Мама вгляделась в портрет ныне покойного мужа. Застывший черно-белый момент. Отец Кристофера улыбался, стоя у наряженной елки. Это был один из счастливых деньков.

Кейт прилегла рядом с сыном и минут двадцать слушала, как он читает; голос его звучал приглушенно, будто шорох дождя. Потом она поцеловала Кристофера в щеку и укутала его на ночь.

– Кристофер… ты купил своей маме дом. Знаешь, кто на это способен?

– Нет, не знаю.

– На это способны только победители.

Со словами «Раз-два-три, сон смотри!» она погасила свет. А потом спустилась в кухню. Там сделала пару глотков пива со льдом и пошла приводить в порядок свою спальню. Свою отдельную спальню. Если не считать нескольких лет, прожитых с мужем, ей за всю жизнь так и не довелось прочувствовать, что такое надежный дом.

А теперь она обустраивала именно такой дом для сына.

Развесив все свои вещи, она заметила, что просторный стенной шкаф заполнился только на треть. Кейт Риз привыкла не ждать от жизни ничего хорошего. Но сейчас она попала в рай. В настоящий рай. Она восстановила в памяти все решения, все моменты, которые привели ее сюда, в собственный дом, где по крыше тихонько стучали дождевые капли.

Надумай кто-нибудь тщательно спланировать такую историю, ничего лучшего все равно было бы не придумать.

Глава 19

Кристофер свернулся калачиком в своем спальном мешке с изображением Плохого Кота. Под перестук дождя он наслаждался теплом и уютом. В окно эркера лился лунный свет, отбрасывая пятнышки на новый книжный шкаф и на папино фото. Мама разрешила ему выбрать краску для стен в этой комнате по своему вкусу, потому как им больше не придется беспокоиться насчет аренды и гарантийных взносов. Он сказал, что хочет голубой с белым. Как небо. Или как глаза мистера Эмброуза.

Ничем не нарушая тишины, Кристофер выбрался из спального мешка.

Подошел к окну эркера и забрался на подоконник. Сел по-турецки и стал смотреть на задний двор. Где на цепях качалась шина. И простиралось большое игровое поле, идеально подходящее для бейсбола.

А дальше был Лес Миссии.

Небо прочертила молния. Дождь оставлял на окне свои следы, подобные слезам на лобовом стекле. На уроке катехизиса в ОКЦ кто-то сказал, что дождь – это слезы Бога. Тогда ему подумалось: а Ноев ковчег – из гнева.

Или из рыданий Бога.

Кристофер распахнул окно. Устремил взгляд вверх и увидел облака. На карниз падали мелкие дождевые капли. Они холодили румяно-красные щеки. Так он просидел с полчаса – приглядывался, прислушивался, ощущая себя особенным и счастливым. Что-то знакомое просматривалось в этих облаках. А что именно – он никак не мог вспомнить. Но вроде бы они улыбались. И Кристофер послал им ответную улыбку.

Нет, голоса не было. Был ветер. Был шорох. Совсем не похожий на голос. Ну разве что на отголосок. Кристофер не столько его слышал, сколько припоминал, как нечто подобное кто-то ему говорил. Но сомнений быть не могло. Он долетал из леса.

И звал его к себе.

Кристофер схватил башмаки и брошенную на пол красную кенгурушку. Скользнул глазами по отцу, обрамленному в серебро. А потом отворил дверь спальни. Выглянул в коридор. У мамы в комнате свет не горел. На цыпочках спустившись по лестнице, он прошел через кухню. Там больше не витал запах печенья.

На задний двор вела раздвижная дверь. Туман сгустился, но еще глазом различались качавшиеся на ветру деревья. Это зрелище его успокоило. Подобно колыбельной, подобно любимой стороне подушки.

Ноги ступали по мокрой, стылой траве. Кристофер двигался сквозь туман, мимо качелей, сделанных из шины, в дальний конец двора. Он оглянулся на свой дом. Увидел бревенчатый домишко на другой стороне улицы. В окнах света не было. И Кристофер свернул в сторону деревьев. Вот же он. На расстоянии вытянутой руки.

Лес Миссии.

Кристофер не спускал глаз с деревьев. Они раскачивались – красивые, голые, молчаливые. Так в церкви раскачиваются поднятые руки. Туда-сюда. Туда-сюда. Он никого не видел, но ощущал их присутствие. И втягивал носом запах бейсбольной перчатки, хотя его бейсбольная перчатка лежала в гостиной, в еще не распакованной коробке.

– Ты тут? – шепнул наконец Кристофер.

Деревья зашуршали. Кристофер услышал треск сухих веток. У него горели уши. Он знал, что надо бы поостеречься, но почему-то не испытывал страха. Наоборот, он вздохнул с облегчением[34]. Потому что знал: нечто есть тут, поблизости. Наблюдает за ним.

– Спасибо, что у моей мамы теперь есть дом, – прошептал Кристофер.

Ответом ему была тишина. Но не молчание. Его слушали. Кристофер оглянулся – прямо позади него ощущалось какое-то соседство. Он это чувствовал затылком.

– Ты пытаешься со мной заговорить? – спросил Кристофер.

Ветер боролся с листвой. В этом ветре чудился голос. Но он не разговаривал. А все равно слова щекотали затылок. Как будто ветер еле-еле пробивался сквозь заросли, силясь быть услышанным.

Кристофер вошел в лес.

Дождь падал на кроны деревьев и ручейками стекал по стволам. Кристофер не знал, куда идет, а ноги почему-то знали. Так бывает, когда долго не катаешься на велосипеде. Рассудок может забыть, как это делается, а тело будет помнить.

Ноги вели его на голос.

У Кристофера екнуло сердце. Он по-прежнему никого не видел, но что-то чувствовал. Как чувствуется порой искра, когда соприкасаются руки. Он шел в чащу, и тропа освещалась все ярче. В ноздри ударил запах. Восхитительный запах осени. Спелых яблок. Кристофер увидел имена, вырезанные на древесных стволах. Инициалы влюбленных подростков из минувшего века. Ныне – стариков.

И ныне покойных.

Кристофер добрался до лесной поляны. Постоял в молчании, разглядывая гигантское дерево, похожее на деформированную артритом руку. Заметил на земле облепленный грязью пластиковый пакет. Подобрал, заботливо ополоснул под свежими, холодными струями дождя. Вытер своей красной курточкой; пластик оказался белым. Затем, подойдя вплотную к дереву, нацепил пакет на нижнюю ветку. На глазах у Кристофера пакет заплясал, как воздушный змей на веревке. Что-то знакомое виделось в этом зрелище, а что – сразу и не вспомнить. Нечто надежное и ободряющее. Подобное старинному другу.

– Привет, – обратился Кристофер к белому пластиковому пакету.

ты меня слышишь?

Белый пластиковый пакет, казалось, вздохнул с облегчением.

– Да, слышу тебя, – ответил Кристофер.

прямо не верится. кто-то меня услышал.

Кристофера бросило в жар. Он с трудом сглотнул застрявший в горле ком.

– А ты всамделишный? – усомнился Кристофер.

да.

– Ты – не плод моего воображения?

нет.

– Значит, я не рехнулся? – спросил Кристофер.

нет. я пытаюсь говорить со всеми, но ты – единственный, кто ко мне прислушался.

У Кристофера гора с плеч свалилась.

– Но почему я услышал тебя только сейчас?

потому, что мы с тобой находимся в лесу с глазу на глаз. Не зря же я подобрал для тебя именно этот дом. Ты им доволен?

– Это самый лучший дом на всем свете.

я очень рад.

– Когда можно будет тебя увидеть?

скоро. но вначале я попрошу тебя кое-что для меня сделать. согласен?

– Согласен, – ответил Кристофер.

И опустившись под деревом на колени, уставился на белый пластиковый пакет, пляшущий, как волосок на ветру. Кристофер застыл на долгие часы. Не замечая холода. Беседуя обо всем подряд. Со своим новым лучшим другом.

Со славным человеком.

Часть III. Лучшие друзья навек

Глава 20

– Ребята, а давайте построим домик на дереве?

– Домик на дереве? – переспросил Тормоз Эд, запивая бекон шоколадным коктейлем из большой пластиковой бутылки. – Мне папаша как-то собрал такой из конструктора, прикинь. Только домик развалился – отец поддатый был.

Они сидели в школьной столовке. На обед сегодня давали рубленый бифштекс «солсбери». Кристофер точно не знал, что в данном случае означает «солсбери» и зачем его рубить, но сегодня мама не стала совать ему привычные бутики с арахисовым маслом и стебли сельдерея в грубом бумажном пакете, а дала с собой денег на нормальный горячий обед. В такие холода положено переходить на горячее питание. Ноябрь как-никак. Хеллоуин остался позади; теперь весь город украсили ко Дню благодарения.

– Нет, Эд, я о другом, – пустился в объяснения Кристофер.

Раскрыв блокнот, он осторожно подтолкнул к ребятам свой проект. Близнецы Эм-энд-Эмсы вперились в рисунки, скрупулезно выполненные на миллиметровой бумаге. Крыша. Черная кровельная дранка. Оконные петли. Красная дверь. По древесному стволу змеятся прибитые на разной высоте бруски: ни дать ни взять лесенка из молочных зубов.

– Офигеть. Там прямо жить можно! – воскликнул Мэтт, частично скрытый глазной повязкой.

– Сам вычертил? – поразился Майк.

Кристофер кивнул. Проснувшись в субботу, он уже знал, как будет выглядеть их дом. В голове сложился мысленный образ, да такой отчетливый, что хоть по металлу вырезай. На выходных он, вооружившись цветными карандашами и миллиметровкой, занимался проектированием, – точно так же, как в свое время рисовал идеальный дом для мамы. Но нынешний вариант не предусматривал ни геймерской, ни конфетной комнаты, ни живого уголка за кухней.

Нынче все делалось по уму.

– То есть будет входная дверь с замком, все дела? – допытывался Майк.

– Конечно. И ставни. И застекленные окна. А в полу еще лаз потайной с веревочной лестницей, – разговорился Кристофер.

– А лаз-то потайной зачем? – не понял Мэтт.

– Зачем-зачем… Да затем, что это круто, – припечатал Майк.

– Ну-ка, дай глянуть. – Тормоз Эд выхватил у Мэтта блокнот.

Задумчиво прихлебывая шоколадный коктейль, он с видом знатока листал страницы. Кристофер видел, что Эд, разделавшись с беконом, сажает на бумагу жирные пятна. Бесило, конечно, но волей-неволей приходилось помалкивать. Не лишаться же поддержки друга. Вскоре Тормоз Эд подтолкнул блокнот обратно, по направлению к Кристоферу.

– Нереально. Нам такое не потянуть, – отрезал он.

– Это почему же? – снова подал голос Мэтт. – Наш дядя Джордж…

– …на все руки мастер, – встрял Майк, чтобы только опередить брата. – Прошлым летом мы ему на стройке помогали. Так что разберемся.

– Так ведь уже ноябрь. Как бы колотун жуткий, – усомнился Тормоз Эд.

– А ты что, неженка? – ужалил Майк.

– Хм, вот не знаю. Может, ты сам неженка? – парировал Тормоз Эд.

– Да ладно тебе, Эдди. Главное – у нас будет штаб, – сказал Кристофер.

– Ну и в чем тут прикол: строить во дворе какую-то дурацкую халупу на дереве, когда в двух шагах – теплая гостиная и телик фурычит?

– А прикол в том, что строить нужно не во дворе. – Кристофер понизил голос. – Штаб у нас будет в Лесу Миссии.

Повисла мертвая тишина. Теперь всем открылось величие такого замысла. Это не какие-то там детские игрушки во дворе. Это рисковая затея. Это без спросу. Это…

– Клево, – выдохнул Тормоз Эд.

– …но туда же нельзя, – подал голос Мэтт.

– А то мы не догадывались! Раз нельзя – значит, клево, – бросил Тормоз Эд.

– Ну не знаю, – засомневался Майк. – Коллинз там везде заборов понаставил.

– А ты что, неженка? – не упустил своего Тормоз Эд. По умолчанию счет стал один – один.

– Заборы не везде, – возразил Кристофер. – От моего двора тропинка идет прямо в лес. Лазать через забор не будем, еще не хватало. Вот только инструменты надо раздобыть.

– Фигня, – ответил новоявленный защитник дома на дереве в лице Тормоза Эда, – у отца в гараже их полно. Ему-то самому без надобности.

– А доски где брать? – спросил Кристофер, прекрасно зная ответ.

– Да у того же Коллинза деревяшек подрежем, – сказал Майк.

– А у нашего дяди гвоздей – завались, – вставил Мэтт.

Тут же, за столом, они наметили план действий. Стало ясно, что все, кроме дранки, дверной ручки и застекленных окон, можно выклянчить, позаимствовать или стырить. К тому же у папаши Тормоза Эда хранится целая пачка старых журналов «Плейбой» и дома стоит цветной ксерокс. А поблизости, между прочим, живет куча подростков.

Так что деньгами разжиться – не проблема.

«Коллинз Констракшн» довольно жестко разбиралась с нарушителями установленных границ. От своего отца Тормоз Эд слышал, что мистер Коллинз вырубает лес под строительство новых кварталов. Кто туда сунется, тот определенно нарушит закон. Но это и будоражило воображение.

– К черту закон! К черту закон![35] – Тормоз Эд затянул старую песню, которую со студенческой скамьи обожала его мать.

– А предкам что скажем? – забеспокоился Мэтт.

Точно. Родители. Хм-м-м.

Детей на пушечный выстрел к этому лесу не подпустят. Особенно после истории с исчезновением Кристофера. Если кого и удастся обвести вокруг пальца, так это папашу Тормоза Эда, но чтобы всех матерей разом? Да ни в жизнь.

Друзья призадумались, но Кристофер на самом-то деле уже решил и этот вопрос. Обдумывать его было – одно удовольствие: примерно как сладко потягиваться и одновременно чесать спину. За этими размышлениями Кристофер отметил, что головная боль уже пару минут как отступила. У него созрела идея.

Ночевка.

Что может быть проще?

Пусть каждый прихватит из дома спальник, чтобы заночевать в штабе на дереве. Если сказать родителям, что они будут друг у друга в гостях, ничто не помешает им вкалывать все выходные, не прерываясь на сон. Это рискованно. Матери, конечно же, начнут звонить с проверкой. Но выкрутиться можно с помощью мобильников. При любом раскладе получится урвать, считай, двое суток на непрерывную работу.

Майк идею одобрил. Мэтт вроде побаивался ночного леса, но стушеваться в присутствии брата не посмел. Пришлось согласиться.

– Чур, по жратве я главный, – оживился Тормоз Эд.

– Давай-давай, Эдди.

Завершив обсуждение, Кристофер откинулся на спинку стула и обвел взглядом своих друзей, взбудораженных и шумливых. Но услышал только звенящую тишину – его сознание вновь придавила тяжесть. На головную боль он уже махнул рукой. Притерпелся. Она не мешала ему радоваться, что друзья поучаствуют в строительстве, ведь без них ему нипочем не управиться к сроку.

– Эй, Крис! – окликнул его Тормоз Эд.

Вздрогнув, Кристофер сообразил, что дело только за ним: друзья уже произнесли тост за славное будущее дома на дереве и замерли в ожидании. По примеру остальных он подался вперед, и три скромные молочные картонки сомкнулись с большой пластиковой бутылкой шоколадного коктейля. Потягивая холодное молоко, Кристофер всматривался в напечатанное на упаковке фото пропавшей девочки.

Эмили Бертович.

Теперь прочесть ее имя не составляло труда.

Кристофер целиком погрузился в мысли о предстоящем строительстве; по дороге домой он почти не обращал внимания на тех, кто ехал с ним вместе в школьном автобусе. Новый маршрут, новый район – все сплошь незнакомое. За одним исключением.

Дженни Херцог.

– Короткие штаны – ноги голые видны! – не унималась она, хотя мама уже купила ему новые, длинные брюки.

Остановка находилась в конце протяженной улицы, возле старого углового дома. Дженни забежала в соседний, обшитый алюминиевым сайдингом. Кристофер прошагал дальше, до самого тупика. Обернувшись, он бросил взгляд на бревенчатый домик через дорогу и на вездесущий Лес Миссии.

Там у них будет штаб.

Кристофер не привык таиться от друзей. Но кому охота выглядеть сумасшедшим? Как его отец. А еще он боялся их отпугнуть. Ведь в той ночной беседе славный человек поведал и кое-что другое. В основном непонятное. А отчасти – просто страшное.

Но Кристофер верил славному человеку. Было что-то такое в его голосе. Доброе. Теплое. И хотя Кристофера подчас одолевали сомнения, на поверку выходило, что славный человек ни в чем не ошибся. Как оказалось, в гараже у отца Тормоза Эда и вправду полно инструментов. Майк и Мэтт действительно помогали дяде Джорджу на стройке. В прошлый раз Кристофера освободили от дополнительных занятий по чтению с миссис Хендерсон. И Дженни Херцог вышла на его остановке.

А домик на дереве требовалось завершить до Рождества.

– К чему такая спешка? На что он вообще способен, этот домик на дереве? – допытывался Кристофер.

пока не увидишь своими глазами – не поверишь.

Глава 21

За дело взялись в субботу.

Стоял холодный ноябрьский день, и даже те скудные лучи солнца, над которыми смилостивились облака, не могли пробиться сквозь кроны деревьев. Но в радостном предвкушении ночевки ребята этого не замечали. Неделя прошла с большой пользой. Эм-энд-Эмсы нашли территорию, где строительная компания Коллинза хранила стройматериалы. И все сообща придумали способ транспортировки всего необходимого на поляну.

– Есть такая специальная толкалка, – поделился в ОКЦ своей идеей Тормоз Эд.

– Каталка, что ли? Тачка? – уточнил Кристофер.

– Сказал же: «толкалка», – досадливо буркнул Эдди.

Тормоз Эд с лихвой компенсировал скудный словарный запас сообразительностью и деловой хваткой. Порывшись в отцовском ящике с инструментами, он нашел два номера журнала «Плейбой», которые удачно сбыл с рук.

В субботу Кристофер проснулся раньше обычного и достал свой любимый рюкзак. Особенный, на котором был изображен Плохой Кот, вопрошающий: «А внутри есть еда?» Спустившись вниз, Кристофер подсел к матери на диван. От нее исходило такое же тепло, как и от ее кофе, а пахло еще вкуснее.

– Ты куда это собрался в такую рань? – насторожилась Кейт.

После того, как Кристофер на неделю исчез, она оберегала его, как наседка, и с крайней неохотой отпускала из дома.

– Договорились встретиться с Эдди и с Эм-энд-Эмсами, – ответил он. – Собираемся у Эдди дома. Будем весь день рубиться в приставку. Может, даже с ночевкой останемся.

– А мама его в курсе? – вздернув бровь, поинтересовалась Кейт.

И тут, как по заказу, пикнуло сообщение.

Кейт. Эдди умоляет оставить ребят с ночевкой. Вирджиния и Сейдж согласились. Отпустишь своего?

Мама Кристофера и не подозревала, что сообщения с телефона матери писал Тормоз Эд, чтобы тут же, ровно в половине девятого, их удалить. Не догадывалась она и о том, что Эм-энд-Эмсы, со своей стороны, точно так же обеспечили свободу на всю ночь Тормозу Эду. Мальчишки не знали, как дети обводят вокруг пальца взрослых, если те общаются между собой голосом. Но задумка с эсэмэс чудесным образом сработала. Мать Кристофера напечатала ответ.

Конечно, Бетти. Возьму тогда дополнительную смену. Спасибо.

Фух.

– Телефон держи при себе, – напомнила она сыну, подъехав к дому Тормоза Эда. – Заберу тебя в десять утра.

– Ну мам, ну пожалуйста…

– Тогда в полдесятого.

– Ладно. В десять так в десять, – согласился он, пока не сделал еще хуже.

– И смотри у меня, – предупредила она. – Из дома – ни ногой. Никаких вылазок. Я серьезно.

– Конечно, мам, – пообещал Кристофер.

Она его обняла и выпустила из машины.

Ребят он нашел в гараже, где отец Тормоза Эда хранил необходимое снаряжение для отдыха на природе, которое их семья использовала ровно ноль раз. Эдди гордо демонстрировал тележку с аккуратно погруженными окнами, купленными на деньги от продажи журналов «Плейбой».

– Говорил же: у отца есть толкалка, – сказал он.

После этого мальчишки принялись за дело.

Они расхватали карманные и туристические фонарики, а также старые спальные мешки, которые давно нужно было выбросить, но мать Тормоза Эда не удосужилась даже поручить это домработнице. В один из спальников загрузили хлеб, рубленую ветчину и арахисовое масло. Сверху побросали картонные тарелки, пластмассовые ложки, запас молока, «Фрут-лупс». И, конечно, две пачки «Орео». Спальник сделался похож на бугристую сигару.

Даже инструменты не все туда влезли.

И вот, пока мать Тормоза Эда отсыпалась после «ночного бриджа», мальчики устремились ко входу на строительную площадку «Коллинз Констракшн» в Лесу Миссии. По воле случая сторож в это время совершал обход, а рабочие на соседнем участке рыли котлован, так что ребята успели выбрать нужные пиломатериалы. Набрав по охапке небольших брусков, они направились к забору. Протолкнули тачку под проволоку, перемахнули через ограждение и двинулись по узкой тропинке через луг. Мимо вывески «Коллинз Констракшн».

Прямо к опушке Леса Миссии.

Остановились. Внимательно прислушались к тишине. Как Гензель и Гретель[36] из старой сказки, которую им читали в детстве. Когда они еще боялись ведьм и волков.

– Ребзя, а может, стоило рассказать предкам, куда мы пошли? – подал голос Мэтт.

– Да ты что? Нас бы не отпустили, – сказал Майк.

– Но если мы заплутаем, никто не додумается, где нас искать.

– Кристофер здесь шесть дней бродил. Он тут, как у себя дома, – заметил Тормоз Эд.

Ища поддержки, Мэтт взглянул на Кристофера, но тот неотрывно смотрел на крупные разноцветные листья. Их в медленном танце обтекал ветер. Казалось, лес дышит.

– Вот именно. Так что не будь слюнтяем, – одернул Майк брата, который был на три минуты младше.

– Я не слюнтяй!

– Так докажи. Иди первым.

– И пойду, – сказал Мэтт, даже не шевельнувшись.

– Ну, давай! Чего ждешь? Деревья не кусаются.

– Сказал же, пойду!

Но сам прирос к месту. Уж очень было стремно.

– Ладно, парни, айда за мной, – наконец подал голос Кристофер.

И сделал первый шаг, закончив эти игры и не уронив достоинство Мэтта. Друзья потянулись за ним, постепенно углубляясь в лесную чащу.

Кристофер шагал по дорожке, пытаясь отыскать тропу, ведущую от стройки Коллинза к поляне. Но видел лишь, что за ними не остается следов. Наверно, земля слишком пересохла. Случись им заблудиться, никто бы их не нашел. Поляна хоронилась за многими акрами чащобы; никому бы даже в голову не пришло искать их в этой стороне.

На миг Кристофера посетило видение. Следы ребенка. Хлебными крошками рассыпанные по земле. Он видел самого себя, идущего по этой тропе. По этим следам. И не знал, сон это или явь. Понятно, что об этом даже заикаться не стоило: ребята скажут, что он совсем ку-ку. Впереди послышался треск. Ветка хрустнула, будто косточка.

– Крис, гляди, – прошептал Мэтт, указывая вперед.

На них смотрел олень.

Стоял, не двигаясь, на дорожке, как садовая скульптура. А потом, задержав взгляд на Кристофере, медленно направился в глубь леса. Туда, где Кристофер еще не бывал.

– Куда это он? – прошептал Мэтт.

Кристофер не ответил. А просто последовал за животным. Шаг, другой. К затылку подбиралась головная боль. Поднималась к вискам. Гнала все дальше. По узкой тропе. Кристофер повернул голову влево и увидел…

…выброшенный холодильник.

Ржавым скелетом лежащий на земле. Забитый листвой и ветками. Кто-то живой устроил в нем логово. Или неживой?

– Крис? – позвал Тормоз Эд, указывая вперед. В голосе его слышался страх. – Чего это там?

Подняв голову, Кристофер увидел, что олень углубился в какой-то большой тоннель. Или в устье пещеры. Укрепленное подгнившими бревнами. При ближайшем рассмотрении Кристофер понял: это заброшенная штольня. Чем-то очень знакомая.

– Туда лучше не соваться, – сказал Мэтт.

Но Кристофер не слушал. Его будто толкали вперед. Он вошел в темный тоннель. Ребята – за ним. Мир почернел. Ноги спотыкались о допотопные рельсы для вагонеток. В нос бил запах мочи – как будто в этом месте соревновались на дальность полета струи.

Тормоз Эд включил фонарик. Кристофер выхватил источник света у него из рук и щелчком погасил.

– Не надо. Спугнешь, – прошептал он.

– Кто кого – это я его спугну? – Эд не поверил своим ушам.

Вслед за оленем ребята выбрались из тоннеля. Кристофер, посмотрев под ноги, увидел, как ему показалось, следы многих сотен оленей. И другой живности, которая веками обитала и умирала в здешних лесах, даже не подозревая о существовании такой диковины, как люди. Вглядываться он не стал.

Четверка мальчишек вышла на поляну.

Только теперь они поняли, насколько темно было в тоннеле: глаза не сразу привыкли к свету. Каждый немного поморгал, прикладывая ладонь козырьком.

А потом они увидели дерево.

Единственное на сотню ярдов кругом. Точно в центре поляны. Похожее на корявую руку, оно, словно волдырь, прорвало щеку земли.

Все умолкли. И совсем забыли про оленя, который, уставившись на них, безжизненно застыл. А они стали продвигаться дальше. Шаг за шагом. Молча приближаясь к дереву. Майк, у которого затекли руки, толкавшие тачку, вдруг почувствовал необыкновенную легкость. Мэтт, у которого першило в горле от жажды и последствий ангины, заглушенной антибиотиками, сглотнул без намека на боль. Тормоз Эд, который уже минут пять прикидывал, как бы заныкать от остальных две пачки «Орео», думать забыл про съестное. А тупая головная боль Кристофера, с которой не справлялись ни детский тайленол, ни адвил, подмешанный к яблочному пюре, вдруг освободила место у него за глазами, и ему сразу полегчало. Боль ушла. Страх ушел. Их просто больше не существовало.

Кристофер подошел к дереву первым. Он вытянул руку, осторожно предположив, что на ощупь кора будет похожа на живую плоть. Но нет, она оказалась совершенно обыкновенной. Твердая, грубая кора, вся в трещинах, как в морщинах. Почему-то ему вспомнился Эмброуз, добрый старик из больницы.

– Строить будем здесь, – объявил Кристофер.

– Жутко тут, – засомневался Тормоз Эд, но быстро спохватился. – Обалденное место.

Кристофер развернул чертежи; его друзья тоже не сидели сложа руки. Пока они разгружали все, что принесли с собой, Кристофер сбросил рюкзак с Плохим Котом; оттуда с лязгом посыпались инструменты. Он поднял с земли молоток и гвозди.

– Мэтт. Тебе предоставляется право вбить первый гвоздь, – сказал Кристофер.

– Нет уж, – отозвался Мэтт. – Это на самом деле твое право, Крис. Давай сам.

Кристофер обвел глазами друзей. Те согласно покивали. Майк и Мэтт приложили к стволу первый брусок два на четыре дюйма. Рядом с полустертыми инициалами, которые издавна вырезали тут подростки на пути к взрослой жизни. УТ + ДТ. АГ + ДВ. Кое-где рядами тянулись имена. Джонни и Барбара. Майкл и Лори. Приготовившись вогнать в ствол первый гвоздь, Кристофер увидел совсем свежий инициал. Одну-единственную букву.

Д.

Первый гвоздь вошел в древесину, и работа закипела: ребята начали приколачивать бруски. Теперь по дереву поднималась лесенка, похожая на ряд молочных зубов. Один над другим. Не прояви Кристофер завидную смекалку, колобашек хватило бы совсем ненадолго. Мальчики не стали допытываться, откуда взялась целая горка точно таких же. Может, просто не обратили внимания. Может, восприняли как должное.

Так или иначе, к строительству он подготовился в одиночку.

По сути, вкалывал он уже три недели. Консультировался со славным человеком. Совершал набеги на склад Коллинза. Продумывал, планировал. Готовил нынешний фронт работ. Славный человек предупредил, что до поры до времени лучше никого не посвящать в эти дела.

Пока все складывалось удачно: сторож часами просиживал в бригадирском вагончике перед маленьким переносным телевизором и смотрел спортивный канал. Он так увлеченно кричал: «Давай!», «Ну кто так подает?!», «где тебя клюшку держать учили, козлина?!», что ни разу не заметил, как возле сложенных штабелями пиломатериалов, принадлежащих его боссу, шастает малолетний расхититель.

Сейчас Кристоферу требовалось побеседовать со славным человеком, но он боялся напугать друзей. Они ведь не догадывались, что тот находится рядом и следит за их работой. В какой-то момент Майк потянулся к белому пластиковому пакету, чтобы сложить туда гвозди.

– Не трожь, – приказал Кристофер.

Тут же повесив пакет обратно на нижнюю ветку, Майк вернулся к работе. Никто не назначал Кристофера главным. Но никто и не оспаривал его лидерства. Даже Майк, самый крепкий из всех.

Каким-то образом дети всегда чуют вожака.

Пока все трудились, в небе поднялся такой ураган, что верхушки деревьев стали раскачиваться, как руки подростков на концерте. Однако Кристофер, запрокидывая голову, так и не увидел, чтобы облако-лицо сдвинулось с места.

Вроде оно наблюдало за строительством.

Глава 22

Когда мать Кристофера высадила сына возле дома Тормоза Эда, у нее оставался небольшой запас по времени, чтобы поехать на работу самым живописным маршрутом. Она посмотрела на небо. Пышные облака напоминали меренги, еще не успевшие сгореть в микроволновке. Но даже эта картина не шла ни в какое сравнение с Лесом Миссии. В кронах деревьев уже смешивались, как на палитре художника, разные краски – местами неряшливыми, местами чистыми пятнами. Опустив окно, Кейт сделала глубокий вдох. Бодрящий осенний воздух. Синева небес. Разноцветье листвы. Идеальный миг.

Но откуда эта тревога?

С годами она привыкла считать свою материнскую интуицию великим благом. В любых обстоятельствах ее поддерживала уверенность, что тихий голос у нее в голове помогает ей защищать сына, не дает сойти с ума и отвечает за их общее выживание.

Но сейчас он гудел, словно камертон.

Сомнений нет: она чрезмерно опекает сына. Как и все матери, правда? После той кошмарной истории, когда Кристофер целую неделю пропадал неизвестно где, она могла бы держать его взаперти до совершеннолетия, и ни у кого не повернулся бы язык ее осуждать. Но этот голосок, неизменно охлаждавший ее пыл, подсказывал, что надо позволить мальчику жить собственной жизнью, а не подминать его под свои страхи. «Мать» лишь одной буквой отличается от «мять». Сейчас, к примеру, ее сыну ничто не угрожает: в гостях у Эдди он трескает всякую вредную еду и сражается в компьютерные игры. Так почему же у нее душа не на месте?

Не потому ли, что у тебя совсем нет личной жизни, Кейт?

Ну да. Возможно.

Доехав до пансионата «Тенистые сосны», мать Кристофера отметила пропуск и взялась за работу. Когда она нервничала, в нее вселялась маниакальная Супер-Кейт. Она перестилала кровати. Драила унитазы. Помогала санитаркам обслуживать мистера Русковича, который, прикрываясь диагнозом «врожденное недоразвитие мышц», почем зря лапал этих женщин – разумеется, «случайно».

– Пардон муа, – на ломаном французском оправдывался он, жестом снимая с головы невидимую шляпу.

У Кейт все горело в руках; ее подгоняла маниакальная одержимость, так что после завтрака у нее образовались драгоценные минуты отдыха, но в голову опять лезли тревожные мысли о сыне. К счастью, сегодня пансионат готовился встретить новых кандидатов на черную работу. «Кандидоз» – такое название дали этому событию медсестры. В течение следующего месяца по субботам в «Тенистые сосны» должны были приходить волонтеры-старшеклассники, чтобы выносить мусор, чистить котлы и подчиняться любому самодурству миссис Коллинз, причем за весьма скромное вознаграждение – необходимый для поступления в вуз сертификат о выполнении общественно полезных работ (с указанием количества часов).

Как правило, волонтерами оказывались старшеклассники одного и того же толка. А именно ученики местной школы, которые считали свои заявления в университеты и колледжи довольно хилыми, поскольку такие виды внеклассной деятельности, как «обмен эсэмэсками», «балдеж» и «регулярная дрочка», вряд ли могли покорить Гарвард. Эти ребята и вкалывали по субботам в «Тенистых соснах». Ровно через месяц они получали вожделенные сертификаты. После чего уносили ноги. Исключение составляли немногочисленные истовые католики, которые иногда задерживались в пансионате месяца на два. А рекордсмены – даже на четыре.

Такой расклад устраивал всех.

Владелец пансионата, мистер Коллинз, получал бесплатную рабочую силу. Его супруга, миссис Коллинз, – не только свободу третировать несовершеннолетних помощников, попрекая их неумелым уходом за миссис Кайзер, своей полоумной матерью семидесяти восьми лет, но еще и веские основания трубить в загородном клубе перед заклятыми подругами о своем бескорыстном желании «отдать долг обществу», так много сделавшему для ее семьи. А старшеклассники подстилали соломку на пути к большому будущему, в котором видели себя вечно молодыми.

Все три стороны потирали руки.

Отец. Сын. Святой дух.

Поскольку заявления в университеты и колледжи принимались сразу после Нового года, старшеклассники в последний момент искали работу с таким рвением, словно это был Священный Грааль. Подгоняемые магическими словами «Лига плюща»[37], к пансионату тянулись прыткие ребята, жаждущие пустить пыль в глаза приемным комиссиям и создать иллюзию своей гражданской позиции. Сейчас таких жаждущих насчитывалось около двадцати. Раз в десять больше обычного.

Как правило, мама Кристофера даже не приходила на подобные мероприятия, но нынешний «Кандидоз» оказался ей небезразличен. А все потому, что в первом ряду стояла прелестная, взволнованно улыбающаяся девушка в длинной юбке и пушистом свитере: это она заметила у дороги Кристофера на седьмой день после его исчезновения.

Мэри Кэтрин МакНил.

Рядом с ней стоял ее парень, явно небогатый, скромный подросток по имени Даг. Выглядели они очень трогательно. Такие чистые. Истинно верующие католики – откуда им было знать о коварных замыслах миссис Коллинз? Решив подсказать этой парочке, как обойтись малой кровью, мать Кристофера незаметно подобралась к ним сбоку.

– Здравствуйте, миссис Риз, – обратилась к ней Мэри Кэтрин. – Как дела у вашего сына?

– Все хорошо, – шепнула мама Кристофера. – Не стойте в первом ряду. Не вздумайте прерывать ее лекцию. Проситесь на кухню.

Подмигнув, она под предлогом смены постельного белья ускользнула из холла в ближайшую комнату и оттуда наблюдала за слащаво улыбавшейся миссис Коллинз.

– Добро пожаловать на лекцию по профориентации, – начала директриса.

И завела свою шарманку, которую мама Кристофера слышала уже дважды. О том, что в «Тенистых соснах» пожилые люди окружены заботой. Что благополучие лиц старшего возраста – это мерило нравственного состояния общества. Что семья миссис Коллинз приобрела в собственность это учреждение, дабы проживающие непременно сохраняли человеческое достоинство (для персонала, видимо, это не считалось обязательным). Бла-бла-бла. Словесный понос. Ах, загородный клуб. Загородный клуб. Мать Кристофера ждала, кто же на этот раз совершит непростительную оплошность – прервет установочную лекцию. Сцена разыгралась как по нотам…

– Извините, пожалуйста, миссис Коллинз, можно спросить? Когда нам выдадут сертификаты? – отважился какой-то паренек.

Мать Кристофера видела, что это, конечно…

Даг.

Недотепа Даг.

Миссис Коллинз осклабилась:

– Их выдадут в конце месяца.

Даг заулыбался.

– Это хорошо. А то мне уже в декабре документы подавать.

– Мы рады. Вы прямо рветесь в бой. Какой славный молодой человек. А это ваша девушка? – Она указала на Мэри Кэтрин.

– Да, миссис Коллинз. Добрый день, – откликнулась Мэри Кэтрин.

C этой минуты они были обречены.

– Желаете получить индивидуальное задание? – спросила миссис Коллинз.

Обречены.

Мэри Кэтрин сделалась похожа на оленя, заметавшегося в свете фар. Она дернулась в сторону матери Кристофера, которая энергично замотала головой. Потом резко повернулась к миссис Коллинз.

– Ну, в принципе… Я неплохо управляюсь на кухне. Хотелось бы приложить свои силы именно там, – проникновенно сказала Мэри Кэтрин.

– Вот как? Нет, у меня для вас двоих есть особое поручение. Вам доверяется уход за моей родной матерью.

Дьявольщина, это уже конец света.

– О, м-м-м… для нас большая честь… – выдавила Мэри Кэтрин.

Она повернулась к Дагу в надежде, что тот придумает какую-нибудь отговорку. Какую угодно. Чтобы им от этого отмотаться. Любым способом. Но он молчал.

И тут свершилось чудо.

– Да, это большая честь, дети мои, – саркастически подхватил чей-то голос. – Ее мамаша – гнусная полоумная скандалистка, под стать ей самой.

Присутствующие дружно ахнули, по холлу прокатился нервный смешок, все повернулись на этот голос. И на обладателя очков с толстенными, круглыми, как донышки бутылок из-под кока-колы, линзами.

Это был Эмброуз.

Старик, которого привозили в больницу.

По поводу катаракты.

Облака в глазах.

Развернулась к нему и миссис Коллинз.

– Да как вы смеете? – возмутилась она.

– Как я смею? Миссис Коллинз, эти школьники должны выслушивать всякую белиберду ради получения сертификатов. Но я-то никому ничего не должен. Так что захлопните свою алчную пасть, – бросил он.

Школьники заржали.

– Сэр, я бы попросила вас не распускать язык в присутствии детей, а иначе вам придется покинуть «Тенистые сосны».

– Да неужели? – переспросил он с прежним сарказмом.

И обратился к школьной группе:

– Привет, ребята. Вы пришли сюда ради своего будущего, так? Что ж, оглядитесь, посмотрите на стариков – другого будущего у человека нет. Так что не упускайте своего, спешите жить. Поступайте в колледж. Наслаждайтесь любовью. Заработайте себе деньжат. Посмотрите мир. А затем ступайте под венец, нарожайте детишек и воспитайте их так, чтобы они близко не стояли к миссис Коллинз и ее муженьку. Ясно вам?

Он не стал дожидаться ответа и на негнущихся ногах поковылял обратно в гостиную, обеспечив себе преданную группу поддержки. Стоит ли говорить, что его выходка не освободила Мэри Кэтрин и Дага от самого мерзкого из всех возможных поручений. И не избавила миссис Коллинз ни от привычки хамить волонтерам и штатному персоналу, ни от желания впиться в Эмброуза всеми своими наманикюренными-напедикюренными когтями. Но зато эта сцена осветила происходящее лучиком света и помогла скоротать время.

Совсем как песня для каторжников, скованных кандалами.

Сразу после обеда мама Кристофера зашла к Эмброузу, чтобы сделать уборку. По телевидению показывали викторину «Рискуй!»[38]. Эмброуз знал все ответы и выпаливал их раньше игроков. Дождавшись рекламной паузы, он повернулся к Кейт.

– Я своими глазами видел, как вы пытались помочь той бедной девочке.

– Да и вы тоже ей помогали, я своими ушами слышала, – в тон ему ответила Кейт.

Об этом старике часто судачили санитарки. По причине катаракты, глаукомы и возраста зрение у него постоянно ухудшалось. Офтальмолог сказал, что пациент, скорее всего, ослепнет. И, весьма вероятно, к Рождеству. На это известие старик отреагировал в своей обычной манере: «А, плевать. Все равно смотреть не на кого». Он был одинок. Никто его не навещал. Никто о нем даже не справлялся. Никто не звал в гости на Рождество.

И тем не менее в пансионате он оставался самой светлой личностью.

– Миссис Риз… это ведь и ваше будущее; надеюсь, вам ясно? Вы милейшая женщина, и мальчуган у вас просто замечательный. Так не теряйте времени.

Она с улыбкой кивнула. А потом вышла, унося с собой улыбку Эмброуза.

* * *

Эмброуз выключил телевизор и сделал глоток воды. Пластиковый стакан стоял у него на прикроватной тумбочке. Рядом с фотографией изборожденной морщинами, но привлекательной пожилой женщины. Которая после пятидесяти лет брака все еще хранила следы былой красоты.

Прошло уже два года.

Она покинула этот мир. Как и его брат, умерший в детстве. Как и родители, которых он потерял в зрелости. Как и однополчане. Ее, свою единственную, он отважился полюбить уже в годах. Нынче все его общение замыкалось в этих стенах. Обитатели «Тенистых сосен» напоминали ему младенцев, которых папа с мамой отвели в детский сад и решили не забирать. Правда, были еще врачи, медсестры и санитарки, чьими стараниями здесь поддерживалось качество жизни. И милейшая миссис Риз с такой обаятельной улыбкой.

А жены его больше не было.

В тех или иных выражениях многие советовали ему двигаться вперед. «Вперед – это куда?» – неизменно переспрашивал он. Хотя в душе понимал, что они правы. Но сердцу не прикажешь. Просыпаясь по утрам, он до сих пор вспоминал ее дыхание. Вспоминал ее скопидомство – она ничего не выбрасывала (за исключением, разумеется, его вещей). Сейчас он отдал бы все на свете, чтобы всласть поругаться с ней за яичницей с беконом. Чтобы понаблюдать, как у нее увядает кожа. И у него. Чтобы они могли покривить душой, убеждая друг друга, что оба прекрасно сохранились. Чтобы, не кривя душой, рассказать, как на самом деле прекрасны они друг для друга.

Анна умела говорить такие вещи. В порядке самопомощи и немудреного ирландского ободрения. Теперь, просыпаясь по утрам, он ворочался в постели. Но вместо ее лица видел пластиковый стаканчик с водой. Стеклянную посуду держать в комнатах запретили. После того случая, когда мамаша миссис Коллинз исполосовала себя в припадке безумия. Эмброуз покамест сохранял здравый рассудок. Разрабатывал планы бегства, подобно Клинту Иствуду, заточенному в Алькатрасе[39]. Убежать из «Тенистых сосен» было несложно, а от старости разве убежишь? Когда тазобедренные суставы ни к черту, глаза и того хуже, да еще артрит такой, что и тридцатилетний слезами обольется. Старость, на самом деле, не для слабаков. И телесная боль – это наименьшее зло. Он притерпелся к тому, что кумиры его юности преданы забвению. Он принял даже то, что многоцветные воспоминания заменяются черно-белыми стоп-кадрами. Но умом понимал, что до конца своих дней не свыкнется с потерей жены.

После смерти младшего брата, совсем ребенка, Эмброуз, воспитанный в католической вере, счел, что никакой Бог такого бы не допустил. Комната брата опустела. Мать каждый день плакала. Даже отец нет-нет да и смахивал слезу. С той поры Эмброуз больше не возвращался к размышлениям о Боге. Их вытеснило твердое убеждение, что человек – это углерод и электричество, не более. Кто умер, тот умер. И его Анна лежит в живописной части кладбища, которое он посещает, если дают транспорт. А когда он и сам ляжет в землю рядом с женой, ее фотографии, никому не нужные, отправятся в мусорную корзину. Он – последний из живых, кто ее знал и любил. Как и младшего брата. И отца с матерью. А потом и жену, которая повторяла: «Да ты не волнуйся. Смерть – тот же сон, даже лучше: просыпаться не надо». Жена взяла с него слово устроить по ней настоящие ирландские поминки, чтобы все было как заведено: «Мертвых в землю – живых за стол».

Перед тихим часом он, подобно Клинту Иствуду на острове Алькатрас, полежал с открытыми глазами. Прикидывая, как бы убежать от старости. Щурился сквозь облака в глазах и по зову сердца молился о том, чтобы уснуть и не проснуться. Шептал он так: «Боже праведный, если Ты где-то там есть, позволь мне встретиться с родными. Сделай Божескую милость». И не уследил, когда смежил веки. А потом, разлепив глаза, убедился, что Бог по-прежнему сохраняет ему жизнь, а зачем – одному Богу известно. То ли для какой-то миссии, то ли в наказание. Он перевернулся на другой бок…

Но увидел не жену, а пластиковый стаканчик.

* * *

Шагая коридорами «Тенистых сосен», Кейт думала, какой все же хороший человек – Эмброуз. В гостиной собрались старички-проживающие. Здесь играли в шашки. И в шахматы. Краем глаза смотрели субботнюю телепередачу. Одни беседовали. Другие вязали. Но в основном сидели просто так. Особо нетерпеливые уже занимали очередь на обед, чтобы первыми отведать желе.

Миссис Риз… это ведь и ваше будущее; надеюсь, вам ясно? Вы милейшая женщина, и мальчуган у вас просто замечательный. Так не теряйте времени.

Ее не покоробил этот совет. Житейский, отрезвляющий. Даже сердце екнуло. В памяти всплыла строчка из одного руководства по саморазвитию. Едва ли не самого первого из тех, что помогли ей выбраться из той жуткой дыры, оторваться от жуткой семейки.

Мы живем в настоящем времени. Другого у нас не будет.

Она давно решила, что вечера пятницы должна посвящать своему сыну Кристоферу.

Но субботние вечера, по всей вероятности, можно оставить для себя.

Собравшись с духом, она подошла к телефону и набрала номер.

– Алло. Городское полицейское управление, – ответили ей.

– Это Кейт Риз. Соедините меня, пожалуйста, с шерифом, – попросила она.

– Минутку, мэм.

Она застыла, прислушиваясь к телефонной мелодии. «Голубая луна». Очень скоро в трубке раздался щелчок.

– Алло? – сказал шериф. – У вас ничего не случилось, миссис Риз?

– Нет-нет, все нормально, – ответила она.

Тут ей стало ясно: он понял, что звонит она не по служебному вопросу. У него изменился голос.

– Вот и хорошо. Значит, все хорошо, – сказал он.

И выждал.

– Да, м-м-м… Смотрите, сегодня вечером я не работаю, – выдавила она.

– И я, – откликнулся он.

Теперь выжидала она. Будь же мужиком. Не подведи.

Он не подвел.

Глава 23

– Гулянкой пахнет.

Так в раннем детстве частенько говорил Кристофер. Мать красила губы алой помадой и надевала маленькое черное платье. Брызгала духами на запястья и терла их друг о друга, пока в воздух не поднималось ароматное облако. А сын, топая ножками, ходил за ней по квартире и повторял:

– Гулянкой пахнет.

Но сейчас его рядом не было.

Распахнув створки шкафа, Кейт рассмотрела свое новое платье, символ грядущих перемен. В тот день она решила, что старая одежда ей уже не подходит. Ни к облику. Ни к жизни. Обрезанные шорты. Платье в облипку. Дешевая джинсовая юбочка. Все это устраивало прежнюю Кейт Риз. Новая Кейт Риз заслуживала большего.

У нее еще оставалось сколько-то лотерейных денег. Бросить работу прямо сейчас она не могла, но за текущий месяц полностью выплатила ипотеку. И вдобавок перечислила неслыханные суммы в пенсионный фонд и на целевой банковский счет – чтобы дать образование Кристоферу. Естественно, она корила себя за мотовство, как, впрочем, и раньше, когда тратилась на собственные нужды. Но сейчас представился случай узнать, каково это на самом деле – без оглядки сорить деньгами. В разумных пределах, конечно.

Поэтому сразу после работы она поехала в торговый центр «Гроув-сити».

Обойдя с десяток бутиков и позволив себе горячий крендель с холодным чаем, она в конце концов кое-что нашла. Дизайнерское платье. На стойке с уцененным товаром. Первоначальная цена – шесть сотен. Со скидкой – семьдесят два пятьдесят. Невероятно. Кейт направилась в примерочную. Удачно, что тамошние зеркала стройнили. Она выскользнула из рабочего комбинезона и надела платье. А увидев свое отражение, замерла.

Надо же. Это я.

Выглядела она потрясающе. Так, будто никогда не знала унижений. Так, будто мужчины, обещав перезвонить, всегда перезванивали. И не причиняли ей зла. И муж всегда ее любил. И никакого Джерри не было в помине.

Купив платье, она выбрала на распродаже шикарные туфли за двенадцать пятьдесят.

Именно так. За двенадцать, черт побери, баксов с хвостиком.

Кейт отпраздновала покупку в фуд-корте любимым замороженным йогуртом. С клубничным вкусом. Потом вернулась домой и до вечера наслаждалась ощущением собственного всемогущества. А в половине восьмого надела платье и туфли. Изучила свое отражение в полный рост. Не такое стройное, как в магазинном зеркале, но все же сомнений не было:

Вид ослепительный.

По дороге в ресторан, где они с шерифом назначили свидание (по ее мнению, в таких случаях следовало приезжать на машине), Кейт решила не заводить разговоров о Джерри. Овдовев, она раз за разом ходила на свидания и в первый же вечер описывала, каким ничтожеством показал себя ее бывший. Думала найти сочувствие. А на деле просто вела очередного придурка по следу из хлебных крошек к куче дерьма, с которой готовилась мириться ради той малости, что грезилась любовью ее истерзанному сердцу.

Только вот с шерифом все будет по-другому. Довольно с нее хлебных крошек. Нельзя допускать ни намека на женскую покорность. Конечно, когда пропал Кристофер, шериф навел кое-какие справки о Джерри. Но этим все и ограничилось. Он по-прежнему видел в Кейт только вдову. Думал, что ее покойный муж был нежным, верным и заботливым, как показывают в кино. Шерифу совсем не обязательно знать о самоубийстве. Главное – самой не проболтаться.

Кейт зарулила на парковку. Ей досталось завидное место возле ряда для инвалидов. Парковочная роскошь. Добрый знак. Она приехала на десять минут раньше назначенного времени, чтобы точно опередить шерифа. Но тот уже поджидал за отличным столиком у окна. Не иначе как явился минут за двадцать и сунул мистеру Вонгу пару купюр, чтобы заполучить лучшее место в зале.

Ей удалось остаться незамеченной. Во всяком случае, при входе. И она не упустила возможности рассмотреть своего нового спутника. Кейт Риз давно убедилась: когда люди уверены, что никто на них не смотрит, они предаются своим странностям. Например, ее муж: однажды, вернувшись домой, она увидела, как он разговаривает со стенкой. Или Джерри, которого она застукала в окружении пустых пивных бутылок. Наученная горьким опытом, она не могла не использовать лишние полминуты, чтобы сосредоточиться перед свиданием, как перед выпускным экзаменом.

Шериф не сидел в телефоне. Не изучал меню. Вместо этого он обводил глазами зал. Снова и снова. Будто по привычке. Высматривая потенциальную угрозу. Высматривая подозрительную личность. Быть может, сказывалась профессиональная выучка, но все же Кейт почудилось, что за такой манерой кроется нечто большее. Какой-то первобытный инстинкт, родившийся в мире, где, совершенно очевидно, на каждом шагу таятся опасности. В мире, который она тоже знала вдоль и поперек. Перед ней был настоящий мужчина. Крепко сбитый. Притягательный, какими бывают люди физического труда. Сексуальный образ рабочего парня.

А эти руки.

В том, что не касалось сына, Кейт Риз была не склонна к сантиментам. Но всегда обращала пристальное внимание на руки. Думайте что хотите. Но эти руки ей понравились. Ее вообще привлекали настоящие мужчины с сильными руками, способными дать ощущение надежной опоры.

У шерифа были красивые руки.

И он на них дул.

Ладони вспотели. Волнуется.

– Привет, шериф, – помахала она.

– О, привет, – отозвался он с излишней горячностью и приподнялся с места.

Неосознанным движением вытер ладони о штаны и пожал ей руку. Кожа его оказалась гладкой и сухой, а рукопожатие – крепким.

– Я занял нам столик у окна. Надеюсь, вы не против, – сказал он.

– Ничуть.

Он встал и выдвинул для нее стул. Невероятно. Обычно так поступал ее муж. После его смерти такое никому не приходило в голову.

– Спасибо, – сказала Кейт.

Сняв жакет, она осталась в модном платье и опустилась на стул.

– Да не за что. Чудесно выглядите. Красивое платье, – заметил он.

– Отхватила за семьдесят два пятьдесят в торговом центре.

Вот черт. Кто меня за язык тянет?

– На распродаже. Как и туфли, – продолжила она.

Да заткнись же ты, Кейт.

На мгновение между ними повисло молчание. А потом шериф улыбнулся.

– В каком торговом центре? В «Гроув-сити»? – уточнил он.

Она кивнула.

– Хорошее место. Я только там и покупаю одежду, – как ни в чем не бывало сказал шериф.

После этих слов Кейт Риз с головой окунулась в лучшее первое свидание со времен законного брака. О Джерри она не заговорила ни разу. И даже не вспомнила. Прежняя Кейт Риз терпела Джерри и носила блейзер с прорехой на боку. Новая Кейт Риз в шикарном платье сидела напротив мужчины с сильными руками, на которые он весь вечер дул: впервые в ее жизни мужчина волновался, что не сумеет произвести впечатление. А не наоборот.

Глава 24

Пытаясь дозвониться до матери, Кристофер слегка растерялся. Домашний номер выдавал долгие гудки. А ответила она с номера нового мобильника. И отдаленные звуки музыки доносились явно не из телевизора. Ресторанная какая-то музыка.

– Алло, мам, – сказал он.

– Привет, солнце.

– А ты где? – спросил Кристофер.

– В «Китайских воротах».

– Ты там одна? – полюбопытствовал он, уже догадываясь, каков будет ответ.

– Нет. С другом.

Кристоферу сразу все стало ясно. Каждый раз, когда у мамы появлялся новый ухажер, она говорила про него «друг». А имя «друга» раскрывалось лишь после того, как знакомство перерастало в серьезные отношения. Вспомнилось, как было дело в Мичигане. Целый месяц она хранила имя друга в тайне, пока наконец не призналась, что зовут его Джерри.

– Ну хорошо, – сказал Кристофер.

– А у тебя как дела? Отрываешься? Ночные посиделки в разгаре?

– Ага. Но я по тебе скучаю, – ответил Кристофер.

– Я тоже по тебе скучаю, солнце.

– Может, завтра после церкви придумаем что-нибудь интересное?

– Конечно, солнце. Все, что захочешь. Можем даже в ту кафешку с игровыми автоматами сходить.

– Хорошо, мам. Я тебя люблю.

– И я тебя, солнце мое. До завтра.

На том они и порешили. Наступила тишина.

Кристофер вернул телефон Тормозу Эду и вернулся к работе. Краем глаза он видел, как Майк и Мэтт отправляют своей матери эсэмэски с телефона мамы Тормоза Эда, очень кстати «потерянного» ею перед выходными. Потом Кристофер слышал, как Тормоз Эд набирает отцу с телефона Майка и Мэтта, чтобы рассказать, как шикарно они зажигают в гостях у братьев. И… ой, нет… маминого телефона не видал. Не иначе как она его в салоне посеяла, во время своих «ноготочков».

Впрочем, Кристофер особо не прислушивался. Все его мысли были об одном: чтобы новый мамин «друг» хорошо к ней относился. В отличие от прежних. Ему вспомнились те крики, которые временами доносились из-за стенки. По малолетству он еще не понимал всех слов, которыми обзывали маму. Где-то месяца через два один знакомый мальчик объяснил ему, что значит слово «сучка». Еще через пару месяцев добавилось «шалава». За «шлюхой» последовала «давалка». Кто бросался такими словами, тот на глазах старел и дурнел лицом. Вот бы уплотнить стены штаба, да так, чтобы они не пропускали этой гадости! Сделать их потолще, чтобы сюда никогда не проникло «вали отсюда, поблядушка». Не упуская из поля зрения белый пластиковый пакет, Кристофер знай вколачивал гвозди: один за другим, один за другим…

– За работу, народ. Перерыв окончен, – скомандовал он.

Вопросов ни у кого не возникло. Ребята просто выстроились в шеренгу и повернулись к дереву. Они вкалывали весь день, прерываясь лишь на растворимый напиток – «Кул-эйд» с вишневым вкусом – и мясные консервы. Ближе к полудню поперечные балки для пола были надежно закреплены. К обеду появились потайной люк и веревочная лестница. А ближе к закату выросли остовы четырех стен. И даже когда температура упала, считай, до минус пяти, они, словно религиозные фанатики, трудились не покладая рук. За разговорами на важные для всех мальчишек темы никто не замечал, как вечерняя стужа исподволь пронизывает их до костей.

Тормоз Эд, например, рассуждал о чизбургерах. Он не мог понять, за счет чего в «Макдоналдсе» они такие вкусные (а в столовке – отрава, хотя называются так же). Зато у него были претензии к яблочным пирогам из того же «Макдака». «Там про карамельный соус вообще в курсе? А?» Его критика быстро сменилась мечтаниями о праздничном ужине в честь Дня благодарения – по такому случаю одна из его бабушек всегда пекла свой фирменный яблочный пирог. До праздника оставалось каких-то пять дней. Ням-ням.

А Мэтт задался вопросом, когда же его ленивый глаз перестанет «лениться» и можно будет наконец-то снять повязку. Скорей бы – тогда Дженни Херцог перестанет обзываться: «Попка-Пират! Попка-Пират!»

Кто счел за лучшее не вспоминать о своем прозвище, так это Майк: его дразнили «Майка-Лесбиянка». Он с головой ушел в строительство штаба. По его оценке, гвозди оказались что надо. Входили в дерево как по маслу! Обычно с гвоздями одна морока. Чуть промажешь – и погнутый гвоздь уже нужно вытаскивать и распрямлять. Но с этими был полный порядок. Они с легкостью прокладывали себе путь в глубь ствола. Майк покосился на младшего брата-близнеца, и тот улыбнулся. Без всякой видимой причины Майк улыбнулся в ответ.

– Помнишь, как ты наступил на ржавый гвоздь и тебя кололи от столбняка? – сказал он брату.

– От сквозняка, – поправил Тормоз Эд.

– Ага. Больно было, – ответил Мэтт.

– Но ты не ревел, – заметил Майк.

– Еще чего. Ни разу.

Вскоре после этого беседа переросла в ожесточенный спор о том, кто из Мстителей круче всех. Тормоз Эд сам был копией Халка – один в один. Мэтту нравился Железный Человек, впрочем, лишь до того момента, пока старший брат-близнец не заявил, что его любимый супергерой – Тор; тогда Мэтт спешно поддакнул. Сам собой возник вопрос: как бы это выглядело, если бы Халк навалил кучу? Но никто не сомневался – получилось бы офигительно смешно, дикая ржака.

Все согласились, что каждый должен – по своему выбору – превратиться в супергероя. Так, Тормоз Эд заполучил любимого Халка и при этом убедил всю компанию, что Майк – это идеальный Тор, поскольку лучше всех орудует молотком. Мэтта ждало превращение в Капитана Америку, потому что из доходяги тот стал большим и сильным. И никто не спорил, что Железный Человек просто создан для одного-единственного парня. Для Кристофера. Это их вожак. Самый умный. Гений.

– Назначим тайное голосование, – предложил Тор-моз Эд.

На том и порешили. И до конца дня все разговоры прекратились. Дерево было похоже на мать, которая прижимает к себе детей. Согревая и защищая каждого. Зато на земле мальчишкам грозил озноб: в воздухе лютовала стужа. Время летело незаметно. Поляна словно погрузилась в какое-то отдельное измерение. Большой круг, защищенный деревьями и облаками. Островок посреди океана.

И только Кристофер не чувствовал себя в безопасности. По мере того как сгущались сумерки, он все больше и больше походил на пучеглазого оленя, который высматривает хищников, обступивших поляну. Но разглядеть их нельзя – разве что почуять. Кристофер стучал молотком, а в голову лез какой-то шепот. Снова и снова одни и те же слова повторялись эхом, как на воскресной службе – слова молитвы отца Тома и миссис Рэдклифф.

Работа движется еле-еле.

Чтобы дело шло быстрее, намного быстрее, Кристофер попросил друзей приналечь. Те согласились. У всех саднило руки. Лица, несмотря на холод, обожгло ноябрьским солнцем. Заметно было, что все уже выдохлись, но никто и никогда в этом бы не признался. Особенно Мэтт, который рядом со старшим братом не желал выглядеть слабаком. Но даже Майк – и тот выбился из сил. И все же ни один не остановился. Чуть слышно звучала песня. «Голубая луна». Но к одиннадцати часам ребята стали валиться с ног, и тут наконец-то прорезался одинокий голос разума.

– Да это жесть. У меня в брюхе урчит! – возмутился Тормоз Эд.

– Не отлынивать, – приказал Кристофер.

– Завязывай, Крис. А то сел на шею и погоняет. Мы же только начали, – уперся Майк.

– Точно, – поддакнул Мэтт.

– Чуваки, закруглиться надо к Рождеству, – настаивал Кристофер.

– Да с какого перепугу? – взвился Тормоз Эд. – Что за гонка такая?

Кристофер покосился на белый пакет. И пожал плечами:

– Действительно. Твоя правда. Ну давайте перекусим, что ли.

Плечом к плечу все четверо уселись на самый длинный сук – ни дать ни взять строители Рокфеллеровского центра на знаменитой фотографии. В библиотеке, куда Кристофер ездил с мамой, он своими глазами видел это изображение. Рабочие в строительных касках уминали обед, сидя на балке. Одно неловкое движение – и кранты.

Подкрепились они сэндвичами с арахисовым маслом, сдобренными виноградным конфитюром, а запили «Кул-эйдом» из фляжки, которую передавали по кругу. На десерт было печенье «Орео» с ледяным молоком, остуженным в водах ручья, неподалеку от хлипких мостков. После долгих трудов всем казалось, что ничего вкуснее они в жизни не пробовали. А потом битый час мальчишки, хохоча, состязались, у кого получится рыгнуть или пернуть продолжительнее или мощнее всех.

Впрочем, это не мешало им в промежутках рассказывать леденящие душу истории о привидениях. Дополняя их страшилками.

Мэтт рассказал про убийцу с крюком, но эту историю все сто раз слышали. Войти в роль злодея он даже не пытался (крюка-то под рукой не нашлось), так что получилось совсем не страшно. Только Кристофер всеми силами изображал ужас, чтобы Мэтт не расстраивался.

В свой черед Кристофер пересказал фильм «Сияние»[40], который смотрел по телику, пользуясь тем, что Джерри валялся в отключке. Мама тогда оставила Кристофера на его попечение, а сама отрабатывала вечернюю смену в закусочной. Больше всех в этом фильме Кристоферу понравился чернокожий повар, и только одно было непонятно: если человек способен видеть будущее, неужели он пойдет прямиком под топор? Но вообще классный фильм.

У Майка тоже получилось круто. Для затравки он прижал к подбородку фонарик.

– А известно ли вам, зачем покойников закапывают в землю метра на два? – зловеще спросил он, совсем как те жутковатые дядьки из телемарафона ужастиков.

– Да чтобы не воняли, – ответил Тормоз Эд. – По телику рассказывали.

– А вот и нет, – подвывал Майк. – Их закапывают на два метра, чтоб они на поверхность не выбрались. Там, под землей, они не спят. Как черви, извиваются – хотят вылезти. И сожрать ваши мозги!

Потом Майк рассказал, как один зомбарь, проснувшись, выполз из могилы, чтобы поквитаться с чуваком, который когда-то грохнул и его самого, и его невесту. Дело кончилось тем, что этот мертвяк, раздобыв нож и вилку, поедал мозги убийцы. Всем ребятам страшилка очень понравилась!

Всем, кроме одного.

– Моя история получше будет, – уверенно заявил Тормоз Эд.

– Хренушки тебе, – возмутился Майк.

– Во-во, – с умным видом поддержал Мэтт.

– Точно говорю. Эту страшилку мне папа рассказал, – заверил Тормоз Эд.

Майк покивал, словно подначивая Тормоза Эда: «Давай-давай, сам же опозоришься!» Взяв фонарик, Тормоз Эд поднес его к подбородку.

– Давным-давно. В нашем городе. Стоял дом. И жила в нем семья по фамилии Олсон, – начал он.

Майк с Мэттом тут же прикусили языки. Эта история была им знакома.

– В тот вечер мистер и миссис Олсон пошли куда-то поужинать. Старшего сына оставили приглядывать за чокнутым мелким братом Дэвидом. Пока старший обжимался со своей девчонкой, мелкаш то и дело прибегал к ним вниз из своей спальни и нес какую-то околесицу.

«У меня за окном ведьма».

«С ней кот – плачет, как ребенок».

«В шкафу кто-то прячется».

Стоило ему сбежать вниз по лестнице, как старший брат загонял его наверх и снова принимался тискать подружку. Даже когда мелкий со страху описался и примчался в мокрой пижаме, брат решил, что тот нарочно придуривается, потому как в последнее время у него совсем крыша съехала. Отвел он мальца наверх, переодел в сухое. Потом прошелся с ним по всему второму этажу и доказал, что ничего страшного там нет. Но мелкий ничего слышать не хотел. Орал как оглашенный. Дошло до того, что старший брат взял да и запер его на ключ. Дэвид завизжал, ногами чуть дверь не вышиб, но брат его не выпустил. Наконец удары и визги прекратились. И старший брат вернулся к своей девушке.

Вот тогда-то они с ней и услышали детский плач.

Младенец будто на крыльце лежал. Но влюбленной парочке не верилось, что кому-то приспичит на ночь глядя нести к ним подкидыша. Да и зачем? Короче, подошли они к дверям.

«Эй, кто здесь?» – спросил старший брат.

И посмотрел в глазок. Но ничего не увидел. А плач не утихает. Решился парень дверь отворить, а подруга хвать его за руку.

«Постой!» – кричит.

«Да ты чего? – рассердился он. – Там же дитя малое».

«Не открывай», – взмолилась она.

«Что на тебя нашло? А вдруг ребенок без присмотра брошен? Не ровен час, на дорогу выползет».

«Это, – говорит она, – не ребенок». А сама побелела как полотно. Застыла от ужаса.

«Рехнулась, что ли», – говорит старший брат.

И тут она бросилась наверх, к Дэвиду.

«Ты куда?» – заорал старший брат.

«Братишка твой не врет!» – прокричала она в ответ.

Старший брат распахнул входную дверь. И видит: на крыльце стоит корзина, в каких младенцев носят. Подкрался старший брат к этой люльке, сдернул одеяльце. И видит там…

…портативный магнитофончик: детский плач на кассете записан. Ринулся старший брат вверх по лестнице и на крик своей девушки вбежал в спальню Дэвида. Там окно разбито. На стенах, на разбитом окне кровавые отпечатки ладоней. А братишки нет как нет. Так его и не нашли.

Ребята притихли. Кристофер сглотнул.

– Это взаправду было? – выдавил он.

Все трое знатоков покивали.

– Ходят в здешних местах такие байки, – ответил Тормоз Эд. – Предки нас ими пугают, когда вечером не могут в постель загнать.

– Ну не знаю, наш дядя по-другому рассказывает: будто на крыльце поджидал убийца с записью детского плача, – вмешался Майк.

– Во-во, – поддакнул Мэтт. – А девчонки там вообще не было.

Но вопрос решился сам собой. В конкурсе на лучшую страшилку Тормоз Эд вышел победителем. Время было за полночь. После дневных трудов и плотного ужина ребят клонило в сон. Однако страшные истории всех взбудоражили, а потому созрело решение, что кто-нибудь один будет нести вахту, а остальные тем временем поспят. Как и подобает вожаку, Кристофер вызвался дежурить первым, чтобы вся бригада смогла хорошенько отдохнуть.

И заодно дать ему возможность переговорить со славным человеком наедине.

Под взглядом Кристофера все трое расположились на стылой земле, каждый в своем спальнике. И сбились в кучку, чтобы не замерзнуть. Через пару минут болтовня смолкла. Фонарики, дружно щелкнув, погасли. И была тьма. И была тишь.

Кристофер сидел на дереве. Он смотрел по сторонам, чтобы не пропустить ни младенцев, ни кошек, ни ведьм. Но видел только оленя. Олень, все тот же, метнул короткий взгляд в его сторону и стал принюхиваться к земле в поисках пищи.

Поплотнее закутавшись в спальный мешок, Кристофер надкусил холодную кругляшку «Орео» и кончиком языка нащупал шершавую белую прослойку. При свете луны он вглядывался в лесную чащу. Там полыхали костры переменчивой оранжево-красной листвы. И тут ему в ноздри ударил запах кожаной бейсбольной перчатки, и прокуренной отцовской рубахи, и скошенной травы, и прелых листьев, и блинчиков с шоколадной крошкой, а следом приплыло множество других вкуснейших запахов. Он поднял взгляд: облака расступились, чтобы не загораживать лунный свет. Из-за луны выглядывали тысячи звезд.

Никогда прежде он не видел, чтобы их было такое множество. И все яркие, красивые. Заметил он и падающую звезду. Потом еще одну. И еще. Однажды на уроке катехизиса в ОКЦ миссис Рэдклифф сказала: падающая звезда – это чья-то душа, улетевшая на небеса. А когда по телевизору показывали какой-то научно-популярный фильм, там иначе объясняли: падающая звезда – это метеорит, который сгорает в земной атмосфере. Впрочем, была у Кристофера и другая, излюбленная теория, которую он услыхал на детской площадке в Мичигане. Там говорили, что падающая звезда – это всего лишь последний вздох умирающей звезды, но свет ее летит до Земли шесть миллионов лет: столько требуется времени, чтобы мы узнали о смерти звезды. А как разобрать, думал Кристофер, что же там светится. Душа или звезда? Может, все звезды уже сгорели, но об этом станет известно только через шесть миллионов лет. А вдруг этот срок истечет прямо завтра? Вдруг они останутся совсем одни? Без единой звезды не считая Солнца. А что будет, если и Солнце сгорит? Тогда нашу главную падающую звезду тоже заметят не сейчас, а через шесть миллионов лет. Некий паренек со своими друзьями, которые будут строить штаб на дереве. И жевать промерзшее печенье «Орео» или что-нибудь другое – как знать, какое еще лакомство придумают во Вселенной. Неужели все звезды и все души в итоге слетятся в одно и то же место?

Не так ли будет выглядеть конец света?

От этой мысли у него, как ни странно, чуть-чуть заболела голова, хотя головные боли обычно до него не добирались, если он сидел на дереве. Но ведь тут и раздумья оказались необычными. И привели они к другим, более приятным. Например, про уютные костры. И про теплую домашнюю постель. И про мамину руку, которая перед сном гладит его по голове. А ведь он не спал, считай, больше двадцати дней, потому что каждую ночь подтаскивал к дереву мелкие пиломатериалы для предстоящих строительных работ. Но сейчас Кристофера клонило в сон как никогда.

Глаза слипались, невзирая на все его усилия, а перед мысленным взором всплывали какие-то видения этого дерева. Как будто он уже тут ночевал. Ему грезилось, будто на лбу лежит материнская рука – так мама проверяла, нет ли у него температуры. Но мамы рядом не было. Были только ветви дерева. А ветви нипочем не лягут тебе на лоб.

И они, уж конечно, ничуть не похожи на живые руки.

Глава 25

кристофер, проснись.

Кристофер открыл глаза. Посмотрел вниз и увидел, как белый пластиковый пакет мнется под ветром.

привет.

Несказанно обрадовавшись возвращению славного человека, он все же не решился ответить. Не хотел, чтобы друзья сочли его сумасшедшим.

не беспокойся. твои друзья спят. они нас не услышат.

Кристофер перевел взгляд на поляну. Действительно, каждый из ребят, свернувшись калачиком, лежал на земле.

– Где ты пропадал? – шепнул Кристофер.

я все время был тут, за вами присматривал. вы просто молодцы, работа кипит.

– Спасибо, – сказал Кристофер.

ты сильно устал или можешь продолжать стройку?

Кристофер сверился с телефоном. Проспал всего-то десять минут, а ощущение было такое, словно выспался всласть, как бывало по воскресеньям. Мышцы побаливали, наливаясь силой. Но усталости почему-то не чувствовалось.

– Могу продолжать, – радостно подтвердил Кристофер.

отлично. пошли на склад, сделаем запас на завтра.

Кристофер спустился по ступенькам, похожим на молочные зубы. Потом нашел тонкую палку и надел на нее белый пакет.

С поляны они ушли вместе со славным человеком.

Кристофер уже раз десять ходил к штабелям лесоматериалов. Но сейчас что-то было по-другому. Что-то было не так. Он чувствовал на себе чьи-то взгляды. Закатившиеся глаза оленя. Глазки мелкой живности. Под ногами, как хрупкие косточки, ломались ветки. Да еще неизвестно кто вроде как дышал ему в спину. Такое же чувство возникало у него при игре в прятки, когда он старался дышать как можно тише. Вот и сейчас ему показалось, что вблизи дышит кто-то чужой. Дыхание неглубокое. Младенческое.

Ему вспомнилась детская ручонка.

Детский хохоток.

Это сон? Или взаправду?

я нашел, как можно спрямить путь. сворачиваем вот сюда.

Кристофер следовал за белым пластиковым пакетом. Перешагивая через валежник, споткнулся о сучок. Посветил фонариком в чащу леса и подумал, что ближайшие ветви тянутся к нему, совсем как две руки, чтобы задушить. Он едва не вскрикнул, но сдержался. Славный человек предупреждал его насчет таких подвохов. Если ветер ощущается не совсем как ветер, будь осторожен вдвойне.

особенно если ветер ощущается как чужое дыхание.

– Криссссстофер? – шипел ветер ему в спину.

И даже в затылок. Подначивал обернуться. Но Кристофер знал, что оборачиваться нельзя. А иначе, не ровен час, превратишься в соляной столб. Или в камень. Про такие жуткие случаи рассказывали – как в церкви, так и в ОКЦ – отец Том и миссис Рэдклифф. Змея там, что ли. Или младенец.

– Хиссссс, – шипел сзади ветер.

Завидев строительную площадку фирмы «Коллинз Констракшн», Кристофер припустил бегом. Туда, где виднелся фонарный столб. Высокий, с голубоватым светом. Кристофер мчался во весь опор, шипящие поцелуйчики уже нащупали сзади его шею, и тут он вырвался из леса…

…на асфальт.

Кристофер оглянулся. И увидел только деревья. Никаких глаз. Никаких тел. Наверное, разум задумал над ним подшутить. А может, и нет.

– Что это было? – спросил он славного человека.

нужно торопиться.

Кристофер подошел к штабелям. По счастью, сторож дремал в бригадирском вагончике. Присмотрев наверху самые длинные рейки, Кристофер потянул их вниз. Деревяшки со стуком посыпались на землю. Через окно Кристофер видел, что сторож заворочался в кресле, но не проснулся. Он просто разговаривал во сне, как Джерри по пьянке.

– Кристофер? – позвал сторож, не просыпаясь.

У Кристофера волосы встали дыбом. Он заметил, как у сторожа под веками дрогнули глаза, словно от беспокойного сновидения.

– Ты зачем крутишься возле досок? – шептал сторож.

Кристофер отступил.

– Чем ты там занимаешься? – нашептывал сторож во сне.

Кристофер на цыпочках пятился обратно в лес. Подхватив на ходу длинную доску, он поволок ее в темноту.

– Лучше тебе сюда не шастать, – шептал сторож. – Не то кончишь свои дни, как он.

У Кристофера сердце застряло в горле.

о господи.

Славный человек ужаснулся.

замри. не двигайся.

Поднявшись с кресла, сторож, как лунатик, направился к лесу.

– Слышишь, Кристофер: в точности, как он, – шипел сторож.

не отвечай. это скоро прекратится.

Сторож шагал прямо на Кристофера. Принюхиваясь. Остановился прямо перед ним и рухнул на колени. Поднял веки, но глаза закатились. Зрачков не было видно. Одни выпученные белки – ни дать ни взять бильярдные шары.

Или облака.

– В ТОЧНОСТИ КАК ТОТ МЛАДЕНЕЦ! – заорал сторож. – УААААААААА!

На этом сторож умолк и потащился обратно в вагончик.

беги в лес. не медли.

Кристофер сорвался с места, как жеребенок. Волоча за собой длинную доску, он добежал до тропы. И лишь оказавшись под защитой поляны, обернулся к белому пакету.

– Что это было?

Славный человек молчал.

– «Ты окончишь свои дни, как он» – как это понимать?

не знаю.

– Нет, знаешь. Я окончу свои дни, как тот младенец. Что прикажешь думать?

умоляю, кристофер, избавь меня от таких вопросов.

– Рассказывай, – прошипел Кристофер. – Или я брошу начатую работу.

Надетый на длинный шест, который сжимал в руке Кристофер, белый пакет колыхался на ветру. Молчание затянулось. Его нарушил грустный, отрешенный голос.

рассказать этого я не могу. но могу показать. а ты мотай на ус…

либо мы проглотим свой страх, либо позволим страху проглотить нас самих.

Глава 26

Что за звуки?

Мэтт привстал. Обернулся. Он лежал в спальном мешке. Как в выдолбленной колоде. Рука непроизвольно потянулась ко лбу, взмокшему от пота.

Из-за страшного сна.

В котором ноги липли к земле, как приклеенные. Улицы превращались в зыбучие пески. Ни убежать, ни остаться на месте. Его затягивало под асфальт. Легкие наполнялись песком.

А когда погиб его брат, он закричал в голос.

Высунув голову из спальника, Мэтт посмотрел на звезды. Над поляной фонарем висела голубая луна. Яркая, как умирающее в небе солнце. Поблизости, уставившись прямо ему в лицо, стоял олень. Мэтт вскочил. Вздрогнув, олень припустил к старой штольне, которая, подобно великанской пасти, заглотила животное целиком.

Мэтт выбрался из спального мешка, и нижнее белье тут же заледенело от ноябрьского мороза. Тут он кое-что почувствовал. Мокрое пятно. Снова он обмочился во сне. Да еще не дома. А во время ночевки, при пацанах. Как младенец, подумалось ему. Как безмозглый младенец.

Теперь Майк его задразнит.

Он в панике нашел глазами стоящую под деревом тачку. Если добраться до рюкзака, покуда не проснулся Майк, промелькнуло у него в голове, можно натянуть запасной комплект термобелья. Он осторожно зашагал по голой земле, чтобы только не наступить на какую-нибудь сухую ветку. Прошел мимо крепко спящего брата, схватил его рюкзак. И решил отойти подальше от Майка. В сторону тоннеля. При лунном свете он с каждым шагом все отчетливей различал шевеление. Впереди съежилась какая-то фигура. И копошилась в грязи.

Это был Кристофер.

Который разговаривал сам с собой.

– Да, я слышу младенца, – шептал он.

Мэтт и думать забыл про смену одежды. Он на цыпочках подкрался к Кристоферу: тот копал ямку, как щенок, надумавший зарыть кость. Подобравшись совсем близко, Мэтт заметил тонкую палку с нацепленным на нее белым пластиковым пакетом.

– Но смотреть не хочу. Жуть такая, – шептал Кристофер.

– Кристофер? Что с тобой? – окликнул Мэтт.

Кристофер резко обернулся. Вот так встреча.

– Давно тут стоишь? – спросил он.

– Только подошел. Что у тебя с глазами? – забеспокоился Мэтт.

– А что у меня с глазами? – не понял Кристофер.

– Кровью налились.

– Ерунда. Ты, главное, не беспокойся, ладно?

Мэтт кивнул, но беспокойство никуда не делось. Кристофер потер воспаленные глаза. А потом бросил взгляд на штаны Мэтта и на темно-синем джинсовом фоне увидел потек мочи. От стыда Мэтта бросило в жар.

– Только никому не говори. Пожалуйста, – взмолился он.

– Ни одной живой душе, – чуть слышно пообещал Кристофер.

– Да нет, я серьезно. Брат меня задраз…

Кристофер молча показал ему очень похожее пятно на собственных штанах.

– У тебя тоже бывают страшные сны? – удивился Мэтт.

– Ага. Так что забей.

Кристофер улыбался. И у Мэтта немного отлегло от сердца.

– Чего это ты тут делаешь? – спросил Мэтт.

Кристофер ответил не сразу.

– Клад ищу, – сказал он наконец.

– Помочь? – предложил Мэтт.

– Давай. Бери лопату.

– Может, сперва переоденемся? Майку не надо знать, что я в штаны напрудил, понимаешь?

Кристофер ответил улыбкой, и оба, наспех пошарив в рюкзаках, достали свежее белье и брюки. Мокрые трусы снялись легко, словно кожура с холодного банана. Ледяной воздух ударил им в бубенцы (словечко Мэтта), которые тут же втянулись куда-то внутрь, как головы напуганных черепашек. Оба быстро переоделись в мягкое, сухое, приятное к телу белье. Из ящика с инструментами Кристофер достал небольшую лопатку. И они начали охоту за сокровищами. Бок о бок.

– А с кем ты разговаривал? – спросил Мэтт.

– Сам с собой, – ответил Кристофер. – Поторапливайся. Ты же не хочешь, чтобы нас опередили?

Копали они с полчаса. И при этом почти не разговаривали. Мэтт заметил, что Кристофер то и дело поглядывает на белый пакет, но не придал этому значения. Кристофер, по сведениям Мэтта, считал своим лучшим другом Тормоза Эда, но Мэтт втайне надеялся, что сам вправе считать своим лучшим другом Кристофера. Да и оказаться на втором месте после Эда он тоже не возражал. Ему было не привыкать. Всю жизнь он шел вторым после Майка. Но сейчас его неотступно преследовало другое. От чего он проснулся?

Что это были за звуки?

Вопрос крутился на языке.

– Чего это вы тут делаете? – опередил Мэтта Тормоз Эд.

Мэтт и Кристофер обернулись и увидели, что к ним, протирая спросонья глаза, направляются Тормоз Эд с Майком. У каждого дыхание вылетало облачком пара.

– Клад ищем, – ответил Мэтт.

– Помочь? – предложил Майк Кристоферу.

– Давай, Майк.

– А я завтрак организую. – Тормоз Эд нашел достойное применение своим талантам.

Взявшись за лопату, Майк с силой вогнал лезвие в мерзлую землю. Мэтт косился на Кристофера, боясь, как бы тот не заложил его Майку. Кристофер только улыбнулся, словно говоря: «Молчок – зубы на крючок».

* * *

Позже ребята позавтракали колечками «Фрут-лупс» с холодным молоком, сохраненным в ручье. Кристофер ни словом не обмолвился про ночные ужасы. Про сторожа, который шепотом звал его по имени. Про детский плач, разбудивший Мэтта. Он знал, что Мэтт перепугается, узнав правду. И не хотел никого пугать – достаточно того, что ему самому было страшно. Умолчал Кристофер и насчет славного человека, и насчет его пророчества, которое сбудется, если вовремя не закончить домик на дереве. Меньше знаешь – крепче спишь. Да и надежнее как-то. Мальчишкам расскажешь – они того и гляди со страху разбегутся. А ему без их помощи никак.

Когда «Фрут-лупс» были съедены подчистую, Кристофер проследил, чтобы сахарная пудра со дна коробки досталась Майку, а сюрприз – Мэтту. Затем он поблагодарил Тормоза Эда за отменный завтрак.

Главное – чтобы личный состав был доволен.

Когда совсем рассвело, солнце прогрело их озябшие кости. Работа велась посменно. Двое заняты строительством домика на дереве. Двое других – кладоискательством. Подкрепились мерзлым печеньем «Орео» и остатками молока, после чего настал черед Тормоза Эда долбить вместе с Кристофером стылую землю в поисках клада.

Никаких сокровищ обнаружено не было.

Зато примерно в семь часов шесть минут утра было найдено кое-что другое: детский скелет.

Глава 27

Вызов поступил в полвосьмого утра.

И пошла волна.

В воскресенье утром дежуривший в ночь помощник шерифа отправился в церковь. Он поделился этой новостью с отцом Томом, который вместо запланированной проповеди поведал о том, что в Лесу Миссии найдены детские останки. Дитя, сказал он, теперь на небесах, и призвал перед лицом скорби, охватившей город, восславить всепрощение Иисуса Христа.

Проповедь возымела такое мощное действие, что миссис Рэдклифф не сумела сдержаться. Во время Святого причастия она беспрерывно промокала уголки глаз платочком. Сколько раз они с мистером Рэдклиффом молили Бога о ребеночке? Сколько раз у нее случались выкидыши? Сколько раз твердил ей мистер Рэдклифф, что тело ее не сокрушено? Что оно прекрасно.

Мэри Кэтрин молилась за упокой души этого ребенка, но через несколько минут ее семнадцатилетний рассудок начал перепрыгивать с одного на другое. Несчастное дитя. Оно было лишено возможности повзрослеть, как повзрослела она сама, и поступить в колледж. В такой, как «Нотр-Дам». Она жестко отчитала себя за мысли о собственной жизни. Но ей было страшно не пройти в «Нотр-Дам» по конкурсу. Это могло стать ударом для отца. Она пообещала Господу молиться за погибшего ребенка и сосредоточиться на своем служении в доме престарелых. Но миссис Коллинз позволяла себе всякие низости, а ее мамаша совсем выжила из ума. Эта старуха все выходные кричала на Мэри Кэтрин и твердила, что «их» не проведешь. Мыслимо ли такое выдерживать в течение месяца? Тем более что Даг уже перестал выходить на дежурства, сказав, что никакой университет, даже Корнелл, не стоит таких мучений. Мэри Кэтрин в очередной раз велела себе прекратить всяческое самолюбование и думать о погибшем ребенке.

Ты же не хочешь сбить оленя, правда?

После мессы прихожане бросились обзванивать родных, и в первую очередь – детей, уехавших на учебу в другие города. Мамочки стали чуть крепче прижимать к сердцу ребятишек и планировать для них дополнительные радости на День благодарения. Папаши решили сократить просмотр футбольных матчей до одного (вместо привычных трех), чтобы уделять больше времени семьям, а не своим придуманным футбольным лигам. А дети обнаружили, что им не возбраняется целый день поглощать любые сласти. Особо совестливые понимали, что этого не заслуживают, но… сладкое есть сладкое.

И только одна персона хранила невозмутимость: миссис Коллинз.

Во время службы Кэтлин Коллинз сидела в переднем ряду со своим сыном Брэйди. Естественно, речь пастора не стала для нее сенсацией. Ее супруг, владелец земельного участка, получил жуткое известие вторым, сразу после шерифа, и немедленно помчался туда. В строительство квартала «Лес Миссии» он уже инвестировал столько средств, что не мог отдать его на откуп каким-то бюрократам. Миссис Коллинз была куда больше озабочена возможным банкротством своей семьи, нежели судьбами родных погибшего в лесу ребенка. В конце-то концов, у всех подобных трагедий причина одна.

Пренебрежение родительским долгом.

Все очень просто. Хорошие родители не спускают глаз со своих детей. Ограждают их от любых опасностей. Если ты не справляешься со своими служебными обязанностями, ты же не перекладываешь вину на некие внешние силы. Ты смотришь в зеркало и видишь, на ком лежит ответственность. В чем главная проблема этого мира? В том, что никто не хочет брать ответственность на себя. В свой срок полицейские задержат психопата, который совершил это страшное преступление. И тогда (она слышала о таких случаях не раз) это чудовище будет лить крокодиловы слезы и рассказывать, как в детстве над ним измывались родители. Вот такая – ничего, если она полностью перейдет на французский? – хренотень. Одно дело – когда человек не в себе. И совсем другое, когда он – воплощенное зло.

Не задумываясь, что было раньше, курица или яйцо, миссис Коллинз рассуждала так: если родители измываются над своими детьми, это вовсе не значит, что они сами в детстве подвергались таким же издевательствам. Она готова была поспорить на миллион долларов, что одно не обязательно влечет за собой другое. И если найдется человек, который это докажет хотя бы на одном примере, она сможет умереть спокойно.

Супруг ее, мистер Коллинз, все воскресенье препирался с шерифом. Строительство квартала «Лес Миссии» превращалось из грандиозной мечты в сущий кошмар. Вначале там несколько дней пропадал этот сопляк Кристофер Риз. А теперь обнаружился скелет? Зараза. В этом лесу ступить некуда – попадешь либо в собачье дерьмо, либо в медвежий капкан. Защитники дикой природы талдычат, что олени лишаются естественной среды обитания. Краеведческие организации талдычат, что город теряет «доминанту». Даже общества охраны памятников – и те талдычат, что этот старый загаженный тоннель необходимо превратить в музей горной промышленности. Что ж, это понятно. Население их поддерживает. Чтоб им всем пусто было. На их стороне симпатии населения. Мистер Коллинз знал, что строительство нужно начать до Рождества, тогда займы поступят в срок. Но много ли смыслит в этом шериф (на минуточку – «госслужащий»)? Да ни фига не смыслит. Шериф твердил, что лес является местом преступления, а потому его придется оцепить.

– Когда вы дадите разрешение на земляные работы в котлованах? Когда нас на полметра занесет снегом? Большое спасибо, шериф, кушайте сами. Создается впечатление, что вы плетете вселенский заговор, чтобы помешать мне закончить эту долбаную стройку!

Что же касается матушки миссис Коллинз, та сидела в гостиной дома престарелых. Каким ветром ее туда занесло, она не помнила. Как не помнила себя. И родную дочь. И богатого зятька. На мгновение ей показалось, будто в новостях рассказывают о смерти ее родной дочери, но почему-то без подробностей. Потом в гостиную притащился некий горлопан по имени Эмброуз и объяснил, что это не ее ребенок. Дескать, ее дочь жива-здорова и только ждет возможности прямо сегодня напиться крови волонтеров-школьников. А затем велел всем заткнуться. Ему, видите ли, приспичило послушать новости.

Мать миссис Коллинз не переваривала Эмброуза. Ее не трогало, что он слепнет. Сквернослов – он и есть сквернослов. Она вернулась к телевизору и попыталась вспомнить кое-что важное. Но не сумела. А когда новости закончились и начался футбол – вспомнила.

В скором времени все умрут.

Да. Именно так.

Все умрут.

Смерть уж близко.

Все мертво.

Мы умрем на Рождество!

Глава 28

Полицейскую парковку заполонили операторские фургоны и передвижные телевизионные станции: вскоре ожидалось прибытие детей. Всего сорок пять минут назад мальчишки прибежали к сторожу, охранявшему строительную площадку Коллинза, и попросили вызвать полицейских, но скелет уже успел произвести сенсацию местного масштаба. Тормоз Эд просиял, издалека завидев такое скопление техники.

– Во дают! Мы теперь прославимся!

Затем он повернулся к помощнику шерифа, сидящему за рулем.

– А можете показать ваш винчестер?

– Нет, – отрезал помощник шерифа.

– А вы знали, что словом «винчестер» раньше называлось переднее сиденье в дилижансе, рядом с возницей, потому как тут сидел стрелок с винчестером, чтобы охранять пассажиров и грузы?

– Нет, не знал, – процедил помощник шерифа, сожалея, что к нему на «винчестер» не попросился любой из трех других мальчишек.

– Ну хотя бы рацию дадите подержать? Мой папа возит с собой в «Хаммере» радар-детектор против камер, чтоб не нарываться на штраф. Я, кстати, все ваши коды знаю. Вот, например, «один ноль шесть» означает «схожу отлить», так ведь?

Без каких-либо комментариев для СМИ мальчиков провели в здание полицейского управления. Впрочем, Тормоз Эд и здесь отличился, радостно выкрикнув: «Это мы скелет нашли!» Некоторые местные издания успели заручиться парой снимков для первых полос. Телевизионщики обеспечили сюжеты для семнадцатичасовых новостей. «Четверка детей нашла в лесу скелет». Получилась настоящая «бомба».

– Главный интерес – там, где кровь, – задумчиво произнес Тормоз Эд. – Так моя мама говорит.

В кабинете шерифа ожидали родители. По выражению их лиц мальчишки поняли, что афера с ночевкой провалилась. Взрослые, как видно, в три секунды сообразили, что купились на серию эсэмэсок и позволили своим отпрыскам всю ночь болтаться без присмотра.

– Мы и сами там чуть не околели, – посетовал Майк.

Но Тормоз Эд, как оказалось, лучше всех разбирался в тонкостях пиара. Незамедлительно пустив слезу, он бросился на шею к матери.

– Мамочка, мы на скелет наткнулись! Так страшно было!

Он с воем цеплялся за мать. Если она поначалу и злилась на него за обман, то сейчас растаяла, как шоколадная конфета у нее в сумочке.

– Где тебя черти носили, Эдди? Мы чуть с ума не сошли, – только и сказала она.

– Во-во! – поддакнул Эдди-старший, просматривая в телефоне результаты спортивных матчей.

– Мы прослышали, что в лесу зарыт клад. И решили откопать золотые кольца, чтобы подарить нашим мамам на Рождество, – заливал Тормоз Эд.

– Ох, горе ты мое. – Мать прижала его к груди. – Какой же ты заботливый.

По его примеру Майк и Мэтт так же бросились к двум своим матерям. Извинившись за обман, братья стали наперебой рассказывать, что искали клад с единственной целью – сделать им сюрприз. Их матери оказались не столь мягкосердечными, как Бетти, но в конечном счете обняли своих мальчиков так, что чуть не придушили, и заверили, что наказания не последует.

Оставалась мама Кристофера.

Кристофер ждал, что она его отругает. Или прижмет к сердцу. Или будет злиться. Или печалиться. Но она сделала самое худшее из того, что можно было вообразить.

А именно – не сделала ничего.

– Я виноват, мам, – тихо сказал он.

Она кивнула и окинула его таким взглядом, будто с трудом узнала. Кристофер хотел ее обнять, чтобы поскорее развеять жуткое ощущение беды. Но оно не уходило. Потому что маму захлестывала не злость. А обида. Сын ей лжет. С каких пор? Что она такого сделала, если он решил, что говорить ей правду больше не обязательно? Когда он увидел, что мама больше досадует на себя, чем на него, груз вины за собственную ложь сделался почти невыносимым.

– Парни, я должен задать вам несколько вопросов, – сказал шериф, милосердно прерывая это противостояние.

В течение пятнадцати минут им, по выражению Тормоза Эда, «учиняли допрос с пристрастием». Так он в понедельник рассказывал одноклассникам. Но в действительности шериф лишь задал каждому по паре вопросов. Он не стремился покарать этих малолеток за нарушение границ частной собственности и мелкое хищение пиломатериалов. Вопросы о мерах педагогического воздействия он оставил на усмотрение родителей.

Его интересовали только сведения, имевшие непосредственное отношение к скелету.

Но таких сведений у мальчиков было всего ничего. Шериф переходил от одного к другому и сравнивал ответы. Не найдя противоречий, он заключил, что эта мальчишеская компания отправилась в лес для строительства штаба на дереве, но наткнулась на человеческие останки. И лишь одна подробность не давала ему покоя.

– Кристофер, – спросил наконец шериф, – почему ты решил копать именно в том месте?

Кристофер почувствовал, как его обожгли взгляды всех присутствующих. В особенности мамин.

– Сам не знаю. Мы просто искали клад. Мам, уже можно идти домой? У меня жутко голова болит.

– Ладно, сынок. – Шериф потрепал его по плечу.

И тут до Кристофера дошло. От шерифа веяло таким же запахом, как от мамы, когда она собиралась «на выход». У него на куртке остался тончайший аромат материнских духов, скорее даже намек. Может, от объятий, может, от поцелуя. В любом случае Кристофер понимал: шериф – новый мамин «друг». Вскоре она в своих рассказах станет называть его по имени. А потом он заявится к ним домой. Ну, видимо, не в День благодарения. А вот на Рождество – легко. Оставалось только надеться, что шериф окажется приличным человеком и будет хорошо обращаться с мамой. Но теперь Кристофер поклялся: если шериф поведет себя так же гнусно, как Джерри, ему это даром не пройдет.

* * *

В тот вечер друзья Кристофера были обласканы родными. В уюте кухонь они лучились теплом, как выложенные на блюдо свежеиспеченные булочки. Наказание, само собой, не утратило силу. Нельзя терять лицо. Хотя матерям, вздохнувшим с облегчением, такие строгости давались с трудом – ведь не их детей закопали в лесу.

К тому же после возвращения домой мальчики вели себя безукоризненно.

Мамы Эм-энд-Эмсов приготовили любимое блюдо своих сыновей – лазанью, но каково же было их удивление, когда после ужина дети самостоятельно вымыли посуду. Родители Тормоза Эда не могли припомнить, когда в последний раз их сын ограничивался лишь одной порцией десерта, и уж тем более – шоколадного бисквита.

И за ужином, и перед отходом ко сну в этих семьях велись легкие семейные разговоры. Болтали, казалось бы, ни о чем, но получалось, что обо всем на свете. К изумлению родителей, сыновья не прилипали к телевизору, а решили почитать. Для всех вечер прошел как нельзя лучше. И когда дети, посидев над книгами, отправились спать, каждый родитель поймал себя на мысли, которую никогда бы не решился озвучить…

А мальчик-то мой взрослеет. Можно подумать, в одночасье ума набрался.

Так думал каждый. Кроме матери Кристофера.

* * *

Кейт, как и все родители, конечно, гордилась сыном. Она видела, что он и сам окрылился после написанной на «отлично» контрольной по математике. Никогда Кристофер не добивался успехов в спорте. Никогда не добивался успехов в учебе. И сам себя за это корил. Но она не сомневалась: ее сын – мировой парень. И если бы золотые медали вручались за порядочность (странно, что это не практикуется), то Кристофер, стоя на пьедестале, подпевал бы государственному гимну каждые четыре года. А так он – все тот же малыш, которого она всегда понимала и любила.

Тот, да не тот.

Нет, он не страдал ни одержимостью, ни замкнутостью; нет, его не подменили. Своего сына, как-никак, она знала. И узнавала. Но сколько раз она видела, как Кристофер корпит над дополнительными заданиями по чтению? Сколько месяцев сама натаскивала сына, разжевывая ему математику? Сколько лет он рыдал, не понимая, почему буквы скачут с места на место. Считал себя тупицей. Просто идиотом. А тут бац – и все мгновенно наладилось. Хотя нет, не мгновенно.

А за шесть суток.

Обезумевшая от волнений, она не винила себя за то, что поначалу ничего не заподозрила. Счастье, что он вернулся, цел и невредим. Что у него неожиданно повысилась успеваемость. Что он подтянулся по чтению. Принес пятерку по математике. А тут еще лотерея. Новый дом. Новая одежда. Книжный шкаф, обклеенный «утиными» обоями, и сами книги, которые Кристофер теперь читал запоем. Но в глубине души свербела неизбывная тревога.

Когда все складывается слишком хорошо, чтобы быть правдой, – жди подвоха.

То-то и оно. Ведь не все определяется чтением. Или оценками. Он теперь по-иному воспринимал реальность. По-иному расценивал человеческие отношения. Кейт припомнила манеру взрослых произносить слова по буквам, чтобы дети не догадались, о чем идет речь. «Дорогая, не сводить ли ее в магазин и-гэ-эр-у-ша-е-ка?» «Может, купим ему э-эс-ка-и-эм-о?» Но когда подросшие дети начинают соображать, что к чему, взрослые поневоле придумывают новые способы завуалировать окружающую действительность. Грешки, утехи, секс, насилие – все маскируется соответствующими взглядами, жестами и отвлекающими маневрами.

Раньше Кристофер не замечал таких уловок.

А нынче распознает все до единой.

Ни с того ни с сего вместо троек ее сын стал приносить одни пятерки. Бойко читает «Остров сокровищ», а раньше в сказках Доктора Сьюза спотыкался на каждом слове[41]. Сосредоточенно анализирует факты, чего в Мичигане за ним не наблюдалось. При этом сейчас в его мышлении проступают черты маниакальности.

Прямо как у его отца.

К тому же Кристофер начал подвирать.

Выйдя из городского полицейского управления, они пробрались сквозь шеренги репортеров и камер. Мать наконец усадила Кристофера в машину. Без единого слова завела двигатель и включила обогреватель, который недоступным взору волшебством разогнал облака на ветровом стекле.

В дороге разговор велся в одностороннем порядке.

Кристофер извинялся до самого дома. Но она хранила молчание. Не для того, чтобы наказать сына. А чтобы вернуть себе прежнее положение. Ей предстояло выяснить, почему ее сын так стремительно взрослеет. Ведь она уже потеряла мужа из-за его буйного воображения. Терять сына она не собиралась. Перед въездом в гараж, вдали от посторонних ушей, она остановила машину.

– Кристофер, – осторожно начала Кейт. – Я должна кое о чем тебя спросить.

– Давай. – Кристофер вздохнул с облегчением, услышав материнский голос.

– Почему ты мне солгал?

– Не знаю.

– Нет, знаешь. Ну не важно. Расскажи.

Она заметила, как дрогнули у него веки. Она заметила, как он взвешивает свой ответ.

– Ну я… думал, ты не отпустишь меня в лес.

– Почему не отпущу?

– Потому, что я мог заблудиться, как в прошлый раз. Мог замерзнуть насмерть.

– Но ты все равно ушел. Зачем?

– Что-то голова болит.

– Объясни, Кристофер: зачем?

– Чтобы построить домик на дереве.

– Но с какой целью? Чем он так важен, этот домик?

– Наверно, ничем, – ответил он.

– То есть ты подвергал свою жизнь опасности ради домика на дереве, который для тебя ничего не значит?

Тут он умолк. А потом виртуозно изобразил улыбку.

– Я сейчас тебя послушал – и правда, глупость какая-то, – сказал Кристофер.

– Очень хорошо, что ты прислушался. Потому что ноги твоей больше не будет в этом лесу.

– Ну мам…

– До Рождества под домашним арестом.

– Мама!

– Кристофер. Пускай твои друзья врут родителям. Пускай все дети на земле врут своим родителям. Но мне ты врать не будешь. Вопрос закрыт. Времени на раздумья не даю, никаких обнимашек и понимашек. Командую тут я, если до тебя еще не дошло. И у меня одна задача – уберечь тебя от опасностей. ИТАК, ТЫ НАКАЗАН. В ЛЕС БОЛЬШЕ НИ НОГОЙ. Усвоил?!

– Извини, пожалуйста, – без всякой надежды выговорил он.

– Извинениями не отделаешься. По крайней мере, от меня.

Его глаза наполнились слезами.

– Извини, пожалуйста.

– МАРШ К СЕБЕ В КОМНАТУ!

Кристофер отправился наверх, не догадываясь, что матери сейчас будет куда тяжелее, чем ему. Она ненавидела себя за эту сцену, но, отказавшись от воспитания ремнем, какого ей с лихвой досталось в детстве, сознавала, что лучшего средства, чем жесткость, в ее арсенале нет и не будет. Вранье спускать нельзя. Ее правилами по-прежнему предусматривались только черное и белое. Никаких оттенков серого не допускалось. И никаких вылазок в лес, где был найден детский скелет, отныне тоже не допускалось.

За целый день она так и не смягчилась. Сын не показывал носа из своей комнаты, только спустился, чтобы поужинать сэндвичем с расплавленным сыром и принять таблетку от головной боли. Никакого телевизора. Никаких книжек. Он просто лежал в постели, буравя взглядом фотографию отца в серебряной рамке. Кейт гадала: не мечтает ли Кристофер, чтобы его отец сейчас был здесь? Может, он бы разъяснил, что творится с его сыном. Может, Кристофер сказал бы отцу правду. Перед сном она зашла в комнату сына.

– Слушай, – сказала она. – Я все еще сержусь на тебя, но хотела извиниться, что повысила голос.

– Да ладно, – ответил он.

– Ничего не ладно. У нас в доме секретов нет. Чтобы так продолжалось и дальше, мы не должны друг на друга покрикивать. Правильно?

Кристофер кивнул.

– Кристофер, ты можешь поделиться со мной чем угодно. Всегда помни об этом. Ладно?

– Я помню, – ответил он.

Она выдерживала паузу в надежде, что он заговорит. Но такие дела быстро не решаются.

– Я люблю тебя, – выдавил он наконец.

– И я тебя люблю.

С этими словами она поцеловала его в лоб, закрыла дверь и пошла по коридору к себе в спальню. Там, чтобы отвлечься, она включила «Сегодня вечером». Ведущий выдавал одну шутку за другой, но на лице Кейт Риз не дрогнул ни один мускул. Вперившись в экран, она мысленно продолжала отчитывать сына.

– Ты мне солгал. И сейчас недоговариваешь. Я знаю. И ты знаешь, что я знаю. Так что же, черт возьми, творится у тебя в голове, Кристофер?

Но стоило ей сомкнуть глаза, как она почти услышала голос сына.

Это мой секрет, ищи сама ответ.

Глава 29

Шериф зашел в лес один. Вечер четверга. Не скажешь, что День благодарения на носу. Погода стояла совершенно чудная: теплая и сухая. Только листья выдавали осеннюю пору. Желтые и кроваво-красные. Кожаные ботинки шерифа ступали по мягким тропинкам. Бесшумно, как мыши.

Что-то здесь было не так.

Пять дней миновало с тех пор, как в лесу обнаружили скелет, но шериф продолжал теряться в догадках. Когда он служил в Хилл-дистрикте, у его начальника был пес по кличке Шейн. Периодически Шейн усаживался на задние лапы и без причины начинал лаять. Шеф всегда говорил: «Тише, мой мальчик. Там ничего нет». А вдруг нечто все-таки было? Не зря же собачьи свистки издают высокочастотный звук, неуловимый для людей.

Возможно, существует и нечто такое, что различимо только собачьим глазом.

Шериф недоумевал, откуда вообще у него берутся подобные мысли. Человек он рациональный. Нынешнее расследование ничем не отличается от других. Да, смерть ребенка – ужасная трагедия. Но в полицейской практике – рутинное дело. В большом городе не проходит и недели, чтобы кто-нибудь не погиб. И дети – не исключение. На прежнем месте службы он встречал детей, живущих на помойках, в чуланах и подвалах. Он навидался такой скверны, что в принудительном порядке был направлен к штатному психотерапевту на краткосрочный курс реабилитации, очищающий мозги от всего лишнего.

Только вот девчушка с накрашенными ноготками в эту категорию не попадала.

Выбросить ее из головы он так и не смог.

Но по какой причине на этой неделе он вспоминал о ней чаще обычного?

Объяснений у него не нашлось.

Не было объяснений и его внутреннему голосу. Что твердил о важности нынешнего дела. Рядовые граждане многого не понимают в работе полиции. Насмотревшись по телевидению детективов, они наивно полагают, что на каждое убийство будет брошен десяток оперативников, работающих день и ночь. В реальном же мире приходится устанавливать приоритеты. Распределять силы и средства. Шериф ответственно подходил к своей работе. Порой даже слишком. Но сейчас что-то подсказывало ему идти ва-банк. И когда в лесу нашли скелет, шериф подключил дополнительные ресурсы.

В криминалистике Карл, его давний приятель, был профессионалом высшей пробы, хотя физическая подготовка у него хромала. Поскольку речь шла о смерти ребенка, шериф попросил Карла немедленно прибыть на место преступления – ну да, сегодня воскресенье, и что из этого? Ну да, сверхурочно, да и черт с ним. Об этом скелете шериф хотел знать абсолютно все. Если кто и мог предоставить ему полную информацию, так это Карл. Федералы из Лэнгли[42] не раз зазывали его к себе, да только жена Карла была круче ФБР.

– В гробу я видала твои спецслужбы, Карл. Я нипочем не брошу маму в Хомстеде! – И точка.

Когда приехал Карл, они вдвоем побродили по лесу и обменялись впечатлениями. Возраст ребенка оба оценили в семь-восемь лет на основании отсутствующих передних зубов. И оба сошлись на том, что останки очень долго пролежали в земле.

А как иначе объяснить тот факт, что скелет обвивали змеевидные корни дерева?

Вечером Карл с помощью своей команды переправил скелет в лабораторию для проведения всесторонней экспертизы. Он заявил, что на предпраздничной неделе у него все дни расписаны – одну только тещу умри, но свози три раза на мессу, – но все же пообещал выкроить время и не позднее пятницы сообщить шерифу о результатах.

А сам шериф всю неделю разбирался с последствиями зловещей находки. В больших городах криминальные вести не влияют на привычный ритм жизни. Но Милл-Гроув – городок маленький. А обитатели маленьких городков живут в постоянном страхе, покуда не раскрыто преступление.

Как жила в постоянном страхе девочка с накрашенными ноготками.

Отбросив эту мысль, шериф устремил свой взгляд дальше, на тропу. У мостика щипал траву олень – прямо иллюстрация к сказке про тролля и козлят[43]. Господи, шериф и думать забыл об этой истории. Но в детстве он до смерти боялся этого тролля. Как боялись ведьму Гензель и Гретель.

Как боялась девочка с накрашенными…

– Так, хватит. Соберись, – сказал он вслух.

Шериф понятия не имел, что именно он тут ищет. Вообще говоря, на этой неделе он со своими подчиненными прочесал этот лес вдоль и поперек, невзирая на вопли мистера Коллинза. Не нашли практически ничего. Ни вырезанных на стволах меток. Ни загадочных символов. Ни малейших признаков какого-либо культа или ритуального убийства.

Лес как лес.

Олени бегают.

Пивные банки валяются.

Этого, конечно, следовало ожидать. Когда история получила огласку, в лес потянулись не в меру любопытные (то бишь подростки), они же – любители пива и дуракаваляния. Ротозеи, окрестил их шериф. Мусор бросают прямо под ноги. Шериф приказал своим подчиненным собирать жестянки и сдавать в пункты приема, чтобы хоть как-то залатать дыры в бюджете управления после сверхурочных выплат. Услышав такое распоряжение, все посмеялись. Но когда поняли, что шериф не шутит, принялись собирать банки.

Шериф вышел на поляну.

Взглянул на плывущие по небу облака. Такой мягкий вечер, даром что ноябрь на дворе. Подумать только: до Рождества меньше месяца. Шериф вперился взглядом в стоящее посреди поляны дерево. Похожее на руку, простертую к небу. Какие-то ветви казались крепкими. Какие-то скрючились, как пальцы, изуродованные артритом.

Шериф подошел к домику на дереве. Даже не верилось, что семилетний ребенок организовал столь сложную работу. Лестница. Фундамент. Каркас. Да он просто гений, сын Кейт Риз. Домик – прямо копия настоящего.

Но в этот раз домик на дереве выглядел как-то по-другому.

Как будто всю неделю кто-то продолжал его отделку.

При этом никаких следов на земле шериф не заметил.

Никаких улик.

Разве что белый пластиковый пакет, болтавшийся на нижней ветке.

Шериф оперся ладонью на ствол. Кора на ощупь холодная, шершавая. По таким деревьям он и сам лазал школяром. Под таким деревом впервые поцеловался. Ее звали Жюстина Кобб: брекеты, летнее платьице и прекрасные светлые волосы.

Как у девочки с накрашенными ноготками.

Папочка.

Шериф опустил руку. И, собравшись выйти из леса, стряхнул с себя паутину. Скомкал в кулаке белый пластиковый пакет и уже было засунул этот мусор в карман. Но ни с того ни с сего начал мять пакет в ладони, как ребенок разминает новую бейсбольную перчатку из натуральной кожи. Раз за разом, раз за разом.

Хрясь.

Шериф обернулся. На него глядел олень. Шериф перевел глаза на белый пластиковый пакет. И вдруг захотел побыстрее унести ноги из этого леса. Какой-то голос повелел. Уматывать прямо сейчас. Но угрозы в этом голосе не было.

Скорее предостережение.

Повесив пакет на ту же ветку, шериф поспешил уйти. Во мраке штольни, отделявшей поляну от чащобы, он включил фонарик. И увидел, что на рельсах выцарапаны инициалы. Деревянная обрешетка исписана краской из баллончика – старые имена, больше похожие на иероглифы. На выходе из шахты его ожидал неприятный сюрприз.

Кем-то выброшенный холодильник.

Непонятно, как оперативники могли проглядеть такую штуковину – шериф не собирался спускать им такую халатность. Не ровен час, внутрь проберется заигравшийся ребенок и, не сумев вылезти, задохнется.

Шериф окинул взглядом холодильник. Большой, белый, допотопный, по бокам ржавчина, как тронувшая виски седина. В висках с сединой есть нечто возвышенное, как в церквях. Как в мессах, которые посещает теща Карла. Внутри холодильника кто-то устроил себе гнездо. То ли птица, то ли енот – непонятно. Эта живность никак себя не обнаруживала. Шериф потянулся к ручке холодильника – собирался захлопнуть дверцу.

И тут невесть откуда вырвалась змея.

Гремучая. Свернулась кольцами. Шипит. Фшшшш. Фшшшш.

Шериф попятился. Змея, извиваясь, подползала к нему. Трещала в траве, как детская погремушка. Споткнувшись о бревно, шериф упал. Гремучая змея поравнялась с ним. Обнажила ядовитые клыки. Изготовилась для атаки. И со страшной силой рванулась к его лицу, но шериф успел выхватить револьвер.

Бах.

Пуля разнесла в клочья змеиную головку.

Вскочив с земли, шериф стал смотреть, как дергается в траве змеиное тело. Как сворачиваются тугие пружины, будто древесные корни вокруг детского скелета. Для верности шериф выпустил вторую пулю – в змеиное туловище, а потом все же решил не оставлять открытой дверцу холодильника. Напоследок заглянув в гнездо, шериф увидел, что там уже копошится целый выводок. Захлопнув дверцу, он запер змеенышей внутри, а сам провел рукой по шее – не проникла ли к нему за ворот вертлявая тварь.

Шериф поспешил убраться из леса, напомнив себе вызвать бригаду герпетологов. Можно только гадать, откуда взялись эти змееныши в ноябре. Весна давным-давно миновала. Под зиму живность не плодится.

Что-то здесь было не так.

Видеть он не видел, но почуял – точно так же, как старый пес шефа чуял собачий свисток[44]. Нечто похожее на ветер. Но вроде и не ветер. Звук больше походил на шорох змеи, обвивающей древесные ветви. Походил на… на…

Незримое шипение.

Медлить шериф не стал и спустился по склону на строительную площадку. Повсюду торчали пни. Обрубки. Выкорчеванные из мерзлой земли гигантские корни. Вдоль дороги скопилось несколько бульдозеров. На каждом – логотип: «коллинз констракшн». С тех пор как шериф в интересах следствия наложил запрет на посещение лесного массива, техника впала в спячку. Впрочем, мистер Коллинз уже подключил к делу своих адвокатов, и если шериф хоть немного понимал (а он понимал), что такое власть и политические игры, то можно было ожидать, что вырубка леса не сегодня завтра возобновится. Очень скоро мистер Коллинз превратит деревья в пиломатериалы для строительства домов. У него не пропадут даже опилки: они будут проданы другой компании, которая смешает их с горючим клеем и наладит производство рождественских каминных поленьев. Получалось, что руками мистера Коллинза Лес Миссии роет себе могилу. И даже самые могучие деревья не могли этому воспрепятствовать.

Шериф прошелся вдоль полицейской заградительной ленты. Миновал целое поле пней, разросшееся заботами компании мистера Коллинза еще в сентябре. Пеньки торчали, как маленькие надгробья, к которым никто и никогда не придет.

Как к девочке с накрашенными ноготками.

На обратном пути шериф разглядывал мелкие дождевые капли, падающие из облаков на лобовое стекло. Вспоминал чудный вечер, проведенный с Кейт Риз каких-то пять дней назад. Господи, как будто год прошел. Хотел бы он увидеться с ней еще разок, но День благодарения она собиралась провести с ребенком. А завтра у них кинопятница. Так что придется терпеть до субботы: за пару часов в ее компании (если, конечно, Кейт найдет возможность вызвать няню) он мог бы исцелиться после этих безумных рабочих дней. До чего же хороша она была в ту субботу. В новом платье из торгового центра «Гроув-сити». Да еще с этой помадой…

Как девочка с накрашенными ноготками.

Папочка.

От телефонного звонка шериф чуть не подпрыгнул. Звонил Карл.

– Здорово, Карл. Ты с опережением на сутки. Удивительно, что я слышу твой голос в День благодарения.

– Знал бы ты мою тещу – ничему бы не удивлялся, – отшутился тот.

Шериф не стал выдавливать натужный смех. Эта шутка было стара, как их дружба.

– Есть что для меня? – спросил он.

Карл перешел на свой коронный профессиональный жаргон. Шериф не раз задавал себе вопрос: почему гении не могут говорить, как простые смертные. Да потому, вероятно, что они – гении. В результате десятиминутной лекции на темы биологических данных, ДНК и ненадежности датировки по углероду шериф сумел свести воедино все сведения о скелете.

Возраст ребенка – около восьми лет. Пол – мужской.

В земле пролежал около пятидесяти лет.

Но что самое поразительное – Карл смог установить причину смерти.

Шериф потерял дар речи. За два десятилетия его службы технологический прогресс, понятное дело, шагнул далеко вперед. Но чтобы обстоятельства смерти устанавливались по одним лишь полувековым костям – такое он слышал впервые.

А вот поди ж ты. Установили.

По версии Карла, почва в этих местах отличалась необычным составом. При определенном давлении уголь – и тот превращается в алмаз. А здесь, возможно, сказалась близость шахты. Или корневая система деревьев. Или же специфическая терморегуляция грунта – пока не ясно. Хотя через некоторое время и эта криминологическая загадка будет решаться каким-нибудь простым способом, вроде отпечатков пальцев или анализа ДНК. Так или иначе, в черепной коробке каким-то чудом сохранились следы мозга. Экспертиза это подтвердила.

Шериф был готов ко всему. Ножевое ранение. Огнестрел. Видал он и похуже.

Много хуже. Но когда Карл огласил истинную причину смерти, шериф на мгновение замер. И недоверчиво посмотрел на зажатый в руке мобильный.

– Алло, Карл, связь барахлит, – сказал он. – Повтори еще раз.

– Жертва похоронена заживо.

Глава 30

На другом краю леса Кристофер с матерью сели за стол, чтобы впервые отметить День благодарения на новом месте. Но праздник как-то не задался.

Из-за Кристофера, конечно.

Он почти не прикоснулся к угощениям. Матери сказал, что голова болит и аппетита нет, но на самом деле не хотел набивать живот – боялся, как бы его не разморило. Для отвода глаз Кристофер все-таки попробовал яблочный пирог, потом они в молчании досмотрели «День благодарения Чарли Брауна[45]» и отправились спать.

Мама чмокнула его на ночь и после безуспешной попытки вызвать сына на разговор удалилась наконец к себе в спальню. Вскоре Кристофер услышал, как у нее включился телевизор. Пришлось выжидать не один час, чтобы он выключился. Мать, стало быть, уснула. Теперь можно. И Кристофер выбрался из постели.

Он проделывал это всю неделю.

Из комода достал теплую одежду. Укутался ею слоями поверх пижамы, но так, чтобы это не сковывало движений. Под одеяло подсунул подушку, будто это он сам там лежит.

На цыпочках спустился вниз.

Под скрипучей лестницей скользнул в свои башмаки и прошмыгнул в раздвижную стеклянную дверь. Уставился на черное небо. Облака рассекала падающая звезда. Через лужайку Кристофер подошел к опушке Леса Миссии, опечатанного шерифом в интересах следствия, из-за которого мистер Коллинз приостановил вырубку. Отчего у Кристофера появился шанс закончить домик на дереве к Рождеству.

поэтому я и показал тебе скелет.

другой причины не было.

не хочу пугать тебя, кристофер.

Вообще-то Кристофер мог бы оказать помощь следствию. Он-то знал, как нашел скелет. Знал, что кости пролежали в земле долгие годы. И даже мог предположить, как звали ребенка. Но разве взрослым такое втолкуешь? Они ведь рано или поздно спросят, откуда у него такие сведения. А у Кристофера был единственный правдивый ответ:

– Мне воображаемый друг сказал.

Кристофер в него, конечно, верил, но порой затруднялся отличить реальность от фантазии. Как-никак, ему уже хватало мозгов, чтобы понять: либо славный человек действительно существует, либо сам он слоняется по лесу в одиночку, потому что совсем рехнулся.

Но, невзирая ни на что, Кристофер продолжал строить домик на дереве.

Он подозревал, что у него просто взорвется башка, если не довести дело до конца.

Бывало, головная боль немного отступала. Бывало, обострялась. Тогда он сутками глотал детский тайленол, но все без толку. Головная боль просто врастала в жизнь. Как школа, «Фрут-лупс» или субботний мультик про Плохого Кота. Бороться с ней помогало одно средство: лесное строительство.

Вот он и вкалывал. В ночь после Дня благодарения. И следующей ночью. И следующей.

У него никогда не болела голова в домике на дереве.

У него никогда не болела голова рядом со славным человеком.

Всю последующую неделю Кристофер ночь за ночью дожидался, чтобы в маминой комнате умолк телевизор. Засовывал под одеяло подушку и, схватив пальто и перчатки, бежал к домику на дереве, чтобы забить в каркас еще один гвоздь или выкрасить еще одну стену. Все это время Кристофер вел беседы с белым пакетом. И трудился до тех пор, пока не начинали коченеть руки. Которые больше не могли удерживать молоток и водить малярной кистью. А с рассветом он бежал домой, чтобы непременно оказаться в постели до маминого подъема. Усталость выкачивала из него все силы; со временем он приноровился таскать у мамы тональный крем и замазывать черные круги под глазами, чтобы она думала, будто по ночам он мирно спит.

Но он занимался строительством.

Не решаясь остановиться.

Изнеможение настигло его после кинопятницы. На ужин мама подала спагетти с мясными фрикадельками, булочки-бриоши, а на десерт – мороженое с сиропом и фруктами. Вблизи домика на дереве у него стали слипаться глаза.

Кристофер боролся с дремотой. Он не мог позволить себе прикорнуть. Нужно было затащить на дерево оконные рамы. Подвести домик под крышу. Выспаться, в конце-то концов. Я не могу. Но ты совсем без сил. Ничего подобного. Тогда тебе, вероятно, требуется дать отдых глазам. Вот-вот. Хотя бы так. Полежи немного под деревом. А то у тебя от боли начнут сыпаться искры

ииииз глаааааааз.

В субботу он проснулся у себя в кровати. Как ему удалось добраться до дому – загадка. Кристофер досадовал, что время уходит впустую. А куда деваться? По субботам мама сидела дома. Днем у него не было возможности ускользнуть в лес. Не было возможности побеседовать со славным человеком. Оставалось только мучиться головной болью и ждать наступления темноты.

Кристофер спустился на нижний этаж. Достал из кухонного шкафчика склянку маминого экзедрина. Закинул в рот четыре таблетки и разгрыз их, как драже. От мелового привкуса его затошнило. Тогда Кристофер схватил коробку «Фрут-лупс». Еще полную. Сверху даже не оказалось обсыпки из сахарной пудры. Зато из коробки прямо в наполненную миску выпал подарок. Пластмассовая фигурка Плохого Кота. Кристофер поставил его на кухонную столешницу и улыбнулся. Редкие минуты счастья – а потом головная боль снова постучала в дверь. Он залил свой сухой завтрак молоком из картонного пакета и принялся разглядывать фотографию Эмили Бертович. А про себя отметил, что надо бы расспросить славного человека, почему ее изображение раз от раза будто немного меняется.

Убрав молоко в холодильник, Кристофер сел смотреть утренние мультфильмы. Ему вспомнилось, как в раннем детстве он, выключая телевизор, всегда надеялся, что при включении мультик начнется с того же места. До него не сразу дошло, что Плохой Кот и все другие телегерои живут своей, не зависящей от него жизнью. От этого ему взгрустнулось, но мама его приободрила, сказав, что он ведь тоже занимается своими делами и внешнему миру за ним не угнаться.

Кристофер включил телевизор и дал ему нагреться. На экране мелькала заставка лучшего субботнего мультика.

«Плохой Кот».

Радости Кристофера не было предела. Пусть у него сейчас любимые герои – из фильмов про Мстителей, но Плохого Кота не мог заменить никто. Сейчас все персонажи с песней маршировали по Бродвею.

Кто у нас такой один?

Кто средь кошек господин?

Кто гуляет без забот?

Плохой Кот!

Кто пушистый озорник?

Кто крутой, хоть невелик?

Кто без спора не уйдет?

Плохой Кот!

Плохой Кот!

Плохой Кот!

Тут Плохой Кот, выступавший впереди всех, закричал:

– Вы собирались это закончить – свою песню? У меня от нее аппетит портится!

В этом месте Кристофер всякий раз хохотал: какая умора! А в тот день – прямо до хрипоты: впечатления минувшей недели так и рвались наружу, точно струйка пара из маминого чайника со свистком.

Началась очередная серия мультика. Кристофер немного огорчился, увидев давно знакомые эпизоды – про то, как Плохой Кот ворует рыбу из-под носа у дворецкого своей возлюбленной – одной богатой кошечки. Это уже сто раз показывали, но там тоже была одна прикольная сценка, когда дворецкий гонится за Плохим Котом с криками: «А ну стой, котяра!» А Плохой Кот ему отвечает: «Для тебя, Рауль, – сеньор Котяра». Ну, короче, посмотреть все равно стоило.

Однако в этот раз все пошло вразнос.

Плохой Кот отказался произносить знакомые слова. Зато ежеминутно поглядывал прямо в камеру. А потом и вовсе замер, уставившись на экран с другой стороны.

– Ой… Кристофер, привет! Нравится мультик?

Кристофер обвел взглядом пустую кухню. Мама еще не спускалась. Он был один.

– Насчет мамы не парься. Здесь только ты да я. Не дрейфь. Как дела, дружок? – по-свойски обратился к нему Плохой Кот.

– Откуда ты знаешь, как меня зовут? – выдавил Кристофер.

– Прикалываешься? Ты же мой фанат номер один. Мне ли не знать, как тебя зовут? Слыхал я, этот мультик – твой самый любимый. Как трогательно, ей-богу. Низкий тебе поклон! – Плохой Кот надсаживал грудь.

– Тссс. Маму разбудишь.

– Разберемся, мы сами с усами. Кстати, ночью, когда ты отрубился, твоя мамуля часа два трепалась по телефону с шерифом. Ей-богу, он крутой парняга. Джерри ему в подметки не годится, как думаешь?

Волосы на затылке у Кристофера встали дыбом.

– Про Джерри откуда знаешь?

– Все о тебе знаю, чувак. Знаю, что Джерри разыскивает твою мать. Видит бог, если он когда-нибудь до нее доберется, ей несдобровать. Мы ведь этого не допустим?

– Не допустим, – подтвердил Кристофер.

– Да ты чертовски храбрый малый. Мать здорово тебя воспитала. Есть чем гордиться. Так что не дрейфь. Зуб даю, мамулю мы защитим. В лучшем виде.

– И как же? – поинтересовался Кристофер.

Плохой Кот покосился налево, потом направо. Искал, как бы половчее разглядеть, что творится по эту сторону экрана, будто всматривался в слепую зону автомобиля.

– Ой, Кристофер, времечка-то у нас почти не осталось, ей-богу. Так и быть, скажу, как маман твою защитить, но прежде – один вопросик, лады?

Кристофер кивнул. Плохой Кот сощурился.

– Как ты ухитрился скелет найти, чувачок?

У Кристофера сердце чуть не выскочило из груди.

– Что-что? – переспросил он.

– Кто-то ведь указал тебе, где лежит скелет? Кто тебе подсобил? Хотелось бы разобраться, ей-богу.

– Никто, – солгал Кристофер.

– Ох, подвираешь. Чую, кто-то шепнул тебе про завалящий скелет. Нам, чувачок, позарез нужно узнать, кто тебя надоумил. Ей-богу, позарез. Потому как у нас тут назревает буря. А эта – аж на стенку лезет. Ей-богу, ты когда-нибудь видел ее в таком гневе?

– Кого?

– Извини, чувачок, это нам обсуждать не положено, иначе проблемки начнутся. Она так и будет людям козни строить, покуда не узнает, с кем ты заодно. От ее воплей у меня в ушах звенит. Как ни крути, всем на пользу пойдет, если ты сам признаешься, кто тебя навел на скелет. Старина Плохой Кот весь внимание. Это будет наша маленькая тайна.

– Никто меня не наводил. Я клад искал.

– Ежкин кот, чувак, это печалька. То же самое ты заливал шерифу и своей мамуле. Никак под Пиноккио решил косить? У того носопырка от вранья вытягивалась. Сказать, к чему приведут твои враки?

– Ну, скажи.

– Если не откроешь, кто тебе помогает, мать твоя хлебнет горя.

У Кристофера ком к горлу подкатил, прямо как в тот раз, когда он пытался проглотить стеклянный шарик и чуть не задохнулся. Лицо пошло красными пятнами.

– Что с ней будет? – спросил он.

– Сказать я, вообще-то, не могу, а показать – всегда пожалуйста, надо только звук прибавить. Тебе не сложно сделать телевизор погромче?

Кристофер взял пульт и прибавил звук.

– Да нет же, Кристофер, ей-богу. Не на пульте. Прямо на телике. Иначе без толку.

Кристофер замешкался, но решил непременно разузнать, что грозит матери. И с опаской приблизился к телевизору.

– Супер, чувак. Все нормуль. Я не кусаюсь.

Кристофер потянулся к кнопке громкости. Плохой Кот сверкнул глазами. Облизнулся.

– Ей-богу, чувачок, мы ждем не дождемся встречи с тобой. Она тебе тут все покажет.

Плохой Кот вытягивал вдоль экрана свою лапу. Ближе к регулятору громкости. Ближе к Кристоферу.

– Нужно лишь коснуться экрана, и мы вместе спасем твою маму. Клянусь. Зуб на фаршшшшш.

Кристофер протянул руку, а Плохой Кот – лапу. Их разделяли считаные сантиметры. Пальцы почти соприкоснулись. Головная боль постепенно отступала. И Кристофер почувствовал, как глаза сами зажмуррр…

– Кристофер! – позвала мама. – Сколько раз повторять: не сиди так близко к телевизору!

Открыв глаза, Кристофер обернулся. Мама стояла в махровом халате. С недоуменным видом. Ее сын едва не утыкался носом в экран.

– Я нечаянно, мам, – виновато сказал он.

– Ладно. И пересядь с тарелкой за стол, как человек. Я тебя обезьяньим повадкам не учила.

Кристофер покивал и вернулся к просмотру. Плохой Кот больше на него не глазел.

Плохой Кот улепетывал от дворецкого.

– А ну, стой, котяра!

– Для тебя, Рауль, – сеньор Котяра, – ответил Плохой Кот.

И рванул к водостоку, прихватив с собой вожделенную рыбешку.

Пока мама готовила себе яичницу-болтунью, Кристофер за кухонным столом доедал свой завтрак. Напуганный угрозами, прозвучавшими в мамин адрес, он не сводил с нее взгляда. Может, и сказал бы ей что-нибудь, да только все время чувствовал на себе чужие глаза. Либо глаза были всамделишные, либо у него окончательно поехала крыша.

Кристофер надеялся, что все это – плод (а никакой не «плот») его воображения. Особенно Плохой Кот. Кристофер предпочитал думать, что пошел в отца и потому тронулся умом. А оглушительная головная боль – это не более чем молния, которая подталкивала отца к «пляске святого папки». Так мама окрестила папины приступы. Папа сидел на таблетках, от которых порой неделями не вылезал из кровати. Мама, конечно, за ним ухаживала, но ей пришлось устроиться на работу в ресторан и там вкалывать допоздна.

Вот тогда-то отец лег в ванну и покончил с собой.

Ближе к ночи, когда мама выключила «Субботним вечером в прямом эфире[46]», Кристофер ускользнул из дома и направился в Лес Миссии. Стараясь не прислушиваться к дыханию, игравшему в прятки с ветром, он со всех ног припустил к заветному дереву.

– Ты здесь? – обратился Кристофер к белому пластиковому пакету.

Ответа не последовало.

– Пожалуйста, отзовись. Мне страшно, – взмолился он. – Что это было? Кто такая она? Чем Плохой Кот собирается навредить моей маме?

В этот миг Кристофер выбрался за пределы собственного тела и развернулся назад, как сторонний наблюдатель. Его взгляду открылся упавший на колени мальчонка, который ждал, когда же белый пластиковый пакет объяснит ему необъяснимое. Будь у Кристофера выбор: сделать так, чтобы все происходящее обернулось реальностью или же безумием, он бы выбрал безумие. Конечно, мама бы тогда распереживалась, что у нее безумный сын, который пошел в ее безумного покойного мужа, но по крайней мере в таком случае ей бы ничто не угрожало.

– Я сошел с ума? – допытывался он у белого пластикового пакета.

Тишина.

– Очень прошу, подтверди, что я сошел с ума.

Молчание.

Кристофер провел там всю ночь, вымаливая ответ, которого так и не получил. Не иначе как славный человек исчез. А куда он мог подеваться – неведомо. Может, где-нибудь затаился. Может, убежал, спасаясь от Плохого Кота. А может, на ветру трепыхался обыкновенный хозяйственный пакет.

Так или иначе, рядом никого не было.

Когда небо исполосовал рассвет, Кристофер вернулся домой, юркнул под одеяло и уставился на отцовскую фотографию в серебряной рамке. Чем дольше он смотрел на улыбающегося возле рождественской елки отца, тем отчетливее повторялся эхом вопрос, как будто в спальне крутилась заезженная пластинка с застревающей в бороздке иглой. Я сошел с ума? Я сошел с ума? Я сошел с ума? За двадцать минут до звонка будильника, готового призвать их с матерью на воскресную мессу, Кристофер наконец сомкнул веки. Но перед тем как заснуть, он вроде бы различил слабый шепот. Может, мысль. Может, голос. Может, ни то ни другое. Но произнесена была только одна фраза…

Закончишь домик на дереве, тогда узнаешь.

Глава 31

– Спятил, что ли? Отец и так чуть кабель мне в комнате не отключил, – прошипел Тормоз Эд.

Пока родители громогласно здоровались, Кристофер плелся за Тормозом Эдом через церковную парковку.

– Пойми. Достроить просто необходимо, – убеждал Кристофер.

– А кабельное ТВ кто будет оплачивать – ты? – спросил тормоз Эд.

– Нет.

– Вот и достраивай сам.

После домашнего ареста, который начался в День благодарения, прихватил выходные и всю следующую неделю в придачу, мальчики вошли в церковь и волей-неволей высидели небывало затяжную мессу. Отец Том расписывал, как Иисус любит ближневосточных беженцев. Но Кристофер заметил, что все взгляды прикованы к нему. И разобрал шепотки.

– Вон тот мальчонка нашел скелет.

– Этих ребят в новостях показывали.

– Про них в газете писали.

– Пару месяцев назад он в лотерею выиграл.

От этих пересудов у Кристофера заболела голова. С каждой минутой, проведенной вдали от домика на дереве, ему становилось все хуже. В какой-то момент отец Том переключился на латынь. Незнакомый язык вихрился у Кристофера в голове. И diem звучало как «день». Каждое слово несло свой смысл. Но вместе с тем и жестокую волну боли.

O Deus Ego Amo Te –

О Господи, я люблю Тебя, – долетело до Кристофера.

Когда служба окончилась, мать Тормоза Эда поспешила на парковку, чтобы закурить. Глубоко затянувшись, она выпустила облачко дыма.

– Видит Бог, месса сегодня затянулась, – посетовала она. – Неужели отец Том не понимает: всем еще нужно покупки к Рождеству сделать?

Это было сказано без тени насмешки, отчего мать Кристофера еще больше потеплела к Бетти. А та, подчистую скупив на благотворительном церковном базаре рождественское печенье с корицей, пригласила всех в пиццерию отметить радостное событие.

– Какое? – спросила мать Кристофера.

– Эдди освободили от дополнительных занятий для дурачков! – объявила Бетти.

– Ну вообще уже, – надулся Тормоз Эд.

– Прости, миленький. Но что правда, то правда. Ты же посещал дополнительные занятия для отстающих. – Мать погладила его по голове. – А миссис Хендерсон – просто гениальный педагог: ты теперь читаешь на уровне четвертого класса. Гордость наша! Эдди-старший, верно я говорю?

– Еще какая гордость. Еще какая гордость, – пробубнил отец Тормоза Эда, просматривая в телефоне питтсбургские новости.

Кристофер заметил, что у мамы в голове отложилось известие об успехах Тормоза Эда. Потом обе семьи встретились с Мэттом, Майком и обеими их матерями, которые только что вышли из своей церкви близ девятнадцатого шоссе после – как выразилась Бетти – «этого, как его, лютеранского…».

Может, у них и возникали разногласия на религиозной почве, но, если вдуматься… Бог един. Да и пицца для всех одинаково вкусна.

Пока взрослые не торопясь тянули пиво «Айрон-Сити[47]», мальчишки сражались в видеоигры.

– Мне нужна помощь только с кровлей и окнами, – решился Кристофер. – Со всем остальным я и в одиночку справлюсь.

– Извиняй, Крис. Мамаши нас держат под домашним арестом, – сказал Мэтт.

– Во-во, – подтвердил Майк, соскучившийся по обильным десертам.

Но Кристофер не отступался. Боль не позволяла. Ночью, когда мама заснула, он попытался самостоятельно втащить застекленные окна по лесенке наверх. Но груз оказался ему не под силу. Кристофер укрыл рамы от посторонних глаз и хотел заняться кровельными работами, но без помощников и в этом деле не преуспел. Его возможности были исчерпаны. Как только он приостановил строительство, голову сжало тисками.

А славный человек будто сквозь землю провалился.

На другой день Кристофер встретился с друзьями в классе.

– Эту кровлю нужно вчетвером настилать, мне одному никак, – взмолился он.

– Опять ты за свое, сказано же: мы под домашним арестом, – рассердился Майк.

– Крис, в натуре. Отвянь, а? Тебя уже переклинило, – бросил Тормоз Эд. – На лбу все написано. Видок тот еще – ты ж не спишь совсем.

Кристофер перевел взгляд на Мэтта – единственного, в ком не сомневался. Тот молча уставился на парту.

– Мэтт? – поторопил он.

– Не приставай к моему брату, – вмешался Майк.

– Пусть он сам за себя говорит, – сказал ему Кристофер.

Майк был килограммов на десять тяжелее, но Кристофер не дрогнул. Эти двое вскочили и приняли боевую стойку. Мэтт не хотел драки.

– Сядьте, парни, а? У нас и так сплошной гимор, – сказал Мэтт.

Кристофер развернулся к Мэтту. И поймал взгляд его глаза, не закрытого повязкой.

– Ты будешь мне помогать или нет?

Мэтт проглотил язык. Он только смотрел снизу вверх на брата.

– Нет, Крис. Ты уж извини.

Головная боль, не дав Кристоферу подумать, выжала из него злые слова:

– Да пошел ты…

Кристофер осекся – ему стало стыдно. Он не сдержался. Во второй половине дня голова у него просто раскалывалась. Не помогали даже мамины таблетки экзедрина, которые он тайком взял с собой в школу и грыз, как леденцы. Не помогло и известие об отмене последнего урока из-за общешкольного мероприятия. Головная боль не отступала.

Даже в преддверии турнира воздушных шариков.

На игровой площадке он увидел, что все ребята вышли в зимних пальто и теплых шапках. У каждого в руках был яркий воздушный шар с небольшой карточкой, прикрепленной к концу веревочки. По команде миссис Хендерсон каждый написал на карточке свое имя и контактные данные школы. Того, чей шар улетит дальше всех, ожидал приз. Результаты будут объявлены перед зимними каникулами, в последний день занятий. Кристофер вдруг вспомнил, как миссис Кайзер, подкравшись к нему в больнице, голосила: «Смерть уж близко. Все мертво. Мы умрем на Рождество!»

Только не плакать.

Боль сделалась невыносимой. У него не осталось ни малейшей надежды закончить домик на дереве. Стало быть, либо Плохой Кот причинит зло маме, либо он, Кристофер, окончательно свихнулся.

Только не плакать.

Кристофер попытался стряхнуть боль и хотя бы написать свое имя. Но первая слеза упала на карточку и расплылась кляксой.

Не распускай нюни, сопляк.

Но это было выше его сил. Он укрылся за катальной горкой и, стиснув пульсирующие виски ладонями, разревелся. В следующий миг на его веки легла какая-то тень. Когда он поднял взгляд, Мэтт как раз опускал руку ему на плечо.

– Что случилось, Крис?

Кристофер не мог говорить. Его душили рыдания. К нему уже мчались Майк и Тормоз Эд.

– Кто тебя? – спросил Майк. – Брэйди? Убью.

Кристофер помотал головой. Нет, Брэйди ни при чем. Тормоз Эд озирался по сторонам. Как безумный.

– А ну, вставай. Не то Брэйди увидит, как ты слезами обливаешься – тебе это надо?

Ребята помогли ему подняться. Он утер глаза рукавом куртки.

– Сам виноват, – выдавил Кристофер. – Напрасно я с вами поругался. Из-за меня у вас и в самом деле могли быть неприятности.

– Да ладно, проехали, – сказал Мэтт.

– Ага. Наши матери – отходчивые, – добавил Майк.

– А моя-то маманя теперь считает, что я гений! – воскликнул Тормоз Эд. – Да к тому же мы на всю ночь останемся без предков. Наша взяла!

– Значит, вы мне поможете достроить дом?

– А что тебе так приспичило? – спросил Мэтт.

– Да то, что у нас там штаб. Мы же Мстители, – сказал Кристофер, понимая, что правдивый ответ нипочем их не убедит.

Наступило молчание. Ребята призадумались.

– Ладно, Крис, – выговорил Тормоз Эд. – Так и быть, поможем.

– Обязательно, – согласился Мэтт. – Только нам все обмозговать нужно. Мы же до сих пор наказаны.

– А что, если нам уроки промотать? – предложил Майк.

– Я прогуливать не могу, – быстро сказал Тормоз Эд, памятуя о своих успехах в учебе. – Отец пообещал: если я пятерку за контрошу принесу, он мне кабельный канал «Шоутайм» подключит. А там голых теток полно.

– Давайте тогда притворимся больными, – надумал Мэтт.

– Очень уж подозрительно будет, – усомнился Тормоз Эд.

Чем дальше, тем яснее они понимали, что надежного плана у них нет. Вблизи от леса жил только Кристофер – остальным ночью было попросту не добраться до места. А днем и на выходных за ними присматривали матери, которые после всего, что произошло, ни за что не разрешили бы ни одному из них заночевать в гостях.

– Мальчики и девочки, все приготовили воздушные шары! – прокричала миссис Хендерсон.

– Айда, парни, – скомандовал Тормоз Эд. – Мы должны выиграть приз.

Мальчики придержали выданные им шары, чтобы Кристофер добавил свой к общей связке. Потом все четверо покосились на Брэйди Коллинза, Дженни Херцог и всю их самодовольную компашку: шаров у тех было – не сосчитать, как в знаменитом мультфильме «Вверх»[48]. Но Кристофера вместе с остальными «Мстителями» это не трогало. Они вновь стали лучшими друзьями.

– Раз. Два. Три! Пуск! – скомандовала миссис Хендерсон.

Все команды отпустили шары. На белом небе, как на холсте, запестрели разноцветные точки. Небо сделалось необъятно прекрасным и тихим, словно молитва. Кристофер запрокинул голову: в вышине проплывало облако. Белое, как пластиковый пакет. От него-то и прилетело мгновенное решение:

Снегопад.

Как только смолкла эта подсказка, прошла и головная боль. Силу ее Кристофер в полной мере ощутил только теперь, когда она миновала.

– А если завтра наметет сугробы? – спросил Кристофер.

– Что может быть лучше! – оценил Тормоз Эд. – Жаль, что ты у нас погодой не распоряжаешься, Крис.

Ночью, когда мама уснула, Кристофер отправился в лес. И первым делом подошел к белому пакету.

– Уж не знаю, всамделишный ты или нет. Но если ты и вправду существуешь, то помоги мне достроить этот дом. А если тебя не существует, тогда я прекращаю строительство. Пусть лучше у меня взорвется голова. Я больше не могу вкалывать тут в одиночку. Докажи, что ты – настоящий. Поговори со мной. Очень прошу, поговори со мной.

В наступившей тишине он не сводил глаз с белого пластикового пакета, который мерно раскачивался на нижней ветке. У Кристофера окреп голос.

– Это твой последний шанс. Чтобы достроить дом на дереве, мне потребуются снежные заносы. А значит, в твоих же интересах вызвать снегопад, иначе – клянусь – я никогда больше в тебя не поверю.

Глава 32

Метель.

Дьявольщина, пронеслось в голове у шерифа. Только метели мне не хватало.

Синоптики предсказали, что толщина снежного покрова составит около пяти сантиметров. Сейчас уже намело по колено. В школах отменили занятия. И в начальной милл-гроувской. И в обеих средних. И в гимназии. Заносы оказались настолько сильными, что даже городок Маунт-Лебанон последовал примеру остальных, притом что обычно ограничивался своей легендарной «трехчасовой отсрочкой, не распространяющейся на дошкольные учреждения».

Дети высыпали на улицы: катались на салазках и лепили снеговиков. Шериф куда охотнее вернулся бы в детство и побегал с санками, чем ломать голову над взрослыми проблемами, как то: хватит ли в городском бюджете средств на дополнительную закупку соли для посыпки дорог. В детстве он терпеть не мог эту соль: из-за нее тает снег. Теперь он возненавидел ее лютой ненавистью.

Она отвлекала его от следственной работы.

Вероятно, над ним довлело то, что расследование касалось сынишки Кейт Риз. А может, шерифу был привычнее ритм большого города; конечно, он сам попросил о переводе в тихий провинциальный городок, но хотел и здесь заниматься настоящей профессиональной деятельностью.

Чем больше времени он проводил в этом лесу за изучением места преступления и поиском улик, тем внимательнее, собраннее и азартнее относился к делу. И только здравомыслие не позволяло ему сказать, что он становится несколько умнее. Ведь при всей свой занятости он сумел на основании четырех базовых параметров…

Мальчик.

Восьми лет.

Пятьдесят лет назад.

Похороненный заживо.

…с большой степенью точности установить личность ребенка. Для окончательного подтверждения оставалось только провести анализ ДНК. Но шериф был почти уверен: имя жертвы –

Дэвид Олсон.

Шериф уселся за свой рабочий стол. Открыл папку со всеми материалами по «висяку» и развернул бурый, выцветший листок с портретом исчезнувшего. Дэвид Олсон был обаятельным мальчонкой. Круглые щеки. Широкая улыбка, которую не портило даже отсутствие передних зубов.

У найденного скелета отсутствовали те же самые зубы.

Отодвинув листок в сторону, шериф стал перечитывать все вырезки из питтсбургских газет того времени, включая давно закрытую «Питтсбург пресс». Об исчезновении ребенка писала даже местная газета бесплатных объявлений.

Согласно этим публикациям, Дэвид Олсон находился дома под присмотром старшего брата и его девушки. Родители поехали в центр города, чтобы посмотреть шоу в Хайнц-холле, а затем поужинать в клубе «Дюкейн»[49]. Со слов старшего брата в полицейском протоколе зафиксировали, что на крыльце дома кто-то оставил детскую коляску, а в ней – портативный магнитофон с записью детского плача. По всей вероятности, эта уловка злоумышленника (или злоумышленников) была рассчитана на то, чтобы выманить Дэвида Олсона из его спальни.

Полиция перекрыла все магистрали, а также дороги местного значения (что, как понимал шериф, опустошило городскую казну). Личный состав и волонтеры прочесали всю территорию города, включая Лес Миссии. Однако не нашли ни единого следа.

Можно было подумать, Дэвида похитил призрак.

Тогда подозрение пало на членов семьи. Ради увеличения тиражей нечистоплотные газетчики обвинили отца Дэвида Олсона в убийстве младшего сына. Материалы, в которых фигурировал «псих-отец», некоторое время держались на газетных полосах, тем более что родители, как выяснилось, оформили на Дэвида пожизненный страховой полис. Но за отсутствием доказательств интерес к этой версии пошел на убыль (а вместе с ним и дутые тиражи), и репортеры взялись за старшего брата.

Самые беззастенчивые газетчики обвиняли его в убийстве. Самые совестливые ограничивались вопросом: «Каково это – знать, что Дэвида похитили у тебя из-под носа?» Старший брат разговаривал с журналистами без утайки, чем вольно или невольно подогревал интерес публики. Но с течением времени эту историю потеснили другие, свежие новости, а на родню Дэвида легло клеймо единственных лиц, доподлинно знавших все ответы. Почему преступление так и осталось нераскрытым. Почему не удалось задержать злоумышленника (злоумышленников). Почему членам семьи предоставили искать тайные смыслы вместо реальных фактов. Как получилось, что в городе прекратились поиски, когда на поверхности не оказалось никаких вещественных доказательств, а бюджетные средства пришлось потратить на соль для посыпки дорог – исключительно для блага остального населения.

Положив сверху листовку с портретом исчезнувшего, шериф убрал папку в сейф. А затем подошел к висевшей у него в кабинете доске объявлений, чтобы изучить нынешние листовки такого же рода. Лица мужчин, женщин, детей. Их изображения передавались, как бейсбольные открытки среди коллекционеров, от одного полицейского управления к другому. В надежде (реальной или мнимой), что ребенок, похищенный в Херши, будет каким-то чудом обнаружен в Филадельфии. А старик-склеротик, ушедший из дома в Харрисбурге, сумеет добраться до Питтсбурга. Иногда одни лица сменялись другими: если где-то был спасен ребенок, обнаружен дедуля или же беглец-подросток сам возвращался к родным, рассудив, что уличный ад гораздо хуже домашнего. Но сколько бы ни менялись отдельные лица, общий вид доски сохранялся прежним. Свято место – как в стае Брэйди – никогда не бывало пусто.

Доска оставалась данностью; шериф редко выделял из общего ряда отдельные лица. Но сейчас у него перед глазами сам собой возник один листок. Возможно, из-за возраста девочки. Из-за ее светлых волос. Из-за того, что она отдаленно напоминала девочку с накрашенными ноготками. Почему-то шериф всегда держал ее в голове.

Эмили Бертович.

Пропала она четыре месяца назад. Но у ее родителей, проживавших в городе Эри, штат Пенсильвания, имелись, судя по всему, большие связи (или большие деньги). Потому что ее исчезновению уделялось постоянное внимание. Печатались новые изображения. Новые листовки. Ради этой девочки даже возобновили практику помещать портреты исчезнувших на молочных картонках. Ее листовка, явно отпечатанная совсем недавно, выделялась свежим видом, тогда как листовка Дэвида Олсона выцвела и пересохла. Когда-нибудь и листовке Эмили суждено было приобрести такой же вид. Но тут все-таки оставалась надежда, что девочка благополучно вернется к матери. Шериф почувствовал, как его мысли сами собой дрейфуют от Эмили Бертович к той девочке с накрашенными ноготками, но он поспешил себя одернуть.

Дел было невпроворот.

Откопав из-под снега свою машину, шериф неспешно проехал по соленым дорогам и задержался там, где играли дети: у площадки для мини-гольфа и потрясающей катальной горки. Ребятишки в разноцветных куртках носились вверх-вниз на фоне снежной гряды.

Как разноцветные воздушные шарики на фоне белого неба.

Он немного опустил окно, чтобы не запотевало ветровое стекло. В салон автомобиля хлынул свежий, холодный воздух, а вместе с ним – восторженные детские крики. Шериф невольно улыбнулся. Яркий миг хмурого дня.

В конце концов он доехал до пансионата для престарелых. На веранде стояла миссис Коллинз, я рядом с ней сидела в кресле-каталке ее мать. Старая женщина бормотала нечто бессвязное насчет конца света, а миссис Коллинз в это время отчитывала трех незадачливых школьниц, которые «совсем распустились» и даже не удосужились разгрести веранду от снега. К одной из девушек шериф проникся особым сочувствием.

– Или мы хотим, чтобы моя мать поскользнулась и сломала шейку бедра, да, Мэри Кэтрин?

– Нет, мэм, – отвечала Мэри Кэтрин, посиневшая от холода.

Шерифу вовсе не улыбалось любезничать с миссис Коллинз. Он помнил, как после его переезда в этот город семейство Коллинз пригласило его на ужин в свой необъятный особняк с длинной подъездной аллеей, плавательным бассейном, теннисным кортом и винным погребом, который площадью слегка превышал квартиру шерифа. Милый, непритязательный ужин имел своей целью напомнить гостю, что в выражении «слуга закона» первое слово – «слуга». И если в этом городе он – слуга, то они – хозяева. Такие фразы не произносились вслух. Но витали в воздухе. Шерифу невыносимо было терпеть это натужное, показное, образцовое благополучие: «У нас все нормально. У нас все прекрасно». Особенно когда Брэйди пролил суп на дорогую скатерть и оцепенел, как нечистый на руку барыга, которого поймал с поличным босс-наркобарон. Шериф понял: как только за ним закроется дверь, Брэйди получит по первое число. Но у мальчишки, по крайней мере, есть необъятных размеров особняк, и это примиряет с жизнью. А у девочки с накрашенными ноготками не было даже каморки.

К тому же мамаша Брэйди отменно готовит. Надо отдать ей должное.

Между слугой и хозяевами не возникало никаких трений до обнаружения скелета: тогда шериф в интересах следствия наложил запрет на посещение леса вплоть до дальнейшего распоряжения.

– Шериф, – обратился к нему мистер Коллинз, – у меня нет лишнего времени. Зато у меня есть команда адвокатов.

– Отлично. В таком случае поручите им помочь с раскопками на вашем участке – вдруг они обнаружат еще какие-нибудь скелеты. Вы же занимаетесь созданием образцовой пригородной зоны для семейного проживания. Зачем же демонстрировать покупателям жилья, что вам нет дела до погибшего ребенка? – сказал шериф.

Эта реплика не произвела эффекта разорвавшейся бомбы и не получила всемирного резонанса, но подсказала мистеру Коллинзу, что перед следующими выборами нужно будет «пройтись по базару и подыскать другого шерифа». Но шериф даже бровью не повел. Если довести до конца это расследование, без работы он не останется – горожане его поддержат. А если нет, значит, нет. Он много чего повидал в этой жизни и умел проигрывать.

– Добрый день, миссис Коллинз. Как поживает ваш супруг? – вежливо спросил шериф.

– Неплохо. Он счастлив, что вы прервали его строительство… еще на неделю.

– Просто на мне лежит ответственность за безопасную обстановку в городе, мэм. – Он приподнял фуражку с таким видом, будто показал этой дамочке средний палец.

– Что ж, вы неплохо справляетесь, – с улыбкой выговорила она.

Войдя в пансионат, шериф заметил в дальнем конце коридора Кейт Риз. Она доставала из коробки елочные украшения. И выглядела так же прекрасно, как на их свидании в ресторане, которое началось в шесть вечера и закончилось, когда мистер Вонг на своем ломаном английском сказал: «Мы уже закрываться». Шериф не заметил, как пролетело три часа, а потом настало время вскрыть свои печеньки с предсказанием.

– Что у вас написано? – спросил шериф.

– «Друзья познаются в беде». А у вас?

– «Новое счастье придет с новой любовью».

Через десять минут они уже сидели в его машине и безумствовали, как шестнадцатилетние. Дальше поцелуев у них не зашло, но это было только к лучшему. После того вечера у него не нашлось ни минуты, чтобы встретиться с ней вновь.

– Что тебе не сидится в тепле? – спросила Кейт Риз.

– Я ведь шериф. А у тебя что слышно?

– Взяла ипотеку. А Кристофер сейчас на санках катается с ребятами.

Шериф почувствовал в ней перемену. Когда она узнала, что скелет полвека пролежал в земле, ее тревоги насчет сына улеглись. Немного.

– Неужели он освобожден от домашнего ареста? – спросил шериф.

– Отпущен условно-досрочно, – ответила она. – А если опять сунется в этот лес – сядет в одиночку.

Их беседа у всех вызывала любопытство. От старушек, назло артриту игравших в карты, до персонала, тайком курившего на улице. Поэтому шериф доверительно склонил голову к Кейт и шепотом объяснил, что привело его в пансионат. Она кивнула и сделала ему знак следовать за ней по коридору в одну из комнат. Там она его и оставила, а сама вышла, чтобы не мешать следственным действиям. Шериф увидел сидящего в кресле старика с повязкой на голове после эксплоративной операции на глазах.

– Можно к вам, сэр? Я – шериф Томпсон, – сказал он.

– А, приветствую вас, шериф. Отрадно, что вы занимаетесь делом – я ведь за вас голосовал, – ответил Эмброуз. – Чем могу быть полезен?

Из уважения шериф снял фуражку, хотя старик не мог этого видеть, и сел напротив.

– Сэр… мои подчиненные прочесывали лес и нашли останки мальчика.

– Так-так?

– Есть основания полагать, что это ваш младший брат Дэвид.

Эмброуз, старший брат Дэвида Олсона, застыл, как истукан. Глаза его были скрыты бинтами. Но через некоторое время шериф заметил, как из-под края марли потекли слезы.

Глава 33

Кристофер смотрел на небо, затянутое облаками. До сих пор ему не доводилось видеть такого их скопления. Из больших, красивых облаков на землю сыпался снег, как конфетти во время праздничного гулянья.

Его друзья не верили своему счастью.

Снегопад!

Великолепный, обильный снегопад!

– Обалдеть, Крис. Может, ты и вправду властелин погоды? – пошутил Тормоз Эд. Кристофер натужно улыбнулся. Снегопад, скорее всего, был простым совпадением.

А может, и нет.

В то утро мама высадила его у площадки для мини-гольфа, где он встречался с друзьями, обняла, поцеловала и строго напомнила:

– В лес – ни ногой. Смотри у меня.

– Спасибо, мам, – сказал он.

– Это лишнее. Я отпускаю тебя погулять только потому, что на этот склон стянется половина города. Не вздумай куда-нибудь отлучиться – жди меня на этом самом месте.

– Есть, мэм, – отчеканил Кристофер.

Все матери пообещали забрать сыновей после работы (ну или, в случае мамы Тормоза Эда, после косметических процедур). Значит, у мальчишек образовалось более восьми часов, чтобы вернуться к штабу на дереве и довести дело до конца.

Это был их шанс.

Когда матери разъехались кто куда, мальчишки со своими красными пластмассовыми санями-ледянками двинулись назад через парковку. Там родители сетовали на дорожные заторы и погодные условия, а детские компании строили планы на этот незапланированный выходной – настоящий дар небес.

Подкрепившись горячим шоколадом из термоса, принадлежащего Тормозу Эду, и сложенным в один рюкзак фастфудом, приятели пробирались сквозь сугробы в сторону Леса Миссии. На опушке они помедлили. Деревья гнулись под тяжестью снега. Безмолвные свидетели истории. Кристофер подумал: а ведь этим деревьям многие сотни лет. Если не тысячи. Этот лес старше их страны. Этот лес будет стоять и после того, как их самих не станет.

Если, конечно, мистер Коллинз не вырубит все деревья.

Кристофер повел ребят к тайнику, чтобы откопать припрятанные окна. Снег забивался под манжеты, руки саднило, как от мороженого. Но Кристофер ничего не чувствовал.

Сложив рамы на красные пластмассовые ледянки, они за пять минут доставили груз на поляну. Ноги увязали в снегу. Вздымали прекрасный белый пух, который, казалось, скрывал поляну от остального мира. Поляна превратилась в горное плато, где никому и никогда не приходило в голову прокатиться на лыжах.

А вот и заветное дерево.

Никто не произнес ни звука. Все трудились молча, лишь изредка перебрасываясь словом при подъеме рам на веревочных блоках. Или при выборе нужной отвертки. Или при герметизации швов.

Тормоз Эд и Майк, самые крепкие, настилали крышу. Под их молотками гвозди входили в стропила, как в размягченное масло. Ветер хлестал мальчишек по щекам. Через пару часов кровля была готова; за это же время Мэтт с Кристофером закрепили на окнах черные ставни. Потом все четверо взобрались на крышу и взялись прибивать к обрешетке дранку. Пластину за пластиной. Работа спорилась. Молотки стучали, как четыре пишущие машинки.

Пока дело не подошло к завершению.

Когда осталась одна-единственная дощечка, Кристофер остановился. Прежде чем забить последний гвоздь, он спросил, не хочет ли это сделать кто-нибудь другой.

– Эта честь предоставляется тебе, – сказал Майк.

– Крис! Крис! Крис! – скандировали друзья.

Примерившись, Кристофер ударил по шляпке последнего гвоздя. Затем все спустились с крыши на землю. С благоговейным трепетом четверка мальчишек разглядывала свое творение. Идеальный домик со ставнями на окнах и с настоящей запирающейся дверью. В полу был сделан потайной люк с веревочной лестницей для непредвиденных случаев. Просто загляденье. В точности как виделось Кристоферу в смелых мечтах. Даже лучше, чем на вычерченной схеме. Лучше этого мог быть только дом, придуманный им для мамы.

Штаб на дереве был готов.

– Кто хочет забраться первым? – спросил Мэтт.

Разногласий не возникло.

Первым поднялся Кристофер.

А следом остальные.

Залезали по лесенке из брусков, похожих на молочные зубы. Добрались до миниатюрного крылечка. Жестом заправского швейцара Кристофер отворил дверь и пропустил приятелей вперед. Одного за другим. Сперва Тормоза Эда, потом Майка, потом Мэтта. Те сгрудились в домике и решили, что туда просятся кое-какие предметы мебели, а также планшеты для просмотра фильмов. И еще, возможно, маленькая пропановая плитка, чтобы готовить попкорн.

Пока друзья Кристофера наперебой строили планы, у него появилась возможность оглядеться с порога. За кустами он различил оленьи головы. Пока зима не заморила животных голодом, те объедали скудные остатки зелени. Кристофер прислушался. Ни звука. Ни ветерка. Только мерное падение снега из небесных облаков. Среди них он заметил облако-лицо. Оно с улыбкой проплывало у него над головой, роняя снег, точно сахарную вату. Снега было так много, что под ним исчезли все следы.

Будто их никогда и не бывало.

– Алло, Крис. Закрой дверь. Холодно, – воззвал Тормоз Эд.

Кристофер повернулся лицом к друзьям. Но прежде внимательно присмотрелся к белому пластиковому пакету, который весь день молчал, болтаясь на нижней ветке. И терпеливо ждал. Кристофер переступил порог и вошел в штаб. Взявшись за дверную ручку, он сразу понял, что сегодня получит доказательство. Либо он потерял рассудок, либо там, по другую сторону, что-то есть. Либо славного человека не существует вовсе, либо он вот-вот явится собственной персоной.

– На что он вообще способен, этот домик на дереве? – спросил он когда-то славного человека.

пока не увидишь своими глазами – не поверишь.

Кристофер затворил дверь.

* * *

В следующий миг на дверную ручку опустилась птаха. Она обвела взглядом оленей, которые мало-помалу смыкали кольцо вокруг домика на дереве. Двигались они слаженно. Птичка вспорхнула – ее настораживали незнакомые зрелища. Она летела сквозь снежинки и морозный воздух. Она оставляла внизу кроны деревьев, а сама взмывала все выше и выше, пока не достигла кромки облаков, похожих на лица.

А потом развернулась.

И стала смотреть вниз, на землю. Она видела лес, и белоснежную полянку в окружении оленей, и маленькое деревце с домиком. Будь у нее дар речи, чтобы описать увиденное, она бы поклялась, что зрелище это напоминает чисто-белую радужку с карими крапинками и черным зрачком, то есть…

Гигантское око.

Часть IV. Не увидишь – не поверишь

Глава 34

привет. как ты? как самочувствие? не волнуйся. дыши. ты сможешь адаптироваться. просто запомни пару правил. ты меня слушаешь? успокойся. понимаю: ты ничего не видишь. это не слепота. ты переходишь на воображаемую сторону.

твоих друзей рядом нет. они по-прежнему считают, что ты вместе с ними на реальной стороне. но ты не один. я тебя поджидаю. я никогда не допущу, чтобы ты бродил здесь в одиночку. я твой друг навеки.

о боже, ты завершил переход. готовься. тебе это по плечу, кристофер. я знаю: тебе это по плечу. вот так. дверная ручка здесь. сейчас вернется зрение. прошу: запомни главное. я всеми силами буду тебя хранить. но если ты здесь умрешь, то умрешь и на реальной стороне. а потому ни под каким видом не приходи сюда, если не уверен, что я тебя встречу. ни под каким видом не приходи сюда по ночам. а случись нам расстаться, не сходи с асфальта.

Если не сойдешь с асфальта, она до тебя не дотянется.

Глава 35

Кристофер открыл глаза.

На первый взгляд, никаких изменений не произошло. Он стоял у домика на дереве. Что посреди поляны. Снег не таял. Кристоферу на миг подумалось, что он действительно рехнулся, если, стоя у домика на дереве, слушает плод своего воображения. Вот только этот запах…

Когда он шагнул через порог, его встретил морозный зимний воздух. До того холодный, что даже ноздри слипались. Но стоило открыть глаза, как на него повеяло сладостью. Вроде как от сахарной ваты.

– Эй, парни, чем это пахнет? – спросил он.

Ответа не было.

– Эй, парни! – повторил Кристофер.

Он обернулся и чуть не вскрикнул. Потому что в штабе рядком сидели Тормоз Эд, Майк, Мэтт – и его собственная телесная оболочка. Все четверо по-турецки устроились на полу и растирали замерзшие руки. Кристофер стал их окликать, но никто его не услышал. Он замахал руками прямо у них перед носом, но никто даже не моргнул. Все увлеченно обсуждали предстоящее благоустройство штаба. Голоса доносились откуда-то издали. Как мамин голос, когда Кристофер с головой погружался в ванну. Сейчас он напрягался, чтобы разобрать слова. Пока не раздалось…

туК. туК. туК.

Он повернулся к двери. Этот стук скрипел у него на зубах, как мел по доске. Кристофер опять повернулся к друзьям. До них этот звук не долетал. Они планировали, как будут подзаряжать игрушки и гаджеты. Может, удастся обойтись батарейками? А бывают холодильники, работающие на батарейках?

туК. туК. туК.

Кристофер сделал шажок в сторону двери. Приложил ухо. Вначале он слышал только тишину. А потом – голос, столь же отчетливый, сколь неразборчивы были голоса друзей.

кристофер. псст. выходи.

У Кристофера заколотилось сердце. Он подошел к окну. Вытянул шею, чтобы дальше видеть, но все напрасно.

туК. туК. туК.

Привстал на цыпочки, пытаясь разглядеть говорящего, но услышал только голос, приглушенный дверью.

кристофер. все нормально. это я. открывай.

Кристофер с трудом сглотнул застрявший в горле ком и подступил к двери. Отворять ее он не хотел, но нужно же было выяснить, кто там стоит. Или это очередной плод его воображения? Неужели он лишился своего тела? Или он лишился рассудка?

Кристофер отворил дверь.

Снаружи его ослепил свет. Но все равно Кристофер сумел различить это лицо. Вдоль и поперек исполосованное шрамами от тысячи порезов. Сам молодой, а душа состарилась. Или же сам постарше, а сердце молодое. Глаза синие-синие. Черты лица красивые.

Это был он – славный человек.

– Ты – настоящий, – изумился Кристофер.

– Привет, Кристофер, – ответил тот. – Как приятно, что мы наконец-то встретились.

Славный человек протянул руку. Кристофер ее пожал. Кожа оказалась мягкой и гладкой. Как прохладная сторона подушки.

– До наступления темноты остается не более часа, – сказал славный человек. – За работу.

Кристофер посмотрел через плечо, чтобы понять, заметили его друзья какую-нибудь перемену или нет. Виден ли им славный человек? Не тянет ли сквозняком из распахнутой двери? Но они по-прежнему болтали как ни в чем не бывало. И видели не дальше своего носа. Только штаб на дереве, построенный восьмеркой детских рук. Кристофер шагнул за порог и притворил дверь. Спустился по лесенке из брусков, похожих на молочные зубы. И направился следом за славным человеком в воображаемый мир.

Глава 36

– Что у тебя с пальцами? – спросила мама, заехав за Кристофером.

На парковке у поля для мини-гольфа стояли его приятели с матерями. Солнце зашло. Воздух был хрупок и холоден. Как чувствительный зуб.

– Ничего особенного. Занозы какие-то, – ответил Кристофер.

– От пластмассовых салазок?

– У одного мальчика из нашей школы – деревянные. Он мне дал покататься.

Мать Кристофера немного помолчала. У нее во взгляде читалось нечто сходное с подозрением. Не совсем, но очень близко.

– Что за мальчик? – уточнила она.

– Кевин Дорварт. Из нашего класса, – не моргнув глазом ответил Кристофер.

На этом вопросы временно иссякли. А он и не сомневался, что так будет. Потому что из воображаемого мира Кристофер вынес не только занозы и воспоминания о разговорах, которые его телесная оболочка вела с троицей друзей в штабе на дереве. Рассудок его пробыл на воображаемой стороне всего лишь час, но по возвращении у него никак не проходил этот…

Зуд.

Зудело в носу, который оказалось невозможным почесать, ведь на самом-то деле зуд был не в носу, а в мозгу. Даже само слово «зуд» не подходило по смыслу. Потому что зуд не щекочет, не шепчет и сам себя не расчесывает. Зуд не вызывает мыслей. А тут мысли сменяли одна другую, как старые дидактические карточки Кристофера – счетные и прочие.

2 + 2 = 4

Столица штата Пенсильвания… Гаррисберг.

Вот только темы были совсем иными. Пока он смотрел на своих приятелей и их матерей, этот зуд бойко открывал карточки одну за другой – Кристофер видел такую же ловкость рук у картежника, предлагавшего прохожим сыграть в «три листика».

Мать Тормоза Эда…

Мать Тормоза Эда… пьянчужка.

Матери Майка и Мэтта…

Матери Майка и Мэтта… посещают семейного психолога.

– Кристофер, что с тобой?

Он оглянулся. Все матери смотрели на него в упор. С тревогой. Кристофер ободряюще улыбнулся.

– Ничего страшного. Просто голова немного побаливает, – ответил он. – Мне бы еще покататься.

– Ага. Можно нам тоже? – поддержали остальные.

– Очень жаль, но время позднее, – сказала мама Кристофера.

– Вот-вот. Прощайтесь, ребятки. У меня дома бутылка «Зинфанделя» выдыхается, – добавила Бетти.

Все распрощались, и Кристофер сел в машину к маме. Он подрегулировал клапаны вентилятора, направив потоки горячего воздуха на свои холодные яблочно-красные щеки, и заметил, что мама хмурится.

– Мам, а мам. О чем ты думаешь? – спросил он.

– Ни о чем, – только и сказала она.

Мама думает…

Мама думает… о моих занозах.

Когда мама свернула на их улицу, Кристофер содрогнулся. Ему вспомнились сцены, увиденные на воображаемой стороне. Можно подумать, он там смотрел в одностороннее зеркало, позволявшее шпионить за другими.

И кое-что узнавать.

Чтобы отвлечься от этих мыслей, он стал разглядывать дома, но зуд заявлял о себе все громче. Они миновали старую бревенчатую постройку на углу. Мама рассказывала Кристоферу, что туда вселились молодожены. Сейчас жена закрашивала алую входную дверь.

Угловой дом – это…

Угловой дом – это…

Его как заколодило. В голове было пусто. Ответ не приходил. Кристофер только ощущал, как что-то зудит и скребется. Мама подъехала к дому. Нажав на пульте кнопку автоматического открывания гаражной двери, она через силу изобразила улыбку.

Моя мама…

Моя мама… за меня боится.

Кристофер смотрел, как мама разогревает суп. Его любимый – куриный, с тонкой вермишелькой. И готовит в ростере горячие сэндвичи с сыром. Точно такие же она готовила для покойного мужа.

Мой отец…

Мой отец… слышал голоса. Как я.

Шепот еще поскребся, потом замер, оставив Кристоферу легкую головную боль и небольшой озноб. Но это терпимо. В конце-то концов, ему было уютно в этой кухне, по которой плыли ароматы супа и расплавленного сыра. Когда мама предложила поставить «Мстителей» или «Плохого Кота», Кристофер отказался. У него не возникло ни малейшего желания смотреть видео. Да и телевизор тоже.

– А чем тогда займемся? – спросила мама.

– Давай вместе полистаем мой детский альбом, а?

Мама Кристофера улыбнулась от такого неожиданного предложения. Этот альбом годами не извлекался на свет. Но сегодня вечером он, похоже, мог оказаться очень кстати. Когда дом по крышу завалило снегом, а на плите благоухает горячий суп.

– Конечно. А с чего тебя вдруг потянуло в младенческие годы, солнце мое?

– Сам не знаю.

На сей раз он действительно не знал. Даже не представлял, с чего вдруг заинтересовался старыми фотографиями. Просто решил посмотреть – вот и все. Когда суп дошел до кипения, а размягченный сыр приобрел аппетитный золотистый оттенок, мама достала откуда-то с верхней полки альбом «Наш ребенок».

Мать знает…

Мать знает… что я теперь другой.

И они устроились рядышком на новом диване.

Мать знает…

Мать знает… что я умнее сверстников.

В камине потрескивал огонь.

Мать знает…

Мать знает… что у меня есть от нее секреты.

– Сыр запекся просто отлично, мам, – сказал Кристофер, чтобы только она улыбнулась.

– Спасибо, солнце. – Мама сделала вид, что улыбается.

Кристофер сожалел об одном: что не может наделить маму теми способностями, которые приобрел на воображаемой стороне. Умей она читать мысли, которые играют в прятки с людскими словами, ей бы не составило труда понять, что творится у него в уме.

Я не могу рассказать…

Я не могу рассказать… что происходит, мам.

Это тебя…

Это тебя… испугает.

Славный человек предупреждал о необходимости соблюдать осторожность. Чем больше времени проводишь на воображаемой стороне, тем лучше понимаешь всамделишную, реальную. Но за эту способность надо расплачиваться. Сначала – головной болью. И ознобом. А потом – кое-чем похуже. Он взял с Кристофера слово несколько дней не приближаться к дому на дереве, чтобы восстановить силы.

В учении спешка ни к чему.

Положив голову маме на плечо, Кристофер пытался забыть, что видел на той, воображаемой стороне. Как человек, одетый в девичью скаутскую форму, хоронился в тупике у зарослей кустарника. Как другой человек катался по земле в выдолбленном бревне возле козьего мостика. К счастью, происходило это средь бела дня, когда воображаемый народец еще спал. Славный человек объяснил, что воображаемый мир просыпается ночью.

Тогда-то и начинается страшное.

– Никогда не приходи сюда без меня, слышишь? Никогда не приходи сюда по ночам. Обещай.

– Обещаю.

Кристофер опустил взгляд на альбом, но мысли сами собой вернулись к закату. Дело было два часа назад, но сейчас казалось, что до минувшего заката уже далеко, как до Мичигана. Когда солнце село, славный человек привел Кристофера обратно, в домик на дереве. Извинился, что долго не отвечал на его зов – просто не мог рисковать, поскольку воображаемый народ заподозрил неладное. Предупредил, чтобы Кристофер соблюдал крайнюю осторожность, если увидит дурной сон, поскольку дурные сны означают, что поблизости рыскают воображаемые людишки – хотят дознаться, известно ли тебе про их сторону. А потому, если сон окажется по-настоящему страшным, надо тотчас же выскакивать из кровати и бежать на улицу.

На асфальте она тебя не тронет.

– Кто?

– Лучше тебе не знать. Не хочу, чтобы она тебя разыскала.

Тогда Кристофер позвал славного человека с собой на эту, реальную сторону, но тот сказал, что пойти не сможет. Дела не пускают. Напоследок славный человек взъерошил ему волосы и затворил дверь.

В тот же миг холодный воздух опять наполнился запахом сахарной ваты. Кристофер вернулся в свое тело, поджидавшее на реальной стороне. Тормоз Эд придерживал открытую дверь штаба.

– Пошевеливайся, Крис, – сказал он. – Время уже к шести. Мы опаздываем.

– Точно, – подтвердил Майк. – Нужно бежать на площадку.

– А то снова под домашний арест посадят, – добавил Мэтт.

Вместе с ребятами Кристофер вышел из домика. Последним. Захлопнул дверь, словно крышку гроба над воображаемым миром. А потом спустился на землю по небольшим брускам, похожим на молочные зубы. На нижней ветке белел пластиковый пакет.

И улыбался.

Потому что был не один.

– Кристофер, идти сможешь? – забеспокоился Мэтт.

– В каком смысле?

– У тебя кровь из носа идет.

Кристофер утер нос рукой. Подержал в поле зрения вздернутые пальцы, как заячьи уши, и увидел на них кровь.

За эту способность…

За эту способность… надо расплачиваться.

– Ерунда. Все нормально. Вперед.

А сам опустился на колени, чтобы чистейшим белым снегом смыть с лица кровь.

– Кристофер, да ты никак уснул? – спросила мама.

Ее голос вернул сына к настоящему. Сколько прошло времени, Кристофер не знал, но мама уже долистала детский альбом до самого конца.

– Ничего подобного, – запротестовал он.

И попросил маму вернуться к началу, чтобы еще разок просмотреть старые фотографии. Только они могли унять зуд у него в голове.

А каким образом – непонятно.

Глава 37

Эмброуз открыл детский альбом.

Был час ночи. В комнате царило безмолвие. Распахнув окно, он стал слушать, как на улице падает снег. Едва различимо. У кого глаза не закрыты марлевой повязкой, тот бы и вовсе ничего не услышал. Но Эмброуз – другое дело. На землю перьями падали тяжелые, сырые хлопья. Кто был сам не свой до снега, так это Дэвид. Господи, до чего же его младший братишка любил играть на снегу.

Эмброуз не выпускал из рук детский альбом.

Ему вспомнилось, как Дэвид упрашивал, чтобы он взял его с собой на поле для мини-гольфа. «Подрасти сперва, мелкий». Но Дэвид брал измором. Вот и в том случае он добился своего. Они вместе пошли кататься на санках. Дэвид нацепил свою любимую шапку. Вязаную, с эмблемой питтсбургских «Стилерсов» и с желтым помпоном на макушке. Дело было еще до «Безупречного приема»[50], когда «Стилерсы» громили всех подряд. Но Эмброуз выиграл эту шапку в парке развлечений «Кеннивуд» и подарил младшему брату. Тот с ней не расставался. Как и с бейсбольной перчаткой, купленной для него Эмброузом. Запах бейсбольной перчатки не спутаешь ни с чем.

Эмброуз встал.

Он вспомнил катание с крутого берега на поле для мини-гольфа. От ветра у них раскраснелись щеки – стали цвета яблока, которое так напугало Дэвида, когда он смотрел «Белоснежку». Катались они весь день, снег забивался Дэвиду в варежки, и у него уже саднило запястья. Когда они шли домой, у Дэвида под носом намерз ледяной ком. Родителей не было дома, и Эмброуз разогрел два готовых ужина в затянутых фольгой контейнерах, с горошком и неаппетитным картофельным пюре. Братья уселись перед телевизором и стали смотреть, как «Стилерсы» сливают игру «Медведям».

– Козлы «Стилерсы», – вырвалось у Эмброуза.

– Козлы «Стилерсы», – повторил Дэвид.

– А ты язык придержи. И шапку снимай, когда есть садишься.

Дэвид сдернул выношенную шапку «Стилерсов» и расплылся в улыбке, когда старший брат взъерошил ему волосы. С годами Эмброузу становилось все труднее припоминать подробности, касавшиеся младшего братишки. Но какие-то детали крепко-накрепко врезались в память.

Шевелюра Дэвида.

Эмброуз не мог забыть ее цвет. Не то чтобы черный. Не то чтобы каштановый. Идеально послушные волосы: никакая стрижка не могла их испортить. Как-то раз мать отрезала у Дэвида завиток волос и поместила на первую страницу его детского альбома. Локон гордо занял свое место рядом с крошечным роддомовским браслетом с надпечаткой д. олсон. Здесь же – контуры младенческой ладошки и ступней. Прядочка волос и браслет были прикреплены к странице клейкой лентой, пожелтевшей от времени.

Эмброуз не мог поверить, что этот завиток из детского альбома его младшего брата, помещенный в герметичный полиэтиленовый пакет для вещдоков, находится на пути в Питтсбург, где судмедэкспертам предстоит установить, не Дэвиду ли принадлежал скелет, найденный в Лесу Миссии. Если это предположение подтвердится, то Эмброуз в конце концов – через полвека – сможет похоронить брата. Отец с матерью этого бы не допустили.

Они все время твердили, что Дэвид вернется.

Много лет Эмброуз пытался осуществить их мечту. Где только не искал он Дэвида. Много лет брат мерещился ему среди играющих ребятишек. Порой приходилось наблюдать исподтишка, чтобы окружающие не заподозрили злого умысла. Но с годами, по зрелом размышлении, Эмброуз понял, что Дэвид не вернется никогда. Что его похитили, как похищают детей. Не ради выкупа. А с гнусными целями. При нем отец с матерью, обманывая себя, рассуждали, что Дэвида, скорее всего, забрала к себе какая-нибудь бездетная семья. А не извращенец с фургоном. Не подонок с видеокамерой. Не мерзавец, готовый уничтожить слабого, чтобы возвыситься в собственных глазах. Со временем Эмброуз волей-неволей сменил неутихающую домашнюю войну на подлинную, в чужой стране. Там он столкнулся с явлениями пострашнее, чем исчезновение ребенка. За время армейской службы он повидал, как детей и взрослых, целые деревни, снарядами разрывает в клочья. Как за мешок риса продают маленьких девочек и как находятся омерзительные типы, которые их покупают. А когда он вернулся с войны и жена сказала ему, что хочет детей, он ответил, что больше не выдержит подобных мучений. Он не уберег младшего брата. И никогда себе этого не простит. И собственных детей не заслуживает.

Эмброуз размотал бинты.

Сощурился сквозь дымку. Посмотрел на свое отражение в окне и на снег за окном. Изучил свою лысину. И единственную прядь седых волос, перекинутую через макушку, как норковый шарфик миссис Коллинз. Дэвид не дожил до седых волос. Он не узнал, как мужчина лысеет, по утрам оставляя на подушке следы, подобные сосновым иголкам. Не услышал душеспасительных комплиментов жены по поводу того, как он великолепно сохранился.

Эмброуз вернулся к детскому альбому.

Полистал страницы и воочию увидел, как рос его брат. Увидел, как беззубый новорожденный превращается в младенца, который вот-вот начнет ползать, а потом в мальчугана, который, учась ходить и бегать, натыкается на кофейный столик, отчего то и дело попадает в «ампуляторию» с порезами и ссадинами. Увидел, как его братишка плачет на коленях у Санта-Клауса. Как улыбается дома под елкой, обнаружив подарок Эмброуза – бейсбольную перчатку. С запахом новехонькой кожи.

– Эмброуз, пошли мяч покидаем?

– На улице снег валит.

– Ну и что?

Эмброуз переворачивал страницы. Одну за другой. Пытался разглядеть как можно больше. Зрение слабело с каждым днем. Ему грозила слепота. Офтальмолог предупреждал, что она, скорее всего, наступит под Рождество. Но если прищуриться, Эмброузу все же удавалось кое-что различить в этом детском альбоме. И сохранить в памяти все изображения брата. Но только не безумные события его последних месяцев. Когда тот мучился от головной боли. Бился в ознобе. Разговаривал сам с собой. Мочился в кровать. Страдал от жутких ночных кошмаров, путая сон и явь.

Нет.

Он хотел запомнить Дэвида по этим фотоснимкам. Мальчишку, который мог круглый год ходить в старой шапке «Стилерсов» и готов был перекидываться мячом на снегу, чтобы только не расставаться с бейсбольной перчаткой, подаренной старшим братом. Мальчишку, который вечно увязывался за Эмброузом и ценил каждую минуту, проведенную вместе с ним. Мальчишку, который в парикмахерской усаживался рядом с братом и веселился, когда парикмахер, делая вид, что готовится обслужить двоих разом, приговаривал:

– Шикарные у тебя волосы… Дэвид.

Эмброуз дошел до последней заполненной страницы. С нее смотрело фото Дэвида в возрасте восьми лет. А дальше – пустые навсегда листы. Полвека назад картон был чисто белым. Теперь он пожелтел и растрескался, как кожа рук Эмброуза. Эмброуз прилег на кровать, положив под голову подушку. Снял зубные протезы и погрузил в стоящий на тумбочке стакан с водой. Туда же бросил таблетку эффердента, дабы смыть грехи. Таблетка, растворяясь, зашипела, как дождь на кровле в грозу, и эти привычные звуки успокаивали. С первым ударом грома Дэвид всегда был тут как тут.

– Эмброуз, можно я с тобой переночую?

– Тебя пригнал сюда обычный гром.

– Меня пригнал страшный сон.

– Опять? Ну ладно уж. Залезай.

– Спасибо!

Эмброуз запомнил его улыбку. Без двух передних зубов. С каким же облегчением брат залез к нему в кровать. И вместо подушки подложил под щеку бейсбольную перчатку.

– Эмброуз… давай завтра сходим в лес.

– Спи, Дэвид.

– Хочу тебе кое-что показать.

– Слушай, мне уже семнадцать. Я не шкет, чтобы болтаться по лесу.

– Очень тебя прошу. Там есть что-то особенное.

– Допустим. Что именно?

– Я не могу тебе рассказать, меня услышат. Ты должен увидеть это своими глазами. Ну пожалуйста!

– Ладно. Схожу с тобой в лес. А теперь спи давай.

Но сколько ни упрашивал его Дэвид, он так и не сдержал своего обещания. Потому что не хотел поощрять эти закидоны. Он так и не узнал, чем занимался Дэвид в лесу. Он так и не узнал, что там произошло. Но кто-то же знал. Кто-то оставил у них на крыльце запись детского плача и увел с собой его брата.

А потом схоронил заживо.

В старике закипал первобытный гнев. К нему вернулась неистребимая ярость молодости, как старая мелодия из радиоприемника. Перед ним всплыли физиономии газетчиков, обвинявших его в гибели брата. Одноклассников, которые от него отвернулись. Врагов, которые в него стреляли. Лежа на смертном одре, мать просила: «Дэвид, вернись домой». А отец на смертном одре не просил ни о чем, потому что мозг его разрушила злокачественная опухоль, оказавшаяся пострашнее, чем необходимость вечно оправдываться. Всплыл перед ним и врач, сообщивший ему о смерти жены. И судья, который признал его нуждающимся в постоянном уходе. И губошлеп-бюрократ, отнявший у него лицензию на оружие. И правительство, неспособное решить проблему ближневосточных беженцев. И Бог, который все это допустил по известным только Ему причинам.

Все эти лица слились в одно.

В лицо того, кто живьем закопал его брата.

Эмброуз сделал глубокий вдох. Потом выдохнул и уставился в потолок затуманенными глазами. У него не осталось сил плакать. Не осталось сил себя жалеть. Не осталось сил влачить существование старика, который ждет слепоты, чтобы потом ждать только смерти. Ему сохраняли жизнь во имя какой-то цели. И он не собирался сидеть сложа руки. Он собирался во что бы то ни стало узнать, как погиб его брат, пусть даже это станет последним его делом на этой земле.

Да, скорее всего так.

Глава 38

Кто убил Дэвида Олсона?

Этот вопрос не давал покоя шерифу, когда тот ехал через тоннель «Форт Питт». На выезде машину занесло, да так, что она чуть не рухнула с моста. Снегу выпало небывалое количество. Двое суток мело без перерыва. Казалось, люди чем-то прогневали землю, а может, Господу Богу требовался запас «Хед энд Шоулдерс», чтобы смыть эти горы перхоти. В Африке – засуха, на Ближнем Востоке – кризис, а запад Пенсильвании бросает вызов всем, кто желает потягаться за второе место после Северного полюса.

Что же это делается?

Шериф припарковался у главного полицейского управления города Питтсбурга. Запрокинув голову, он оглядел старое здание, в котором провел азартные десять лет после своего двадцатилетия и отнюдь не азартные десять лет после своего тридцатилетия. Здесь негодяи во множестве получали направление за решетку; здесь ни в чем не повинные люди во множестве застывали без движения на холодном металлическом столе в ожидании вскрытия.

Ни в чем не повинные – как Дэвид Олсон.

Шерифа вызвали сюда час назад. Его приятель, Карл, оказал ему дружескую услугу: без соответствующего запроса выполнил тест на ДНК. И обнаружил полное совпадение между локоном из детского альбома и найденными в лесу останками. Скелет принадлежал Дэвиду Олсону. Шериф надеялся, что окончательная определенность снимет груз с души Эмброуза. Он не раз видел слезы взрослых мужчин, но в Эмброузе было нечто такое, от чего у шерифа перехватывало горло. Он не мог забыть, как этот старый солдат плакал сквозь марлевую повязку на глазах, не ждущих исцеления.

– Он мучился? Возможно, от переломов костей? – допытывался Эмброуз.

– Нет, сэр.

– А… другие повреждения у него были?

– Если не считать способа причинения смерти, никаких следов насилия не обнаружено, мистер Олсон.

– Как был убит мой младший брат?

Тут шериф осекся.

– Я солдат, шериф. И могу вынести все, кроме вранья. Говорите как есть.

– Его похоронили заживо, сэр.

Стариковские глаза были скрыты бинтами, но у шерифа все время стояло перед глазами это лицо. Сначала на лбу проявилась растерянность, которая полыхнула яростью, дошедшей до белого каления. Шериф много лет приносил семьям дурные вести. Подбирать слова всегда трудно. Он возвращался в это старое серое здание после беседы с матерью-одиночкой из Хилл-дистрикта. И после встречи с интеллигентной, обеспеченной супружеской парой из Сквиррел-Хилла. Реакция всегда была одинакова. Смесь недоверия, скорби, вины и отчаяния.

Исключением стал случай девочки с накрашенными ноготками. Ее мать не дожила до смерти дочки.

Чтобы забрать младенческий локон Дэвида, задним числом оформить запрос и организовать транспортировку останков в похоронное бюро, шериф встретился с Карлом в кафетерии, расположенном в вестибюле серого здания. Они заняли свой излюбленный уединенный столик. Тот самый, над которым висела фотография хозяина заведения, пожимающего руку легенде «Стилерсов» Терри Брэдшоу. Когда они в первый раз договорились здесь пообедать, Карл не умолкая рассказывал про бойкую птичку-католичку, с которой познакомился в ночном клубе «Метрополь». И они оба всю дорогу потешались над девчонками, что свойственно молодым парням (и совсем не свойственно мужчинам зрелых лет). Автограф и цвета на кафешном портрете давно поблекли, а бойкая птичка-католичка сделалась грузной матерью семейства, которая родила Карлу троих детей, превратив его жизнь в счастливый католический ад. Шериф с улыбкой выслушал жалобы Карла на вечную обязанность праздновать Рождество у тещи в захолустном Хомстеде.

– Правда, эта женщина, нужно отдать ей должное, готовит сносный грибной суп. Может, надумаешь к нам присоединиться? – спросил Карл.

– Нет, спасибо. Дел по горло.

– Да ладно. Ты в День благодарения вкалывал без роздыха. Что ж, теперь еще и Рождество встречать в одиночку?

Шериф солгал, что приглашен к одному из своих заместителей. Поблагодарил старинного друга и вернулся к машине, уже занесенной пышным снежным покровом.

Откуда что берется?

Он включил зажигание и стеклообогреватель, подождал, пока разморозится лобовое стекло, а сам тем временем привел в порядок мысли. Проверил пакетик с вещдоком – прядкой волос – и официальное заключение и положил все это на пассажирское сиденье рядом с собой.

А потом тронулся с места.

Шериф понимал, куда едет. Бывая в центре Питтсбурга, он всякий раз проделывал тот же путь. В любую погоду, при любой дорожной обстановке. Мимо больницы, куда в свое время доставил девочку с накрашенными ноготками. Проезжал этим маршрутом потому, что поклялся перед Богом поступать так всегда. Его дисциплинированный ум говорил, что разницы никакой: припарковаться перед больницей Милосердия или глазеть на кривую елку впереди по курсу. Но в редкий для себя момент скорби он заключил договор с Создателем о том, что, поступая именно таким образом, обеспечит девочке с накрашенными ноготками место на небесах. А стало быть, он обязался поступать так вечно. И если не смог спасти ее жизнь, так должен по крайней мере спасти ее душу. Уж это он был обязан для нее сделать.

Перед больницей Милосердия он припарковался. Битый час глазел на эту куцую елку. Из выхлопной трубы на мороз вырывались белые облачка. Стеклообогреватель и стеклоочиститель общими усилиями превращали жирные снежинки в струйки воды. Протянув руку, он схватил с пассажирского сиденья официальное заключение по Дэвиду Олсону.

Кто оставил на крыльце коляску?

Вопрос этот жужжал в голове у шерифа, как муха в стеклянной банке. Кто-то спланировал эту инсценировку. Кто-то изрядно потрудился, чтобы стереть с коляски все до единого отпечатки пальцев. Это не было похоже на детские забавы. Это было продуманной акцией одного или нескольких лиц, похитивших Дэвида, чтобы сотворить над ним жуткие зверства.

Эмброуз сказал, что подозреваемых у него нет. Ни среди соседей. Ни среди учителей. Ни среди родственников друзей, поскольку друзьями Дэвид так и не обзавелся. Он был ребенком со странностями, держался особняком и проводил свободное время в библиотеке за чтением. В ту пору вежливые соседи говорили о нем «необщительный», «наособицу» или, если так подсказывали им южные корни, «тронутый». Нынче диагноз Дэвида, в зависимости от врачебного мнения, мог бы варьировать в широких пределах: от «расстройства аутистического спектра» до «шизофрении». Но никакой диагноз не обеспечивал то единственное, что требовалось шерифу для раскрытия дела.

Мотив.

Дэвида Олсона нашли не в канаве. Не на дне протоки. Скрюченное тело Дэвида Олсона лежало под какой-то корягой. Он был похоронен заживо. А если это убийство, то кто, черт возьми, закопал мальчика?

Не деревья же.

Глава 39

Кристофер смотрел на деревья.

Лежа в постели, он видел луну, которая подмигивала ему сквозь голые ветви. Он боялся заснуть. А еще сильнее боялся увидеть страшный сон. Кому охота, чтобы в его ночные кошмары вторгались людишки с воображаемой стороны и проверяли, знает ли он об их существовании.

От кошмаров он спасался чтением.

В ту ночь он трижды подходил к книжному шкафу, оклеенному утиными обоями. Слова проникали глубоко, успокаивали рассудок, снимали зуд. И страх.

И этот озноб.

Озноб подступал исподволь. Сперва заявлял о себе капельками пота на затылке. Потом начинал обжигать, и тогда приходилось стягивать пижамные штаны и ложиться с книжкой поверх одеяла, раскинув тощие голые ноги.

К утру он почти дочитал «Властелина колец».

В школе озноб сделался невыносимым. Кристофер поглядывал на одноклассников, которые выцыганивали себе дополнительные каникулы после трех снежных дней. Он вспомнил, как мама внушала Джерри, что «цыганить» – обидное слово. Оно происходит от слова «цыгане». Так нехорошо говорить – зачем оскорблять цыган?

Джерри сейчас…

Джерри сейчас… разыскивает мою мать.

В школьных коридорах для Кристофера наступило безмолвие. Зуд заложил уши. Дидактические карточки менялись быстрее и быстрее, как передачи на десятискоростном байке.

Дворник сейчас…

Дворник сейчас… спорит с женой.

Испанского я не знаю, но понимаю все, что он говорит.

«Развод – это грех. Я не откажусь от прав на своего сына».

– Привет, Кристофер, – донеслось до него.

Он обернулся: ему приветливо улыбалась миз Ласко.

Миз Ласко недавно…

Миз Ласко недавно… записалась на очередь в клинику.

– Как себя чувствуешь, Кристофер? Ты сегодня бледненький, – заметила миз Ласко.

– Я себя чувствую хорошо, мэм. Спасибо.

Миз Ласко только что…

Миз Ласко только что… избавилась от ребенка.

– Тогда пошли в актовый зал – сегодня все школы штата пишут единую экзаменационную работу.

Миз Ласко…

Миз Ласко… прямиком пошла из клиники в бар.

Кристофер поплелся за ней. В актовом зале учеников рассадили по алфавиту, и учителя приготовились раздавать брошюры с заданиями единого экзамена. Эта письменная работа, объяснила миссис Хендерсон, должна была состояться на прошлой неделе, но из-за снежных заносов сроки сдвинулись. Теперь, в последнюю неделю перед каникулами, работать придется по уплотненному графику. Еще она сказала, что никто не собирается на них давить. Притом что от результатов данного экзамена зависит государственное финансирование, она сама и все учителя и без того гордятся успехами, которых достигли учащиеся в текущем учебном году.

Миссис Хендерсон…

Миссис Хендерсон… лукавит.

Школе позарез…

Школе позарез… нужны деньги.

Когда все получили задания, Кристофер достал мягкий карандаш и взялся за дело. Зуд прошел; теперь все заслонили ответы. Красивые, спокойные ответы. В каждом ряду он выбирал и заштриховывал нужный кружочек, и бланк с ответами становился похож на звездное небо. Каждая падающая звезда – либо душа, либо солнце, то бишь сын. Сейчас Кристофер не слышал чужих мыслей. Все ребята слишком углубились в работу. Никакие карточки не выскакивали. Никакой зуд не донимал. Были только варианты ответов, которые обволакивали, как теплая ванна. Разум ощущался как прохладная сторона подушки. Управившись с работой, Кристофер обвел взглядом актовый зал. Все ребята застряли на пятой странице. Кристофер – единственный – уже дошел до конца.

Тормоз Эд закончил вторым и положил карандаш.

Следующим положил карандаш Майк.

За ним положил карандаш Мэтт.

Все четверо переглянулись и гордо заулыбались. Самые отстающие ученики каким-то чудом оказались умнее всех.

– Кто закончил, опустите головы, – приказала миссис Хендерсон.

По ее команде Кристофер опустил голову на парту. Мысли его устремились к домику на дереве. К славному человеку. И к их предстоящим тренировкам. Разум его поплыл неизвестно куда, подобно облакам в небесной вышине. Подобно барашкам, которых он считал по ночам после папиной смерти, когда никак не мог заснуть.

Дай отдых глазам.

Как твой папа в ванне.

Как подсказывали ему голоса.

Дай отдых глазам – и уснешь навек.

– Кристофер! – прокричал чей-то голос. – Я с кем разговариваю?

Кристофер оторвал голову от парты и посмотрел вперед. Миз Ласко сверлила его зверским взглядом, что само по себе было странно: миз Ласко никогда не злилась на учеников. Даже когда те разлили краску в классе.

– Кристофер! Кому сказано: иди к доске.

Он огляделся. Все ребята смотрели на него в упор. Казалось, они вот-вот загалдят…

Ты же слышал, Кристофер.

Шевелись.

Почему мы должны ждать?

…но им не представилось такой возможности: у каждого был накрепко зашит рот.

Кристофер поискал глазами друзей. Тормоз Эд спал за партой. Эм-энд-Эмсы тоже поникли головами. Он перевел взгляд на миз Ласко: та скрюченным пальцем подзывала его к себе. Под ногтями у нее чернела грязь. С короткой удавки на шее свисал серебряный ключ. У Кристофера заколотилось сердце. Он понял, что стряслось.

Я уснул. Господи, мне же все это снится.

– Кристофер, если ты сию же минуту не выйдешь к доске, у нас, присутствующих в этом зале, не останется выбора: мы съедим тебя живьем, – преспокойно объявила миз Ласко.

Беги на асфальт.

Кристофер повертел головой. Все двери заблокировали учителя. Они стояли с зашитыми глазами и ртами. Выхода не было.

– Ну же, Кристофер, пошевеливайся! – прошипела миз Ласко.

Ему вовсе не улыбалось к ней подходить. Ему хотелось только вырваться из этих стен. Поэтому он, наоборот, попятился. Но с каждым шагом назад он почему-то оказывался на шаг ближе. Все стало наоборот. Он остановился. Перевел дыхание.

Шагнул назад – подальше от доски.

А ноги перенесли его на шаг вперед.

– Нет! – вскричал он.

Сделал два шага назад.

И приблизился ровно на два шага.

Кристофер замер на месте. И подумал: «Хорошо. Сегодня день наоборот. Чем ближе подойду к доске, тем дальше окажусь».

Вот он и сделал два шага вперед.

И все равно приблизился к доске.

Значит, перемены направления ни на что не влияли.

Так или иначе он двигался вперед.

– На помощь! Умоляю! – завопил Кристофер.

Озираясь, он искал поддержки. У всех ребят были зашиты рты, но глаза ухмылялись. Кристофер шагал по проходу. Одноклассники ряд за рядом поворачивались к нему и шипели.

Ты срываешь экзамен.

Из-за тебя снизится средний балл.

Кристофер подошел к доске, где поджидала миз Ласко; теперь стало видно, что глаза у нее жирно накрашены подходящим цветом. Но как-то неправильно. Привычного запаха ее сигарет не чувствовалось. От нее пахло жженой кожей. Миз Ласко с улыбкой протягивала Кристоферу аккуратный белый мелок. В форме пальца.

– Держи, Кристофер, – сказала она, почесав ему голову грязными ногтями.

И сунула в руку мел.

– Давай, пиши на доске, Кристофер.

– А что писать? – спросил он.

– Ты сам знаешь, что писать, – сказала она.

Мел заскрежетал по доске.

Я БОЛЬШЕ НЕ БУДУ СПАТЬ НА УРОКАХ.

Кристофер обернулся к миз Ласко. Та откуда-то вытащила ножницы.

– От тебя требуется другое, Кристофер.

– А что от меня требуется? – спросил он.

– Ты сам знаешь, что писать, – безмятежно повторила она.

Кристофер проводил глазами учительницу, которая направлялась к первой парте. Опустившись на колени рядом с Дженни Херцог, она щелкнула ножницами и преспокойно отхватила кончик нитки, скреплявшей девчоночьи губы. Дженни расслабила нижнюю челюсть. И пустила слюну. Как бывает с младенцами, у которых режутся зубы. Первые молочные зубы.

Я ВИНОВАТ, ЧТО ЗАСНУЛ НА УРОКЕ.

– От тебя требуется другое, Кристофер, – заладила миз Ласко.

– Миз Ласко, объясните, пожалуйста. Я не понимаю, что от меня требуется, – взмолился он.

– Все ты понимаешь. Вот-вот прозвенит звонок на большую перемену. Кто хочет выйти к доске и помочь Кристоферу?

Все ребята стали тянуть руки и открывать рты, чтобы выкрикнуть: «Я! Я! Я!» Но не издали ни единого слова. В зале раздавался только плач голодных младенцев, требующих материнского молока.

Материнское молоко – это кровь без красных кровяных телец.

Молоко – это кровь. Младенцы просят твоей крови.

– Молодцы, ребята. А вот ты? Да-да, ты, в красной кофтенке с капюшоном. Почему ты не предлагаешь ему свою помощь? – спросила миз Ласко.

Маленький красный рукав с высунутой кистью руки взметнулся вверх. Лица этого мальчишки Кристофер не видел. Он видел только миз Ласко, которая двигалась вдоль переднего ряда и ножницами распарывала ученикам губы. Чик. Чик. Чик. Младенцы с воем требовали крови.

Кристофер повернулся к доске. В полном отчаянии. Мел дрожал у него в руке. Понятно, что писать про штаб на дереве, про славного человека, про их с ним предстоящие тренировки, да и вообще про воображаемый мир было невозможно. Вот Кристофер и принялся неистово строчить. Первые попавшиеся мысли.

ПЛОХО, ЧТО ВЫ ПЕРЕД СНОМ НАПИВАЕТЕСЬ, МИЗ ЛАСКО.

– ТАКИЕ ВЕЩИ НЕ ПИШУТ, КРИСТОФЕР! – зашипела миз Ласко.

И перешла к Брэйди Коллинзу. Чик. Чик. Чик.

ЖАЛКО РЕБЕНОЧКА МИЗ ЛАСКО. ОН НА НЕБЕСАХ.

– Нет, мой ребеночек совсем в другом месте, – младенческим голоском пропищала миз Ласко. – ПОМОГИТЕ ЖЕ КРИСТОФЕРУ НАПИСАТЬ ТО, ЧТО ТРЕБУЕТСЯ!

На глазах у Кристофера мальчик в красной кенгурушке подошел к доске и остановился рядом с ним. Детская рука схватила первый попавшийся кусок мела и начала писать. Кристофер пробежал взглядом от мальчишеских пальцев до плеча, а там и до лица. Мальчик повернулся к нему и расплылся в улыбке. У него не хватало двух передних зубов. С горящими глазами он продолжил выводить крупные, жирные буквы.

КТО ТЕБЕ ПОМОГАЕТ?

– Вот именно это нам и требуется узнать, Кристофер. Будь умницей, напиши – и выйдешь отсюда живым, – весело сказала миз Ласко.

Она быстро перешла ко второму ряду и продолжила распарывать стежки. Клац. Клац. Клац.

– Я даже не понимаю, о чем вы говорите, – сказал Кристофер.

– Все ты понимаешь, – возразила миз Ласко. – Близится большая перемена. Тик-так.

Мел в руке мальчика в кенгурушке с громким скрипом выводил каждую букву.

КТО ТЕБЕ ПОМОГАЕТ?

– Никто! Правда-правда! – ответил Кристофер.

Миз Ласко добралась до заднего ряда, вспарывая последние стежки. Клац. Клац. Клац.

– Ну кому разрешим отгрызть от него первый кусок? – пронзительно выкрикнула она.

– Ой! Мне! Мне! Мне! – раздался поросячий визг.

Кристофер повернулся к мальчику в красной кофтенке. Просто от отчаяния.

– Как мне проснуться? – шепнул он.

Мальчик не ответил. Он скользнул по Кристоферу горящими глазами и расплылся в улыбке. Без двух передних зубов. Точно тех же зубов не хватало у скелета. Кристофер почувствовал, как у него зашевелились волосы.

Этот клон и являл собой Дэвида Олсона.

– Дэвид, прошу тебя, помоги мне проснуться, – взмолился Кристофер.

Опешив от произнесения вслух его имени, Дэвид Олсон замер.

– Ну пожалуйста. Я знаю твоего старшего брата, Эмброуза.

Мальчик пришел в замешательство. Глаза его моргнули и на миг погасли. Это был никакой не клон. Это был обыкновенный мальчонка. Но стоило ему открыть рот, чтобы заговорить, как через щербинку высунулся извивающийся, как червь, змеиный язык. С него слетало только шипение.

– Я не понимаю, что ты хочешь сказать, – шепнул Кристофер.

Дэвид Олсон подступил к доске. И вывел крупными печатными буквами:

ЗВОНИ

Прозвенел звонок. Кристофер обернулся. На него стаей неслись одноклассники. И скалили зубы. Он бросился к двери в коридор, которую охраняла миссис Хендерсон, держа в руках стопку библиотечных книг.

– Мистер Хендерсон меня разлюбил, Кристофер. Что ни вечер, уходит из дому.

Она выронила книги и схватила Кристофера за локоть. У нее во взгляде сквозили растерянность и отчаяние.

– Почему он считает меня уродиной? Кристофер, помоги мне!

На них налетели Брэйди Коллинз и Дженни Херцог. С голодным щенячьим воем. Кристофер вырвался и стрелой вылетел в коридор. А миссис Хендерсон не шелохнулась. Она стояла как вкопанная и разглядывала себя в стеклянной дверце шкафа-витрины, хранившего кубки и фотографии за многие десятки лет.

– В какой момент у меня поседели волосы? В какой момент я состарилась и подурнела? – вопрошала она, хотя на нее уже налетела детская свора. Ощерившаяся. Изнывающая от жажды. И от голода.

В поисках выхода Кристофер мчался по коридору. До улицы было еще далеко. Только бы выбраться на асфальт. Завернув за угол, он увидел вдалеке выход. Вдоль стен коридора тянулись бесконечные ряды шкафчиков. Из круглых прорезей таращились глаза. Металлическими стенками приглушались шепотки. Кристофер несся к выходу. Ручки шкафчиков задергались.

Дверцы начали открываться.

Будто крышки гробов.

Кристофер бежал во весь дух. Коридор остался позади. Только бы пересечь вестибюль. Только бы выскочить на асфальт. Он уже готовился распахнуть парадную дверь, когда…

Один из шкафчиков приоткрылся, из него высунулась рука и втащила Кристофера в темноту.

Кристофер захлебнулся криком. Рука зажала ему рот.

молчи. тут ловушка.

Это был славный человек.

Вдруг парадную дверь кто-то резко дернул снаружи. В школу ворвалась миз Ласко. Каким-то образом она раздвоилась. Заметалась по коридорам. Лицо все в крови.

– Крисссстофер, – шшшипела она. – Не иначе как сюда зашшшшел твой дружжжок? Поищщщем…

тихо. по крику она тебя найдет.

Кристофер поглядел сквозь круглую прорезь. Он увидел, как миз Ласко движется вдоль шкафчиков и наугад молотит окровавленными костяшками пальцев. Бум. Бум. Бум.

– Раз-два-три-четыре-пять.

Бум. Бум. Бум.

– Друга за ногу поймать.

Бум. Бум. Бум.

– Закричит – не отпускать.

Бум. Бум. Бум.

– Раз-два-три-четыре…

Молчок.

Кристофер затаил дыхание, ожидая, что она вот-вот распахнет дверцу. Но нет. Она устремилась в сторону физкультурного зала на другой стороне коридора и скрылась за одной из дверей. Славный человек немного выждал. Потом отпустил Кристофера и прошептал:

давай выбираться на асфальт.

Кристофер открыл шкафчик.

Коридор был запружен детьми. Мелюзга, до отверстия и то не доросли. Все как один, указывая на него пальцами, завопили:

– ПЯТЬ!

Дверь физкультурного зала с грохотом распахнулась. На глазах у Кристофера в коридор выбежала миз Ласко. Только вся неправильная. Глаза отливали зеленым, как самые обманчивые контактные линзы. Не бывает глаз такого цвета. Рвотно-зеленого. Гнойно-зеленого. Уставившись на Кристофера, она скалила собачьи зубы.

– А ТЫ НЕ НА АСФАЛЬТЕ! – проскрежетала она.

И бросилась к нему.

Кристофер упал. И не мог подняться.

Каждый ее шаг сопровождался мерзкими щелчками: у нее росла шея. Как у жирафы – от плеч, позвонок за позвонком. Дети расступились подобно Красному морю, и она с очередным щелчком двинулась на Кристофера. Бр-р-р. Тр-р-р. Он чувствовал, как воняет у нее из пасти. Горячей тухлятиной. Миз Ласко больше не существовало. Существовала только эта лахудра в своем истинном обличье. Вся в подпалинах. Нечесаная, всклокоченная. С маленькой веревочной удавки у нее на шее свисал серебряный ключ.

Она бросилась на Кристофера и впилась ногтями ему в горло. Внезапно из шкафчика вырвался славный человек. От столкновения эти двое грохнулись оземь.

– Так и знала, что это ты! – прошипела она.

Только сейчас до Кристофера дошло, что все это было подстроено. Но капкан поставили не на него. Грязные ногти вонзились в славного человека. Дети запрыгали. Завыли. Все, кроме Дэвида Олсона, который съежился в дальнем конце коридора, а потом нырнул в ближайший шкафчик, чтобы скрыться из виду. Отсидеться. Славный человек схватился с лахудрой. Та разинула пасть и ощерила острые, как бритва, собачьи зубы. Она оказалась сильнее. Проворнее. Сверкала глазами. Вопила, норовила лизнуть, шипела. Фшш. Фшшшш!

Славный человек встретился глазами с Кристофером.

Он хотел что-то сказать.

– ХВАТИТ ЕМУ ПОМОГАТЬ! – взвизгнула шептунья, и ее собачьи клыки вонзились в горло славному человеку.

Глава 40

Еще не открывая глаз, Кристофер зашелся в крике.

Сверху вдруг нависло лицо миз Ласко. Нельзя терять ни секунды. Кристофер вскочил, чтобы ее оттолкнуть.

– Не троньте меня! – закричал он.

– Кристофер, успокойся, – сказала миз Ласко.

– Вы хотите меня убить! – взвизгнул Кристофер, вцепившись ей в руку ниже локтя. Лоб у него горел, но он тут же погнал этот жар вниз, до кистей рук. Его пальцы, словно угольки, обожгли миз Ласко сквозь рукав ее хлопковой блузы.

– Кристофер, прекрати! Мне больно! – вскрикнула она.

– Пожалуйста! Не отдавайте меня им на съедение! – взмолился Кристофер.

Его привел в чувство чей-то смех.

Кристофер осмотрелся. В актовом зале продолжался экзамен. Ученики сидели за столами и писали. Но теперь ни у кого не были зашиты губы. Наоборот, все, разинув рты, хохотали.

– «Пожалуйста! Не отдавайте меня им на съедение!» – паясничал Брэйди Коллинз.

– Заткнись, Брэйди! – вмешался Тормоз Эд.

– Если уж кого и отдавать на съедение, так это Тормоза Эда – он самый сочный, – изрекла Дженни Херцог.

Одноклассники веселились напропалую. Кристофер присмотрелся к миз Ласко. Ногти чистые. Ни грязинки. И глаза совсем не рвотного цвета. Никакой шептуньи. Только настоящая миз Ласко. И она…

Смотрела на него с ужасом.

– Кристофер, тебе приснился страшный сон. Отпусти, пожалуйста, мою руку.

Он отпустил. Миз Ласко тут же поддернула рукав: на коже выступали россыпи мелких волдырей. Она снова повернулась к Кристоферу, который был напуган даже больше нее.

– Простите, миз Ласко, – сказал он.

– Ерунда, – ответила она. – Небольшое раздражение. А сейчас давай-ка я отведу тебя в медпункт.

– Зачем? Со мной уже все в порядке.

– Пусть медсестра шею твою посмотрит, вот тут, сзади.

Сначала Кристофер даже не сообразил, о чем речь, но потом заметил на белой учительской блузе кровавые отпечатки своих ладоней. Глянул на ногти – содраны до мяса. Пощупал шею. Оказалось, он разодрал себе кожу в том месте, где его поцарапала шептунья.

– Ну, пошли, – мягко поторопила миз Ласко.

Как только Кристофер встал с места, гогот возобновился. Первыми захихикали ребята, сидевшие за соседними столами. В считаные секунды смех разнесся по залу: все ржали, показывали на него пальцем, перешептывались. Кристофер посмотрел вниз и понял.

Пятно мочи.

Оно расползлось по его вельветовым брюкам, превратив ткань из бежевой в темно-бурую. При всех напрудил в штаны. Он поднял взгляд на миз Ласко. Хотя у нее слегка саднило правую руку, она тут же переключила внимание на сгорающего от стыда мальчонку. А потом взяла его за руку и повела в медкабинет.

Миз Ласко сейчас…

Миз Ласко сейчас… заливает в термос водку.

Миз Ласко сейчас… жует резинку, чтобы перебить запах.

Кристофер лежал на жесткой пластмассовой койке в медпункте. Голова у него раскалывалась, лоб горел. За щекой он держал термометр. Чтобы разобрать цифры, пришлось скосить глаза к переносице. Кристофер с большим трудом разглядел, что температура ползет вверх.

37,2. 37,7. 38,3.

Он перевел взгляд на школьную медсестру, которая обрабатывала волдыри миз Ласко. Аккуратно смазав ожог какой-то мазью, она наложила учительнице неплотную марлевую повязку.

– Не снимайте пока, – предупредила сестра. – Через пару дней все пройдет.

Термометр запищал. Медсестра подошла и вынула его у Кристофера изо рта.

– Тридцать восемь и девять, – сообщила она. – Лежи, мы позвоним твоей маме.

Медсестра думает…

Медсестра думает… что я нарочно разодрал себе шею.

Миз Ласко и медсестра ушли за перегородку, чтобы позвонить матери Кристофера. Внезапно его охватила паника. Если мама узнает, что он болен, то больше не выпустит его из дома. Тогда прощай, школа. Прощай, домик на дереве. Прощай, любая возможность помочь славному человеку. Но температура – это не главное. Мама увидит пятна мочи на вельветовых брюках и раны на шее. Начнет задавать вопросы. А он даже ответить не сможет. Потому что теперь за ним следит шептунья.

– Миз Ласко, извините, можно мне в туалет, умыться? – спросил Кристофер.

– Конечно, Кристофер, – улыбнулась она.

Миз Ласко…

Миз Ласко… думает про спиртное в термосе.

Миз Ласко… весь день ходит в школе пьяная-пьяная-пьяная.

Кристофер выскользнул в коридор и бросился в туалет для мальчиков на втором этаже. Там было пусто. Никто не соревновался на дальность. Наконец-то можно побыть одному. Он посмотрел на настенные часы. Экзамен закончится только через пять минут. Время еще есть. Быстро сняв брюки, он включил холодную воду. Затем подставил пятно под кран и начал тереть. Даже намылил. Пытался застирать. Но пятно не исчезало. Кристофер тер и тер. Усердно намыливал и полоскал, намыливал и полоскал, намыливал и полоскал. Не помогало. Брюки намокали все сильнее и сильнее. Щеки становились все краснее и краснее. Он сгорал от стыда.

Не получается. Она увидит мокрые штаны.

Увидит раны на шее.

И ни за что не отпустит меня в домик на дереве.

Кристоферу непременно требовалось туда вернуться, и не важно, что он пообещал другое. Ему непременно требовалось отыскать славного человека, пока того не убила шептунья. А вдруг уже поздно? Вдруг славный человек – словно осенний листок? Обнажатся ветви – считай, он пропал. И Кристофер останется один.

Он взглянул на часы. Осталось две минуты. Закрыв кран, он выжал брюки. Поднес их к сушилке для рук. Нажал кнопку, и под струей горячего воздуха брюки надулись, как воздушные шары на том школьном празднике. Остановившись перед зеркалом, он поднял воротник свитера, чтобы закрыть шею, как делал, когда боялся вампиров. Затем включил сушилку повторно и отметил, что ткань брюк стала понемногу светлеть. Но уж очень медленно.

Тут нужно что-нибудь погорячее.

Где взять что-нибудь погорячее?

Закрыв глаза, Кристофер почувствовал, как теплеет его лоб. И вообразил Лес Миссии. Голые ветви деревьев, за исключением хвойных, вроде рождественских елок. Елки выстроились в ряд.

И пылают огнем.

Кристофер посмотрел на часы. Это видение заняло две минуты, а он по-прежнему стоял в одних трусах, держа брюки под сушилкой. Зато теперь они не просто высохли, но обжигали ему ладони. Тут в туалет ввалился Брэйди Коллинз со своими дружками, и Кристофер принялся лихорадочно натягивать свои штанцы.

– Не, мы их забираем! – объявил Брэйди, выхватывая у него брюки.

– Отдай, Брэйди, – попросил Кристофер.

– «Отдай, Брэйди», – передразнил Брэйди Коллинз. Прихвостни, гогоча, тут же подхватили: «Пожалуйста, не ешьте меня!», «Сжальтесь, не убивайте!»

Наступая всем скопом, они вытесняли Кристофера в коридор. От последнего тычка Кристофер свалился прямо под ноги Дженни Херцог и стайке девчонок; те тоже развеселились.

– Я, конечно, слыхала о коротких штанах, но это уже что-то с чем-то, – изгалялась Дженни.

Дженни Херцог боится…

Дженни Херцог боится… заходить в комнату к сводному брату.

– Брэйди, пасуй сюда! – верещала Дженни Херцог. – Короткие штаны – ноги голые видны!

Брэйди кинул ей брюки; она тут же натянула их на себя, под юбчонку. Кристофера бросило в жар. Он даже не успел подумать – от зуда слова сами слетели с языка:

– Почему ты не спишь в своей комнате, Дженни?

Он выговорил это совершенно невинно. Как ребенок, который спрашивает маму, почему небо голубое. Но Дженни Херцог вдруг умолкла. Глаза ее сузились в щелки. Одноклассники тут же повернулись к ней, ожидая, что она скажет. Ее вспыхнувший ненавистью взгляд прожигал Кристофера насквозь.

– Сдохни, червяк, – бросила она.

К нему вразвалку подошел Брэйди и прижал к шкафчику. Зуд вернулся – и затолкал слова в голову Кристоферу.

Брэйди Коллинз боится…

Брэйди Коллинз боится… собачьей конуры.

– А что такого страшного в собачьей конуре, Брэйди? – спросил он.

Брэйди Коллинз оцепенел. Все ребята теперь повернулись к нему; он залился краской. Кристофер смотрел на одноклассников. Те были заметно напуганы. Но он почему-то не мог на них злиться. По какой-то причине Кристофер понимал: им сейчас страшнее, чем ему.

Брэйди Коллинз молчал. Только смотрел на Кристофера убийственным взглядом.

– Да ладно, Брэйди. Все будет нормально, – сказал Кристофер.

Брэйди Коллинз ударил Кристофера в челюсть. Не вполсилы. Не для острастки. А по-взрослому. Но что самое странное… Кристоферу было не больно. Скорее щекотно. А Брэйди не успокоился. От злости он хотел уничтожить Кристофера. И уже бросился на него, выставив кулаки, чтобы добить. Кристофер даже не загородился руками. Он просто стоял и ждал.

Будто каменный идол, на которого опускается перышко.

Брэйди замахнулся для сокрушительного удара, как вдруг откуда ни возьмись ему в челюсть прилетел кулак. Брэйди обернулся и увидел Тормоза Эда.

– Отвали от него! – потребовал Тормоз Эд.

Глаза Брэйди полыхнули бешенством. Через толпу на выручку Тормозу Эду пробился Майк со своим младшим братом Мэттом.

– Не смей, Коллинз! – выкрикнул Майк.

В считаные секунды завязалась драка.

Шайка Брэйди и Дженни втрое превосходила числом друзей Кристофера, но это не имело значения. Тормоз Эд и Эм-энд-Эмсы стояли спина к спине, будто Мстители. Сначала Брэйди кинулся с кулаками на Тормоза Эда. Майк размахнулся своим школьным рюкзаком и ударил Брэйди под дых. Брэйди упал на пол перед Дженни Херцог. Дженни прыгнула на Майка и впилась зубами ему в руку. Мэтт вцепился ей в волосы. Все толкались, кусались и орали.

Битва разгорелась не на шутку.

Кристофер молча наблюдал за происходящим; в висках стучал жар, сродни всеобщей злости. В следующий миг он заставил себя подняться с пола. Затем спокойно подошел к дерущимся. Выбросил вперед свою разгоряченную руку и схватил Брэйди за локоть.

– Все будет нормально, – тихо повторил он.

Жар потек по руке Кристофера. Иголками спустился до кончиков пальцев и вонзился в кость Брэйди.

Раскаленным железом.

– Кончай! Больно! – вскрикнул Брэйди.

Кристофер заглянул ему в глаза. Тот перепугался. Кристофер его отпустил, и Брэйди увидел, как у него на локте вздуваются волдыри. Кристофер бросился к Дженни Херцог, успевшей расцарапать Мэтту лицо. Она уже сунула пальцы под его повязку на ленивом глазу, но Кристофер подоспел вовремя.

– Все постепенно наладится, Дженни. Вот увидишь, – заверил он.

Жар из кончиков его пальцев хлынул ей под рукав. От боли Дженни с воплем стиснула руку. И принялась расчесывать мелкие волдыри.

Кристофер наклонился, чтобы помочь друзьям подняться.

– Пошли отсюда, парни, – сказал он.

Тормоз Эд и Эм-энд-Эмсы приняли его протянутую руку. По их коже разлился жар, который, впрочем, не оставлял ожогов. Он действовал благотворно, как растирание от кашля. У них разрумянились щеки. Тормоз Эд чувствовал в голове странную легкость, там будто пенилась газировка. У Майка в мышцах будто прибавилось силы. У Мэтта слегка защипало в ленивом глазу. Лоб Кристофера раскалился. Боль ослепляла.

– Что здесь происходит?! – раздался в отдалении суровый окрик.

Подняв глаза, Кристофер увидел библиотекаршу миссис Хендерсон, бегущую по коридору. Зуд с огромной скоростью менял в пульсирующем мозгу Кристофера дидактические карточки.

Миссис Хендерсон… в тоске.

Мистер Хендерсон… больше ее не любит.

Мистер Хендерсон… не ночует дома.

Мистер Хендерсон… возвращается только к завтраку.

Кристофер с улыбкой повернулся к миссис Хендерсон.

– Все будет нормально, миссис Хендерсон. Обещаю, – сказал он.

Последнее, что ему запомнилось – как он одной рукой хватает ее повыше локтя. Как ни старался Кристофер удерживать жар внутри, он хлестал наружу, как вода из проколотого воздушного шарика. Через пару секунд Кристофер ощутил на кончиках пальцев какие-то слюнявые поцелуи. Отдернув руку и подняв ее перед собой, он наконец увидел, что это было.

У него из носа хлестала кровь.

Глава 41

Приехав в школу, мать Кристофера заметила у входа Бетти, мать Тормоза Эда, которая, словно пылесос, поспешно затягивалась сигаретой в ожидании внепланового педсовета. Рядом в нетерпении переминалась с ноги на ногу миссис Хендерсон.

– Все вызванные родители уже собрались в кабинете директора, – сообщила она.

До Бетти этот довольно прозрачный намек так и не дошел: она в последний раз хорошенько затянулась и затоптала окурок подошвой своего угги.

– Нет, что за фигня, а? – обратилась она к матери Кристофера, обдавая ее сладковатым запахом шардоне, выпитого за ланчем. – Из массажного салона меня выдернули!

– Где мой сын? – обратилась мать Кристофера к миссис Хендерсон.

– В медпункте, вместе с другими детьми, миссис Риз. Скоро вы его увидите, – ответила та, явно радуясь, что может перепоручить кому-то Бетти.

Войдя в кабинет директора следом за миссис Хендерсон, женщины заняли свободные места. Матери Мэтта и Майка сидели с удрученным видом – на них, вероятно, добрых четверть часа орала миссис Коллинз. Увидев, что пришла подмога, обе мамаши заулыбались.

– …а иначе как вы, черт возьми, объясните, что у него вся рука в ожогах? – негодовала миссис Коллинз.

– Миссис Коллинз, я понимаю, как вы расстроены, – начал директор Смолл.

– Да что вы можете понимать? – перебила его миссис Коллинз. – Вот когда с вашей школой разберутся адвокаты моего мужа, тогда вы действительно поймете, насколько я расстроена.

– То есть вы собираетесь засудить школу из-за того, что ваш сын начал драку? – ахнула Бетти.

– Мой сын ничего не начинал. Во всем виноват ее сын, – взвилась миссис Коллинз, тыча пальцем в сторону матери Кристофера.

– Миссис Коллинз… – твердо проговорил директор. – Я ведь уже объяснил. Кристофер намочил штаны, а Брэйди их у него отнял и затеял нелепую игру в собачку.

– И это дает право ее ребенку наносить ожоги моему сыну? – прошипела миссис Коллинз.

– Я видела, как все случилось, миссис Коллинз, – осторожно вмешалась миссис Хендерсон. – Удерживая ребят за руки, Кристофер пытался их разнять.

– Мой сын не умеет драться, миссис Коллинз, – наконец произнесла мать Кристофера.

В директорском кабинете воцарилась напряженная тишина. Миссис Коллинз явно прокручивала в голове варианты развития событий. В конце концов пелену молчания прорезал чей-то голос.

– Давайте я вам переведу, миссис Коллинз, – вызвалась Бетти. – Сынок ваш – клинический социопат, он затеял драку и сорвал мне сеанс глубокого внутримышечного массажа.

К счастью, мать Кристофера сумела подавить смешок, иначе она тут же осталась бы без работы. Но у матерей Эм-энд-Эмсов таких ограничений не было. Обе так заразительно хохотали, что к ним присоединилась и мать Тормоза Эда. Миссис Коллинз вспыхнула, но глаза ее выдавали правду. Члены семейства Коллинз не привыкли, чтобы им перечили. С помощью денег и связей они решали любые проблемы. Но «трудный ребенок» – совсем другое дело. Смех прекратился, и наступила оглушительная тишина.

– В таком случае приношу миссис Риз свои извинения, – выговорила миссис Коллинз. – Мы продолжим разговор сегодня вечером, на работе.

– Это очень любезно с вашей стороны, миссис Коллинз, но, право, не стоит.

– Ну почему же. Продолжим этот разговор после вашей смены, – светским тоном повторила миссис Коллинз.

– Я договорюсь, чтобы сегодня меня заменили. Хочу побыть дома с сыном.

– К сожалению, у моей матери сейчас не лучший период. На ее этаже сегодня должна дежурить лучшая сиделка. И это вы.

– Но у моего сына жар!

– А у моей матери – болезнь Альцгеймера.

Кабинет снова погрузился в молчание: до смешливых женщин постепенно доходило, что они сейчас всерьез испортили жизнь матери Кристофера.

– Да ладно вам, Кэтлин. Не надо придираться. Это же я пошутила. Меня и наказывайте, – сказала Бетти.

– О наказании речь не идет. Просто мы не можем, чуть только ребенок зашмыгал носом, сразу перекладывать свои обязанности на других и отсиживаться дома, – ответила та.

Миссис Коллинз подождала, не решит ли Кейт Риз заспорить и тем самым дать повод для собственного увольнения. Но мать Кристофера молчала. Потому что лотерейный выигрыш покрыл только прошлое, но никак не будущее. Ей нужно выплачивать ипотеку. Ей нужно поднимать сына. Ей по-прежнему нужна работа.

– Кэтлин, – сказала Бетти, – вы же в церкви сидите в первом ряду. Как получается, что вы ни фига не слышите?

– Я слышу больше, чем вы думаете, – отозвалась миссис Коллинз.

После напряженной минуты обмена репликами матери двинулись в медпункт за своими отпрысками. Видя, как миссис Коллинз тащит своего Брэйди к парковке, Кейт похолодела. Она привыкла ненавидеть мелкое хулиганье, задиравшее Кристофера, но в этот раз на нее нахлынуло совсем другое чувство. Перед ней был неуправляемый, озлобленный ребенок, которого тащила в свой «Мерседес» раздосадованная, озлобленная женщина.

– Быстро в машину! – рявкнула миссис Коллинз.

– Мам… они первые начали! Честное слово! – канючил Брэйди.

Не будь Кейт в курсе всей ситуации, она могла бы запросто ему поверить. Конечно, ей было известно, что Брэйди еще слишком юн и обходителен (сказывалось посещение воскресной школы), чтобы причинить кому-нибудь серьезные неприятности. Но когда он будет старшеклассником, Господи, помоги всем хорошеньким девушкам, которые выстроятся в очередь за шансом побывать на заднем сиденье его машины. Девушкам вроде Дженни Херцог, которые окажутся в салоне пикапа своего сводного братца. Девушкам, которым есть что хранить, но не дано понять, кто из парней хранить себя не желает. Девушкам, которые никогда не признают, что парни только рады втоптать в грязь ту, которая сама только рада такому обращению. Однажды она увидела фото Джерри в детстве. Милый мальчик с невинными глазами. Этот милый мальчик вырос и пристрастился избивать всех, кто меньше него. Кейт Риз вздрогнула, когда к ней пришло простое осознание: в детстве даже чудовища прелестны.

Кейт повернулась к Кристоферу, укрывшему свои вельветовые штаны ее курткой, а забинтованную шею – воротником свитера, совсем как еще дошколенком, когда боялся вампиров. Ей сообщили, что он заснул после контрольной и увидел страшный сон, из-за которого обмочился и ногтями разодрал себе шею.

Прямо как после смерти отца.

Но тогда дело этим не ограничилось. Была гематома на руке. Было хождение во сне, в результате которого он расшибся о стену и угодил в реанимацию. Кейт сумела наскрести денег, чтобы показать его нескольким психологам. У каждого была своя методика, но все они сошлись в одном: чтобы Кристофер мог справиться с травмой, вызванной смертью отца, должно пройти время.

Тем более что это он обнаружил тело.

Времени действительно потребовалось немало, но кошмарные сны все же прекратились. А вместе с ними – и нанесение себе увечий. Она не могла взять в толк, почему сейчас все возвращается. И почему каждая попытка его разговорить наталкивается на односложный ответ. Изредка ответ получался трехсложным: «Не знаю».

У Кейт Риз накопился миллион вопросов, но ее работа не оставляла для них времени. Да и вряд ли ее сын выдержал бы сейчас допрос с пристрастием. Поэтому она приняла стратегическое решение: оставить его сейчас в покое и задать только один вопрос, на который он наверняка захочет ответить сам.

– Слушай… мне сейчас надо возвращаться на работу… хочешь, купим мороженого?

От его улыбки у нее защемило сердце.

Кристоферу это было невдомек, но его мать уже давно изо всех сил пыталась разобраться, что же с ним происходит. В частности, сделала то, от чего прежде зарекалась. Она перерыла вещи сына, чтобы найти хоть какую-нибудь подсказку. Рисунок. Письмо. Дневник. Что угодно. Но нашла только фотографию его отца на книжном шкафу, оклеенном утиными обоями, и зачитанные книги.

Не обнаружив ничего подозрительного у сына в комнате, Кейт Риз накинула куртку и вышла на улицу. Пройдя через задний двор, она остановилась у Леса Миссии. Задержала взгляд на деревьях. Понаблюдала, как ветер целует ветви.

Кейт Риз зашла в лес. Решительным шагом. Точно зная, куда направляется. Она не могла с уверенностью сказать, почему решилась на эту вылазку только сейчас. Возможно, ей мешал страх. Возможно, не хватало собранности. Как бы то ни было, шериф ее заверил, что в лесу безопасно. И добавил: конечно, случай с братом Эмброуза – невыразимая трагедия, но то было давным-давно.

А где гарантия, что такое не повторится?

Дорогу она нашла быстро. Перешла козий мостик, а дальше – мимо полого бревна и в самое сердце леса.

Поляна.

Дерево.

Домик на дереве.

Поразительно. Когда сын сказал ей, что построил домик на дереве, ей представился хлипкий шалаш, в котором щелей больше, чем брешей между зубами ее двоюродного деда. На самом деле домик оказался необычайно красив. Каждая деталь – загляденье. Краска. Отделка. Продукт болезненно педантичного ума.

Как у ее мужа.

Все должно быть правильно, иначе – катастрофа. Оставалось только радоваться, что муж обладал врожденной добротой и его маниакальная энергия никогда не обрушивалась на нее.

И вот обрушилась.

Кейт пригляделась.

– Есть тут кто-нибудь? – громко спросила она.

Молчание. Спокойное, дышащее. Кейт подождала, не моргнет ли какой-нибудь огонек.

– Не знаю, здесь ты или нет, – продолжила она. – Но если здесь, оставь моего сына в покое, черт побери!

Она еще постояла на месте, чтобы нечто, притаившееся с той стороны ветра, убедилось, что ее злоба намного перевешивает страх. А потом, не оглядываясь, пошла домой.

Едва переступив порог, она тут же полезла в интернет. Каких-то два месяца назад такой запрос показался бы ей смехотворным, но теперь, сопоставив появление домика на дереве и неожиданно открывшихся способностей Кристофера к математике и чтению, она все-таки внесла эти слова в строку поиска.

Внезапная гениальность.

Если у нее и были какие-то сомнения, все они развеялись, стоило ей увидеть результаты поиска.

Ссылок насчитывалось без малого миллион. Прочитав несколько статей на медицинском портале, она чуть не довела себя до помешательства: чего только не было среди возможных причин этого «чуда». Опухоли. Кисты. А от одного материала она и вовсе впала в панику на целых два часа.

Психоз.

Закрыв статьи, она принялась обзванивать всех городских педиатров, но записаться на прием так и не смогла. Грипп свирепствует, отвечали ей. Так что недели через две, не раньше. Но сейчас, глядя, как сын уплетает рожок с ванильным мороженым в кафе «31 вкус»[51], она возобновила свои попытки, чтобы выбить время пораньше. Ее оставили ждать на линии, а материнская интуиция кричала ей в ухо:

Помоги ему, Кейт. Он в беде.

И под аккомпанемент безвкусной обработки песни «Голубая луна», доносящейся из телефона, ей вспомнилась шутка, которую рассказал муж после одного из своих самых тяжелых приступов.

Есть два типа людей, способных видеть то, чего на самом деле нет. Знаешь, какие, Кейт?

И эффектно прошептал ответ:

Фантазеры и психопаты.

Глава 42

Когда в тот день поступил вызов, Мэри Кэтрин сидела у себя в комнате и ужасалась грядущим перспективам. Рождественские каникулы уже на носу, а она непозволительно затянула составление заявки для приемной комиссии частного католического университета «Нотр-Дам». Плюс ко всему у нее еще и вечерняя смена в пансионате. Волонтерствует она достаточно долго, сертификат для поступления уже, можно считать, в кармане. Но ее мучила совесть, что работа выполнялась только ради получения бумажки, а раз так, то это не настоящая благотворительность. А раз так, то Бог ее накажет и она не поступит в «Нотр-Дам», а ведь папа, мама, бабушка, дедушка и вся родня в свое время поступили. Итак, чтобы доказать, что волонтерствует она не только ради проформы, и чтобы Бог помог ей поступить в этот самый университет, нужно и дальше помогать престарелым. План абсолютно логичный, но была в нем одна загвоздка.

Если честно, она терпеть не могла это старичье.

– Пойми меня правильно, – обращалась она в молитве к Иисусу. – Есть и хорошие. Вот мистер Олсон, к примеру, очень добрый и веселый. А миссис Эпстайн научила меня делать печенье с корицей и какие-то шарики под названием «кнейдлах»[52]. Но сложно сосредоточиться на позитивном, когда мать миссис Коллинз четыре часа подряд во все горло кричит «Мы умрем!». Пока рядом со мной работал Даг, было еще терпимо, но потом он ушел. Даг уже отправил заявки в Массачусетский технологический институт и в Корнелльский университет. Когда я спросила, будет ли он вместе со мной подавать заявление в «Нотр-Дам», Даг ответил, что да, «на всякий пожарный». Я была готова его прикончить. Понимаю, что неправильно просить об этом Тебя, но мне очень нужно поступить в «Нотр-Дам». У меня получится?

Она выждала, но никакого знака не последовало. Только ветер шевелил ветви у нее за окном. Мэри Кэтрин снова задумалась о предстоящем дежурстве в пансионате. На самом деле идти не хотелось, и ее мучила совесть. Они такие старые. И воняют. А от тех, кто выжил из ума, совсем не по себе. Иногда она останавливалась посреди коридора и думала: «Иисус любит всех этих людей. Всех до единого».

– Как Тебе удается любить всех, Иисусе? – спросила она. – Дай мне знак.

Тут у нее зазвонил телефон – от неожиданности она даже вскрикнула.

– Алло? – выпалила она, успев пожелать, чтобы на том конце провода был Иисус (предпочтительно с доброй вестью).

– Мэри Кэтрин, – раздался голос миссис Риз. – Ты не смогла бы сегодня посидеть с Кристофером?

Мэри Кэтрин взвесила оба варианта. Сидеть с сыном миссис Риз или слушать, как мать миссис Коллинз орет про какую-то «колдунью», которая всех убьет на Рождество.

– Извините, миссис Риз, но у меня сегодня смена в «Тенистых соснах», – с грустью произнесла Мэри Кэтрин.

– Я тебя подменю. Мне срочно нужна няня. Ты меня просто спасешь.

– Ну раз так, то конечно! Охотно посижу с вашим сыном! – обрадовалась Мэри Кэтрин.

Записав адрес, она положила трубку. Конечно, Иисус заметит, что сначала она выбрала пансионат. А что миссис Риз попросила ее посидеть с сыном, так это уже не от нее зависит. К тому же миссис Риз лучше нее управляется со стариками. Ситуация – не подкопаешься. Мэри Кэтрин почитает старших тем, что сидит с ребенком, а не волонтерствует в пансионате. Пока сидишь с ребенком, можно и заявление в «Нотр-Дам» составить.

Все это она посчитала очень хорошим знаком.

Направляясь к дому миссис Риз, Мэри Кэтрин поглядывала на обочину – не появится ли олень? Ей казалось, она приняла верное решение, когда согласилась присмотреть за ребенком. Ведь Кристофер – тот самый потерявшийся мальчик, которого она спасла, а отец Том сказал, что, по верованиям некоторых народов, ты в ответе за жизнь, которую спас. И все же подстраховаться не мешало.

– Боже, если я поступила неправильно, то сделай так, чтобы я сбила оленя.

Увидеть оленей так и не удалось, и Мэри Кэтрин включила радио, чтобы остаток поездки не скучать. Она планировала послушать христианский рок, но Даг оставил переключатель на станции классического рока. Там играла песня группы «Дорз»[53], той самой, в любви к которой Мэри Кэтрин стеснялась признаться даже себе.

This is the end, my only friend, the end

Of our elaborate plans, the end[54].

Песня еще не закончилась, а она уже доехала до места, так и не встретив никаких оленей.

– Его лихорадит, – объяснила миссис Риз. – Необходим постельный режим. Понимаешь?

– Не волнуйтесь, миссис Риз. Я прошла курсы оказания первой помощи при молодежной группе, у меня даже есть удостоверение спасателя. Кристофер будет лежать в постели.

– Но, мама, еще совсем светло, – взмолился Кристофер. – Разве мне нельзя на улицу?

С твердым «нет» и мягким «люблю тебя» мать Кристофера поцеловала сына и вышла из его комнаты. Мэри Кэтрин последовала за ней в гараж. Миссис Риз просматривала список экстренных телефонов, инструкций и правил.

– Только что дала ему тайленол. Через два часа во время еды можно дать адвил. Надеюсь, потом он заснет, но если нет, то отбой у него в восемь тридцать. И после девяти уж точно не позволяй ему куролесить, – наставляла она.

– Не волнуйтесь, миссис Риз. С отбоем у меня строго. Будьте уверены.

Мать Кристофера уехала, и Мэри Кэтрин вернулась в дом, в тепло. По пути через кухню и гостиную она подыскивала место, чтобы поработать над заявкой-эссе для «Нотр-Дама». Остановив выбор на кухонном столе, она положила книги и двинулась к холодильнику.

Взяв пакет молока, она задумалась об эссе. Требовалось написать о значимой для себя личности, но как выбрать самую значимую, пока непонятно. Про маму с папой – слишком очевидно. Про какого-нибудь политика – рискованно. Хорошо бы про Иисуса, но про Него будут писать все кому не лень, так как университет католический. А если не про Него, то про кого же? Про папу Франциска? Про Иоанна Павла Второго?

Дева Мария.

Мысль появилась словно из ниоткуда. Мать Иисуса. Восхитительный выбор. Великолепно!

Налив себе молока, Мэри Кэтрин закрыла пакет. Ее взгляд упал на фотографию пропавшей девочки, Эмили Бертович. Бедняжка. Хотелось бы знать, найдется ли она? Поступит ли в колледж? А кто с ней сидел, когда родители были заняты?

От этих мыслей у нее по коже пробежал мороз.

Мэри Кэтрин остановилась и осмотрелась. Внезапно появилось чувство, что нечто пошло не так. Слишком тихо. Слишком тепло. Как будто в доме что-то есть. Часы с кукушкой отсчитывали секунды до 16.00. Тик-так, тик-так.

– Эй, – позвала она. – Кто там?

Мэри Кэтрин подождала ответа. Молчание. Она снова посмотрела на пакет молока. С него на нее смотрела Эмили Бертович. Улыбаясь беззубой улыбкой. Сердце Мэри Кэтрин заколотилось. Она не понимала, что пошло не так, но чувствовала нутром. Как суставы ее отца предсказывают грозу за час до прогноза погоды.

– Кристофер? Если это ты, то возвращайся в постель, – произнесла она.

В ответ – оглушительная тишина. Мэри Кэтрин быстро вернула Эмили Бертович в холодильник. Затем поспешно обошла кухню, столовую, гостиную. Ничего. Только это чувство. Она уже собралась пойти наверх и проверить спальни, как вдруг сквозь раздвижные стеклянные двери, ведущие на задний двор, увидела его. Он стоял в снегу и смотрел на нее.

Олень.

В часах прокричала кукушка. Ку-ку. Ку-ку. Ку-ку. Ку-ку. Мэри Кэтрин чувствовала, что происходит нечто жуткое. Она побежала наверх, в комнату Кристофера.

– Кристофер! – позвала она. – Отзовись!

Распахнув дверь, она увидела, что Кристофера в кровати нет. Оконные рамы нараспашку, ветер шевелит занавески. Мэри Кэтрин бросилась к окну и высунулась на улицу.

– Кристофер? Где ты?! – прокричала она.

Затем посмотрела вниз и увидела на снегу его маленькие следы.

А рядом – оленьи.

Ведущие в Лес Миссии.

Глава 43

За ним наблюдали.

Кристофер это почувствовал, открыв дверь в домик на дереве. Пристальный взгляд. Под ним тяжело дышать, как под одеялом. Наблюдает, приглядывается. Словно что-то ищет.

Охотится.

Кристофер знал, что рискует, заходя в воображаемый мир в одиночестве. Он обещал славному человеку так не делать, но сейчас выбора не было. Славный человек попал в плен. Хорошо, если он жив. Нужно искать. Найти доказательство. Подсказку. Что угодно. Однако Кристофер даже представить не мог, что ждет его за этой дверью.

Никогда не приходи сюда без меня. Никогда не приходи сюда по ночам.

Кристофер взглянул в окно и увидел, что солнце уже клонится к закату. До темноты остается совсем немного времени. Сейчас или никогда. Он приложил ухо к двери. Сначала не услышал ничего особенного. Потом раздался тихий звук.

цап-цаРап. цап-цаРап. цап-цаРап.

Что-то под деревом.

цап-цаРап. цап-цаРап. цап-цаРап.

Кристофер повернулся к окну. По поляне, оставляя на снегу следы, расхаживали олени. Подходя к дереву, они скребли его копытами.

цап-цаРап. цап-цаРап. цап-цаРап.

– Помни, Кристофер, – наставлял его славный человек. – Олени – ее приспешники.

Олени топтались у основания дерева и что-то вынюхивали. Может, пищу. Может, его. До наступления темноты у Кристофера оставался только час. Нужно как-то проскочить мимо них. Он наблюдал, как молодой самец жует листок с нижней ветки. И тут кое-что неподалеку привлекло внимание Кристофера.

Белый пластиковый пакет.

Он так привык видеть этот пакет на реальной стороне, что перестал его замечать. Но на воображаемой стороне что-то было иначе. Пакет висел ниже обычного. Как большая рыбина, согнувшая удилище. Наверное, пакет тянуло к земле. Потому что… Потому что…

Внутри что-то есть.

У Кристофера екнуло сердце. Судя по всему, славный человек ему что-то оставил. Точно. Но что же это? Карта? Подсказка? Обязательно нужно посмотреть. Кристофер дождался, пока олени, утолив голод (или любопытство), уйдут с поляны.

И медленно отворил дверь.

Он быстро спустился по лесенке из брусков. Из молочных зубов, прибитых к дереву. Подошвы коснулись хрусткой земли, и он на цыпочках подкрался к белому пакету. Запустил туда руку и вытащил памятку, оставленную славным человеком.

Рождественскую открытку.

На лицевой стороне был изображен Санта-Клаус, подгоняющий красноносого северного оленя Рудольфа, чтобы тот быстрее тащил сани по снегу.

В СМЫСЛЕ – ТЫ ЗАБЫЛ ОЧКИ?!

Щелк.

Кристофер обернулся. Олени вернулись. Молодой самец уставился прямо на него и навострил уши, будто слушая, не крадется ли хищник. Ветер, шевеливший волосы Кристофера, внезапно умер, как подбитая в полете птица. Кристофер затаил дыхание, ожидая атаки оленей. Но ничего не произошло.

Потому что они меня не видят.

Кристофер вернулся к рождественской открытке. Санта-Клаус покрикивал на оленя Рудольфа.

В СМЫСЛЕ – ТЫ ЗАБЫЛ ОЧКИ?!

Это и есть подсказка. Кристофер снова вгляделся в домик на дереве: его собственное тело по-прежнему там. Поэтому оленям казалось, что он все еще в домике на реальной стороне. Играющий в одиночестве маленький мальчик.

Но здесь он невидим.

– Чем дольше ты остаешься в воображаемом мире, тем больше набираешься могущества, – учил его славный человек. – Но за могущество надо платить.

Кристофер дождался ухода оленей и принялся рассматривать открытку. Он надеялся обнаружить какое-то послание от славного человека, но увидел только печатную надпись:

КОГДА НЕ ВИДИШЬ СВЕТА… ИДИ, КУДА ВЕДЕТ ТЕБЯ НОС!

Кристофер двинулся вперед.

Вышел за пределы поляны и стал углубляться в лес. Увидел тропинку, чистую и ровную. Она привела его к выдолбленному бревну возле козьего мостика. Человек-долбунец оказался внутри, ладно пристроившийся, как сосиска в тесте. Он спал. Веки его шевелились. Долбунец хныкал, как маленький ребенок:

– Пожалуйста, положи этому конец! Я не буду ему помогать!

Кристофер огляделся – не подстерегает ли поблизости шептунья? Вокруг никого. Тихо отойдя от долбунца, он пустился прочь. Хлюпая ботинками по грязи, он бежал из Леса Миссии, пока не очутился на подъездной площадке у собственного дома.

В поисках новой подсказки Кристофер внимательно оглядел свою улицу. В сумерках она напоминала негативы старой фотографии отца. Несомненно, это его улица. Но лево теперь справа. А право – слева. А солнце, если всмотреться, превращалось в лампочку, оставляющую вспышки под веками.

Он смотрел на мир с обратной стороны одностороннего зеркала.

Видел Мэри Кэтрин, которая в панике металась по заднему двору.

– КРИСТОФЕР! – кричала она. – ГДЕ ТЫ?!

Мэри Кэтрин… наблюдает за оленями.

Мэри Кэтрин не знает… что олени наблюдают за ней.

Мэри Кэтрин кинулась мимо оленей в Лес Миссии. Кристофер снова посмотрел на улицу и заметил человека в девичьей скаутской форме. Он ходил во сне, вертясь вокруг своей оси, словно вода, утекающая через сток. Подергиваясь, он хныкал:

– Пожалуйста, положи этому конец! Я не буду ему помогать!

Кристофер не понимал, что делать и куда идти. Сумерки сгущались. Мэри Кэтрин скоро его найдет. Время на исходе. Он снова открыл рождественскую открытку.

КОГДА НЕ ВИДИШЬ СВЕТА… ИДИ, КУДА ВЕДЕТ ТЕБЯ НОС!

Он посмотрел вверх: по небу плыли облака. На миг ему вспомнилось видное собой, милое облачное лицо. В волосах Кристофер почувствовал ветер. Этот ветер нес едва уловимый запах горячих сэндвичей с сыром.

КОГДА НЕ ВИДИШЬ СВЕТА…ИДИ, КУДА ВЕДЕТ ТЕБЯ НОС!

Запах долетал из деревянного строения через дорогу.

В чердачном окне Кристофер заметил старуху. Прокрался по подъездной автомобильной дорожке. Как мышь. Он понятия не имел, что его ждет впереди: подсказка, ловушка, шептунья – но инстинктивно продолжал двигаться. Отворил дверь. На реальной стороне за столом обедала семья. В комнате стоял запах томатного супа и сырных сэндвичей, жарящихся на сковородке.

– Как думаешь, маме оставить? – спросила жена.

Эти слова затопили мозг Кристофера. Он пошатнулся. Здесь гораздо сильнее, чем на реальной стороне, его терзал зуд. Как сверло, завернутое в наждак.

Ему тут же стало ясно, что муж ненавидит тещу. Желает ей смерти, чтобы им с женой снова зажить нормальной жизнью. Человек он неплохой. Но иногда задается вопросом: а что, если тайком перестать кормить «эту, на чердаке». Конечно, не всерьез. Но иногда, за просмотром футбольного матча, все же прикидывает, долго ли теща будет умирать от голода, прежде чем у них начнется спокойная жизнь.

– Как думаешь, мама поест? – досадливо переспросила жена.

– Она наверняка проголодалась, – ответил муж. – Хочешь, я отнесу ей тарелку?

– Нет, это сделаю я, как и все в этом доме, – обиженно сказала жена.

Мое дело предложить. Какого рожна тебе еще от меня надо? – подумал муж в наступившей тишине.

Боже, ну почему он не предложит сделать это вместе? – подумала жена в наступившей тишине.

Жена ушла на кухню. Кристофер неслышно поднялся по лестнице на чердак. Старушка сидела в развернутом к окну плетеном кресле. Раскачиваясь туда-сюда, туда-сюда. Словно камертон на рояле. Она смотрела в окно на облака. И недовольно фыркала, пытаясь не рассыпать стопку каких-то карточек.

Это были рождественские открытки.

Кристофер вздрогнул, но не отступил. Новое послание от славного человека. Точно. Кристофер покосился на старуху. Верхняя открытка у нее в руках оказалась пожелтевшей от времени. Краски и чернила выцвели.

СЛИШКОМ ЧАСТО МЫ НЕДООЦЕНИВАЕМ СИЛУ ПРИКОСНОВЕНИЯ…

Кристофер тронул ее за плечо. А через мгновение он закрыл глаза и увидел инсульт, забравший у нее половину рассудка и большую часть слов. Увидел, что эта старуха некогда была молодой. Красивой. Кристофер взглянул на ее руки и увидел пальцы, скрюченные артритом. Узловатые, словно ветви дерева на поляне. Он взял ее за руки. Вроде бы к ней потекло тепло от его тела.

Кристофер разжал ладони. Старуха пошевелила пальцами, как бабочка шевелит крыльями, выбираясь из кокона. Она вдруг вспомнила, что когда-то играла на пианино и однажды один из гостей ее матери, красивый юноша, похвалил выбранную ею песню. «Голубая луна». Уже во время медового месяца, в том огромном отеле у Ниагарских водопадов, они отыскали пианино, и она снова сыграла ему эту песню. Старушка улыбнулась. Ее рука достаточно расслабилась, чтобы перевернуть рождественскую открытку текстом кверху.

ДРУЖЕСКОЕ ОБЪЯТИЕ, УЛЫБКА, ДОБРОЕ СЛОВО ИМЕЮТ СВОЙСТВО ПОЛНОСТЬЮ ИЗМЕНЯТЬ ЖИЗНЬ.

После этой фразы шла приписка, сделанная от руки.

Сейчас же навести мать.

Ей без тебя плохо.

Неожиданно на чердак пришла дочь старушки с сэндвичами и супом на подносе.

– Помнишь, как отец подарил тебе эту открытку? – улыбаясь, спросила старушка.

– Да, мама. Мы вчера это обсуждали. Забыла? – откликнулась дочь.

– Я сыграла для него на пианино. Твой отец был таким видным парнем. Мы вместе купались в реке Огайо, – вспомнила старушка.

Дочь аккуратно взяла рождественскую открытку у матери из рук.

– Слушай, мам, – радостно заметила она, – у тебя руки выглядят гораздо лучше. Да и речь намного яснее! Как себя чувствуешь?

– В комнате кто-то есть, – произнесла старушка.

– Ладно, мама. Давай успокоимся.

– Сейчас же навести мать! Ей без тебя плохо! – закричала старушка.

– Мам, пожалуйста, успокойся, – повторила ее дочь.

– Сейчас же навести мать! Ей без тебя плохо! Сейчас же! Сейчас же! – продолжала вопить та.

– Гэри! Помоги! – крикнула жена мужу, находящемуся внизу.

Если первая открытка приказала Кристоферу идти, куда ведет его нос, то вторую понять было еще проще. Она звала его к матери в «Тенистые сосны». Как раз когда в комнату вбежал муж, Кристофер попятился и скоро оказался на улице.

Он снова осмотрел улицу и почти вскрикнул, когда увидел их. Все пространство неожиданно заполонили люди. Стояли они неподвижно, как почтовые ящики. Толпились во дворах. Женщина в синем платье. Мужчина в желтой шляпе. Неправильная желтизна. Нездоровая желтизна.

У всех зашиты веки.

У одних застегнуты на молнию.

У других прихвачены нитью.

Как у детей в его кошмаре.

Человеки-почтари держались за веревку. Каждый. Веревка тянулась от одного к другому. Дальше и дальше. Вниз по улице. Насколько Кристоферу хватало обзора. Откуда они взялись? Что им тут надо?

Никогда не приходи сюда без меня. Никогда не приходи сюда по ночам.

Кристофер посмотрел на небо. Солнце садилось. Висело низко, как белый пластиковый пакет на ветке. До заката в лучшем случае минут сорок пять. Нужно идти к матери, но до «Тенистых сосен» бежать слишком далеко. Водить машину он не умеет. Нужен какой-то транспорт. Он еще раз осмотрелся, и взгляд его упал на…

Велосипед.

Трехскоростной. У таких раньше делали корзины на руле. Но этот был совсем старый. Ржавый. Стоял на подпорке у подъездной дорожки, один-одинешенек.

Возле углового дома.

Кристофер бросился по улице к велосипеду. Пробежал мимо пары почтарей, стоявших посреди проезжей части. Они спали, словно манекены, застыв в поцелуе, а с их уст стекала кровь. Они шептали:

– Пожалуйста, положи этому конец. Мы не будем ему помогать.

Кристофер уже схватил велосипед, но замер при виде маленькой таблички на руле.

д. олсон

Угловой дом – это…

Угловой дом – это…

Дом Дэвида Олсона.

Кристофер тяжело сглотнул. Не иначе как это ловушка. Но возможно, и какое-то сообщение. Вдруг там сидит шептунья, готовясь на него напасть. Но все инстинкты кричали ему, что срочно нужно ехать к матери в «Тенистые сосны» и успеть до заката.

Он начал крутить педали. Мчась по улице в горку, переключился на первую скорость. Когда дорога пошла вниз, переключился на вторую, а потом и на третью. Набирал скорость. Приближался к шоссе. С каждым поворотом педалей ноги наращивали силу, а на улицу высыпало все больше и больше почтарей. Девочки-близняшки, пожилой мужчина-азиат, женщина арабской внешности, истощенная голодом.

У всех были защиты глаза и рты.

Они бродили во сне.

До поры до времени.

Воображаемый мир просыпается ночью. Тогда-то и начинается страшное.

Кристофер все крутил педали. Быстрее и быстрее. Сначала он не замечал, с какой скоростью едет. Думал только о том, что солнце садится и нужно добраться к матери в «Тенистые сосны», потому что он ей нужен. Но увидев, что улица проносится мимо одним смазанным пятном, он перестал понимать, что к чему. Холм не такой уж и крутой. Велосипед не такой уж и легкий. Но так быстро ездить ему не приходилось никогда в жизни. Он повернул на девятнадцатое шоссе. На реальной стороне там мчались автомобили.

А он, не отставая, ехал вровень с ними.

Тротуар мелькал с ошеломительной скоростью. От ледяного воздуха слезились глаза. В ногах прибывало силы. Впереди Кристофер увидел допотопный «Мустанг», в который набились подростки. Без труда его догнал. Поравнялся. И оставил подростков позади, вращая педали с такой силой, будто в жилах его текла и их кровь. Кристофер свернул с шоссе на дорогу, ведущую к «Тенистым соснам». Солнце катилось к горизонту, а на улице появлялись все новые человеки-почтари.

Как заградотряд.

У меня мало времени.

Кристофер спрятал велосипед неподалеку и побежал к «Тенистым соснам». Заглянул в окно, чтобы убедиться, что его не поджидает ловушка. И прокрался в пансионат, открыв дверь со…

Скр-р-р-рипом.

На цыпочках прошел по длинному коридору. В гостиную. В углу на пианино играла медсестра. Песню «Голубая луна». Несколько обитателей пансионата сражались в шашки и шахматы.

– Нашла, мистер Олсон, – произнес женский голос.

Кристофер знал этот голос. Он принадлежал его матери. Кристофер обернулся. Его мать поднималась из подвала, держа в руках небольшую коробку.

– Были ровно там, где вы сказали, – произнесла она.

Кристофер смотрел, как в гостиной его мать подходит к Эмброузу Олсону, сидящему в старом кресле-качалке. И вручает ему старую обувную коробку. Старик снял крышку и достал сверток, перевязанный старым белым шнурком.

Рождественские открытки.

Через комнату пронесся зябкий ветерок. Кристофер услышал, как некоторые старушки жалуются медсестрам на холод и закутываются в шали. Тем временем Эмброуз Олсон вытащил из конверта первую открытку. На лицевой стороне был изображен Санта-Клаус, покрикивающий на красноносого северного оленя Рудольфа:

В СМЫСЛЕ – ТЫ ЗАБЫЛ ОЧКИ?!

Комната замерла. Кристофер наблюдал, как Эмброуз разворачивает старую, пожелтевшую открытку. Ту же самую, что лежала в белом пластиковом пакете.

КОГДА НЕ ВИДИШЬ СВЕТА… ИДИ, КУДА ВЕДЕТ ТЕБЯ НОС!

А ниже нацарапано…

Прости, что иногда тебя пугаю.

Я не нарочно.

Веселого Рождества

С любовью,

Дэвид

P. S. Спасибо за бейсбольную перчатку. И отдельно – за книги.

Подсказки ему давал вовсе не славный человек.

КОГДА НЕ ВИДИШЬ СВЕТА… ИДИ, КУДА ВЕДЕТ ТЕБЯ НОС!

А Дэвид Олсон.

– Что такое? – спросил голос. – Ты что-то услышал?

Кристофер глянул в коридор – в комнату отдыха заходила шептунья. На плечах у нее, наподобие норкового палантина, болтался Дэвид Олсон. Он был ее домашним зверьком. Маленький демон без передних зубов. Вселяющий ужас.

Прости, что иногда тебя пугаю.

Я не нарочно.

– Какой красивый почерк, – заметила мать Кристофера.

Веселого Рождества

С любовью,

Дэвид

P. S. Спасибо за бейсбольную перчатку. И отдельно – за книги.

– Благодарю вас. – Эмброуз сложил открытку. – Дэвид любил читать.

У Кристофера зашлось сердце. Он переступил с ноги на ногу. Пол едва слышно скрипнул. Шептунья обернулась.

– Что это? Кто здесь? – прошептала она.

И уставилась в упор на Кристофера, замершего, как олень в свете автомобильных фар.

В СМЫСЛЕ – ТЫ ЗАБЫЛ ОЧКИ?!

Но он был для нее невидимкой.

Шептунья осмотрела помещение. Принюхалась. Что-то почуяла.

– Ты здесь? – прошептала она. – Ты здесь, Кристофер?

Потихоньку Кристофер начал пятиться из гостиной. Мелкими шажками. Не дыши. А то она услышит.

– Отзовись. Я тебя не трону, – шептала она.

Кристофер глянул в окно. Смеркалось. Человеки-почтари теперь толпились по обеим сторонам дороги. Шептунья переместилась к матери Кристофера.

– Тебе видно, Кристофер? – спокойно спросила она.

Кровь стучала у него в висках. Он знал, что это ловушка. И наживка в ней – его мать. Пригнувшись, он остался стоять в коридоре. Готовый броситься на нее, если та хоть пальцем тронет его мать. Шептунья шептала что-то матери на ухо. Мать рассеянно почесала ухо.

– Если не покажешься, твоя мать умрет, – прошипела шептунья.

Она сложила губы трубочкой и подула в затылок его матери. Та содрогнулась и невольно протянула руку к регулятору комнатного термостата. У Кристофера зашлось сердце.

– Готов? Тогда гляди, что будет дальше, Кристофер, – проговорила шептунья.

Тут в гостиную разъяренной змеей ворвалась миссис Коллинз.

– Ваш сын обжег моему руку, но вам все мало! – рявкнула она матери Кристофера.

– Извините, миссис Коллинз, не понимаю, о чем вы.

– Вы оставили мою мать без присмотра. И она снова куда-то пропала!

– Извините, миссис Коллинз. Мне нужно было помочь мистеру Олсону. Волонтеры ушли. У нас сегодня нехватка персонала, – устало ответила мать Кристофера.

– Получай вы по доллару за каждую свою отговорку, уже сами бы нанимали меня на работу.

– А вы почему за ней не смотрели, миссис Коллинз? – взвился Эмброуз. – Она же ваша родная мать, черт побери!

Кристофер чувствовал, как комнату затапливает гнев.

– Это только начало, Кристофер… – ухмыльнулась шептунья. – Все будет длиться… и длиться… и длиться… Ну-ка, смотри!

Неожиданно в холл на инвалидной коляске въехала мать миссис Коллинз.

– Мама, слава Богу! – воскликнула миссис Коллинз.

Старуха поднялась на свои искривленные ноги. И посмотрела в упор на Кристофера.

– О, вот же! Ты здесь. Ты меня видишь! – прокричала она.

– Кто тебя видит? – спросила шептунья.

– Мальчонка. Вон там стоит, – указала она. – Они все думают, что я несу бред. Но он-то знает. Он знает.

Шептунья наклонилась и прошептала ей в ухо:

– Вы все умрете.

– Мы все умрем, – повторила старуха.

– Все в порядке, мэм, – обратилась к ней мать Кристофера. – Успокойтесь.

– Смерть уж близко. Все мертво. Мы умрем на Рождество! – подсказала шептунья.

– Смерть уж близко. Все мертво. Мы умрем на Рождество! – прокричала старуха.

– Мама, возвращайся к себе! – рявкнула миссис Коллинз. – Миссис Риз, помогите мне!

Но старуха не умолкала. Все выла и выла. Насколько хватало дыхания.

– Смерть уж близко. Все мертво. Мы умрем на Рождество!

Шептунья отстала от нее и повернулась в сторону Кристофера. С ухмылкой.

– Странно, что ты не издал ни звука, – сказала она. – Но все это я показывала тебе не зря. Просто нужно было чем-то тебя отвлечь до заката.

Солнце скрылось за горизонтом. Дэвид Олсон наконец отцепился от ее шеи.

Кристофер почувствовал, как в воздухе холодает. Запах сахарной ваты превращается в кровь. Он посмотрел на шептунью. Та осклабилась.

– Потому что ночью ты для нас прекрасно видим, дружок. Вот ты где. Какой красивый мальчик.

И побежала прямо на него.

– Ты не на асфа-а-а-а-льте! – кричала она.

Кристофер кинулся к выходу. Шептунья прыгнула на него как раз в тот момент, когда он отворял дверь, и тут ему в глаза ударил луч фонарика.

– КРИСТОФЕР! СЛАВА БОГУ! – воскликнула Мэри Кэтрин, распахнув дверь в домик на дереве.

Фонарик в ее телефоне ослепил Кристофера. На секунду он перестал понимать, где находится. Думая, что это шептунья, он схватил ее за руку. Жар потек ото лба к его пальцам.

– Ай! – вскрикнула Мэри Кэтрин. – Перестань! Мне больно!

Кристофер осмотрелся и понял, что больше не в пансионате. А снова в домике на дереве. Шептунья больше не пытается его схватить. Это Мэри Кэтрин. Кристофер отпустил ее руку. Она содрала с себя куртку и закатала рукав свитера. Кожа покраснела. На руке вздулись мелкие волдыри.

– Прости, – произнес Кристофер.

– Где тебя носило, скажи на милость? – поинтересовалась сердитая, перепуганная Мэри Кэтрин, потирая ожог.

– Мне не спалось, вот я и решил прийти сюда поиграть, – ответил он.

– Ты в курсе, что из-за тебя у нас обоих могли быть огромные неприятности?

– Я не хотел. Ты меня простишь?

– Только Бог может тебя простить. И Он простил бы. Поэтому да, я тебя прощаю. Пойдем. Нужно отвести тебя домой. Посмотрим твой нос.

Кристофер поднес руки, чтобы вытереть нос, и увидел на кончиках пальцев кровь, мокрую и красную. Лицо у него горело. Суставы болели. А зуд разгорелся до ослепляющей головной боли. Никогда в жизни не чувствовал он себя таким больным. Даже когда лежал с гриппом.

Кристофер вспомнил, как гнал по шоссе. Невидимкой. Как благодаря зуду четко соображал. Если из-за этих способностей на реальной стороне он чувствует себя настолько плохо, то вряд ли выдержит такое испытание повторно.

Это может его убить.

Мэри Кэтрин дружески помогла Кристоферу выбраться из домика на дереве. При каждом шаге у него скрипели суставы. Кристофер посмотрел вверх. Уже стемнело. Небо прочертила падающая звезда. Еще одно солнце. Еще одна душа.

Спустившись на землю, он посмотрел на белый пакет, висящий на ветке рядом с деревом. Инстинктивно открыл его – пусто. Ни рождественских открыток. Ни тайных записок. Только зуд. Кристофер вернулся мыслями к следу из хлебных крошек, приведшему его в «Тенистые сосны», и к последней строке на открытке Дэвида.

P. S. Спасибо за бейсбольную перчатку.

Кристофер вспомнил и другие моменты, когда чувствовал запах бейсбольной перчатки. Иногда это случалось у него в комнате. Иногда в автобусе. Чем дольше он размышлял, тем яснее осознавал, насколько реальным был запах. Бейсбольный сезон давно завершился. Дети давно не носили с собой перчатки, только футбольные мячи. Поролоновые или пластмассовые. Но запах бейсбольных перчаток оставался рядом.

Прости, что иногда тебя пугаю. Я не нарочно.

Кристофер закрыл глаза. Позволил зуду хозяйничать у себя в мозгу. Увидел перед собой след из хлебных крошек. Пробелы между словами. Мысли, играющие в прятки. Ведущие его по следу. Первая открытка приказала ему ИДТИ, КУДА ВЕДЕТ ТЕБЯ НОС – к старушке на чердаке, чья открытка велела сейчас же навестить мать. Ей без тебя плохо. И велосипед, появившийся у дома Дэвида Олсона ровно с таким расчетом, чтобы Кристоферу хватило времени добраться до матери ровно в тот момент, когда она вручала Эмброузу рождественскую открытку от Дэвида, заканчивавшуюся словами P. S. Спасибо за бейсбольную перчатку, последним кусочком пазла.

И отдельно – за книги.

Зуд прекратился. Кристофер открыл глаза. Он чувствовал, что из его носа течет кровь, и даже чувствовал ее на языке. Но ему было все равно. Потому что наконец-то он поймал мысль, игравшую в прятки. Дэвид – не демон. Только маленький мальчик, передающий записки. И существует лишь одно место, где один ребенок может оставить записку другому. Даже если их разделяют десятилетия. Место, куда каждый ребенок из Милл-Гроув ходит за книгами.

Библиотека миссис Хендерсон.

Мэри Кэтрин снова наставила фонарик на тропинку. Обратила внимание на двух оленей, замерших при виде света.

– Господи Иисусе. Ненавижу оленей, – произнесла она, крестясь. – Короче, как отсюда выйти?

Кристофер увел Мэри Кэтрин с поляны. Откуда-то издалека доносился звук бульдозеров, выкорчевывающих деревья. Мистер Коллинз выиграл суд. Строительство возобновлено. Кристофер так и думал. Скоро мистер Коллинз прокорчует себе дорогу до самого домика на дереве.

– А для чего именно служит этот домик на дереве? – спрашивал он славного человека.

ты построил портал в воображаемый мир.

Может статься, славный человек в плену, может статься, под пытками – Кристофер не знал.

Не знал, жив ли славный человек вообще.

Все, что он знал: пока славного человека нет рядом, некому защитить мир от шептуньи.

Кроме него самого.

Глава 44

Тормоз Эд проснулся. Почесал локоть и посмотрел на дерево за окном своей комнаты. Дерево было все в снегу. Снег пригибал ветви к земле, из-за чего они смахивали на нездоровую улыбку.

Нездоровая улыбка, Эдди. Вот что такое хмурый вид. Просто улыбка, которая приболела.

Так говаривала бабушка, прежде чем иссохла и умерла. Он не знал, почему сейчас о ней вспомнил. Как будто она сейчас находилась рядом с ним в комнате. Пахла старым платьем. И шептала:

Слушай бабушку.

Тормоз Эд вылез из кровати.

Холодный деревянный пол не чувствовался под ногами. Он подошел к окну. Открыл его и посмотрел на мокрый снег, лежащий на водоотливе. Набрал в руку и слепил снежок. Идеально круглый. Идеально гладкий. Как Земля. Руки почему-то не чувствовали холод. Наоборот, было приятно. Как вынутая из морозилки сахарная вата из парка аттракционов «Кеннивуд».

Не объедайся. Получишь заворот кишок. Слушай бабушку.

Тормоз Эд закрыл окно. Он не ощущал, как морозный воздух охлаждает его лицо. Но теперь щеки покраснели, и хотелось пить. Не из-под крана. Из фильтра. Тормоз Эд прошел по коридору. Миновал гостевую спальню, где спал отец. Снежок таял у него в руке, маленькие капельки приземлялись на паркет, и получался будто след из хлебных крошек. Тормоз Эд миновал хозяйскую спальню, где спала мать.

– Почему вы спите в разных комнатах? – как-то спросил он у матери.

– Потому что твой отец храпит, детка, – ответила мать, и он поверил.

Тормоз Эд спустился по лестнице. Зашел в кухню, налил себе воды из фильтра. В свой любимый стакан. Халк… пить! Он проглотил воду за десять секунд. Жажда не проходила. Выпил еще стакан. И еще. Казалось, что у него температура. Но чувствовал он себя нормально. Просто немного разгорячился. Просто в кухне очень душно.

Я не могу дышать, Эдди. Выйди. Слушай бабушку.

Тормоз Эд открыл прозрачную раздвижную дверь.

Он стоял, наполняя легкие холодным воздухом с привкусом замороженного сока. На миг духота рассеялась. Он перестал ощущать себя, как бабушка, с трубками в носу, заставляющая его пообещать, что он не повторит ее ошибок и никогда не начнет курить. Интересно, а вдруг бабушку похоронили заживо и ей нечем было дышать в гробу? Вдруг она и сейчас пытается сдвинуть крышку? Он прошел на задний дворик и уселся на качели, свисающие со старого дуба, как рождественское украшение. А как там бабушка называла украшения? Каким-то словом из своей любимой старой песни.

Ну и фрукт, Эдди.

Тормоз Эд сидел и думал о бабушке, а сам сжимал свой снежок все крепче и крепче. Положил его к корням дуба. И слепил еще один. И еще. И еще. Может быть, пригодятся, чтобы защищать Кристофера и домик на дереве. Потому что люди падки на чужое. Плохие люди, вроде Брэйди Коллинза.

Друзей нужно защищать. Слушай бабушку.

Закончив лепить последний снежок, Тормоз Эд глянул под ноги и понял, что освободил у дуба небольшую полянку. С зеленой, хрустящей от мороза травой. А рядом – груда снежков, сложенных, как пушечные ядра, которые он видел на реконструкции Войны за независимость.

В войнах побеждают хорошие парни, Эдди.

Он не помнил, где это слышал, но точно знал, что пехота иначе называется «инфантерия» и название это происходит от слова «инфант», то бишь юный принц. Каждый пехотинец для своей матери – инфант.

Это логично.

Тормоз Эд вернулся в дом. Затворил прозрачную дверь, оставив холод снаружи. Окинул взглядом кухню и заметил, что один из шкафов приоткрыт. Так всегда было? Или кто-то его только что приоткрыл? Совсем чуть-чуть? Как крышку гроба, чтобы выглянуть и посмотреть на живых. Мертвец, пытающийся вспомнить вкус еды – ведь у скелетов нет языков. Он вспомнил, что у бабушки отняли язык из-за рака. Бабушка не могла говорить. И вместо этого писала на бумажках.

Скучаю по голландскому яблочному пирогу, Эдди.

Отведай яблочного пирога за меня. Слушай бабушку.

Тормоз Эд подошел к холодильнику. Отрезал большой кусок яблочного пирога. Посмотрел на пакет молока с фотографией пропавшей девочки. Эмили Бертович. Закрыл холодильник и посмотрел на листок со своей контрольной, распятый на дверце четырьмя магнитами, прямо как Иисус на кресте. Впервые оценка за контрольную оказалось достаточно высока, чтобы листок перекочевал из корзины для бумаг на видное место. Его первая пятерка. Тормоз Эд улыбнулся и захлопнул дверцу.

Прежде чем вернуться в кровать, Эд подошел к логову своего отца. Открыл дверь и втянул запах табака и виски, за много лет въевшийся в стены. Подошел к отцовскому деревянному столу. Второй ящик был закрыт на ключ, поэтому он вытащил верхний. Запустил руку и достал кожаный чехол, пахнущий, как новая бейсбольная перчатка. Осторожно положил его на стол и открыл. Заглянул внутрь и улыбнулся, когда наконец увидел.

«Ремингтон-магнум».

Тормоз Эд взвесил его на руке: револьвер тяжело оттягивал ладонь. Молча открыл и увидел, что в барабане осталась одна пуля. Тормоз Эд держал револьвер, как герои его любимых фильмов. Луна, подмигивая, отражалась от его металлического корпуса.

Отнеси его к себе, Эдди.

Он пошел наверх и какое-то время постоял у двери хозяйской спальни, где спала его мать. Прошел мимо гостевой, где спал отец. И кстати, отметил Тормоз Эд, совсем не храпел. Непонятно тогда, почему ему сказали неправду.

Тормоз Эд вернулся к себе в комнату. Посмотрел на дуб во дворе. Тот самый, с болезненной улыбкой. Потом сел на кровать и принялся за яблочный пирог. Доев, стряхнул крошки на пол. Потом спрятал револьвер под подушку и лег в кровать. Посмотрел на часы. 02.17. Закрыл глаза и вспомнил первый фильм о Мстителях. Как все Мстители стали в круг и победили в войне. Потому что они – хорошие парни. Только хорошие парни и побеждают в войнах.

Война близко, Эдди. Друзей нужно защищать. Слушай бабушку.

Глава 45

Часы показывали 02.17

Брэйди Коллинз съежился, прижавшись спиной к холодной деревянной стенке. Что-то его беспокоило. Зуд в руке. Он расчесал место ожога, оставленного Кристофером, но зуд не проходил. А Брэйди все чесался и вспоминал минувший день. Мама забрала его из кабинета директора и привезла домой. Накричала за то, что вмазал этим выскочкам-нуворишам, Кристоферу и Тормозу Эду. Вопила, что больше не позволит ему позорить фамилию. Он же Коллинз, черт побери! Когда они доехали до дома, она приказала ему снять пальто и лезть в конуру на заднем дворе. Летом это было терпимо, но сейчас-то зима. Он умолял не отсылать его в конуру, на что она ответила: когда будешь вести себя как человек, и спать будешь как человек. С того момента из конуры он не выходил. Все из-за Кристофера и Тормоза Эда. Из-за этих отбросов мать снова его ненавидит. Такого он больше допустить не мог. Не мог больше спать в конуре. Нужно любым способом заслужить ее любовь. Дрожа, он вытащил руки из карманов и прижал к груди. Тепло стало согревать ладони, но от зуда не помогало. Он все чесался и чесался, думал и думал. В голове прокручивалась только одна мысль. Раз за разом. Эти мерзкие ничтожества поплатятся за то, что мать снова его ненавидит.

Часы показывали 02.17

Дженни Херцог проснулась. Ей показалось, что в комнате кто-то есть. Она слышала дыхание. Или это ветер? Дженни подумала, что к ней прокрался сводный брат, Скотт, но, оглядев комнату, поняла, что здесь никого нет. Посмотрела на дверь в ожидании, что он зайдет. В тот день из школы ее забрал Скотт, потому что мама была на работе. Дженни умоляла его не говорить отцу, что она ввязалась в очередную драку. Отец не отпустит ее в летний лагерь, если узнает. А лагерь – единственный способ оказаться подальше от Скотта. Поэтому, когда он приказал ей танцевать в обмен на свое молчание, у нее не было выбора. Заставил ее снять одежду. На ней не осталось ничего, кроме повязки на левой руке, закрывающей ожог. Ожог нестерпимо зудел. Она все чесала его, чесала, но облегчения не приходило. Как будто жучки впивались в кожу. Выбравшись из кровати, Дженни подошла к двери. Убрала стул, запиравший дверную ручку. Спустилась на кухню. Достала из ящика нож. Немного почесала лезвием зудящий ожог, проходя как раз мимо комнаты Скотта. На миг представила, как вонзает нож в шею братцу. От этой мысли зуд ненадолго поутих. Она вернулась к себе в комнату и положила нож под подушку. На случай, если к ней ввалится Скотт, как было прошлой ночью. Скажет, что ее пижамные штаны слишком коротки, и отшвырнет их в угол. «Потоп! Потоп! По лужам шлеп».

Часы показывали 02.17

Мэтт сел в постели и почесал руку. Наверное, ему стоило радоваться последним новостям, но почему-то не получалось. После школы мамы повезли его к окулисту. Они рассердились, что сыновья влезли в драку, но узнав, что те всего лишь защищали Кристофера, умерили свой гнев. Итак, Мэтт пришел к окулисту, где его ждала хорошая весть. Раньше предполагалось, что ходить с повязкой на глазу ему придется до лета, но теперь выяснилось, что глаз уже в полном порядке. «Это чудо», – сказал доктор. Мэтт мог прыгать до потолка, радуясь, что Дженни Херцог больше не сможет обзывать его Попкой-Пиратом. Но что-то было не так. Мэтт вспомнил, как Кристофер схватил его за руку. Как жар перетек к нему в руку и добрался до глаза. Конечно, ребятам он про это никогда не расскажет. Они посчитают, что он рехнулся. Но, почесывая руку, он неотвязно думал о том, что глаз ему наверняка вылечил не кто-нибудь, а Кристофер. Эта мысль пугала. Он понимал: если кто-то докопается, то Кристофера могут и убить. И решил продолжать ходить в школу с повязкой, чтобы не вызывать лишних вопросов. Пусть Дженни Херцог хоть до пенсии обзывает его Попкой-Пиратом – ради Кристофера он готов потерпеть. Нужно его защитить. Казалось, от этого зависит судьба всего мира.

Часы показывали 02.17

Майк сидел в постели. Зуд в руке сводил его с ума. Он побежал в ванную и принялся рыться в шкафчиках, надеясь отыскать тот розовый лосьон, которым матери смазывали их с Мэттом сыпь во время ветрянки. Флакона нигде не было. Все, что он нашел – это витамины одной из мам. Для повышения тонуса. Выйдя из ванной, он направился туда, где его никто не услышит – в подвал. Там включил свой любимый фильм – «Мстители». Лишь бы отвлечься от этого зуда. Фильм был интересный, и зуд почти прошел, но тут произошло нечто неожиданное. Тор остановился посреди фильма и заговорил с Майком. Они проболтали всю ночь. Тор оказался очень классным. Он сказал, что Брэйди Коллинз опасен, а Дженни Херцог вот-вот совершит ужасный поступок. Тор велел ему защищать Тормоза Эда и Мэтта. Но особенно Кристофера. Потому что Майк сильный. А кроме того, война близко. И на этот раз хорошие парни должны победить. Иначе мир захватят плохие. Майк проснулся на диване. То ли все это было во сне, то ли наяву.

Часы показывали 02.17

Миз Ласко сидела в баре в Маунт-Лебаноне близ Питтсбурга. Бар закрывался ровно в два часа ночи, но миз Ласко хорошо знала хозяина и попросила разрешения задержаться. Идти домой она просто не могла. Почесывая руку, в какой-то момент она подумала, что напоминает свою собственную мать, какой та была, когда они еще жили в городе. Мама вечно чесалась, если не принимала лекарство. Про себя миз Ласко называла его «мамино средство от зуда». Стоило маме вколоть его себе в руку, как зуд тут же проходил. Много лет миз Ласко об этом не вспоминала. Сейчас она смотрела перед собой – на батарею пустых стаканов и бутылок. Емкостей оказалось семнадцать; такое количество обычно означало, что она в полной отключке поедет домой на такси. Но сегодня ночью выпитое будто не чувствовалось. Бутылка за бутылкой. Шот за шотом. Напиться не получалось. Она все чесалась и чесалась. Размышляла и размышляла. А вдруг она утратила способность пьянеть? Господи. Почему сегодня не получается? Перебрав в уме события дня, она вспомнила Кристофера. Понятно, что это безумие. Не может такого быть, чтобы маленький мальчик одним касанием лишил способности пьянеть. Но мысль эта все не уходила, как и зуд в руке. Нужно было найти свое «средство от зуда». И напиться, пока трезвость не свела ее с ума.

Часы показывали 02.17

Миссис Хендерсон сидела на кухне. На своей сверкающей кухне. Кухне мечты. На ее обустройство ушли годы. Миссис Хендерсон искала подходящие безделушки. Предметы антиквариата. Особого богатства у нее не было, но хороший вкус никогда ей не изменял. На протяжении десятилетий она каждое воскресенье отправлялась по дворовым распродажам и блошиным рынкам, выискивая настоящие сокровища за десять долларов, которые на «Кристис» ушли бы за тысячи. Мало-помалу она создала для них с мужем идеальный дом. Это стало делом ее жизни. Днем она прививала детям любовь к чтению. А вечером обставляла идеальный дом для мужа. Но теперь муж появлялся дома нечасто. Вот, пожалуйста: третий час ночи, а он неизвестно где. Миссис Хендерсон сидела на кухне, сверля взглядом входную дверь. Затем переместила внимание на антикварную табличку добро пожаловать и великолепные занавески на латунном карнизе. Смотрела, чесалась и вспоминала, как на колесе обозрения в «Кеннивуде» приняла предложение выйти замуж. В то время мистер Хендерсон не выпускал ее из объятий. Сделай он предложение на заднем сиденье автомобиля, она бы ответила «нет», хотя все существо ее кричало бы «да». Потому что она не такая. На «таких» не женятся, говорила ей мама. Но от его поцелуев у нее зудела кожа. Просто горела. Прямо как сейчас. Как и в первый год работы в начальной школе города Милл-Гроув. Она никогда не забудет того мальчика. Маленького, испуганного. А ведь какой был умница. Как она переживала, когда он пропал. А к чему он ей вспомнился? Непонятно. Но от этой мысли зуд в руке прекратился. Развеялись и мысли о том, почему муж больше к ней не прикасается. Вспомнилось, что работает она последний год. Потом уйдет на пенсию и будет счастливо жить с мужем. Да. В конце концов он все-таки войдет в эту дверь. В конце концов он проголодается и соскучится по этой уютной кухне.

Глава 46

Часы показывали 02.37.

Мэри Кэтрин лежала одна в своей комнате. Она не спала уже двадцать минут. Проснулась от зуда в правом предплечье. Лосьон не помогал. Она выпила стакан воды, потому что иногда зуд является симптомом обезвоживания. Но все впустую. Зуд не проходил.

И что самое странное – ей это нравилось.

Кожа теплая. Мягкая и гладкая, как шелковые простыни. И зуд на ней ощущался приятно. Немного покалывал, как однажды Даг, который, забыв побриться, целовал ее в щеку. Было чуть болезненно, но ей понравилось и даже захотелось, чтобы Даг отрастил бороду. Как-то раз он попробовал – для постановки «Скрипача на крыше»[55]. И все мальчики, задействованные в пьесе, тоже. Результаты оказались разной степени трагичности. Почему мальчишки вечно мальчишки? – думалось ей.

Почему они не спешат стать мужчинами?

Лежа на кровати в своей хлопковой сорочке, Мэри Кэтрин обводила глазами спальню. На улице задувал ветер. Чуть сильнее обычного. Мэри Кэтрин представила, как этот ветер проникает в комнату и раздувает зуд по всему ее телу. Как зуд стекает по предплечью к запястью, к пальцам.

К пяти изящным пальцам правой руки.

Мэри Кэтрин подняла руку и стала перемещать зуд. По сантиметру. Начала с предплечья, затем дотронулась зудящими пальцами до плеча, шеи, рта. Остановилась. Поводила пальцами по губам. После блуждания на холоде в Лесу Миссии губы у нее обветрились и потрескались. С каждым прикосновением зуд становился мягче и теплее и в то же время нестерпимей. Примерно так должно ощущаться и прикосновение бороды. Настоящей бороды настоящего мужчины. Мужчины вроде шерифа, который солгал ради нее в тот вечер, когда она нашла Кристофера. Мэри Кэтрин высунула кончик языка и лизнула подушечки пальцев. Медленно погрузила один палец в рот. Глубже и глубже, потом добавила еще один и еще. Представила, как шериф ее целует. Представила, как сама берет его в…

СТОП.

Мэри Кэтрин села на кровати. Зуд на коже превратился в жжение. Что она творит, черт возьми? Так нельзя. Размышлять в таком ключе о Даге и то грешно, потому что они не женаты. Но о шерифе? Мерзко. Мэри Кэтрин никогда не занималась сексом. Никогда не мастурбировала, потому что знала, что это приведет к постыдным мыслям. Она усвоила правило… Подумать – все равно что сделать. Так ее десять лет учила миссис Рэдклифф в Общинном католическом центре.

ПОДУМАТЬ – ВСЕ РАВНО ЧТО СДЕЛАТЬ.

Мэри Кэтрин опустилась на колени у изножья кровати и начала молиться об избавлении от грешных мыслей. Она стояла на коленях перед Господом. Он говорил ее устами. Но зуд только усиливался. Она чувствовала его под сорочкой. С пальцев зуд перетекал на грудь. Границей служил лишь тонкий слой ткани. Дотрагиваться до сорочки не грешно. Так ведь? Это просто хлопковая материя. Это же не тело. Значит, все нормально. Это не грех. Она поднялась с коленей, провела рукой по ткани сорочки. И совершенно случайно задела грудь. Грубой хлопковой тканью. Как бородой. Как щетиной шерифа, когда он поднял ее на руки, положил на кровать и…

СТОП.

ЭТО ИСПЫТАНИЕ.

Мэри Кэтрин поднялась. Грудь заныла. Лицо раскраснелось. Она сказала себе, что ничего страшного не произошло. В конце-то концов, она трогала только сорочку. Но не грудь. И не сделала ничего плохого. Впрочем, почти сделала, но вовремя остановилась. Очень вовремя. И тем не менее Мэри Кэтрин испугалась. Нужно выйти из этой комнаты, а то, не ровен час, дофантазируешься до того, что будет тебе одна дорога – в ад. Нужно выйти на улицу. Да. Там холодно, и весь этот жар сойдет на нет.

Мэри Кэтрин подошла к шкафу и сняла сорочку. Теперь на ней остались только трусики. Сквозняк поцелуями скользил по коже. По шее пробежался ветерок. Следом за ним появились мурашки. Непонятно, почему ветру можно ее трогать, а ей самой нельзя. Но все-таки нельзя. Пусть и хочется. Снова и снова. Хочется запустить руку в трусики и…

– Прекрати, Мэри Кэтрин! – одернула она себя. – Подумать – все равно что сделать. Даже не думай!

Нужно отсюда выбраться. Прикрыть тело. Забыть, что оно у нее вообще есть. Мэри Кэтрин натянула самый толстый белый свитер, поверх – джинсовый комбинезон, а потом – самые грубые носки и ботинки. На цыпочках вышла из комнаты и, прокравшись мимо родительской спальни, спустилась по лестнице. На улице оказалось слишком холодно. К счастью, на подъездной дорожке стояла мамина машина. Мэри Кэтрин запрещалось садиться за руль после полуночи. Но просто посидеть в машине – это же не грех? Не грех.

Мэри Кэтрин забралась на водительское место.

Холод от сиденья прогрызал толстую одежду. Холод заново покрывал ее гусиной кожей и превращал соски под комбинезоном в твердые камешки. Она представила, как ей на грудь легли теплые ладони. Как произошло перемещение на заднее сиденье. Как запотели оконные стекла.

ЭТО ИСПЫТАНИЕ. ПРЕКРАТИ.

Не получалось. Мэри Кэтрин вся горела. Терпеть было невмоготу. Она вытащила телефон и набрала номер.

– Алло, – раздался сонный голос Дага.

– Даг! Ты дома? – в отчаянии спросила она.

– Конечно. Время – к трем часам ночи, – ответил он.

– Ключ под ковриком?

– Да.

– Я сейчас приеду.

– Но у меня завтра контро…

Мэри Кэтрин отсоединилась. Включила зажигание. Если родители узнают, у нее будут огромные неприятности, но она просто не знала, что еще делать. Нужно избавиться от этих мыслей. Избавиться от зуда.

Мэри Кэтрин ехала к Дагу, внимательно следя, не покажется ли олень. Припарковалась перед домом. Не успела она выйти из машины, как на крыльце появился Даг в халате и зимних ботинках. И направился к машине, хрустя подмерзшей травой.

– Какого черта, Мэри Кэтрин?

– Давай зайдем в дом.

– Ты спятила? Родители услышат. Что стряслось?

– Даг, мне нужна твоя помощь. Помолись со мной.

– О чем?

– Просто помолись. Очень прошу.

– Хорошо, – сдался он.

Мэри Кэтрин открыла дверь автомобиля. Даг, дрожа, забрался в машину. Они взялись за руки и закрыли глаза в молитве. Мэри Кэтрин хотела поговорить. Рассказать ему про зуд, про все свои нечистые мысли, но не могла. Ведь сказать – значит подумать, а подумать – все равно что сделать, а сделать – значит сбить оленя и обречь себя на адские муки.

Но у Дага были такие теплые руки.

И от него приятно пахло.

– Мэри Кэтрин, что ты делаешь? – поинтересовался он.

Мэри Кэтрин открыла глаза и поняла, что успела отодвинуть назад пассажирское сиденье, на котором сидел Даг, и освободить перед ним место для себя. Опустившись на колени, она распахнула халат Дага. Спустила трусы. Посмотрела вниз – и увидела его наготу. Впервые. По-настоящему. А не на картинке в учебнике биологии.

Вживую.

– Что ты делаешь? – тихо спросил он.

Она не ответила, потому что дар речи ее оставил. Остался только жар в теле, зуд и стыд, от которого было так ужасно хорошо. Мэри Кэтрин поднесла руку к Дагу. Стой. Это испытание. Дотронулась. Подумать – все равно что сделать. Обхватила всеми пятью зудящими пальцами. И начала движения: вверх и вниз. Раз так – можно и сделать. Вверх-вниз. Вверх-вниз. Ей не верилось, что это происходит с ней. Непонятно, что на нее нашло. Но она этого хотела. Хотела, чтобы он сгреб ее в охапку, в конце-то концов. Как мужчина. Будь же мужчиной, Даг, черт побери. Он оглянулся на родительский дом. В окне зажегся свет.

– О боже, мама проснулась, – прошептал он.

Но Мэри Кэтрин не останавливалась. Она взяла Дага в рот. Тот был тверд, как алмаз. Зуд прекратился. Голоса прекратились. Она не знала, что делать дальше, и просто держала его во рту. Но, судя по всему, это не имело никакого значения. Через несколько секунд он отстранился, и нечто изверглось прямо ей на свитер.

Оба не проронили ни слова.

Мэри Кэтрин подняла глаза на Дага; на его лице читались желание и отвращение, стыд и замешательство. Это привело ее в ужас. Она осознала, что в тот момент Даг не отдавал себе отчета, кто же она такая. Не понимала этого и она сама. Даг поддернул трусы и запахнул халат.

– Мне пора, – сказал он.

Вышел из машины и побежал к дому. Мэри Кэтрин совсем растерялась. В произошедшее никак не верилось. Этот белый свитер подарила ей бабушка. На шестнадцатилетие. Бабушка уже умерла. Получается, она видела все, что вытворяла здесь Мэри Кэтрин. А Иисус тем более видел. Свитер теперь нес на себе следы скверны. Как и она сама. Как Дебби Данэм и любая другая девчонка из школы. От такого позора у нее вспыхнули щеки. Она посмотрела вслед Дагу: тот скрылся за дверью, даже не помахав ей на прощанье.

Мэри Кэтрин отправилась в обратный путь.

Чтобы отвлечься, включила радио. Оно было настроено на мамину любимую духовную станцию. Священник внушал Мэри Кэтрин, что Иисус любит ее и простит ей все грехи. Грехи совокупления. Грехи прелюбодеяния. Она переключила станцию. Но везде говорили только о Боге. Бог наблюдал. Бог видел все.

Прямо перед машиной на дорогу выбежал олень.

Мэри Кэтрин ударила по тормозам, и машина пошла юзом. Олень уставился на фары и застыл. Мэри Кэтрин закричала. Олень приближался.

– ГОСПОДИ, ПОЖАЛУЙСТА! НЕТ!

Машина остановилась в паре сантиметров от оленя.

Мэри Кэтрин смотрела сквозь лобовое стекло. Олень не сводил с нее глаз. Скоро к нему подошла олениха. И олененок. Маленькая семья, прямо как Мария и Иосиф в вертепе. У Мэри Кэтрин заколотилось сердце. Если она собьет оленя – попадет в ад. Бог ее предупреждает. Ведь Он даровал ей тело – сосуд для Его духа. И никак иначе. Гони от себя все греховные мысли. И езжай домой, Мэри Кэтрин. Сейчас же.

Но олени перегородили дорогу.

Выбора не оставалось – пришлось развернуться. Она осторожно включила заднюю передачу. Заехала на чью-то подъездную дорожку и двинулась обратно. Так получится немного дольше, но если на следующей развилке повернуть налево, то можно успеть домой, пока ее не хватились.

Но, добравшись до развилки, она увидела других оленей, преграждающих путь.

Мэри Кэтрин затормозила у знака «стоп». В зеркале заднего вида отражалась оленья семья, которая, как оказалось, шла за ней по пятам. Куда ни глянь – везде олени. Не пускают ее домой. В итоге осталась только одна дорога, ведущая в нужном направлении.

К Лесу Миссии.

По ней и поехала Мэри Кэтрин. Поравнялась со строительной площадкой «Коллинз Констракшн». Развернула машину и увидела их. Десятки оленей медленно шли ей навстречу. Угрожая протаранить машину рогами. Мэри Кэтрин нажала на клаксон.

– Убирайтесь! – прокричала она.

Олени не остановились. Не разбежались. Они продолжали медленно надвигаться. У Мэри Кэтрин не оставалось выбора. Открыв дверь, она вышла в морозную ночь. Олени бросились к ней. Мэри Кэтрин перемахнула через забор, окружавший стройку, и приземлилась в грязь. Олени остановились перед забором, просовывая рога через металлическую сетку.

Мэри Кэтрин бросилась в Лес Миссии.

Она уже перестала понимать, сон это или явь. Молилась, чтобы это был сон. Молилась, чтобы проснуться у себя в кровати и никогда больше не допускать тех мыслей. Чтобы не садиться за руль после полуночи. Чтобы не брать у Дага в рот. Молилась, чтобы это оказалось каким-нибудь жутким кошмаром, а она – все еще достойной любви.

За ней увязывалось все больше оленей. Разбегаясь, как тараканы по свежевымытому кухонному полу. Она неслась, сама не зная куда, в надежде увидеть знакомую тропинку. Пробежав мимо старого холодильника, она очутилась в тоннеле.

Мэри Кэтрин уронила телефон. В тоннеле висела непроглядная тьма, под ногами хлюпала талая вода. Наклонившись, она выудила телефон из лужи. Встряхнула. Ничего не произошло. Она вознесла мольбу о свете. Вытерла телефон о комбинезон. И тут он ожил.

Тогда-то она и увидела оленей.

Десятки оленей.

В угольной шахте.

– А-а-а-а! – закричала она.

И бросилась бежать. Освещая себе путь телефоном. Пока не выбралась на поляну, залитую лунным светом.

Мэри Кэтрин увидела домик на дереве. Вспомнила, как этим вечером нашла там Кристофера. Он схватил ее за руку, и с его руки стек жар, отчего у нее и образовались эти мелкие волдыри. Волдыри были теплыми. Как, наверное, тепло и в домике. Да. Ей нужно туда. В домике она согреется и спрячется от оленей. Мэри Кэтрин кинулась к домику как раз в тот момент, когда олени уже высыпали на поляну. Забралась по лесенке. Открыла дверь и заглянула внутрь. Пусто. Мэри Кэтрин оглянулась и увидела оленей, кружащих вокруг нее, как акулы в аквариуме.

Тогда она начала молиться.

Вознося молитву Господу Богу, она подняла голову и увидела за облаками звездную россыпь. Небо прочертила падающая звезда. Когда-то миссис Рэдклифф объясняла, что каждая падающая звезда – это чья-то душа, летящая на небеса. От этого воспоминания Мэри Кэтрин успокоилась. В Общинном католическом центре она с детства посещала уроки катехизиса и слушала рассказы об Иисусе. Господи, как же она полюбила Иисуса – всем сердцем. Ребенком она еще не знала, что у каждого человека есть такая вещь, как «тело», и что оно способно на грязные поступки. Вот бы сейчас превратиться в ту маленькую девочку. Чистую и помыслами, и делами. Она пошептала молитву и перекрестилась на заключительной строчке.

– Но избави нас от лукавого. Аминь.

Как только Мэри Кэтрин захлопнула дверь, ей тут же полегчало. Стало тихо и спокойно. Не все еще потеряно. Бог мог сделать так, чтобы она сбила оленя, но не сделал этого. Он просто сделал ей предупреждение, и Он же и привел ее в детский домик на дереве. Чтобы напомнить: любовь должна быть чистой, как у ребенка. Потому что дети не попадают в ад.

цап-цаРап цап-цаРап цап-цаРап

Судя по звукам, олени пока оставались снаружи и достать ее тут не могли. Мама будет спать еще несколько часов. Так что можно просто поставить будильник на телефоне и подождать, пока олени уйдут. А потом спокойно вернуться домой. Да. Так она и поступит. Подремлет в домике на дереве. А утром вернется к маме и будет в безопасности, как младенец.

цап-цаРап цап-цаРап цап-цаРап

Не обращая внимания на оленей, Мэри Кэтрин поставила будильник, чтобы он зазвонил через два часа. Положила голову на пол и внезапно почувствовала себя уютно, словно ребенок в люльке. Тепло и безопасно, словно ее обнимал сам Иисус. Держал за плечи, как в кино. Говорил, что прощает ее. Любит ее. Она свернулась калачиком, и засыпая, видела сон, будто Иисус что-то шептал ей на ухо. Голос у него был мягкий.

Почти женский.

Глава 47

Кристофер сел в постели. За окном, в Лесу Миссии, хозяйничал ветер. Голые ветви качались из стороны в сторону, как руки молящихся в церкви. Он почувствовал, как от ветра зашевелился зуд.

В ожидании, когда проснется город.

Кристофер глубоко вздохнул и попытался успокоить мысли. Из-за последнего путешествия на воображаемую сторону зуд намного усилился. А еще пришла боль. Кристофер уже привык к носовым кровотечениям и мигреням.

Но такой жар все-таки пугал.

Жар поднимался от его кожи, словно пар от раскаленного асфальта. Температура росла, пока город не начал готовиться ко сну. Кристофер словно чувствовал, как в домах гасят огни. Выключают телевизоры. С наступлением тишины температура немного снизилась. Зуд успокоился. Мелькание карточек перед глазами замедлилось – большая часть города уже погрузилась в сон. Но Кристофер понимал, что, стоит людям проснуться – карточки снова замелькают в мозгу со скоростью работающего перфоратора. Этого допустить нельзя. Сегодня надо сосредоточиться на одной-единственной вещи.

Нужно найти послание, оставленное ему в школе Дэвидом Олсоном.

Но как добраться до школы, вот вопрос.

Кристофер не знал, какая именно у него температура, но был уверен: достаточно высокая, чтобы мать не отпустила его в школу. Поэтому он кое-как встал с кровати и потащился по коридору. На цыпочках прокрался мимо спящей матери в ее ванную. Залез на раковину, открыл аптечный шкафчик и достал с верхней полки баночку с аспирином. Кухонные запасы лекарств уже давно были им освоены. Сейчас он прихватил и другие флаконы и пузырьки. Не только аспирин. Годился и адвил, и тайленол – любое лекарство от простуды с пометкой «не вызывает сонливости». Повозившись с крышками, снабженными защитой от детей, он взял из каждого пузырька по нескольку таблеток, чтобы было не так заметно. Убрав лекарства обратно в аптечку, Кристофер бесшумно двинулся в обратном направлении.

– Что ты там делаешь, солнце? – спросил голос.

Кристофер обернулся и увидел, что мать спит.

– Мне страшный сон приснился, – солгал он.

– О чем?

– Как будто ты ушла. Просто хотел убедиться, что ты здесь.

– Я всегда буду здесь, – прошептала она. – Хочешь сегодня тут поспать?

Да.

– Нет, спасибо. Мне уже лучше.

– Хорошо. Люблю тебя, – сказала она и перевернулась на другой бок смотреть сон.

Вернувшись к себе в спальню, Кристофер стал дожидаться утра. Чтобы убить время, можно было почитать, но на самом деле все книги он уже выучил наизусть. Все они виделись ему карточками. Страницы поколений – от рождения до смерти. От начала до конца. От дерева к бумаге.

За окном разгорался день, а вместе с ним – и зуд. А с ним – боль. Кристофер чувствовал, как просыпается улица. Каждое потягивание, каждый зевок. Вдыхал запах кофе, слышал хруст хлопьев. Откуда вообще берется столько кофе? Кстати, отец любил кофе и пончики с сахаром. Кристофер вспомнил отцовские похороны. Поле белых надгробий, уходящее за горизонт. Интересная вещь эти могилы. Если каждому, кто когда-либо жил на земле, после смерти нужна могила, то…

Не покроется ли когда-нибудь могилами весь земной шар?

За полчаса до маминого будильника Кристофер измельчил все тридцать таблеток и быстро проглотил, словно затхлые гранулы «Пикси стикс»[56].

Пошел на кухню.

Заткнул раковину пробкой и тонкой струйкой пустил воду. Вытащил из холодильника две формы со льдом, с хрустом их опорожнил и высыпал кубики в воду. А чтобы замести следы, наполнил формы водой и вернул все на место.

Снял пижамную куртку и погрузил всю голову, шею и плечи в ледяную воду. Из груди рвались вопли, но он продержался секунд тридцать. Затем вытащил голову, сделал глубокий вдох и повторил то же самое. И еще раз. И еще.

Холод иголками прокалывал кожу насквозь, до онемения, но вытащить голову Кристофер не решался. Лучше уж так, чем к врачу. Запасного плана нет. Кристофер знал многих ребят, которые притворялись больными, чтобы не идти в школу. Вспомнил инструкцию Тормоза Эда, как нагнать температуру на градуснике с помощью лампочки и грелки. Кто бы знал, что Кристоферу впервые в истории приходится симулировать здоровье, чтобы пойти в школу. При первых трелях маминого будильника (слава богу, она всегда нажимала ПОВТОР) он быстро вытерся кухонным полотенцем, выдернул сливную затычку и побежал наверх, чтобы нырнуть в кровать и притвориться, будто только что проснулся.

– Приветик, как самочувствие? – спросила мать.

– Гораздо лучше, – ответил он, изображая сонливость.

– Ну и чудно. Как спалось?

– Отлично. Хочу поскорей в школу. Сегодня в столовке дают такос, – беспечно сказал он.

И тут же приготовился к моменту истины. Мать Кристофера инстинктивно дотронулась до его лба. Волосы до сих пор были влажными от воды. Все пропало, решил Кристофер.

Но тут она улыбнулась.

– Кажется, температуры нет, – сказала она. – Давай-ка еще разок проверим.

И положила ему под язык термометр. Скоро он запищал, и Кристофер попробовал разглядеть показания.

37.

– Прости, солнце, – сказала мать. – Придется тебе идти в школу.

Это было чудо.

Мама хочет…

Мама хочет… позвать на рождественский ужин шерифа.

Мама этого не сделает… из-за меня.

– Мам? – начал Кристофер. – А как отмечают Рождество те, у кого нет семьи?

– По-разному. Одни идут в гости. Другие в церковь. А что?

– Да просто хочу, чтобы в этом году людям вроде мистера Эмброуза и шерифа было куда пойти, – ответил он.

– Здорово. Хочешь пригласить их к нам?

– Да.

– Ладно. А теперь поторапливайся. Иначе опоздаешь!

Мама сейчас…

Мама сейчас… очень счастлива.

Двери школьного автобуса открылись.

Не успел Кристофер войти, как гомон в автобусе стал громче. На него глазели, как на зверька в зоопарке. Для всех он был – просто мальчишка, который прилюдно напустил в штаны.

А они для него были кое-чем совсем иным.

Рыжеволосый парень… любит расхаживать в материнской одежде.

Девица с брекетами… питается впроголодь.

Маленькая кареглазая девочка… тревожится о своих родных, оставшихся на Ближнем Востоке.

Они страдают. Скоро весь мир будет страдать, Кристофер.

Тебе нужно найти послание Дэвида Олсона.

Кристофер прошел мимо водителя, мистера Миллера. Заметил, что на предплечье у него татуировка. Морпеховская. Уловил тревогу мистера Миллера из-за предстоящих праздников. По праздникам мистер Миллер всегда думает о людях, убитых им где-то в пустыне.

Мистер Миллер…

Мистер Миллер считает, что не достоин жизни.

– Мистер Миллер? – обратился к нему Кристофер.

– Сел – и сиди! – гаркнул тот в ответ.

– Извините. Я просто хотел сказать спасибо за то, что вы заботитесь о нашей безопасности по дороге в школу и из школы.

На мгновение мистер Миллер умолк. Кристофер знал, что за последние пять лет ничего более приятного этот человек в свой адрес не слышал. И уж точно ничего приятнее никогда не говорили ему эти паршивцы. Точка. Мистер Миллер и рад был бы поблагодарить Кристофера, да боялся, что расплачется и навсегда уронит свой авторитет. А потому сказал он единственное, что пришло на ум.

– Работа у меня такая. Хватит меня отвлекать, давай, садись уже, – рявкнул он.

Кристофер просто кивнул и сел. Этим жестом он сам себе помог. Успокоил свой ум настолько, чтобы по дороге до самой школы больше не думать о каждой семье в каждом доме. Когда автобус затормозил перед школой, Кристофер улыбнулся.

– Удачи, мистер Миллер, – сказал он.

– И тебе, пацан, – угрюмо откликнулся тот.

Мистер Миллер не…

Мистер Миллер не… покончит с собой в Рождество.

Кристофер смотрел на идущих к школе детей, одетых в теплые пальто и шапки. Их были сотни. Сотни младенцев, рожденных у сотен родителей. Каждый – герой собственной жизни. И слышал все голоса, секреты, мысли. Кристофер сделал глубокий вдох и опустил голову. Постарался сосредоточиться на Дэвиде Олсоне, но голоса зудом ввинчивались ему в голову. Казалось, он стоит на тренировочной бейсбольной площадке, где автомат обстреливает его мячиками. Большинство разговоров были довольно невинны. Род Фриман волновался из-за контрольной. Бет Томас любопытствовала, что будет на обед. Но попадались и агрессивные мысли. Воспоминания. Грезы. Некоторые недоумевали, куда подевался Брэйди Коллинз. Почему не видно Дженни Херцог. По какой причине отсутствуют Тормоз Эд и Эм-энд-Эмсы. Кристофер увидел идущую по коридору миз Ласко. Она чесала руку. Вид у нее был болезненный.

Миз Ласко… всю ночь не спала.

Миз Ласко… оголилась перед барменом, потому что не может запьянеть.

– Миз Ласко, вы не заболели?

– Конечно, нет, Кристофер. Просто неважно себя чувствую, – ответила она, но голос у нее был как сироп. Тягучий и приторный.

– Может, вам лучше поехать домой? – предложил Кристофер.

– Нет, там еще хуже, – сказала она.

Миз Ласко погладила его по макушке и отошла, а коридоры все наводнялись (Потоп! Потоп!) учениками. Отец Том говорил, что Бог прогневался на людей и наслал потоп. Кристофер видел, как дети плывут против течения, а голоса их сливаются в белый шум, похожий на шум волн. Уж не так ли Бог сотворил звук океана? Просто взял миллионы голосов и вылил их в море. Их энергия потекла по стоячей воде. Оживила ее мертвое тело. И все эти люди связались воедино.

Как человеки-почтари.

Кристофер боролся с голосами на пределе сил, но мозг больше не мог от них защищаться. Выбора не оставалось. Он сдался. Отпустил свой разум, который тотчас же поймали мысли, как серфер – волну. Сотни голосов несли его в море. Через школьные коридоры, кровью по венам. На уроке биологии мистер Хендерсон рассказывал, что наши тела на семьдесят процентов состоят из соленой воды. Как океан. Мы все друг с другом связаны.

Как человеки-почтари.

Кристофер следовал за голосами, движущимися по коридору в библиотеку, мимо шкафчиков, стоящих бок о бок – ни дать ни взять гробики. Утром в библиотеке ни одного ученика не было. Только миссис Хендерсон. Увидев ее, Кристофер забеспокоился. Она забралась на стол и поправляла белую пенопластовую панель навесного потолка. Ее бледное лицо блестело от пота. Кристофер знал, что она тяжело больна. Как и миз Ласко.

Миссис Хендерсон… всю ночь прождала на кухне.

Мистер Хендерсон… вернулся домой только к завтраку.

– У вас тут все нормально, миссис Хендерсон? – спросил он.

Ответила она не сразу. Сначала посмотрела на Кристофера, почесывая руку. Кожа была красная, воспаленная. Как будто лишилась дюжины верхних слоев. Библиотекарша спустилась со стола. Покачиваясь.

– Да, Кристофер, абсолютно. Спасибо, что спросил, – сказала она.

Голос ее звучал неправильно. Медленно и будто издалека. Словно она была в оцепенении.

– Миссис Хендерсон, это точно? У вас болезненный вид, – настаивал Кристофер.

Простер руку и дотронулся до нее.

В то же мгновение миссис Хендерсон перестала чесаться. Посмотрела ему в лицо. На секунду решив, что муж ее по-прежнему любит. У нее все та же рыжая копна волос. Поженились они в пожарном депо. Помогали друг другу в учебе. Тогда она и представить не могла, с какими детьми ей предстоит работать. В эти пятьдесят лет, что утекли сквозь время, как энергия сквозь морские волны. Тысячам детей она помогла стать лучше. И каждый из них, пока голова совсем не поседела, забирал из ее волос рыжинку. Как тесьму, на какой держится воздушный шарик. Миссис Хендерсон вспоминала свой первый год работы. Первый урок. Первого ученика. При мысли о том мальчике она улыбнулась. Постоянно просил побольше книг. Только давай. Пока есть такие чудные ребята, есть и надежда.

– Послушай, Кристофер, кого-то ты мне напоминаешь, – сказала она. – Как же его звали? Весь вечер не могла вспомнить.

В библиотеке словно похолодало, и зуд тихонько пополз вверх по шее Кристофера.

– Дэвид Олсон, – произнесла она. – Точно. Весь вечер вспоминала. Чуть с ума не сошла.

Миссис Хендерсон вздохнула. Речь ее все еще звучала замедленно, будто из-под воды. Но, вспомнив имя, она почувствовала большое облегчение.

– Любил читать. Прямо как ты.

– Что читать? – спросил Кристофер.

– Ох, Господи. Да что угодно. Не успевал брать новые книги, – продолжала она, погружаясь в воспоминания. – «Миссис Хендерсон, у вас есть «Остров сокровищ»? А «Хоббит»?» Глотал все за день. Думаю, если бы он не пропал, то прочитал бы всю библиотеку.

Вспомнив об исчезновении Дэвида, она резко изменилась в лице. Около глаз и рта снова пролегли морщины. Глубокие, прорезанные десятилетиями притворных улыбок.

– А знаешь, когда он пропал, я нашла в ящике возврата одну взятую им книгу. У меня не хватило духу зарегистрировать ее как возвращенную. Тогда он исчез бы насовсем. Боже, наверное, я говорю несуразицу, да? Я хранила ее отдельно до конца учебного года – надеялась, что он найдется. Но так и не нашелся. А во время инвентаризации, в конце года, мне все-таки пришлось ее зарегистрировать.

– А что за книга? – спросил Кристофер, голос у него застрял в горле.

Миссис Хендерсон накрыла его руку ладонью. Рука Кристофера показалась ей горячей и сухой. И тут на миссис Хендерсон внезапно снизошло спокойствие. Умиротворение.

– «Франкенштейн», – с улыбкой ответила она. – О, Дэвид брал ее раз десять. Его любимая. У меня не хватило духу ее заменить.

Она замолчала. Глаза наполнились слезами.

– Я пришла домой с работы, как раз начались летние каникулы. Мистер Хендерсон приготовил мне сюрприз – первый цветной телевизор. Копил на него весь год. И мы, сидя вместе на диване, все лето смотрели телепередачи. Старые фильмы. Бейсбол. Даже «Франкенштейна» посмотрели. В рамках киномарафона. Я думала о Дэвиде и положила голову на грудь мужу. И поняла: какое же это везенье – просто жить.

– Это везенье никуда не делось, миссис Хендерсон, – тихо произнес Кристофер.

– Спасибо, Кристофер, – отозвалась она. – Расскажи это мистеру Хендерсону.

С этими словами она отпустила его руку. Пару раз моргнула и огляделась, будто только теперь сообразила, что плачет в присутствии ученика. Смутившись, она извинилась и поспешила в туалетную комнату подправить макияж.

Кристофер остался один.

Он знал, что это ненадолго. Чувствовал, как рядом кружат голоса, запертые в классах. Сотни учеников, занятых посторонними мыслями или внимательно слушающих учителя. Десятки учителей, каждый со скелетом в шкафу, преподают детям все, что знают сами. А он – как островок в центре урагана.

Как домик на дереве посреди поляны.

Кристофер опомнился и на дрожащих ногах заспешил к компьютеру. Кликнул на иконку поиска, чтобы найти книгу Дэвида Олсона. Начал судорожно печатать…

Ф-Р-А-Н-К-Е-Н-Ш-Т-Е-Й-Н

Увидел номер секции. Подошел к стеллажам и отыскал старенькую книгу в твердой обложке, зачитанную и потрепанную на протяжении тех же лет, когда из волос миссис Хендерсон исчезала рыжинка. Раскрыл, изучил титульный лист. Ничего. Ни записки. Ни пометок. Перевернул страницу. И еще. И еще. Ничего. Только несколько подчеркиваний. Кристофер ничего не мог понять. Он был уверен, что в этой книжке Дэвид Олсон оставил ему послание. А иначе зачем тогда приходить в библиотеку? Зачем выслушивать историю миссис Хендерсон? Сообщение должно быть где-то здесь, но кроме этих нелепых подчеркиваний ничего не было.

Кристофер открыл первую страницу. Посмотрел на нее и подумал: а вдруг Дэвид что-нибудь написал невидимыми чернилами? Может, боялся, что послание обнаружит шептунья, и решил спрятать. Кристофер внимательно посмотрел на подчеркивания. Странно. Предложения выделены не целиком. Только отдельные слова. А то и буквы. Кристофер посмотрел на первую страницу еще раз.

Франкенштейн. Мэри Шелли.

«Я нахожусь теперь далеко к северу от Лондона…»

Подчеркнуто… она

Кристофер переворачивал страницы, пока не нашел следующее подчеркивание. Слово… думает

Температура поползла вверх. Кристофер ощутил чье-то присутствие. Оглянулся: не следит ли кто за ним? Никого. Он успокоился, вернулся к книге и продолжил листать.

Первые два подчеркивания… Она думает

Два следующих… что ты

Следующее… сейчас

Два следующих… читаешь. Ничего

Далее… не

Далее… записывай

Далее… а то

Далее… она

Далее… поймет

И последовательность букв… К-р-и-с-т-о-ф-е-р.

Кристофер притих. Замер. Понял, что шептунья сейчас следит за ним с воображаемой стороны. И со всем старанием притворился, будто читает книгу, хотя на самом деле только перелистывал страницы, ища пометки Дэвида Олсона. Говорилось там вот что:

Она думает, что ты сейчас читаешь. Ничего не записывай, а то она поймет, Кристофер. Она следит за тобой прямо сейчас. Всегда слушает. Никогда не говори о своих планах вслух, иначе она убьет твою мать. Не говори с моим старшим братом Эмброузом. Она убьет его сейчас же, если поймет, что я тебе помогаю.

Кристофер переворачивал страницы со скоростью молнии.

Понимаю, у тебя есть вопросы, но поговорить нам нельзя, иначе она поймет, что я против нее. Прости, что пугаю тебя в кошмарах, но мне нужно доказывать свою верность. Буду по возможности оставлять тебе подсказки, но если мы хотим ее победить, то нужно спасти ЕГО. Он – единственный, кто может нам помочь. Я называл его воином. Ты называешь его славным человеком. Он послан, чтобы сражаться с шептуньей. Без него мир обречен.

Кристофер задумался о славном человеке. О воине.

Когда его увидишь, скажи, что шептунья нашла способ. Уже началось. Ты сам кое-что видел. Но не все. Оно распространяется за пределы леса. За пределы города. Без его противодействия она становится все сильнее. В нужный момент она разобьет зеркало между воображаемым миром и твоим. И останется только один мир. Она не знает, что мне об этом известно, но могу сказать тебе точно, КОГДА все откроется.

Смерть уж близко.

Все мертво.

Ты умрешь на Р-о-ж-д-е-с-т-в-о.

Слова летели сквозь разум Кристофера. Он сверился с настенным календарем. Четверг, семнадцатое декабря. И снова углубился в книгу.

Воин – это наш последний шанс. Если мы сможем вытащить его из воображаемого мира в реальный, он ее остановит. Но если не сможем – все пропало. Я буду помогать, чем смогу, но спасти его ты должен сам. Она держит его на цепи в моем доме. Заходи туда только днем. Только не шуми. Она попытается искать тебя здесь. НЕ ПОПАДИСЬ. Если она тебя поймает, то больше никогда не выпустит из воображаемого мира.

Кристофер, я тут уже 50 лет. Не хочу, чтобы ты попал в ту же ловушку. Пожалуйста, будь осторожен. И если найдешь способ вытащить ЕГО оттуда, ПОЖАЛУЙСТА, ЗАБЕРИ И МЕНЯ.

Твой друг

Дэвид Олсон

Так Кристофер дошел до конца книги. Больше не было подчеркиваний. Не было выделенных слов. Он вернул книгу на полку и как ни в чем не бывало покинул библиотеку. Подошел к своему шкафчику, схватил пальто и незаметно проскользнул в туалет на первом этаже, где обычно проходят соревнования на дальность. Окно было открыто – через него пятиклассники сматывались с уроков. Он не знал, услышал ли это или прочитал чьи-то мысли. Но одно знал точно: никто не увидит, как он уйдет, а времени как раз достаточно, чтобы вернуться к концу последнего урока. Дерево-то – в двух часах ходьбы от школы.

А дом Дэвида Олсона – в десяти минутах от дерева.

Глава 48

Дом оказался меньше, чем ему помнилось.

После переезда в «Тенистые сосны» Эмброуз здесь не бывал, но, проснувшись утром, почувствовал непреодолимую тягу зайти. Это было нечто большее, чем просто интуиция. Большее, чем тоска. Он просто хотел, пока окончательно не потерял зрение, еще раз увидеть свой старый дом.

Причем сегодня.

И отправился бы с самого утра, если бы не похороны. Естественно, он волновался. Эмброуз провел в приготовлениях всю неделю. Не имея наследников, он не экономил на ритуальных услугах. Нельзя сказать, чтобы его брату доставалось все самое лучшее при жизни, поэтому Эмброуз сделал все возможное, чтобы уж в смерти у брата все точно прошло по первому разряду. Приобрел настолько роскошные гроб и могильную плиту, насколько можно себе позволить, не впадая в безвкусицу – этого его мать чуралась пуще всего остального.

– Хороший тон за деньги не купишь, – говаривала она.

– Да и жизнь тоже, – подумал он вслух.

На похороны пришли только Кейт Риз и шериф. Тот по доброте душевной лично заезжал к Эмброузу, чтобы сообщить о стопроцентном совпадении ДНК. Когда шериф достал из кармана пакет с прядью волос Дэвида, Эмброуз только покосился на него и замотал головой. Они посмотрели друг на друга. Солдат и полицейский.

– Пусть хранится у вас, шериф. Мы раскроем это преступление.

И все. Шериф кивнул и убрал вещественное доказательство в карман.

– Шериф, – собрался с духом Эмброуз. – Вы не против прийти на похороны моего брата?

– Почту за честь, сэр.

На похоронах Эмброуз изо всех сил старался выглядеть примерным католиком. Внимательно слушал мессу отца Тома о покое и прощении. Вкусил просфоры за упокой, хотя по вкусу она напоминала пересушенный пенопласт. Вызвался нести гроб, даром что мучился поясницей и негнущимися коленями. Но лучше сломать себе хребет, чем устраниться от участия в похоронах Дэвида. Над могилой отец Том сказал прощальное слово. Эмброуз положил на могильный камень розу.

Но умиротворения не было. И слез тоже.

Только смутное беспокойство.

Ведь точка еще не поставлена.

Его брат не обрел покоя.

А его самого так и тянуло в их старый дом. Безотлагательно.

За ним по-прежнему числилась машина, но из-за слабого зрения его, согласно законодательству штата, лишили водительских прав. К счастью, Кейт Риз предложила его подвезти – она жила буквально напротив. Эмброуз был рад ее компании, потому как по мере приближения к дому в нем нарастало еще одно чувство.

Очень похожее на ужас.

Не открывай дверь. Там не ребенок! Твой брат говорил правду!

Эмброуз ступил на крыльцо. Нажал кнопку звонка. В ожидании покосился на то место, где когда-то обнаружил детскую коляску. Детский плач до сих пор звенел у него в ушах. Память сохранила беседу полицейских с отцом.

На магнитофоне отпечатки пальцев не обнаружены, сэр. На коляске тоже.

Но кто-то же сюда ее принес?!

И вопросы матери.

Почему ты не уследил за братом?!

Чтобы избавиться от неприятного чувства, Эмброуз стал разглядывать улицу. На миг вспомнил то последнее лето, после которого с Дэвидом стало твориться неладное. В ту пору на подъездных площадках все отцы с сыновьями занимались своими автомобилями. Барри Хопкинс колдовал над своим «Доджем» сорок второго года. Эта улица считалась благополучной. Все проявляли взаимовыручку. Пока мужчины слушали радиотрансляции матчей питтсбургских «Пиратов», женщины в гостиных играли в бридж, потягивая белое вино или джин. На следующее лето после исчезновения Дэвида соседи стали проводить на улице гораздо меньше времени. Детей, за редкими исключениями, не отпускали со двора. Что же до карточных игр, Олсонов никто больше не звал на партию в бридж. Мать очень обижалась, хотя Эмброуз понимал: люди боятся, что горе заразно. Но все-таки несправедливо, что вместе с сыном мать потеряла еще и друзей.

– Здравствуйте! Чем могу быть полезна?

Обернувшись ко входу, Эмброуз увидел молодую женщину. На вид лет тридцати. Симпатичную, приветливую. Он машинально снял шляпу и почувствовал, как зимний воздух холодит его лысый затылок.

– Да, мэм. Простите за беспокойство. В этом доме когда-то жила моя семья. Так вот, э-э…

Эмброуз осекся. Он хотел попросить разрешения зайти, но сейчас уже был далеко не уверен, действительно ли ему этого хочется. В груди росло напряжение. Что-то не так. Но тут вмешалась Кейт Риз.

– Мистер Олсон хотел спросить, нельзя ли ему зайти. Я Кейт Риз. Живу на этой улице, – сказала она, указав в соответствующем направлении.

– Конечно. Пожалуйста, мистер Олсон. Мой дом – ваш дом. Или наоборот? – пошутила хозяйка.

С натянутой улыбкой Эмброуз переступил через порог. Когда дверь захлопнулась, он машинально повернулся к вешалке, чтобы оставить пальто и шляпу. Но, конечно, материнской вешалки уже не было. И обоев тоже. Да и ее самой.

– Сварить вам кофе, сэр? – предложила женщина.

Эмброуза совершенно не тянуло пить кофе; ему хотелось поскорее остаться в одиночестве, наедине со своими мыслями. Без лишних слов он согласился на чашку какого-то «ванильного ореха» и поблагодарил женщину за радушие. Миссис Риз осталась с хозяйкой – Джилл, как та представилась – на кухне и завела оживленную дискуссию о ценах на недвижимость в этом районе.

Эмброуз прошел через гостиную. Камин сохранился, но ковровое покрытие с пола убрали, чтобы открыть паркет. Ковролин, насколько ему помнилось, некогда был признаком статуса. Как гордилась мать, когда отцу подняли зарплату и они смогли себе это позволить. А Джилл наверняка так же гордилась своим паркетом, потому что все новое – это хорошо забытое старое. Быть может, когда Джилл состарится и продаст дом, в моду опять войдет ковролин, и какая-нибудь молодая парочка будет потешаться над устаревшими паркетными дощечками.

У него за спиной скрипнула половица.

Он быстро обернулся, ожидая увидеть Джилл с чашкой кофе. Но рядом никого не было. Только пустая комната и звук его собственного дыхания. Эмброуз заметил, что Джилл поставила диван в западный угол. Его мать предпочитала восточный – из-за вечернего света. В те годы гостиная использовалась как жилая комната. А не как просмотровый зал. Ему вспомнилось, как отец купил первый черно-белый телевизор. Мать решила, что настал конец света.

Эмброуз, давай сегодня посмотрим фильм?

Конечно, Дэвид. Выбери на свой вкус.

Его брат приносил программу передач. Тогда детям не разрешалось смотреть что угодно и когда угодно. Просмотр нужно было заслужить, и каждый фильм окружался каким-то священным ореолом. Чтобы угодить старшему брату, Дэвид изучал программу от первой до последней строчки. Так Эмброуз Олсон посмотрел «Дракулу», «Человека-волка», «Мумию» и, конечно, любимый фильм Дэвида – «Франкенштейн». Дэвид ни разу не пропустил «Франкенштейна». Библиотечную книгу зачитал до дыр. В конце концов Эмброуз не выдержал и предложил купить ему такую же на Рождество, но почему-то Дэвид предпочитал именно библиотечную.

Взамен Эмброуз решил подарить ему бейсбольную перчатку.

К концу фильма Дэвид обычно засыпал. Эмброуз на руках относил его наверх и укладывал в кровать. Но потом Дэвиду начали сниться кошмары похлеще чудовища Франкенштейна.

Теперь Эмброуз услышал скрип половиц наверху. Подниматься не хотелось. Но ему нужно было снова увидеть ту комнату. Он и глазом моргнуть не успел, как ноги сами понесли его к лестнице. Взявшись за перила, он приказал коленям забыть о возрасте.

И начал подниматься по ступенькам.

Студийный фотопортрет семьи, заказанный матерью в рассрочку, исчез. Его место занимали фотографии Джилл с мужем на отдыхе.

Эмброуз, мне страшно.

Успокойся. Нет никого в твоей комнате.

Взобравшись по лестнице, Эмброуз двинулся по коридору. При каждом шаге паркет поскрипывал. Эмброуз остановился у комнаты Дэвида. Дверь была закрыта. Воспоминания нахлынули волной. Как Дэвид кричал и бился за этой дверью.

Не заставляй меня идти спать! Пожалуйста, Эмброуз!

Дэвид, в твоей комнате никого нет. Потише, а то маму напугаешь.

Эмброуз отворил дверь в спальню брата. Комната пустовала. И не пропускала звуков. Как видно, здесь планировалась детская. Эмброуз втянул носом оставшийся после ремонта запах свежей желтой краски. Увидел обрезки дерева и гипсокартона. Посмотрел на колыбельку, стоящую у стены. На этой стене Дэвид любил рисовать. Теперь обоев не было. Не было жутких рисунков, изображавших его кошмары. Не было причитаний и бреда душевнобольного ребенка. Только симпатичная детская, которую Джилл с мужем обустроили для еще не родившегося малыша (чтобы им всей семьей жить долго и счастливо), а не спальня, отмеченная каракулями и безумием.

Мама, ему нужно к психиатру!

Нет. Ему просто нужно хорошенько выспаться.

Папа, он двое суток прячется под кроватью! И все время разговаривает сам с собой!

Я его научу быть мужчиной!

Эмброуз посмотрел в угол, где когда-то стоял небольшой книжный шкаф Дэвида. Именно там хранились библиотечные «Франкенштейн» и «Остров сокровищ». Он вспомнил, как тяжело на первых порах давалось его брату чтение. Тогда в обиходе еще не было термина «дислексия». Таких, как Дэвид, называли попросту «заторможенными». Но Дэвид очень старался и постепенно научился прекрасно читать.

Когда Эмброуз съезжал из этого дома, он не нашел в себе сил забрать шкафчик с собой и сдал его в антикварную лавку. Сейчас он готов был отдать любые деньги, только бы его вернуть. Поставил бы у себя в комнате в «Тенистых соснах», а на самый верх – детский фотоальбом Дэвида.

Скр-р-р-р-р-рииип.

Эмброуз замер. Половица скрипнула прямо за ним. Он резко обернулся. Дверь оказалась закрытой. Но он точно оставил ее нараспашку.

– Джилл? Миссис Риз?

Никого. Но внезапно Эмброуз почувствовал чье-то присутствие. Ветерок по коже. Шепот по волоскам на затылке.

– Дэвид? – прошептал он. – Ты здесь?

В комнате вдруг резко похолодало. Запахло старой бейсбольной перчаткой. Эмброуз силился хоть что-нибудь рассмотреть сквозь облака в глазах. Как через растрескавшееся лобовое стекло. Слепота была теперь только вопросом времени. Ему недолго оставалось разглядывать колер масляной краски, заменившей обои. Паркет, заменивший ковролин. Люльку, заменившую старый шкаф. Новых обитателей дома, заменивших его семью. И будущего младенца, который заменит Дэвида. На крыльце родительского дома плакал младенец.

Выпусти меня, Эмброуз! Выпусти!

Эмброуз чувствовал, что брат здесь, в комнате.

– Прости, – шепнул он.

Пожалуйста, Эмброуз!

– Прости меня, Дэвид, – повторил он шепотом.

Эмброуз почувствовал, как в комнате дует по ногам. За окном, через которое вылез Дэвид, чтобы никогда не вернуться, завывал ветер. Эмброуз проследил, куда улетает сквозняк. Оказалось, в угол комнаты. Где раньше стояла кровать Дэвида. Где он читал «Франкенштейна» и рисовал на стене жуткие образы, поверх которых мать клеила новые обои, убеждая себя: «Он нормальный ребенок. Совершенно нормальный». С трудом согнув вывихнутые артритом колени, Эмброуз опустился на пол. И тогда понял.

Одна дощечка прилегала неплотно.

Вытащив свой армейский нож, Эмброуз вставил лезвие в щель. Подергал туда-сюда, постепенно расшатывая паркетину. Наконец ее удалось поддеть. Он отодвинул дощечку в сторону и замер от изумления. Увидев нечто. Спрятанное в тайнике.

Старую бейсбольную перчатку Дэвида.

Он прижал ее к груди, как ребенка-потеряшку. Глубоко вдохнул. Запах кожи потек сквозь него, принося с собой воспоминания. И тут он заметил, что перчатка слишком уж пухлая.

В ней что-то хранилось.

Сделав резкий вдох, Эмброуз раскрыл перчатку, как раковину моллюска. Внутри оказалась книжечка, аккуратно завернутая в пакет. Маленькая книжечка в кожаном переплете. Обвязанная шнурком с навесным замочком. Такой вещицы Эмброуз никогда раньше не видел, но вспомнил: брат упоминал. Это была его сокровенная тайна.

Перед Эмброузом лежал дневник младшего брата.

Глава 49

Кристофер стоял на улице и разглядывал старый дом Олсонов. Славный человек где-то там. Нужно его спасать. Кристофер прибежал в лес прямо из школы. Забрался в домик на дереве и почувствовал себя Суперменом в телефонной будке. В пункте перемен. Как только он закрыл дверь и перешел на воображаемую сторону, ему стало лучше. Жар и головную боль сменили ясность мысли и энергичность.

Но шептунья не дремала.

Присев на корточки, Кристофер стал смотреть на Эмброуза, стоящего в спальне Дэвида. Старик держал бейсбольную перчатку. Рядом стоял сам Дэвид, примериваясь, как бы положить руку ему на плечо. Но Эмброуз не знал, что его брат совсем близко.

Дэвид…

Дэвид… нам помогает.

Только не шуми. Она будет искать тебя здесь.

НЕ ПОПАДИСЬ.

Кристофер ступил на крыльцо. Бесшумно. Посмотрел на маленькие окошки по бокам от двери. В прихожей никого не было. Но, возможно, шептунья и впрямь его караулит. Сидит на корточках прямо за дверью. Он попытался успокоиться, напомнив себе, что при свете дня становится невидимкой, если проходит через домик на дереве. Но в кошмаре, который приснился ему в школе, она его узрела, хотя там было светло. Непонятно, как это получилось. Нужно, чтобы славный человек объяснил правила. Его надо спасти. Как можно скорее.

Если она тебя поймает, то больше никогда не выпустит из воображаемого мира.

Еще с минуту Кристофер прислушивался. Потом быстро открыл дверь, стараясь делать это беззвучно, и точно так же затворил ее за собой. Он застыл на месте – хотел убедиться, что не привлек внимания шептуньи. В гостиной стояла тишина. Только в углу тикали большие напольные часы. С каждым «тик-так» утекали драгоценные секунды.

По гостиной Кристофер передвигался на цыпочках. Под ногами скрипели паркетины. Недолго думая он наклонился и снял кроссовки. Повесил их на шею, как шарф, и дальше пошел в одних носках. По ногам тянуло сквозняком. Было слышно, как на улице усиливается ветер. В дальнем конце подъездной дорожки виднелось несколько почтарей.

Это были дети, прыгающие через свои веревки, словно через скакалку.

Все – с зашитыми глазами.

Кристофер подошел к лестнице. Глянул вверх: не появится ли шептунья? И уже собирался подняться на второй этаж, когда услышал разговор.

– Школа прекрасная, – сказал голос.

Кристофер остановился. Голос был ему знаком.

– Отличное место, чтобы растить детей.

Там с кем-то разговаривала его мать.

Кристофер тут же прошел на кухню и увидел, что мать сидит за кухонным столиком вместе с незнакомой женщиной.

Ее зовут… Джилл.

Она купила дом вместе со своим мужем… Кларком.

Они пытаются завести ребенка.

– Так вот: мы с Кларком работаем над созданием семьи, – сообщила Джилл.

– Хорошая у вас работа, не всем так везет, – пошутила мать Кристофера.

Посмеявшись, Джилл налила матери Кристофера чашку обжигающего кофе.

– Молока хотите? – предложила она.

– С удовольствием.

У Джилл и Кларка… в прошлом году почти родился ребенок.

Она его потеряла. Но колыбельку они сохранили.

И стены перекрасили в другой цвет, подходящий и для девочки, и для мальчика.

Джилл принесла пакет молока. Кристофер увидел изображение пропавшей девочки, Эмили Бертович. Девочка на фото сидела неподвижно. Улыбаясь щербинкой от двух выпавших зубов. Внезапно ее взгляд переместился на что-то у него за плечом. Радость на ее лице перешла в ужас. В мгновение ока девочка развернулась и побежала прочь из фотокадра.

Кристофер замер.

Посмотрел на окна кухни. На то, что в них отражалось.

Прямо у него за спиной возникла шептунья.

Она поднялась из подвала, неся зловонную собачью миску, и навострила уши. На шее у нее висел ключ на шнурке. Ждала. Прислушивалась. Кристофер затаил дыхание.

Шептунья меня…

Шептунья меня… не видит.

Она выжидала. Искала ушами. Через пару минут убедилась, что все в порядке. И на глазах у Кристофера швырнула собачью миску в раковину, где плескалась зловонная вода. Миска запрыгала с жутким лязгом.

– Что это было? – насторожилась мать Кристофера.

– Дом все еще оседает, – сказала Джилл.

Они продолжили разговор, не подозревая, что творится у них под носом. Шептунья устроилась рядом с Джилл, пока та насыпала сахар себе в кофе. Тронула ее за руку. Джилл тут же начала чесаться.

– Ох уж эти холода! Кожа в ужасном состоянии, – сказала она.

– Это точно. Сколько ни увлажняй.

Шептунья смотрела в упор на мать Кристофера. Начала медленно к ней приближаться. Кристофер хотел закричать: «МАМА, УХОДИ! ПРОШУ ТЕБЯ!», но понимал, что эта сцена может оказаться ловушкой. Поэтому, оставаясь на воображаемой стороне, он молча взял мать за руку. Закрыл глаза и как можно громче подумал:

Мама. Уходи отсюда. Сейчас же.

У него на лбу выступила испарина. На улице усиливался ветер. Шептунья на миг подняла голову. Почуяла перемены, но не знала, в чем они заключаются.

МАМА. УХОДИ ОТСЮДА. СЕЙЧАС ЖЕ.

У Кристофера начал плавиться мозг. Пальцы таяли, как свечки на торте.

Шептунья ударила его мать по правой руке, держащей чашку с горячим кофе. Мать Кристофера ни с того ни с сего опрокинула чашку на себя.

– Ай! – вскрикнула она.

– Обожглись? – забеспокоилась Джилл и схватила полотенце.

Мать Кристофера подошла к раковине и подставила руку под струю холодной воды.

– Дайте-ка я посмотрю. Ох, нужна аптечка, – сказала Джилл.

Шептунья, стоя посреди кухни, ожидала, какая будет реакция. Кристофер молчал. Он только прошел к раковине в ногу с Джилл, чтобы замаскировать стук своих шагов. Прямо под ледяной струей взял мать за руку и, закрыв глаза, подумал как можно громче:

МАМА! УХОДИ ОТСЮДА! СЕЙЧАС ЖЕ!

Мать Кристофера ни с того ни с сего посмотрела на часы.

– Боже, неужели прошло столько времени? – забеспокоилась она.

– Погодите, я наложу повязку, – сказала Джилл.

– Не стоит, уже все прошло. Спасибо вам. Сбегаю потороплю мистера Олсона, мне нужно встретить сына, когда придет школьный автобус.

Мать Кристофера собралась уходить, а Кристофер задыхался, обливаясь потом. Джилл вышла за матерью Кристофера в прихожую.

– Заходите как-нибудь с сыном, поужинаем вместе.

– С удовольствием, – ответила мать Кристофера и прокричала, подойдя к лестнице:

– Мистер Олсон! Не хочу вам мешать, но нам пора. Мой сын скоро вернется из школы.

Кристофер наблюдал, как Эмброуз спускается по ступенькам, неся с собой бейсбольную перчатку. Его брат Дэвид шел за ним, играя в «классики» с его тенью.

– ДЭВИД! ЧТО ТЫ ТУТ ДЕЛАЕШЬ?! – завопила шептунья.

Дэвид не ответил и в страхе бросился обратно наверх. Кристофер молча смотрел, как мать с Эмброузом благодарят Джилл и выходят из дома. Идут к машине. Подальше от шептуньи. Подальше от опасности.

С чашкой чая в руках Джилл вернулась в кухню. Шептунья – за ней. Нельзя было терять ни секунды. Кристофер тихо, как мышонок, прокрался к двери, ведущей в подвал, и быстро проскользнул туда. За дверью Джилл говорила:

– Кларк, по пути домой купи, пожалуйста, ланакан. У меня какая-то аллергия. Вся чешусь. Ты позвонил в санитарную службу? В подвале до сих пор воняет непонятно чем.

В подвале было темно. Кристофер стоял в начале длинной лестницы. Прищурился, но разглядеть, что там внизу, не смог. И услышать ничего не смог. Но там находилось нечто жуткое, он это понял.

По запаху.

Запах тухлятины висел повсюду, смешанный с запахом кожаной бейсбольной перчатки и, как можно было подумать, многолетних неудачных состязаний на дальность попадания в писсуар. Шептунья поднялась отсюда с полной собачьей миской тухлятины. Для кого же она предназначалась – для пленника?

Или для животного.

Снизу донесся лязг цепей. Кристофер оглядел лестницу. Без подступенников. Так даже легче его схватить.

– Ты здесь? – шепотом позвал он.

Молчание. Но Кристофер на это не купился. Что-то было не так. Он чуял это нутром. Попытавшись сделать шажок, чтобы лучше присмотреться, он едва не поскользнулся. Подошвы носков промокли. Посмотрел…

Кровь.

Кровавый след водопадом сбегал вниз. К горлу подступила дурнота, но Кристофер сдержался. Хотел убежать, но почувствовал, что шептунья на кухне уже преградила ему путь.

Оставалась только одна дорога – вниз.

Кристофер начал осторожно спускаться. В темноту. Деревянные ступеньки поскрипывали у него под ногами. Он поскользнулся и чуть не упал, но вовремя ухватился за перила. Еще шаг. Послышалось учащенное дыхание. Он скосил глаза, пытаясь хоть что-нибудь увидеть. Но не различил даже контуров. Только темнота. И этот смрад. Гниль и медь. С каждым шагом дышать становилось все труднее.

Кристофер добрался до самого низа.

Ступил на холодный бетонный пол. Протянул руку к выключателю. Но выключатель оказался сломан. Вроде бы в углу кто-то дышал. Пока глаза не привыкли к темноте, Кристофер шел ощупью. Сделал еще один шаг наугад.

И споткнулся о тело.

Это был славный человек. Скованный по рукам и ногам. В луже крови с запахом ржавчины.

– Ау? – шепотом позвал Кристофер.

Славный человек не шелохнулся. Кристофер порыскал в темноте. Нашел у стены два ведра. Первое служило отхожим местом. Во втором оказалась чистая вода, в которой плавал старый ковш. Кристофер взял ковшик. Придержал голову славного человека. Погрузил ковш в ведро до самого дна и, зачерпнув прохладной воды, поднес к его потрескавшимся губам, чтобы напоить. Но славный человек лежал без движения.

Славный человек…

Славный человек… умирает.

По наитию Кристофер протянул руки и наложил их на раны славного человека. Закрыл глаза. Голова тут же разболелась, жар потек со лба к кончикам пальцев. Кристофер почувствовал на лице кровь – она попала ему на губы. На вкус ржавая, как медная труба. Это была кровь славного человека. Жар усилился настолько, что Кристоферу пришлось убрать руки. Он хотел зачерпнуть еще воды, чтобы промыть раны. Но ран уже не осталось. Только здоровая, неповрежденная кожа.

И тут славный человек сгреб его в охапку.

– Отпусти меня! Хватит истязаний! Я ничего не скажу!

Шептунья давно уже прибежала бы на шум, но славный человек настолько ослаб, что говорил еле слышно.

– Все в порядке. Это я. Кристофер.

– Кристофер? – прошептал славный человек. – Что ты здесь делаешь? Я же запретил приходить сюда без меня.

– Нужно тебя отсюда вытащить, – сказал Кристофер. – Чем бы вскрыть замок?

– Кристофер, скоро стемнеет. Она тебя увидит. Уходи. Немедленно.

– Только вместе с тобой, – сказал Кристофер.

В воздухе повисло упрямое молчание. Славный человек вздохнул.

– Над столом, – сдался он.

– Где? Ничего не вижу, – откликнулся Кристофер.

– Свет включается над столом. Нащупай шнурок.

Славный человек взял Кристофера за руку и осторожно направил в темноту. Кристофер полз на четвереньках, пока не наткнулся на холодный металлический стол. Начал ощупывать предметы вокруг себя. Будто слепой, читающий книгу. Через какое-то время мозг начал различать в углах, формах и гранях всевозможные предметы.

Ножи, отвертки.

Все в крови.

Шептунья…

Шептунья… пытала славного человека.

Кристофер подтянулся и влез на стол. Липкий от крови. Попытался дотянуться до выключателя. И вскоре нащупал лампочку на длинном шнуре. Точь-в-точь как тот, на котором висел ключ на шее у шептуньи. Кристофер дернул за этот шнурок-выключатель, и подвал залило болезненно-желтым светом.

Обретя наконец возможность видеть, он чуть не закричал.

Подвал не знал никакого ремонта. Здесь не было ни тюфяка, ни деревянных панелей на стенах. Только бетонный пол. Металлический стол. И стены, увешанные пилами, ножами и отвертками. Все залито кровью.

Это была камера пыток.

Славный человек сидел в углу на цепи, как животное. Весь грязный, в синяках, в крови. Кожа – в шрамах. От света он дернулся, словно пробудившись от ночного кошмара. Кристофер видел нечто подобное в мичиганском собачьем приюте, куда водил его Джерри. Там были собаки, которые могли только дрожать – так долго они подвергались истязаниям.

Кристофер слез со стола. Взял нож и отвертку. Быстро протянул их славному человеку, который тут же начал ковырять замок цепи на запястье. От боли пальцы не слушались.

– Кто тебя сюда привел? – прошептал он.

– Дэвид Олсон.

– Дэвид? Но он же… с этой заодно.

От интонации, с который он произнес «с этой заодно», Кристофер содрогнулся.

– Нет. Он помогает нам. Хочет, чтобы я вас обоих вытащил на реальную сторону.

Лицо славного человека менялось на глазах. От замешательства к надежде. Из-за большой кровопотери славный человек был изможден и бледен. Но сейчас Кристофер впервые увидел на его лице улыбку.

Шептунья вырвала ему несколько зубов.

Славный человек сбросил одну из цепей. Отвертка выпала из его скользкой, окровавленной ладони и со стуком покатилась по бетонному полу. Над ними, в кухне, скрипнула доска. Шептунья остановилась. Прислушалась.

– Да, доктор Гаскелл, – послышался голос Джилл. – Хотела попросить направление к дерматологу. У меня ужасный зуд.

Кристофер поднял отвертку, передал славному человеку и шепотом спросил:

– Сможешь?

– Да, – слабо отозвался тот.

Пока славный человек разбирался с замками, Кристофер принялся осматривать подвал в поисках выхода. Наконец ему на глаза попалось маленькое грязное задернутое занавеской оконце в противоположной стене. От пола до окна было по меньшей мере три метра. Даже славный человек не дотянется. Здесь требуется подставка. Стул. Стеллаж.

Металлический стол.

Кристофер торопливо подошел к окровавленному столу и начал осторожно перекладывать инструменты на пол. Освободив стол от всего лишнего, он снова надел кроссовки, для большей устойчивости. Взяв несколько пропитанных кровью полотенец, бросил их под металлические ножки, чтобы заглушить лязг.

Подождал, пока Джилл снова заговорит, и под шумок стал действовать дальше.

– Нет, доктор Гаскелл. Без всяких видимых причин. Не знаю, что такое.

Кристофер с усилием потащил стол по полу. Делая шаг с каждым ее словом. Останавливаясь с каждой паузой.

– Не думаю, что аллергия. В декабре обычно не бывает.

Продвинуться на сантиметр – такое же мучение, как зуб вырвать.

– Сейчас какая-то инфекция гуляет?

Полотенца оставляли на бетоне темно-красные полосы. Кристофер придвинул стол вплотную к стене. Руки его неявно отпечатывались в крови.

– Грипп? Разве от гриппа бывает сыпь?

Он бросился к славному человеку, который сумел снять три из четырех оков.

– Ну спасибо, доктор Гаскелл. До завтра, – сказала Джилл и положила трубку.

Кристофер слышал ее шаги в гостиной. Но и в кухне пол все еще скрипел. Там караулила шептунья. Славный человек отчаянно пытался взломать замок на лодыжке.

– Я не выберусь, – прошептал славный человек, обезумев от боли. – Брось меня тут.

– Ни за что, – шепнул в ответ Кристофер.

– При свете дня тебя не заметят. Ты спасешься.

– Я тебя не брошу.

Кристофер взялся за наручник. Лоб горел. Энергия потекла к пальцам. Не прилагая особых усилий, он принялся разламывать металлические сочленения, как будто тасовал новую колоду карт. Затем переломил последнюю ножную окову и аккуратно положил на пол. Славный человек потерял дар речи.

– Как ты это сделал? Только она так может, – прошептал он.

– Не знаю, – ответил Кристофер. – Уходим.

Он прислонил славного человека к стене. Тот с виду был словно одурманен. На грани обморока. Кристофер побрызгал водой ему на лицо. Вода стекала по грязной шее, как оползень.

– Ноги не держат, не могу стоять, – выдавил славный человек.

– Можешь. Вставай!

Кристофер взял его за руку и потянул вверх. Колени у славного человека подгибались, но он перенес свой вес на плечо Кристофера и удержал равновесие.

Опираясь на Кристофера, как на костыль, он поковылял к окну.

Добрался до стола. Кристофер выпрямился и развернулся. Взял славного человека за руку, помог ему взобраться на стол, встать в полный рост и не поскользнуться в крови. Славный человек отдернул занавеску. Дом был окружен ватагой почтарей. Веревки между ними натянулись в единую бечеву, словно какой-то безумец решил вывесить на просушку мир.

– Ее стража, – прошептал славный человек.

Кристофер сцепил руки, чтобы получилась ступенька.

– Я слишком тяжелый, – сказал тот.

– Ничего, я справлюсь, – отозвался Кристофер.

Славный человек поставил ногу на сцепленные ладони Кристофера. В глазах у него читался скепсис. Как видно, ему до сих пор не верилось, что маленькому мальчику такая задача по плечу. Но тут Кристофер его подсадил. Славный человек вцепился в подоконник. Из последних сил подтянулся. Открыл давно не мытое окно, и в подвал хлынул свежий воздух. Высунувшись по грудь наружу, он внезапно обмяк. Дыхание стало тяжелым, как у пса, запертого в машине.

– Ну, давай же! – взмолился Кристофер.

Он ухватился за окровавленные ступни славного человека и, напрягая все мышцы, протолкнул его дальше в окно.

А сам поскользнулся в луже крови. Взмахнул руками, стараясь уцепиться за край стола. Но потерял равновесие. И грохнулся на пол.

Утянув за собой стол.

Бум!

На кухне заскрипел пол. Кристофер с трудом поднялся на ноги. Стол, как дохлый таракан, лежал вверх тормашками. Проку от него больше не было.

– Останься тут, Дэвид, – послышался голос шептуньи.

– Она идет, – шепнул славный человек. – Давай руку, у тебя получится!

Кристофер взглянул вверх. До окна было метра три. Славный человек свесился вниз и протянул ему руку. Кристофер с разбегу подпрыгнул. На мгновение их окровавленные ладони соприкоснулись, но соскользнули. Кристофер упал.

– Выключи свет! – прошептал славный человек.

Шептунья повернула дверную ручку.

Кристофер потянул шнурок под лампой. Славный человек задернул занавески. Мир тотчас же погрузился во тьму.

Дверь отворилась.

Кухонный свет пролился в подвал. Как мышь, Кристофер пополз к лестнице и спрятался. Шептунья начала спускаться.

Скрип. Скрип. Скрип.

Сердце у Кристофера колотилось. Бежать было некуда.

Через просветы между ступенями он видел ее окровавленные туфли.

Скрип. Скрип. Скрип.

Кристофер задержал дыхание. Кровь стучала в висках. Ноги шептуньи показались на уровне его глаз. Он протянул руку между ступеньками и приготовился. Секунда. Две. Три. Четыре.

Проглоти свой страх, иначе страх проглотит тебя.

Кристофер схватил шептунью за ногу и дернул. Она покатилась вниз по ступеням и ударилась головой о перепачканный кровью пол.

– УУУФШШ! – зашипела она.

Счет шел на секунды. Кристофер выбрался из-под лестницы и перепрыгнул через раскинутые руки. Шептунья успела его схватить, и он споткнулся. Закричав, он приземлился выше на ступеньку. Шептунья потянулась к нему. Размазывая руками кровь по его брюкам, она ползла по нему все выше и выше.

– Попался! – шипела она.

Кристофер начал брыкаться. Река адреналина хлынула по венам. Он пнул шептунью в грудь. Та завалилась назад. Ударилась о стену и заверещала. Кристофер пустился вверх по ступеням и обернулся. Шептунья уже встала на ноги. И ринулась за ним. С неимоверной быстротой. Кристофер захлопнул дверь.

БУМ.

Шептунья кидалась на дверь. Как угодившая в клетку зверюга.

Кристофер упирался спиной в дверь, а ногами – в кухонную стену.

– Это аварийная? – закричала Джилл в телефон. – Срочный вызов! У нас, кажется, прорвало трубы.

БУМ. БУМ.

Кристофер вдавил пятки в пол. Шептунья дотянулась до дверной ручки. Повернула. Кристофер, пошарив над головой, нащупал засов.

– ТЫ УМРЕШЬ! – раздалось шипенье.

Кристофер тянулся изо всех сил. Сухожилия у него в плече растягивались, как ириска. Но засов был чересчур высоко. Не достать. Он напряг ноги, чтобы шептунья не смогла открыть дверь. Но та была чересчур сильна. Ноги стали подгибаться.

БУМ. БУМ. БУМ.

Тут к Кристоферу протянулась окровавленная рука. Он закричал. Но рука миновала его и щелкнула засовом.

Это оказался славный человек.

В лице ни кровинки. Он только моргал, изнуренный болью.

– Идем, – сказал он.

БУМ. БУМ. БУМ.

– ДЭВИД, ГДЕ ЖЕ ТЫ?

Ее голос разнесся по дому. Пригнувшись, славный человек провел Кристофера через кухню. Джилл стояла у плиты и варила сосиски в большой суповой кастрюле. Но если присмотреться, в кастрюле плавали вовсе не сосиски.

А пальцы.

– ДЭВИД!

Кристофер увидел Дэвида Олсона, выходящего из гостиной. Шептунья ломилась в дверь. Дэвид содрогнулся. Он был в ужасе. Потянулся к замку. Кристофер чуть не побежал назад, чтобы его остановить. Славный человек схватил Кристофера за плечо.

– Она не должна знать, что Дэвид нам помогает. Иначе она его убьет, – прошептал он.

Кристофер кивнул и вслед за славным человеком направился к выходу.

– Сначала она будет искать на улице, – сказал тот. – Иди за мной.

Прихрамывая, славный человек повел Кристофера задними дворами. Из конуры выскочил огромный олень и оглушительно заревел. Кинулся на славного человека, чтобы перегрызть ему горло. Но цепь оказалась слишком короткой: олень упал на землю, покрытую снежной слякотью, и застонал.

– Цепной пес, – пояснил славный человек. – Пойдем.

Кристофер повиновался. Они пробрались в другой двор. С качелями из автомобильной шины. Послышался перестук шагов.

И тут показалась Дженни Херцог.

В одной ночной сорочке.

Пряталась во дворе.

Замерзала до смерти.

Интересно, думал Кристофер, поверила бы Дженни, если рассказать ей, что происходит во дворе, где она обычно прячется. Вскоре стало слишком холодно. Дженни Херцог открыла дверь черного хода и проскользнула в кухню. Славный человек дал знак Кристоферу следовать за ней, и тот послушался. В доме было темно и пахло дымом. Пытаясь остаться незамеченной, Дженни прокралась в коридор. Ее мачеха сидела в гостиной. Заснув перед телевизором. В пепельнице дымилась «Мальборо ред». Показывали какое-то ток-шоу. Посвященное определению отцовства.

– Вы ДЕЙСТВИТЕЛЬНО отец, – произнес ведущий.

Дженни поднялась по лестнице, не разбудив мачеху. Миновала ее комнату. Собиралась уже пройти и мимо комнаты брата, но тут дверь распахнулась. Он был старше. Весь в угрях. И с брекетами, которые постоянно облизывал.

– Дженни, ты не ложилась. Где тебя носит? – спросил он.

Она пожала плечами.

– Думал, ты заболела и не пошла в школу. Специально остался дома, чтобы за тобой присмотреть, – сказал он.

Она замерла.

– Так давай я присмотрю, – продолжал он. – Пижамка у тебя слишком короткая. Потоп-потоп.

– Заткнись, Скотт, – наконец бросила она дерзким тоном.

– Не командуй мне тут, шлюшка. Иди-ка сюда.

Поверженная, она зашла в его комнату и закрыла дверь. Кристофер приложил к двери ухо, но не услышал ничего, кроме музыки. Играла старая песня. «Голубая луна». Кристофер схватился за дверную ручку. Нужно было выручать Дженни.

– Стой. Это ловушка, – предупредил славный человек.

Слишком поздно. Кристофер открыл дверь. Внутри толпилась дюжина оленей. С обнаженными клыками. Все тут же кинулись к двери. Славный человек ее захлопнул.

БАХ. БАХ. БАХ. БАХ. БАХ.

Славный человек с Кристофером бросились к черному ходу. А за дверью увидели…

…плетеную люльку.

Ее держал почтарь. Глаза у него были застегнуты на молнии, но черные стежки на губах оказались затянуты не туго – через них проходил звук. Открыв рот, насколько позволял шов, почтарь исторг детский плач.

– У-а-а-а-а-а-а!

Славный человек схватил Кристофера за руку. Потащил его прочь из дома, мимо почтаря, на улицу. Они побежали. Через черный ход. По лужайке. Шептунья бросилась за ними по подъездной дорожке. Дэвид Олсон полз за нею, как собачонка.

– ДЕРЖИ ЕГО!

Голос ее громом разнесся по улице. Человеки-почтари рассредоточились, вслепую протягивая перед собой руки. Выискивая беглого пленника. А потом выстроились в непрошибаемую стену вдоль улицы. По обеим сторонам.

– Нам не прорваться! – воскликнул Кристофер.

– Держись крепче, – приказал славный человек.

Он собрал все свои силы. В тот момент, когда они с Кристофером были уже готовы напороться на стену, славный человек прыгнул. Они перелетели через почтарей и благополучно приземлились на тротуар.

– ХВАТИТ ЕМУ ПОМОГАТЬ! – вскричала шептунья.

Она кинулась за ними, стараясь уцепиться за славного человека, но промахнулась. Приземлилась на асфальт. Ступни у нее задымились, потом вспыхнули. Оставляя на дорожном покрытии клочья расплавленной кожи, будто облитые ядовитыми химикатами. Кое-как оторвавшись от асфальта, она поковыляла обратно на лужайку. Крича от боли, словно олень, сбитый машиной.

– Через минуту она восстановится, – сказал славный человек. – Поспешим.

Славный человек и Кристофер побежали по улице. Они неслись мимо почтарей – каждый держал веревку предыдущего, и ряды их тянулись вдаль, за горизонт. Кристофер кожей чувствовал энергию славного человека. Исцеляющая сила распространялась по его телу, как статический заряд по свитеру. Славный человек закрыл глаза, зрачки его перекатывались под веками, как во сне. Еще несколько мгновений – и опять прыжок через почтарей.

– Как ты это сделал? – удивился Кристофер.

– Я тебя научу.

Они ушли с улицы и скрылись в Лесу Миссии. Славный человек вел его по тропе. Их, не отставая, преследовали олени. По пятам. Стая кошек в погоне за двумя мышками. У мостика славный человек резко взял влево. Спящий в полом стволе человек-долбунец высунулся наружу.

– Они здесь! – заорал он, не просыпаясь.

Славный человек перепрыгнул через бревно и повел Кристофера по узкой тропе, скрытой сухими узловатыми ветвями. Олени сгрудились у начала тропы. Долбунец закричал: олени облизывали его лицо, словно соль. Сдабривали слюной. А потом начали пожирать.

– Не смотри, – сказал славный человек.

Они сошли с узкой тропы и побежали через поляну. К дереву. Задыхаясь, славный человек упал на землю, полностью обессиленный.

– У нас буквально пара секунд, – сказал он. – Теперь она знает, что ты мне помог. И попытается любой ценой затащить тебя обратно.

– Тогда идем со мной, – предложил Кристофер.

– Нет. Единственный ключ – у шептуньи. Уйти без него я не могу. И Дэвид тоже.

Оглушительный вопль вознесся до самых небес – это шептунья рыскала по лесу.

– Так давай заберем у нее ключ. Я – невидимка. Я справлюсь, – сказал Кристофер.

– Послушай, – осадил славный человек. – Может, ты и силен, да только она всегда будет сильнее. И если она тебя снова поймает, ты уже не выпутаешься. Поэтому сосредоточься. Не дремли, не засыпай. Мы с Дэвидом заберем ключ. Когда опасность минует и можно будет возвращаться, подам тебе знак.

– Но я пришел, чтобы тебя спасти.

– И спас. А теперь ступай.

Славный человек оторвал Кристофера от земли и подсадил на дерево. Брусок за бруском. Зуб за зубом. Он добрался до домика как раз в тот миг, когда на поляну вбежала шептунья, сопровождаемая Дэвидом и оленями. Кристофер забрался в домик и быстро закрыл за собой дверь.

– ХВАТИТ ЕМУ ПОМОГАТЬ!

Славный человек спрыгнул и бросился в темноту. Шептунья подбежала к дереву. Кристофер ввалился в домик и мгновенно захлопнул за собой дверь.

Через мгновение сахарно-ватный воздух сменился морозным декабрьским. Кристофер приотворил дверь и выглянул на поляну. Внизу не караулили ни шептунья, ни другие воображаемые создания. Кристофер снова оказался на реальной стороне.

Да к тому же вызволил славного человека.

Глава 50

Вернувшись с воображаемой стороны, Кристофер тотчас же ощутил, чем ему придется платить за свое могущество. Разорвал цепь – теперь не унималась дрожь в руках. Подсадил славного человека до окна – теперь болели плечи: наверное, связки порвались.

Но самое невыносимое – эта головная боль.

Она, будто острый нож, сквозь веки выкалывала ему глаза. То и дело сгоняла его с места. Заставляла сделать шаг. Еще один шаг.

Нужно было все время двигаться.

Нужно было возвращаться в школу.

Кристофер спустился по зубной лесенке и сорвал с низко нависающей ветви белый пластиковый пакет. Для надежности убрал его в карман. И побрел сквозь снежные заносы в сторону школы, лишь раз остановившись по пути.

У дома Дженни Херцог.

Он подкрался к двери, позвонил и убежал. Этого было достаточно, чтобы разбудить мать Скотта и обеспечить Дженни Херцог еще один спокойный вечер.

К школе он подошел за пять минут до конца последнего урока. Проник в здание через открытое окно туалета для мальчиков. Под дверью своего класса дождался звонка; в коридор хлынули ученики.

– Где ты целый день пропадал? – настороженно спросила миз Ласко.

– Я на всех уроках сидел, миз Ласко. Может, вы меня просто не заметили?

С невинной улыбкой он коснулся ее руки. Чтобы от его пальцев к учительским перетекло немного жара.

– Определенно, – подтвердила она. – У тебя прекрасная посещаемость, Кристофер. Молодец.

Она погладила Кристофера по голове, и его мозг, как губка, впитал сегодняшние поурочные планы.

Миз Ласко собирается…

Миз Ласко собирается… прямиком в бар.

В школьном автобусе Кристофер сел на место за водителем, мистером Миллером.

Мистер Миллер звонил… своей бывшей жене.

Мистер Миллер… нынче собирается праздновать Рождество со своими детьми.

– Здравствуйте, мистер Миллер, – улыбнулся Кристофер.

– Сел – и сиди. Нечего меня дергать! – рявкнул тот.

Когда Кристофер пришел домой, у мамы были готовы горячие ломтики хлеба и куриный суп. К хлебу он не притронулся, чтобы от сытости не задремать. Ему предстояло дождаться вестей от славного человека.

У мамы рука…

У мамы рука… до сих пор болит после ожога от кофе шептуньи.

– Как дела в школе, солнце? – поинтересовалась мама.

– Нормально, – ответил он.

Рассказывать нельзя…

Рассказывать нельзя… шептунья услышит.

– Что сегодня проходили? – спросила мама.

– Ничего особенного, – сказал он и тут же отбарабанил несколько пунктов поурочного плана миз Ласко.

Мама не догадывается…

Мама не догадывается… что я пойду на все, лишь бы ее защитить.

Поздно вечером, когда мама уснула, Кристофер проскользнул по лестнице в кухню, чтобы налить себе большой стакан молока. Вглядываясь в портрет Эмили Бертович, он пытался определить, наблюдает сейчас за ним шептунья или нет.

Но видел только улыбку Эмили.

Вернув молоко в холодильник, он бесшумно порылся в шкафчике и нашел остатки печенья «Орео». Выложил их на бумажную тарелку. Потом схватил непочатую упаковку белого хлеба «Таун-ток»[57], чтобы соорудить сэндвич с листом зеленого салата и майонезом. Подчистил улики и на цыпочках спустился в подвал.

Там было сухо и чисто. От стоящего в углу обогревателя исходило уютное домашнее тепло. Кристофер не рассчитывал, что в этом месте появится славный человек. Шептунья первым делом станет искать его именно здесь. Но на всякий случай подготовиться не мешало. Да и страшновато было Кристоферу без него, если честно. Кому понравится всю ночь сидеть без сна в одиночку?

С большим стаканом молока, печеньем и сэндвичем Кристофер направился к дивану. Ему вспомнилось, как в раннем детстве он выставлял на видное место печенье для Санта-Клауса. Мама пекла вкуснейшее печенье с арахисовым маслом, а потом украшала их шоколадными пирамидками «Хершиз киссез». На еще не остывших кругляшках шоколад подтаивал. Мама чмокала Кристофера в обе щеки и спрашивала: «Где же мои шоколадные поцелуйчики?» Он смеялся, а затем раскладывал печенье на блюдце, относил под елку и рядом оставлял стаканчик молока для Санты.

А потом ему поневоле вспомнилось кое-что другое. Как-то рождественской ночью он вскочил затемно. Не удержался, хотя мама предупреждала, что этого делать нельзя, потому что Санта не любит баловства. Перед Рождеством Кристофер попросил у Санты мягкую игрушку – Плохого Кота, но Санта ведь мог забыть. Кристофер на цыпочках пробрался по коридору их вагонообразной квартиры и сунул нос в гостиную. Где и увидел отца.

Тот уминал печенье и запивал молоком.

Через некоторое время отец Кристофера, опустив блюдце с недоеденным угощением для Санта-Клауса на стол, подошел к стенному шкафу. Достал наволочку-мешок, спрятанную за стопкой постельного белья. А затем принялся извлекать из нее красиво упакованные подарки, чтобы разложить их под елкой. Последним стал объемистый сверток в цветной бумаге с изображениями Плохого Кота. Сделав дело, отец Кристофера перешел на кухню и уже там доел печенье. Одно за другим, в полной тишине. А Кристофер побрел назад по коридору и лег спать.

Наутро Кристофер первым делом взялся за объемистый сверток с портретами Плохого Кота.

– Как по-твоему, Кристофер, что там может быть? – спросила мама.

– Не знаю, – тихо сказал Кристофер.

Он распаковал нарядный сверток и увидел мягкую игрушку – свое любимейшее животное.

– Приятно получить такой подарок от Санта-Клауса, верно? – спросил папа.

Кристофер послушно кивнул, прекрасно зная, что подарки разложил под елкой папа и никто другой. В тот день они пошли в церковь, и Кристофер услышал, как другие дети с восторгом описывают подарки, которые принес им Санта-Клаус. У Кристофера не хватило духу испортить им праздник. Он никому не сказал, что Санта – это воображаемый друг. До вечера Кристофер притворялся, что ничего не произошло, и только улыбался, когда мать стала фотографировать отца у той постылой елки. Теперь этот снимок в серебряной рамке стоял наверху, в комнате Кристофера, на книжном шкафу. Для отца то Рождество стало последним. Через неделю он умер в ванне. На следующее Рождество мама опять напекла арахисового печенья с расплавленным шоколадом в серединке и поставила под елку, приговаривая: «Где же мои шоколадные поцелуйчики?» Наутро ни молока, ни печенья под елкой не оказалось; их место заняли подарки. Отца у Кристофера больше не было. А Санта-Клаус никуда не делся.

Оставив печенье «Орео» и молоко на приставном столике, Кристофер подошел к плоскому чемодану. Откинул крышку и перебрал содержимое, хранившее едва уловимый запах табачного дыма. У отца был любимый свитер, теплый, но не колючий. Пара однотонных слаксов, выношенных до пижамной мягкости штанов. Эти вещи, вместе со спальным мешком и подушкой, перекочевали на диван. А Кристофер в полной тишине старался думать как можно громче, чтобы славный человек его услышал.

Не знаю, надежно ли для тебя это укрытие. Понимаю, что переговорить с тобой вслух не получится – наверняка она шпионит. Надеюсь, ты услышишь мои мысли. Приготовил тебе перекусить – ты, наверное, оголодал на собачьем корме. Если она что-нибудь заподозрит, сделаю вид, что приготовил это для себя и забыл. Оставляю тебе также спальный мешок для отдыха на этой лежанке.

Кристофер расправил на диване старую отцовскую одежду.

Это папины вещи. Не уверен, что они сгодятся по размеру, но знаю, что твое одеяние задубело от крови и грязи. Надеюсь, кое-как втиснешься – хотя бы приятнее к телу будет. Ой, чуть не забыл…

Кристофер полез в карман и достал весь свой запас аспирина.

У меня теперь все время болит голова, так что без этих таблеток я никуда. Они также немного помогают от озноба. Но я видел, как она тебя истерзала, так что забирай это лекарство, оно приглушает боль. Я завтра еще раздобуду. А ты восстанавливай силы, чтобы вы с Дэвидом смогли заполучить ключ и сбежать.

Кристофер вытащил из кармана старый целлофановый пакет. Приложил его вплотную к горловине свитера, как бы на место головы, а сверху накрыл подушкой. Мало ли что. Потом он направился к лестнице, ведущей из подвала, но перед тем как подняться, обернулся на скромное место отдыха, подготовленное для славного человека. Взглянул он и на печенье с молоком, оставленное им для реального Санта-Клауса. Для реально существующего воображаемого друга.

Глава 51

Вокруг что-то изменилось. Шериф это почувствовал. В Лес Миссии он пришел сразу после полудня. И когда в сотый раз осматривал место преступления, ему показалось, что лес просыпается. Грызуны, перед тем таившиеся в норах, вдруг заскребли когтями землю. Птицы вспорхнули с ветвей, как от ружейного выстрела, услышанного только ими. В воздухе резко похолодало. Словно где-то распахнули окно, чтобы впустить во вселенную сквозняк.

Если Дэвид Олсон был похоронен заживо, кто его похоронил?

Не деревья же.

Стряхнув жутковатое чувство, шериф вернулся к делу. Он мерил шагами тропу в поисках улик. Поскольку преступление было совершено полвека назад, свежих следов, естественно, не обнаружилось. Никаких признаков насильственного удержания. Никаких ям. Никаких люков. Но могло ведь найтись и нечто совсем иного свойства. Идея. Озарение. Хоть какое-то разумное обоснование, которое позволило бы шерифу мысленно распрощаться с Дэвидом Олсоном, как распрощался с ним в то утро старший брат Эмброуз.

Но даже таких подсказок он не находил.

Ничего, кроме этого жутковатого чувства.

Шериф прошелся мимо места, где были найдены останки Дэвида. Посмотрел на эти рытвины и вспомнил, как стоял рядом с Эмброузом и Кейт Риз во время погребения. Хоронили его сегодня утром, а ощущение осталось такое, будто прошло не менее двух лет. Отец Том произнес прекрасные слова. Эмброуз настоял на своем праве нести гроб. Шериф зауважал старика. Нечасто увидишь в похоронной процессии человека с негнущимися от артрита коленями.

На кладбище они сами донесли гроб до могилы. Пока отец Том служил панихиду, шериф смотрел вокруг. Слова «любовь», «прощение», «покой» не бередили ему душу. Он думал только о тысячах надгробий и о многих поколениях, лежащих бок о бок. Мужья. Жены. Матери. Отцы. Дочери. Сыновья. Шериф думал только об этих семьях. Которые некогда устраивали рождественские застолья, дарили подарки, делились воспоминаниями. А потом его посетила совсем уж дикая мысль.

Бог предает смерти.

Откуда она взялась, шериф так и не понял. В ней не было агрессии. Не было злобы. Никакого святотатства. Просто мысль, которая плыла неслышно, как собравшиеся над кладбищем облака. Одно напоминало руку. Другое – молоток. А третье – мужчину с длинной бородой.

Бог предает смерти.

Шерифу не раз доводилось задерживать убийц. Кто-то из них бил себя в грудь и клялся в своей невиновности, кто-то поливал грязью шерифа, кто-то кричал, что произошло недоразумение. Встречались ему и такие, которые не дергались и хранили спокойствие, даже не смыв с себя кровь жертвы. Эти были страшнее всех других. За исключением сущих монстров. Одна женщина убила родную дочь. Девочку с накрашенными ноготками. Убила не ударом ножа, не выстрелом. А безразличием.

Случись Богу быть арестованным за убийство, как поступили бы с Ним люди?

Окидывая взглядом могилы, шериф думал о девочке с накрашенными ноготками. В промежутке между прощаниями с ней и с Дэвидом Олсоном на других похоронах шериф не бывал. Проводить ту девочку пришли только он и священник. Шериф не мог допустить, чтобы ее положили в грубый сосновый ящик, предоставленный социальными службами. Он снял со счета часть собственных сбережений и приобрел в магазине ритуальных принадлежностей то лучшее, что позволял оклад честного копа. После похорон шериф сразу поехал домой и заперся у себя в квартире. Ему хотелось снять трубку и позвонить матери, но та скончалась много лет назад. Ему хотелось выпить с отцом, но отца тоже давно не стало, равно как и тетушки, которая дожила только лишь до окончания племянником средней школы. В семье он рос единственным ребенком. А теперь – единственный – остался в живых.

Остальных прибрал Господь Бог.

Случись Богу быть арестованным за убийство, приговорили бы Его люди к смертной казни?

После похорон шериф оставил Эмброуза на попечение Кейт, а сам тут же поехал в Лес Миссии. Все ответы, касавшиеся Дэвида, следовало искать здесь. Вне всякого сомнения. Запарковав патрульную машину, он двинулся вдоль бульдозеров с логотипом «Коллинз Констракшн». Судья (к слову, партнер мистера Коллинза по гольфу вот уже тридцать лет) предоставил строительной компании «Коллинз» допуск («временный») в лес для возобновления работ с условием не нарушать границ места преступления. «Временный» допуск был рассчитан ровно на такой срок, чтобы подчиненные Коллинза успели наверстать упущенное. Им повезло. Сторож поведал шерифу, что после прекращения снегопадов рабочие вернулись к вырубке леса. А к Рождеству собирались полностью расчистить огромную территорию.

Если Дэвид Олсон был похоронен заживо, кто его похоронил?

Не деревья же.

Сторож также добавил, что бульдозеристы, выворачивая пласты земли, сделали необычные находки. Такие, как допотопная пила-ножовка, какими по сей день пользуются амиши. Старые молотки, ржавые гвозди. Сломанные лопаты, одна – с обгорелым черенком. Инвентарь этот сохранился с семнадцатого века, когда Англия отдала Уильяму Пенну, одному из отцов-основателей американских колоний, земли нынешнего штата Пенсильвания в погашение долга.

По меньшей мере за сотню лет до того, как люди освоили добычу угля.

Шериф осмотрел эту коллекцию старинных инструментов. Пилы, молотки, лопаты. Вот тут-то у него и забрезжила идея. Он ощущал ее физически. В голове начался какой-то зуд. Впору было чесать мозги, как спину.

Для чего сюда принесли эти орудия?

Шериф так и этак перебирал вопросы. И мало-помалу приближался к ответам.

Неужели здесь велось строительство?

Он зашагал по узкой тропе.

Или совершались захоронения?

Вот и поляна.

Или же это были орудия убийства?

На поляне царила тишина. Как будто лес затаил дыхание. Шериф запрокинул голову. Вот оно. Притулилось на единственном старом дереве.

Если Дэвид Олсон был похоронен заживо, кто его похоронил?

Не деревья же.

Шериф подступил ближе к толстому стволу. Посмотрел вверх. Сквозь облака лился солнечный свет, отчего покрытые инеем ветви излучали золотистое сияние. В голову пришла мгновенная мысль. Ясная, как этот солнечный день.

Случись Богу быть арестованным за убийство, люди потребовали бы для него высшей меры.

Шериф разглядывал строение на дереве. Ветер, словно шепоток, гулял у него в волосах.

Но казнить Бога людям не под силу, поэтому взамен они казнили Его Сына, Иисуса.

К шерифу подкрадывались олени.

Иисус отдал жизнь за наши грехи?

Или за грехи Отца Своего?

Эту мысль он придержал, как курильщик – последнюю спичку.

Люди приговорили Иисуса не как мученика.

Они приговорили Его как соучастника.

Ответ уже вертелся на языке.

Иисус простил нам Свое убийство.

А Его Отец не простил.

Шериф прирос к месту. Он понял, что через мгновение вычислит связь. Дэвид Олсон. Старинные инструменты. Лес Миссии. Поляна. Облака. Все эти составные части уже сплелись, как древесные корни вокруг скелета Дэвида Олсона. Еще одно мгновение – и он поймет, как на самом деле умер Дэвид Олсон.

И тут он услышал детский плач.

Долетавший из домика на дереве.

Глава 52

– Эй? – прокричал шериф. – Я представляю управление шерифа города Милл-Гроув!

Он выждал, но из домика на дереве никто не отозвался. Там по-прежнему заходился плачем ребенок.

Достав табельное оружие, шериф продвинулся на шаг вперед. Включил рацию, чтобы вызвать патрульных, однако услышал только радиопомехи. Возможно, он слишком далеко углубился в чащу леса. Возможно, мешала сильная облачность.

А возможно, и что-то совсем другое.

Шериф подошел вплотную к дереву. Посмотрел под ноги – и увидел детские следы. Свежие. Они выдавали чье-то присутствие. Он дотронулся до ствола. И не почувствовал шершавой коры. Ощущение было, как… как от нежной кожи младенца.

Значит, младенец находился внутри этой постройки. И плакал.

– Кто здесь? – требовательно спросил шериф.

Ответа не было. Только шум ветра. Смахивающий на шипение. Плач перешел в истошный визг. Неужели кто-то затащил своего ребенка на дерево и там бросил? Ну это еще не самое страшное. На стволе белели ступени. Колобашки, приколоченные к стволу. Шериф убрал служебный пистолет в кобуру, чтобы освободить руки. Он поднялся на несколько ступенек. Ребенок исходил криком.

Эмброуз находился дома со своей девушкой.

Они слышали младенческий плач.

Кто-то оставил на крыльце детскую коляску.

Младенца в ней не было.

Шериф замер. Весь его опыт подсказывал, что надо лезть наверх, чтобы помочь ребенку. А инстинкт удерживал на месте. Шериф чувствовал себя дрессированным псом, покорным неслышному свистку. Вот зачем требовался детский плач. Он действовал, как собачий свисток. Как сигнал к ужину. Как манок.

Но такого быть не должно.

Здесь дело нечисто.

Надумай его помощники сделать то, на что решил пойти шериф, он бы решительно пресек их действия. Но шериф был не так-то прост. Он двинулся по той же лесенке, только не вверх, а вниз. Чтобы унести ноги от этого дерева. Из этого леса. Подальше от этого неизвестно откуда взявшегося собачьего свистка. И тут он услышал голос.

– Папа.

От этого звука у него кровь застыла в жилах.

С ним заговорила девочка с накрашенными ноготками.

– Папочка.

Тогда, в больнице, этот голос звучал точно так же. Накануне ее смерти. Она погладила ему руку своими пальчиками, заулыбалась, обнажив сломанные зубы, и назвала его именно так.

– Папочка.

Шериф рванулся наверх. С последней ступени заглянул в окошко. Домик на дереве пустовал. Только на половицах темнели крошечные следы.

– Папочка, на помощь.

Голосок раздавался прямо за дверью домика на дереве. Одной рукой шериф снова достал пистолет, а другой потянулся к дверной ручке.

– Папочка, умоляю, спаси меня.

Шериф распахнул дверь.

И увидел, что она прячется в углу.

Девочка с накрашенными ноготками.

Зубы у нее были целехоньки. Косточки не переломаны. Это был ангелок. С ключом на шее.

– Здравствуй, папочка. Ты не закончил сказку. Дочитаешь? – с улыбкой попросила крошка.

Со слезами на глазах шериф тоже улыбнулся.

– Конечно, дочитаю, родная, – ответил он.

– Тогда входи, – поторопила она.

И сама устремилась к нему. Подала ему свою крошечную ручку и нежно потянула внутрь.

Дверь за ним захлопнулась.

Шериф огляделся. Домик на дереве больше не пустовал. Теперь он смахивал на ее больничную палату. Девочка забралась в кровать. И до подбородка натянула одеяло.

– Книжка на тумбочке, – сказала она.

От вида этой книжки шерифу сделалось не по себе. Он вспомнил, что мать девочки никогда ей не читала. И не пускала дочь в школу. Никаких сказок, за исключением тех, что он читал ей в больнице, она не слышала. Именно эту книгу он читал ей вслух в ночь ее смерти. Девочка уснула, не дослушав сказку до конца. Она так и не узнала, чем закончилась та история.

– Хочу узнать, что там дальше, – сказала она. – Читай вот отсюда.

И указала на открытую страницу. Шериф прочистил горло и начал читать.

– «Бабушка, а почему у вас такие большие глаза?» – «Чтобы лучше видеть, дитя мое».

Глаза девочки с накрашенными ноготками закрылись. Дочитав до конца, шериф понял, что малютка спит. Она так и не узнала, что там дальше. Шериф с улыбкой погладил ее по волосам. Погасил свет. И не сводил с нее глаз, пока сам не задремал в кресле.

Очнувшись, он напрочь забыл, что домик на дереве совсем недавно выглядел, как больничная палата. Напрочь забыл, как читал вслух. Не понимал, как можно было задрыхнуть в таком месте. Смутно помнилось лишь одно: что девчушка с накрашенными ноготками говорила ему «папочка».

Когда шериф выбрался за дверь, он первым делом посмотрел вверх. Облака исчезли. День сменился ночью. В небе криво усмехалась луна. По его ощущениям, проспал он не более часа.

Однако его наручные часы показывали 02.17.

Шериф спустился по лесенке из брусков и спрыгнул на мерзлую землю. Снег под ногами хрустнул, словно косточки. Оленей и след простыл. В лунном свете стоял только он. Наедине со своими мыслями.

Почему же я ее не спас?

Путь его лежал обратно, через Лес Миссии. Он смотрел под ноги и видел многолетнее запустение. Проржавевшие пивные банки. Презервативы. Бульбуляторы из пластиковых бутылок для меда. С затвердевшей смолой каннабиса, который детки выращивали в подвалах родительских домов. На глаза попадалось и кое-что похуже. Отчего люди сходят с ума. Люди вроде нее. Вроде матери той девочки с накрашенными ноготками. Которая под влиянием этого заставляла дочь заниматься кошмарными делами.

Я был обязан ее спасти.

Сунув окоченевшие руки в карманы, шериф пробивался через лес. Мороз щипал его за уши. Проникал в мозг. Если бы соседи учуяли запах днем раньше, он бы ее спас. Но почему же днем раньше ее не спас Бог? По мнению шерифа, как минимум сотня людей заслуживала смерти куда больше, чем та девочка с накрашенными ноготками. Да что там сотня – тысяча. Миллион. Семь миллиардов. Почему же вместо них Бог лишил жизни именно ее? Вскоре пришел и ответ. Холодный и бесстрастный. Бог лишил ее жизни не вместо тех людей. В конечном счете Он убивает каждого.

Потому, что Бог предает смерти, папочка.

Глава 53

Брэйди Коллинз проснулся в своей кровати. Мать выпустила его из конуры лишь в тот день, когда у него подскочила температура и появилась веская причина не ходить в школу. Спросила, готов ли он вести себя как человек, и Брэйди сказал, что да. Позавтракали они за столом, все вместе. Отец распинался насчет «этого засранца-шерифа», который приостановил стройку в Лесу Миссии, и насчет ссуды – близился срок выплаты. Если график строительства будет сорван, их семья просто-напросто обанкротится.

– Да еще ты, Кэтлин, соришь деньгами направо и налево – какого черта?!

Пока отец негодовал по поводу этого болота, которое он принял за целый мир, Брэйди успел доесть свой завтрак, после чего завалился спать. Встал он только один раз, чтобы сходить по-маленькому; моча лилась обильно и пахла сладковатым детским аспирином. Потом Брэйди опять провалился в сон и не вышел ни к обеду, ни к ужину. Проснулся он весь в поту. Температура больше не поднималась, но от зуда в руке он лез на стенку. Брэйди посмотрел на будильник, чтобы понять, который час. С датой вроде все в порядке. Восемнадцатое декабря. Но время определенно съехало. Где это видано, чтобы один час вмещал более шестидесяти минут. Не иначе как он еще дрыхнет. Не иначе как его преследует страшный сон. Тот, в котором мать заманивает его с улицы домой и убивает на потеху Тормозу Эду. Брэйди поплелся по коридору в родительскую спальню. Отец с матерью еще не проснулись. До чего же они хорошие, когда спят. На прикроватной тумбочке отца были навалены всякие документы. На тумбочке матери – приглашения и благодарственные открытки. А среди них – нож для вскрытия конвертов. Из серебра девятьсот двадцать пятой пробы. Дорогущий. За кражу этого ножа мать уволила домработницу. Но оказалось, что нож просто затерялся. А через неделю нашелся, но старой прислуге от места все равно отказали, потому как новая была с Ближнего Востока и вкалывала больше за меньшую плату. «А куда она денется», – сказала мать по телефону кому-то из знакомых. Брэйди взял нож в руки. Посмотрел, как в серебряном лезвии отражается луна. Словно улыбающийся рот с мелкими зубками. Нож перекочевал за пояс халата. Потом Брэйди опустился на колени и взял мать за руку. Зуд прошел. А кожа стала теплой и мягкой, как материнская улыбка в те моменты, когда мать его любила. Брэйди положил ее ладонь себе на голову, представив, будто мать его гладит и нахваливает. Хороший мальчик, Брэйди. Так-то намного лучше, чем в тех кошмарах, где она его убивала, повторяя раз за разом одно и то же под смех Тормоза Эда.

– Ты паршивый щенок, Брэйди. Хоть бы кто-нибудь тебя усыпил.

02.17

Тормоз Эд вытащил из-под подушки револьвер. Вот до чего доводят страшные сны. Как они с ребятами на проезжей части перекидывались мячом и опробовали новенькие бейсбольные перчатки. Но машины разгонялись все быстрее – их преследовали олени. Его мать протянула руку, чтобы увести ребят с улицы, но стоило Тормозу Эду взять ее за руку, как откуда ни возьмись выскочили Брэйди Коллинз с Дженни Херцог и закололи ее ножом. Мамина кровь ручьем бежала по улице, а Брэйди высунул свой змеиный язык и принялся лакать, как собака из унитаза. Тут Тормоз Эд проснулся. Весь в поту. Температура больше не поднималась. Весь день он маялся, переворачивая подушку прохладной стороной, но все равно лоб горел. Зато сейчас у него только чесалась рука. Он осмотрел пять пустых патронников и почесал руку дулом револьвера. Но сколько ни чеши, зуд не проходил. А в голову лезла мысль. Единственная.

Одной пули маловато будет, Эдди. Слушай бабушку.

Тормоз Эд вылез из кровати и тихонько пошлепал вниз по лестнице. Вошел в кабинет, сел в шикарное кожаное кресло и приложил ухо к холодному металлу отцовского оружейного сейфа. Начал подбирать трехзначную комбинацию. Один-один-один. Один-один-два. Один-один-три. И так – всю ночь. Потому что война близко, а хорошим парням нужно ее выиграть. Когда рассвело, Тормоз Эд прервал свои изыскания на два-один-шесть и вошел в комнату, где спала мать. Одна. Тормоз Эд обрадовался, что она жива. Взял ее за руку. По пальцам его зуд перешел к ней. Мать Тормоза Эда медленно открыла глаза. Сонно посмотрела на него и улыбнулась.

– У моего Эдди что-то случилось? – спросила она.

– Ничего, мам. Мне намного лучше, – ответил он.

– Вот и хорошо, любимый мой. Оставила тебе в холодильнике кусочек торта, – сказала мать.

Погладила его по голове, закрыла глаза и снова задремала. Тормоз Эд дождался, чтобы она унеслась далеко-далеко. Потом чмокнул ее в лоб и прошептал на ухо:

– Мам, какой шифр у папиного оружейного сейфа?

02.17

Дженни Херцог стояла у кровати спящего сводного брата. Жар, из-за которого она пропустила уроки, прошел. Остался только зуд, ползущий к ножу в ее руке. Она пристально смотрела на брата. Во сне лицо у него было таким же злющим, как в тот раз, когда кто-то позвонил к ним в дверь и убежал, разбудив его мать, которая прервала любимое вечернее занятие сыночка. В лунном свете его физиономия казалась болезненно-бледной. Угри поблескивали, как звезды в небе. Она подумала: кровь была бы ему к лицу. Можно пустить ему кровь и ею же нарумянить ему щеки, чтоб стали красными, как у проституток в фильмах, которые он обожал смотреть на компьютере. Или как у клоуна. Сжав в руке нож, она мягко вдавила острие в середину его ладони. Он заворочался, но не проснулся. Закрыв глаза, Дженни направила зуд вниз по своей руке и через нож – прямо ему в кожу. Пока зуд прогрызал себе путь в грязные руки брата, она вспоминала свой прекрасный сон. Мама еще жива. И отец еще не привел в дом эту мерзкую тетку с ее мерзким сынком. В этом сне из окна своей комнаты Дженни смотрела, как на заднем дворе мама гонялась за Кристофером. И почти поймала малька-паренька, но Кристофер оказался слишком шустрым и удрал. Мать Дженни бросилась следом по улице, но догнать не смогла. Вернулась на задний двор. По стенам, увитым плющом, забралась к Дженни в спальню. А уж какая была душистая. Прямо как «Шанель номер пять». Обнимая Дженни, мать слушала ее рассказы о школе и о занятиях танцами. А потом объяснила, что сводного брата, Скотта, убивать не надо. Потому как война близко. И чем больше солдат окажется в их армии, тем лучше. Дженни спросила, можно ли окажется прикончить Скотта хотя бы после войны. Мать сказала, что ей даже не придется этого делать. В таких случаях достаточно посмотреть на луну, глядящую тебе в глаза, и прочитать короткую молитву.

«Смой его, Боже. Смой его в потоп. Потоп».

02.17

Стоя в теплой кухне, миссис Хендерсон внимательно смотрела на часы. Мистер Хендерсон наконец-то вернулся домой. Без объяснений. Без извинений. И все же он дома. Поэтому она приготовила его любимое блюдо, в тысячный раз за последние пятьдесят лет. А он даже внимания не обратил. Ему было все равно. Миссис Хендерсон спросила мужа, не забыл ли он, какой сегодня день. Надеялась, что он вспомнит, как поднимал фату над ее прекрасным юным лицом. В первую брачную ночь ее рыжие волосы рассыпались по плечам. Она ждала, что муж вспомнит об их годовщине. Но он так и не вспомнил.

Потому что он тебя разлюбил.

Неумело, как в первую брачную ночь, миссис Хендерсон поцеловала мистера Хендерсона, но он ее оттолкнул. А когда муж сказал, что больше не желает с ней целоваться, она не выдержала и расплакалась. Выходит, она поцеловала его в последний раз, но сама еще того не знала и не запечатлела в памяти. Она отдала мужу пятьдесят лет. Миссис Хендерсон отошла к подоконнику. Посмотрела на свое отражение в стекле. Уродина, если хуже не сказать. Невидимка, пустое место. Молодость забрал муж, осталась только эта дряблая змеиная кожа, которую он ненавидел. Сейчас миссис Хендерсон дорабатывала последние месяцы до пенсии. Вот закончится учебный год – и у нее вовсе ничего не останется. Ни школы. Ни работы. Ни мужа. Ни детей. Будет прозябать в четырех стенах. Она почесала голову. Господи, привязался же этот зуд. Что за напасть такая?

Миссис Хендерсон стояла у мужа за спиной. Ждала: может, обернется. Может, заговорит. Но он знай отправлял в рот еду как ни в чем не бывало. За столом он тихонько чавкал. Боже, что за привычка. Отвратительная. Да еще постанывал, когда блюдо ему нравилось. Разве он не помнит, что рецепт ей пришлось выпрашивать у его матери? Разве не помнит, что красивая молодая женщина с великолепными рыжими волосами не жалела сил, чтобы научиться так готовить, а он чавкает себе и чавкает, как дворовый пес. Неужели он думает, что его дружки-весельчаки смогут побаловать его хоть чем-нибудь подобным?

Обернись же. Спроси, каково мне это терпеть.

Мистер Хендерсон не оборачивался. Миссис Хендерсон думала так громко, что не понимала, как можно ее не слышать.

Если возьмешь эту газету, я заставлю тебя вспомнить, как ты поднимал фату над моим лицом.

Мистер Хендерсон взял газету.

Отлично, ты взял газету. Давай, посмотри, как там дела у «Стилерсов», пока жена плачет у тебя за спиной. Ладно, знаешь что? Твоя жена больше не плачет. Заметил? Ты вообще имеешь хоть малейшее представление о том, что происходит у тебя за спиной? Думаешь, твоя серая мышка-жена только и ждет тех крошек внимания, которые ты называешь любовью? Просто обернись – и увидишь, какова на самом деле твоя мышка-жена. Обернись и поймешь: я не пустое место. Я, ЧЕРТ ТЕБЯ ДЕРИ, КРАСИВАЯ ЖЕНЩИНА И, ЧТОБ ТЫ ЗНАЛ, ЗАСЛУЖИВАЮ УВАЖЕНИЯ.

– Дорогой? – нежно позвала миссис Хендерсон.

– Ну что еще? – вздохнул ее муж.

Тут он обернулся, и она кухонным ножом полоснула его по горлу.

Глава 54

Мэри Кэтрин проснулась в холодном поту. Температура больше не поднималась, но все тело ныло. По правде говоря, стало даже хуже. Появилась отечность. Суставы ломило. Груди стали чувствительными – не дотронуться. Зуд на руке просто сводил с ума. И подташнивало. Наверное, оттого, что вчера целый день она пролежала в постели, а потом заснула без ужина.

А может, виной всему был этот сон.

Он вернул Мэри Кэтрин на три дня назад. Когда еще не случилось тех ужасающих событий. Она присматривала за Кристофером. Нашла его в домике на дереве. Потом отправилась домой. Однако во сне она не фантазировала о шерифе, когда к ней пришли грешные мысли. Не брала, о ужас, в рот этот кошмарный агрегат Дага. Не просыпалась в домике на дереве, начисто забыв, как туда попала. Не приходила домой в восемь утра, когда родители, кипя гневом, поджидали ее в гостиной. И не сдавала экзамены два дня подряд с температурой тридцать девять, которую она заработала, просидев ночь в холодном домике на дереве. Во сне ничего такого не случилось.

Потому что ее остановила Дева Мария.

Во сне Мэри Кэтрин сидела у себя в комнате. Когда к ней пришли греховные мысли, она услышала тихий стук в окно. Мэри Кэтрин обернулась и увидела женщину, парящую в воздухе.

– Впусти меня, пожалуйста, Мэри Кэтрин, – прошептала незнакомка.

– Откуда вы знаете мое имя?

– Тебя назвали в мою честь, – ответила женщина.

– Я думала, меня назвали в честь Девы Марии.

Женщина не ответила. Она с улыбкой ждала, когда тайное станет явным. Мэри Кэтрин вглядывалась в ее лицо. На ангела вроде бы женщина не походила. Не напоминала ни живописные изображения, ни скульптуры, которые Мэри Кэтрин привыкла видеть в церкви. Губы не подкрашены. Волосы не уложены. Простая женщина. Небогатая, с чувством собственного достоинства. На одежде грязь из яслей. И все это взаправду.

– Прошу, открой окно, Мэри Кэтрин, – прошептала женщина.

Мэри Кэтрин подошла к окну и медленно отвела в сторону задвижку. Когда окно распахнулось, на ее ночную сорочку из белого хлопка обрушился морозный декабрьский воздух. От холода кожа покрылась мурашками.

– Вот спасибо. На улице такая стужа. И никто не захотел меня приютить, – прошептала женщина.

Дрожа, она опустилась в белое плетеное кресло. Мэри Кэтрин сдернула с кровати второе одеяло и протянула гостье. Та взяла руки Мэри Кэтрин в свои. Ладони женщины были ледяными, но по пальцам теплой волной пробежал зуд.

– Зачем ты здесь? – спросила Мэри Кэтрин.

– Я здесь для того, чтобы тебя спасти, Мэри Кэтрин, – был ответ.

– Спасти от чего?

– От адского пламени, разумеется.

– Да, умоляю. Что я должна сделать, чтобы не попасть в ад? – спросила Мэри Кэтрин.

Улыбнувшись, женщина разомкнула губы. Заговорила, но слов не было. До слуха Мэри Кэтрин донесся только плач младенца.

И на этом месте она проснулась.

Мэри Кэтрин села в кровати. Несколько мгновений в мыслях был только этот сон. Но потом нахлынули воспоминания обо всем, что она натворила. Как прокручивала в голове жуткие мысли о сексе. Как взяла в рот эту штуковину Дага. Как проснулась в домике на дереве и заспешила домой к родителям, которых огорчила, как никогда в жизни. Лицо Мэри Кэтрин горело от стыда. Ощущение рези в животе не проходило.

К горлу подступила дурнота.

Мэри Кэтрин бросилась в ванную. Подняла крышку унитаза и опустилась перед ним на колени, как перед алтарем. Ее сотрясали сухие спазмы, но рвоте неоткуда было взяться. На пустой желудок. Через несколько секунд тошнота отступила.

Остался лишь привкус.

Мэри Кэтрин достала из аптечки раствор для полоскания. Наполнила колпачок до краев и задержала во рту голубую жидкость, как поступал ее дед-ирландец с коктейлем «Виски сауэр», который позволял себе на Рождество. Ополаскиватель улегся во рту холодным голубым океаном.

А потом стал нагреваться.

Языку сделалось горячо, как зудевшей коже. На глаза наворачивались слезы, секунды превращались в минуты, но она ничего не предпринимала. Не могла. Полоскание жгло, как адское пламя, но сплюнуть Мэри Кэтрин не посмела. Изо всех сил сжимая губы, она только молила Господа, чтобы Он положил этому конец. Чтобы сжег этот привкус прямо у нее во рту, как время сжигает воспоминания.

Сделай так, чтобы я забыла.

Сделай так, чтобы я снова стала маленькой.

Сделай так, чтобы я забыла эту штуковину Дага.

Сделай так, чтобы я забыла, как мне понравилось.

В конце концов плоть победила, и Мэри Кэтрин выплюнула жидкость, задыхаясь от боли. Вышла из ванной и побрела по коридору в спальню. Заглянула к родителям, спящим на огромной кровати. Единственное, чего ей хотелось, – лечь между ними, как в детстве. Опустившись на колени перед отцом, она взяла его за руку. Закрыла глаза и попросила прощения. По ее пальцам зуд добрался до руки отца. Он шевельнулся, повернулся на другой бок и захрапел.

В оставшиеся ночные часы она дописала заявку-эссе для «Нотр-Дам» – про мать Иисуса, Деву Марию. Ей казалось: поступи она в этот университет – и родители ее простят.

Утром мать спустилась в кухню и приготовила завтрак. Мэри Кэтрин попыталась с ней заговорить, но мать удрученно отмалчивалась. И сказала только одно: ей разрешается пойти в школу и отработать свою волонтерскую смену в «Тенистых соснах». А после – мигом домой.

– Никаких подружек. Никакого Дага. Никого и ничего.

– Хорошо, мама. Я прошу прощения, – выдавила Мэри Кэтрин. – А где папа?

– Лежит. Он плохо себя чувствует, – ответила мать.

Мэри Кэтрин ехала в школу на автобусе. Глядя в окно, она видела прекрасные облака, плывущие по небу. Вспомнился стишок, которому научила их миссис Рэдклифф в Общинном католическом центре.

Дождями тучка землю окропила.

Господь весь мир потопами омыл.

Мария смертным сына подарила.

Христос за смертных кровь Свою пролил.

У школы ее поджидал Даг. Вот уж с кем ей меньше всего хотелось сейчас общаться. От одного его вида Мэри Кэтрин затошнило. Незаметно прошмыгнув через боковую дверь, она десять минут стояла под лестницей, а мир где-то высоко жил своей жизнью.

Со звонком Мэри Кэтрин выбралась из своего укрытия и побежала по коридору. Она опаздывала на урок. За последние три дня в ее жизни произошло столько всего, что у нее совсем вылетело из головы: сегодня же контрольная по истории. Последняя контрольная перед рождественскими каникулами. Ей нужна только пятерка, чтобы не испортить средний балл. Ей нужна только пятерка, чтобы поступить в «Нотр-Дам». Ей нужен «Нотр-Дам», чтобы родители ее простили.

Мэри Кэтрин пыталась сосредоточиться на вопросах контрольной, но думала только о том, как ноет все туловище. Рука невыносимо зудела. И что уж совсем непонятно: сильно болели груди. Неужели так и должно быть у девушки после первого опыта орального секса? Кто его знает. Но посмотреть в интернете она не решалась: родители следили за историей ее поисковых запросов. Библиотечным компьютером тоже не воспользуешься: администрация все время начеку – в прошлом году мальчишек застукали за скачиванием порнушки. Можно было бы, конечно, найти какого-нибудь психолога-консультанта, но психологи помогают только девочкам с проблемами или с дурной репутацией. Вроде Дебби Данэм. У Мэри Кэтрин проблем не было. До нынешних событий.

Ее опять затошнило.

Кое-как она справилась с контрольной и дотянула до конца уроков, пропустив ланч и отмахиваясь от эсэмэсок Дага, как от назойливых мух. Дома ее встретило ледяное молчание. Родители сказали только, что собираются в церковь.

– Ты с нами – или хочешь гореть в аду? – спросил отец.

Всю дорогу Мэри Кэтрин молчала. Во время службы она, невзирая на недомогание, покорно сидела на деревянной скамье. Почему отец Том служит мессу в четверг вечером, она не догадывалась, а спросить не решалась. Всю свою сознательную жизнь Мэри Кэтрин пятьдесят два воскресенья в году (плюс в сочельник, на Рождество, в Страстную пятницу и Пепельную среду) присутствовала на службах в этой церкви, да к тому же посещала Общинный католический центр. Но сейчас ей подумалось, что она не имеет представления о людях, которые приходят сюда ближе к ночи, когда полагается спокойно сидеть дома. Она даже не задумывалась об их существовании. Но сейчас все прихожане были здесь. Одни, судя по одежде, бездомные; кое-кто переругивается. Другие с виду не в себе. Или больные. Мэри Кэтрин с особым вниманием слушала проповедь отца Тома. Когда он призвал паству помолиться за беженцев с Ближнего Востока, где не прекращаются военные действия, Мэри Кэтрин, отринув все мысли об университете «Нотр-Дам», о Даге и родителях, помолилась о спасении этих несчастных.

Когда началось провозглашение веры, появилась миссис Рэдклифф с корзиной для пожертвований. Мэри Кэтрин вспомнила годы занятий в Общинном католическом центре. Миссис Рэдклифф всегда говорила родителям Мэри Кэтрин, что их дочь – такая прилежная ученица. Такая хорошая девочка. И ей захотелось снова превратиться в ту девочку. Которая в белом платьице пришла к первому причастию. Которая узнала от миссис Рэдклифф, что причастная облатка – Тело Христово, а вино – Кровь Его. Та девочка требовала, чтобы мальчишки не потешались над миссис Рэдклифф, когда та своим пышным бюстом задевала доску в Общинном католическом центре и до конца урока ходила с двумя круглыми меловыми фарами на блузке.

Когда миссис Рэдклифф протянула ей корзину, Мэри Кэтрин опустила туда все деньги, какие у нее были.

– Спасибо, что открываете мне Закон Божий, миссис Рэдклифф, – прошептала она.

И улыбнулась.

Но миссис Рэдклифф не улыбнулась в ответ.

Только почесала руку.

Начался обряд причастия. Отец Том зачитывал «Отче наш». Вместе с родителями Мэри Кэтрин поднялась со скамьи, чтобы причаститься. Внезапно ее пронзила резь внизу живота. Мэри Кэтрин еле дождалась своей очереди. Остановившись перед отцом Томом, она протянула руки.

– Тело Христово, – сказал он.

Мэри Кэтрин поднесла облатку ко рту. Перекрестилась и начала жевать, как делала с семи лет по меньшей мере пятьдесят два раза в год. Но сейчас облатка по вкусу не напоминала пресный пенопласт.

На вкус это была живая плоть.

Мэри Кэтрин перестала жевать. Подняла глаза и поймала на себе пристальный родительский взгляд. Хотела выплюнуть облатку, но не посмела. Она перешла к миссис Рэдклифф, державшей чашу с вином. Обычно Мэри Кэтрин не причащалась вином, но сейчас хотела избавиться от этого назойливого ощущения. Миссис Рэдклифф передала ей чашу. Мэри Кэтрин осенила себя крестным знамением и пригубила вино. Но по вкусу это было совсем не вино.

На вкус это была кровь.

Мэри Кэтрин выдавила улыбку, перекрестилась и побежала в туалет. Где выплюнула в раковину плоть и кровь. Но когда посмотрела, на дне увидела только облатку и вино.

Содержимое желудка тут же поднялось к горлу. Мэри Кэтрин бросилась к кабинке для инвалидов. Там всегда было особенно чисто. Она опустилась на колени, и ее вырвало съеденной на ужин яичницей. Присев на унитаз, она перевела дыхание. Затем спустила воду и вышла из кабинки.

Грубым бумажным полотенцем вытерла со лба испарину. Перерыла сумочку в поисках мятных пастилок, чтобы избавиться от гадкого привкуса во рту. Но коробочку так и не нашла, зато увидела завалявшийся на самом дне тампон.

И тогда сообразила: у нее задержка месячных.

Мэри Кэтрин оцепенела. Вспомнила ломоту во всем теле. Груди, до которых не дотронуться. Утреннюю тошноту. Резь в животе. Все это смахивало на беременность. Мэри Кэтрин ужаснулась, но тут же успокоилась. Нет. Она не беременна. Это невозможно.

Она же девственница.

А девственница забеременеть не может.

Это всем известно.

Глава 55

На улице завывал ветер. В комнатах начали выключать свет. Так или иначе старикам надо было уже готовиться ко сну. Найдя дневник брата, Эмброуз читал его запоем. Пару раз хотел остановиться, но заставил себя продолжать. Глаза-то пока еще справлялись, а справится ли сердце – как знать? Чувство вины и сожаления терзало его уже полвека. А вот сам дневник… Все в нем напоминало о Дэвиде. И запах. И ощущение. И, конечно, почерк.

Каждая страница – как стена сумасшедшего дома.

Дети обычно пишут как курица лапой, но Дэвид, когда тронулся умом, переплюнул всех. Такой причудливой мешанины прописных и строчных букв, печатных и письменных Эмброуз не встречал никогда. Каракули не от мира сего. Да и сам Дэвид был не от мира сего. Эмброуз рассчитывал проглотить этот дневник за пару часов. Но один день сменился другим, а он не одолел еще и половины. Каждая страница пестрела таким количеством закорючек, рисунков и непонятных знаков, что предложения с ходу не выстраивались.

До них приходилось докапываться.

Но если была здесь хоть какая-то подсказка, Эмброуз твердо вознамерился ее найти. Он потер глаза и снова открыл дневник. Кожаная обложка затрещала. Эмброуз продолжил чтение.

1 апреля

Эмброуз сказал, что идти сегодня в лес ему некогда, но ничего страшного. Он играет за свой колледж в бейсбол, и вообще у него масса важных дел. Жаль только, что я не смогу привести его в домик на дереве. Я ведь так долго его строил, причем сам. Может, поэтому он и получился такой особенный. Заходишь внутрь – и гуляешь по городу. На самом деле это не город. Это как бы город. Мы думаем, что никого кроме нас на свете не существует; но это неверно. Рядом с нами всегда находятся воображаемые люди. Есть очень хорошие. Есть очень плохие. Но никто из них меня не видит, так что все нормально. При свете дня я невидим, как самолет Чудо-женщины. Значит, до наступления темноты я в безопасности. А вот ночью эта, с обугленными ногами, может меня поймать. Она всегда жутко шипит. Хорошо бы Эмброуз все-таки пришел и сам убедился.

13 апреля

Я превращаюсь в супергероя. На воображаемой стороне я могу прыгать на любую высоту – достаточно об этом сосредоточенно подумать. Но возвращаюсь я оттуда совсем больной. Сегодня проснулся – прямо голова раскалывалась. Я-то думал, с головной болью покончено. Но нет. А теперь еще и жар. Мама не на шутку беспокоится, но я не могу ей открыться, ведь эта угленожка за мной, похоже, следит. Вот я и притворяюсь, что здоров как огурчик. Но сам не уверен, что здоров. Мне даже страшно.

23 апреля

Я почти не сплю, потому что плохо себя чувствую. И боюсь страшных снов. Раньше я думал, что это мои единоличные кошмары, а теперь мне уже кажется, что ко мне разом стекаются кошмары всего города. Люди видят во сне такую жуть. У каждого свои несчастья. Угленогая меня преследует. Сегодня даже страшно засыпать.

3 мая

За мной снова наблюдают олени. Они – прислужники угленожки. Совершенно точно. Хочется все рассказать Эмброузу, чтобы он мне помог. Но я знаю, что рассказ получится дурной. И вот еще что знаю: она подслушивает. Хочу убежать, но не могу покинуть Эмброуза.

9 мая

Лучше вообще не ложиться спать. Кошмары такие жуткие, что приходят ко мне даже наяву. Сколько их было за эту ночь, точно не скажу, но много. Я каждый раз просыпался. Кошмары все разные, но кончаются одинаково. Меня пытаются убить. Обычно сама угленожка. Иногда она подсылает других. Но такого, как сегодня ночью, еще не бывало. Стою я на асфальте, куда она не заходит, чтобы не сжечь себе ноги выше щиколоток. А она прикинулась моей матерью и стала зазывать на травку. Я не поддавался, и тогда эта шипящая тетка подослала Эмброуза, чтобы он пырнул меня ножом. Это было совсем как взаправду, и я, проснувшись, схватил бейсбольную перчатку, рождественский подарок Эмброуза, чтобы вспомнить, как брат меня любит. Всю ночь я прижимал к себе эту перчатку, а утром позвал Эмброуза покидать мяч. И он согласился! Мы играли целых пять минут! Потом он сказал, что ему сейчас не до меня – надо готовиться к экзаменам, но у нас впереди все лето. Как здорово! Важно знать, что впереди тебя ждет что-то хорошее.

Эмброуз закрыл дневник. Он собирался читать дальше, но из-за катаракты больше не мог разобрать ни слова. Прикрыл глаза, чтобы прошли сухость и жжение. И в темноте стал прислушиваться к звукам окружающего мира. На ветру скрипели ветви. В комнате напротив покашливала женщина. Тихонько жужжала батарея отопления. А в остальном пансионат «Тенистые сосны» был погружен в мрачную тишину. Здесь – как в окопе, подумал Эмброуз. Тишина не означает спокойствия. В лучшем случае это лишь затишье перед бурей.

Эмброуз открыл глаза и посмотрел на старую бейсбольную перчатку Дэвида, лежавшую на тумбочке у кровати. Ему вдруг стало жутко находиться в комнате одному. Едва разогнув колени, истерзанные артритом, он вышел в коридор с дневником в руке.

Доковыляв до гостиной, Эмброуз занял привычное место у камина. Уселся в глубокое мягкое кресло и обвел взглядом знакомые лица. Мистер Уилкокс и мистер Расселл играют в шахматы. Миссис Хаггерти вяжет чулочек для сладостей – подарок внучке на первое Рождество. Компания старых дев смотрит пошлое реалити-шоу.

Эмброуз вытащил лупу и открыл дневник. Жжение в глазах не проходило, но нужно было прочитать еще хотя бы страницу. Близоруко щурясь, Эмброуз сосредоточился на расшифровке замысловатого почерка.

20 мая

Не понимаю, сплю я сейчас или нет. Голова раскалывается. Родители думают, что на завтрак я ем хлопья, но на самом деле я залил молоком аспирин – разница совсем незаметна. Но даже это не помогает. Мне все время плохо. И очень стыдно. Вчера нахлынула такая тоска, что хотелось умереть. Залез в домик на дереве, из него вышел на середину поляны и стал ждать, когда стемнеет. Я знал, что ночью меня сможет увидеть эта угленогая и убьет раз и навсегда. Но перед самым заходом солнца из укрытия появился какой-то человек и меня спас. Когда угленожка приготовилась со мной разделаться, он оттолкнул меня к домику на дереве. И она начала рвать на куски его самого.

21 мая

Вернувшись в домик на дереве, я стал искать этого человека. Он был у ручья – смывал кровь от ран. У него изодрана вся кожа. Но я рад, что он жив: наконец-то можно хоть с кем-нибудь перекинуться словом. Он сказал, что понимает, почему вчера мне стало тоскливо, но призвал меня быть стойким. По его словам, он – воин, пообещавший своему отцу беречь нас от угленогой, и готов идти до конца. И мне тоже нельзя сдаваться. Я спросил, что он о ней знает. Воин сказал: она – правительница воображаемого мира.

22 мая

Она приступила к выполнению своего замысла. Никто на реальной стороне такого не заподозрил, но это так. Я пытался объяснить ребятам, что происходит, но они считают меня дурковатым. Пришлось идти домой пешком, чтобы надо мной не издевались в школьном автобусе. Я зашел в воображаемую сторону через домик на дереве. И увидел женщину, которая, стоя на крыльце, орала на своего сына. А потом ударила его со всей силы. Женщина не знала, что угленогая шептунья управляла ее рукой и нашептывала ей на ухо.

1 июня

Оно распространяется повсюду. Находясь на воображаемой стороне, мы с воином пытаемся спасать людей, но не получается. Шептунья намного сильнее нас. И с каждым днем у нее прибывает силы. Что-то похожее нам рассказывали на природоведении. Учительница говорила: если бросить лягушку в горячую воду, она поймет, что нужно выпрыгнуть. Но если бросить ее в холодную воду и постепенно нагревать, лягушка ничего не почувствует, пока не будет слишком поздно. Она сварится и умрет. Сейчас все думают, что у меня грипп, но это кое-что похуже. Я мог бы попросить Эмброуза мне помочь, но знаю, что в глубине души он тоже думает, что я сумасшедший. И я очень надеюсь, что он прав. Очень надеюсь, что я просто дурковатый мальчишка, который убегает в лес и разговаривает сам с собой. Ведь иначе выходит, что мир уже брошен в кастрюлю с холодной водой и огонь разгорается. И остановить это могу только я.

– Сестра! – позвал чей-то голос.

Эмброуз закрыл дневник и поднял глаза. Он увидел, что миссис Хаггерти перестала вязать и пощупала лоб.

Подбежала медсестра.

– Что случилось, миссис Хаггерти?

– У меня, кажется, температура.

– Понятно. Идемте, я вас уложу, голубушка.

Эмброуз наблюдал за происходящим. Мистер Уилкокс и мистер Расселл расстегнули свитера и попросили прикрутить отопление. Миссис Уэбб чесала шею, которая была покрыта испариной, как сковорода – кулинарным спреем. Эмброуз услышал кашель одной из старых дев, сидевших перед телевизором. Все начали жаловаться, всем срочно потребовались вода, адвил и холодные компрессы.

Старики заболевали.

Все, кроме матери миссис Коллинз.

Из инвалидной коляски она таращилась на Эмброуза. Он почувствовал, как на него повеяло холодом. Откуда-то долетел ветерок, который, как шепот, пошевелил пух у него на шее.

– Та женщина стоит рядом с тобой и шепчет тебе на ухо, – сообщила миссис Кайзер. – Ты ее слышишь?

– И что же она говорит, миссис Кайзер?

Миссис Кайзер улыбнулась, как Чеширский кот, и со скрипом покатила по коридору. Скрип. Скрип.

– Смерть уж близко. Все мертво. Мы умрем на Рождество.

Глава 56

Рождественское торжество станет настоящим праздником.

Так весь персонал говорил матери Кристофера. Торжество объединяло пансионат «Тенистые сосны» и начальную школу города Милл-Гроув; все гордились этой традицией, появившейся задолго до того, как название пришлось поменять на политкорректное «Зимнее торжество». В последнюю пятницу перед Рождеством учащиеся начальной школы исполняли «зимние» (или «праздничные») песни и угощали стариков домашним печеньем. Потом устраивали «Турнир воздушных шариков», и детей награждали призами. По правилам соревнования, главный приз доставался тому, чей воздушный шарик улетит дальше всех, но каждому ребенку полагалось небольшое поощрение. Все знали, что призы – это на самом деле подарки на Рождество и Хануку, но турнир был отличной возможностью продемонстрировать политику отделения церкви от государства.

– Ну да, а богослов демонстрирует политику отделения Бога от ослов, – приговаривали медсестры.

И не важно, кто стоял по какую сторону прохода – старики любили торжество: не все же двигать шашками и просиживать перед телевизором. Для детей это торжество всяко было лучше, чем уроки. Но больше всего радовался персонал: в часы праздника от стариков не поступало ни одной жалобы.

Нечасто в жизни бывают такие случаи, когда в выигрыше оказываются все.

В Милл-Гроув, пожалуй, этому событию не было равных.

– Вам слышали новость, миссис Риз? – на ломаном английском спросила одна из санитарок.

– Какую?

– Миссис Коллинз… она приболела грипп. Сегодня ее не придет. Рождественское чудо!

Все утро обитатели «Тенистых сосен» были взбудоражены, как дети в ночь перед Рождеством. Мать Кристофера изо всех сил старалась поддерживать их праздничный настрой. Сегодня, в последний учебный день перед «зимними» каникулами, она хотела забрать Кристофера сразу после торжества и пойти с ним в кино на любой фильм по его выбору – и к черту ее разборчивость. А потом, на выходных, они вместе будут украшать к Рождеству свой собственный дом.

Вот только она не могла отделаться от этого ощущения.

От ощущения смутной тревоги.

– Здравствуйте, миссис Риз.

Обернувшись, мать Кристофера увидела входящую Мэри Кэтрин. Девушка была чем-то напугана. В принципе ничего удивительного. Бедняжка Мэри Кэтрин такая боязливая, такая совестливая, такая истовая католичка, порой читала «Отче наш» перед тем, как приступить к десерту, потому что опасалась, не закончилось ли действие молитвы «За дары, которые мы вкушаем», прочитанной перед обедом. Но сегодня она выглядела совсем иначе. На ней просто лица не было.

– Как дела, милая? – спросила мать Кристофера.

– Спасибо, прекрасно, – ответила девушка.

Но это было большим преувеличением. Бедняжка еле сдерживала слезы.

– Точно? Если хочешь, расскажи мне.

– Точно. Просто живот побаливает. Вот и все.

– Тогда иди домой. Сертификат ты уже заработала. Можешь отдыхать. Ты же понимаешь, никто тебя не осудит.

– Осудят, – возразила девушка.

С быстрым кивком Мэри Кэтрин распрощалась и ускользнула в комнату миссис Кайзер, чтобы начать свою волонтерскую смену. Мать Кристофера хотела пойти за ней, но отвлеклась на шум из общей гостиной.

– Они здесь! Дети приехали! – раздавались громкие голоса.

Радостный переполох начался с заезда школьных автобусов на парковку. В считаные секунды открылись двери, и учителя попытались выстроить детей в колонну по одному для прохода в здание. Мать Кристофера машинально поискала глазами приятелей сына, но не смогла их распознать в море разноцветных шерстяных шапок и фирменных помпонов «Питтсбург Стилерс».

Первой в гостиную вошла миз Ласко. Мать Кристофера видела ее в кабинете директора, когда сын оказался замешан в драке с Брэйди Коллинзом. Это случилось пару дней назад, и миз Ласко запомнилась ей крепкой, энергичной и розовощекой.

Произошедшая в ней перемена поражала.

Миз Ласко побледнела и осунулась. Под глазами темнели не то мешки, не то «фонари». Ее изнуренный вид говорил о том, что она не одни сутки промаялась без сна. Короче, выглядела она примерно как…

Кристофер.

– Как вы себя чувствуете, миз Ласко? – спросила мать Кристофера.

– Все хорошо. Спасибо, миссис Риз. Просто голова немного болит.

И тут мать Кристофера кое-что учуяла. От миз Ласко шел запах водки, который не удалось перебить мятным ополаскивателем для рта. Кто-кто, а мать Кристофера знала этот запах. Она рядом с ним выросла. Этот запах читал ей сказки на ночь. И нещадно избивал, когда ей случалось что-нибудь пролить.

Она уже приготовилась сообщить другим учителям, что классная руководительница ее сына пьяна в стельку.

Только миз Ласко была не пьяна.

И даже не под хмельком.

Создавалось такое впечатление, что у нее ломка.

Миз Ласко повернулась к детям, которые тянулись ко входу. И хлопнула в ладоши, чтобы привлечь их внимание.

– Слышите меня, ребята? Заходим прямо в гостиную.

Мать Кристофера смотрела, как дети организованно поднимаются на крыльцо. Наконец-то она разглядела сына и его друзей. Мальчики двигались боевым порядком. Тормоз Эд прикрывал Кристофера с фланга, проверяя, свободен ли путь. Майк шел в арьергарде, охраняя тылы. Мэтт, как разведчик, шагал впереди.

Они изображали войско.

А Кристофер был их королем.

На глазах у матери Кристофера Мэтт вошел в гостиную первым и убедился, что там безопасно. Кивнул Тормозу Эду, который сопроводил в помещение Кристофера. Майк обернулся и произвел осмотр территории. Мать Кристофера отметила, что сходным образом вел себя шериф на их первом свидании. Инстинктивная потребность удостовериться, что все чисто.

Но чтобы так поступали семилетние – такого она еще не видела.

Майк в конце концов отыскал взглядом неприятеля. На Кристофера глазели Брэйди Коллинз и Дженни Херцог, нашептывая что-то своим дружкам. Такое зрелище могло бы позабавить мать Кристофера, да вот только каждая из сторон слишком серьезно относилась к своей роли, что настораживало. Это уже не походило на игру.

Это походило на войну.

В гостиной миз Ласко села за старое фортепьяно и начала разыгрываться, повторяя гаммы. Время от времени она останавливалась, чтобы почесать руку. Поначалу мать Кристофера сочла, что этот зуд – еще один признак ломки.

Пока не увидела, как чешет руку Тормоз Эд.

И Мэтт. И Майк.

Все, кроме Кристофера.

Кстати, и Брэйди, и Дженни тоже чесались. И кое-кто из их компании. И пара учителей. Мать Кристофера не раз видела, как по школе разносятся инфекции и сыпь. Но сейчас это выглядело подозрительно.

– Эй, ребятки… как вы себя чувствуете? – спросила она.

– Хорошо, миссис Риз. Отлично. – Первым заговорил Майк.

– Точно? Вы постоянно чешетесь, – сказала она.

– Ну да. – Он пожал плечами. – Мы с Мэттом, наверно, обожглись ядовитым плющом или чем-то таким.

В декабре? – подумала она, но вслух ничего не сказала. Вместо этого она потрогала его лоб.

– Да ты весь горишь. Давайте-ка я позвоню вашим мамам?

– Нет. Вот они действительно болеют. Лучше мы побудем здесь.

– Моя мама тоже, – сказал Тормоз Эд.

В других обстоятельствах мать Кристофера могла бы подумать, что начинается эпидемия гриппа. Того самого, от которого ее сын несколько дней назад слег с высокой температурой. Но обстоятельства складывались особым образом. Она же видела: всем мальчикам нездоровится. И в особенности Кристоферу.

– Кристофер, все в порядке? – забеспокоилась она.

– Да, все хорошо, мам, – ответил он.

Она машинально пощупала ему лоб. И поразилась. Утром она точно так же проверяла его температуру – все было нормально. На ощупь лоб оказался даже немного прохладным. А теперь просто горел. Ей не хотелось поднимать шум, так что она промолчала. Но решила, что никакого кино сегодня не будет. А будет постельный режим, отдых и обход всех врачей на границе трех штатов; причем до тех пор, пока она не услышит вразумительного ответа на свой вопрос: в чем, мать вашу, причина недомогания ребенка?

– Ладно, солнце. Беги к ребятам, – только и сказала она.

Кристофер с телохранителями подошел к фортепиано, когда миз Ласко заиграла первую песенку. Во время длинного музыкального вступления она успела сказать несколько слов о традиции «зимнего» торжества (привет, Рождество и Ханука), их общей гордости.

– Дамы и господа, мальчики и девочки, мы рады присутствовать здесь, в «Тенистых соснах». Я – музыкальный директор нашего праздника, миз Ласко. Скоро мы будем награждать победителей «Турнира воздушных шариков», а сейчас… «Санта-Клаус к нам спешит»! Поехали!

Санта-Клаус к нам спешит.

Ждите чуда, малыши!

В дом придет сквозь дымоход,

Всем подарки принесет.

На звуки песенки в гостиную потянулись и другие обитатели пансионата. Все, кроме Эмброуза Олсона. Посетив свой старый фамильный дом после похорон Дэвида, старик почти перестал выходить из комнаты. Дежурная медсестра сообщила, что он всю ночь читал и заснул только под утро. Эмброуз очень просил его разбудить, когда начнется празднество. Говорил, что хочет посмотреть на детей. Но медсестры почему-то не смогли его добудиться. И решили, что он просто измотан бессонницей.

Или, быть может, гриппом.

Чудо-кукла в этот праздник с нами:

«Мама» говорит и хлопает глазами.

Когда веселье, сопровождаемое песнями и смехом, было в разгаре, мать Кристофера увидела, что Мэри Кэтрин заталкивает в гостиную инвалидное кресло, в котором восседает миссис Кайзер. Старуха раздухарилась как никогда.

– Что-то с тобою неладно, – заявила она Мэри Кэтрин.

– Миссис Кайзер, ну пожалуйста, – взмолилась Мэри Кэтрин.

– И пахнет от тебя как-то не так. И сама из себя другая, – не унималась старуха.

– Вот там стоит ваш внук Брэйди. Давайте найдем для вас местечко поближе, чтобы его было лучше видно, – предложила Мэри Кэтрин.

– Да она грязная! Эта девчонка грязная! – завопила старуха.

Оттеснив Мэри Кэтрин, мать Кристофера стремительно перехватила кресло, выкатила его в коридор и поставила на тормоз.

– Миссис Кайзер, мне дела нет, что ваша дочь тут хозяйка. Никому не позволительно разговаривать в таком тоне. Тем более с волонтерами-школьниками. Вы меня поняли?

Старуха на мгновение притихла, а потом осклабилась.

– Все неладно. Ты чуешь это не хуже меня, – спокойно выговорила она.

Посмотрев на эту старуху с болезнью Альцгеймера, мать Кристофера покрылась мурашками.

Почему же я не слышу,

Как он топает по крыше?

Может, если захотеть,

Я смогу к нему взлететь?

Мать Кристофера постаралась стряхнуть это жутковатое ощущение. Сняв кресло с тормоза, она подошла к Мэри Кэтрин, остановившейся у стола с пуншем и печеньем.

– Она больная, Мэри Кэтрин. Сама не понимает, что говорит, – шепнула мать Кристофера.

– Все она понимает, – сказала Мэри Кэтрин.

– Что случилось, милая? Расскажи мне.

Мэри Кэтрин умолкла. Мать Кристофера знала: девочку гложет какая-то ужасная тайна. У нее самой в юности таких было немало. Поэтому она решила увести Мэри Кэтрин на кухню, чтобы без помех поговорить по душам.

И тут это случилось.

Мать Кристофера не заметила, с чего все началось, но сейчас увидела, как Тормоз Эд и Брэйди Коллинз сошлись в центре гостиной.

– Отвали от него, Брэйди!

– Да пошел ты, жирдяй!

Вдруг Брэйди Коллинз размахнулся и ударил Тормоза Эда в челюсть. Тот отлетел в сторону. Майк и Мэтт кинулись к нему, но Дженни Херцог успела прыгнуть на Тормоза Эда сверху. Он отшвырнул девчонку и кинулся на Брэйди.

– Еще хоть раз тронешь Кристофера – тебе не жить, урод!

Мать Кристофера ринулась к детям.

– МАЛЬЧИКИ! ПРЕКРАТИТЕ НЕМЕДЛЕННО! – кричала она.

Но они ее не слышали. Все дрались, кусались и норовили сбить противника с ног. Только Кристофер сидел на полу, парализованный головной болью.

– МИЗ ЛАСКО… СЮДА! – прокричала мать Кристофера.

Она пыталась оттащить приятелей сына от Брэйди и Дженни, но те сцепились, как собаки. А миз Ласко просто сидела на месте, обхватив голову руками и будто страдая от жестокого похмелья.

– Да не орите вы! У меня и так голова трещит! – завопила она.

В гостиной поднялся такой бедлам, что про старуху все забыли.

Кроме Кристофера.

* * *

Кристофер словно прирос к полу. Зуд усилился до невыносимого предела. Мысли заметались с такой невероятной скоростью, что он даже не надеялся за ними поспеть. И голосов он не слышал. Кроме одного.

Привет, малыш.

Он покосился в коридор. И увидел, что на него из инвалидного кресла уставилась миссис Кайзер. Та вынула вставные челюсти и выбралась из кресла, стараясь устоять на паучьих ногах. Сделала шаг – и напустила лужу. Кристофер хотел закричать, но не смог; голос продолжал.

Сумасшедших не бывает.

Прихрамывая, старуха направилась в сторону Кристофера. Она улыбалась, но как-то неправильно. Беззубым ртом. Словно младенческим. Кристофер силился встать, но голос пригвоздил его к полу.

Есть просто люди, которые за тобой следят.

По ее поручению.

Старуха ковыляла к нему.

– Криссстофер… – прошипела она. Запихнула зубные протезы в рот, но перепутала. Верхняя челюсть – внизу. Нижняя – вверху.

Она сильно гневается.

Кристофер силился кричать, но голос пропал. Остались только шепот, царапанье и приближение старухи. Ноги у нее подкосились, она упала на колени и дальше поползла на четвереньках. По-собачьи.

Ты забрал у нее славного человека.

Старуха направлялась к нему, оставляя на полу царапины. Кристофер увидел, как Дженни Херцог впилась ногтями Мэтту в лицо, стараясь выцарапать ему глаза. Брэйди Коллинз со своими дружками пинал в живот Тормоза Эда. Майк отшвырнул Брэйди; тот упал.

Она желает его вернуть.

От старческого слабоумия в глазах у нее не осталось ни тени рассудка.

Скажи нам, где он.

Кристофер не мог пошевелиться. Его приморозило к полу. Зуд его поглотил, лишив телесной оболочки. Он превратился во всех присутствующих там стариков разом. Он превратился в их боли. В их муки. В их опухоли. В недуги. В слабоумие. В помешательство. Старуха подползла к нему, пуская слюни, как беззубая собака.

– Скажи нам, где он! – оглушительно заверещала она.

Тощими, костлявыми пальцами она схватила его за руки. Кристофер посмотрел ей в глаза. И увидел лишь старуху, кричащую что-то невнятное. Но отнюдь не бессмысленное. Так кричит новорожденный. Который знает, что хочет сказать, даже если никто его не понимает.

– Смерть уж близко. Все мертво. Мы умрем на Рождество!

По своим рукам Кристофер направил зуд в кожу старухи. Он увидел, как она сидит у себя в комнате, смотрит в окно, видит облака. Из года в год. И тогда Он перенес ее назад во времени. В ту главу ее жизни, когда сознание еще не затуманилось. Это был последний день, когда у нее полностью сохранялись все способности. И теперь ей, судя по всему, стало легче. Как будто к распухшему суставу приложили грелку со льдом. Но тут речь шла о разуме. Туман рассеялся. Старуха посмотрела на Кристофера.

– Где я?

– Вы в доме престарелых.

– Меня зовут миссис Кайзер?

– Да, мэм.

– Мой внук Брэйди здесь?

– Да, мэм.

– Сколько лет я больна?

– Восемь лет.

– Прости, я тебя, наверно, пугаю, – сказала она.

– Меня вы не пугаете, – ответил он.

С этими словами Кристофер направил зуд в глубины ее сознания. Из носа у него хлынула кровь. Дети перестали драться, когда увидели, что старуха привалилась к Кристоферу. В гостиной стало тихо. Мать Кристофера бросилась к старухе.

– Миссис Кайзер! Отпустите моего сына!

– Конечно, конечно, – ответила та. – Прошу прощения, миссис Риз.

Старуха тут же отодвинулась. Весь персонал в изумлении уставился на нее. Восемь лет ее сознание разрушал Альцгеймер. И вдруг оно стало ясным и жизнерадостным.

Чудо.

Кристофер посмотрел на мать. Их глаза встретились. Лицо его было залито кровью. От носа до шеи.

– Мамочка, – сказал он. – Кажется, я умираю.

Глава 57

Заходя в отделение экстренной помощи, мать Кристофера так нервничала, что не видела ничего вокруг. Разве что ступеньку прямо под ногами. Только бы побыстрее к врачу. Управляя машиной, она не обращала внимания ни на красный свет, ни на сигналы «стоп». Видела оленей по обеим сторонам дороги, но скорость не сбрасывала. У сына из носа хлестала кровь. А кожа горела так, что от соприкосновения с ней на ладонях появлялись мелкие волдыри.

Да еще он разговаривал сам с собой.

Но не предложениями. А просто обрывочными фразами. Слова тянулись цепочкой, как муравьи к пикнику. Мать Кристофера молилась, чтобы это был просто бред от высокой температуры. Как-то раз в юности с ней тоже такое случилось. Дядя взял ее в поход, и она сунула руку под камень. Ее ужалила змея, и после этого она два дня не могла отличить реальное от воображаемого.

– Держись, солнце мое, – повторяла она.

Но сын продолжал бормотать. В бреду. Единственная фраза, имевшая смысл, гласила…

«Спать нельзя».

Мать Кристофера бросила машину на парковке больницы и побежала в отделение экстренной помощи, держа сына под мышкой, как тюк с бельем. Направилась к стойке. Сестра Тэмми ее внимательно выслушала, спросила страховку и предложила посидеть в зале ожидания.

– Хорошо. Ладно. А когда нами займется врач?

– Примерно через десять часов.

– Какие, к черту, десять часов?

Сестра Тэмми молча указала в направлении приемного покоя. Мать Кристофера резко обернулась. Вот тогда-то, наконец, она и увидела, что здесь творится.

В отделении экстренной помощи не нашлось ни одного свободного стула.

Она привыкла, что все залы ожидания – это приюты безнадежности. В те периоды, когда у нее не было страховки, она волей-неволей обращалась в отделения экстренной помощи. Туда приходили и обкурившиеся, стонущие парочки. И неимущие, которые с плачем и воплями требовали приема без очереди. Но теперь-то страховка у нее была. И жила она не в мегаполисе. Она жила в небольшом городке.

Но такого не видела нигде.

В зал набилось полно народу – как сельдей в бочке. Отцы семейств подпирали стены, чтобы их дети и жены могли присесть. Старики сидели на полу.

– Вы уж извините, миссис Риз, – заговорила сестра Тэмми. – Больше половины медперсонала сегодня на больничном. Меня вот посадили на регистрацию. Мы займемся вашим мальчиком при первой же возможности.

– Где ближайшая больница? – спросила она.

– Нынче везде одно и то же, мэм. Рождество – сезон гриппа. Прошу вас, присядьте.

Матери Кристофера хотелось на нее закричать, но перед ней сидела усталая женщина, у которой тоже был не очень-то здоровый вид. Что толку орать на одну из тех немногих медсестер, которые сегодня вышли на работу. Поэтому мать Кристофера кивнула, проглотив ярость.

– Спасибо, сестра, – сказала она.

– Не за что, мэм, – ответила сестра Тэмми, поднимая телефонную трубку.

– Пап, извини, мне не вырваться. У нас людей не хватает. Бутылочку «мерЛОТА» для завтрашнего застолья куплю.

Мать Кристофера прошлась по рядам. Надеялась, что хоть кто-нибудь уступит место больному ребенку. Никто не шевельнулся, и это ее просто убило. Люди были слишком заняты собой: одни расстегивали теплую одежду, чтобы немного охладиться. Другие чесались. А один мужчина прижимал к лицу бинт.

– Олень, паразит, выскочил прямо перед моим грузовиком, – объяснял он соседу.

Она прошла мимо жертвы поножовщины. Мимо домохозяйки, которая почему-то заснула у себя во дворе и проснулась с обморожением. Мимо двух парней, подравшихся в баре «из-за какой-то индианки», которая бахвалилась, что перепьет любого. И ведь перепила обоих. Вот был бы анекдот, подумала мать Кристофера, если бы они укокошили друг друга в драке за право переспать с той красоткой. И действительно: по какой-то необъяснимой причине каждый вооружился «розочкой» и полез драться.

Одумались они лишь тогда, когда зазубренное стекло впилось им в кожу.

– Мою мать вы примете НЕМЕДЛЕННО.

У стойки регистратора остановились миссис Коллинз и Брэйди. В инвалидной коляске сидела миссис Кайзер, без сознания. Миссис Коллинз и сама выглядела хуже некуда. Лоб блестел от пота, но она тем не менее не снимала меховой шубы и украшений. Выговаривая сестре Тэмми, она то и дело приподнимала массивное колье, чтобы почесать шею.

– Посмотри вон туда, – шипела миссис Коллинз. – Видишь табличку над дверью? отделение экстренной помощи «коллинз». Коллинз – это я. Если моей матери прямо сейчас не предоставят место в палате, знаешь, что там будет написано завтра? «сдается в аренду».

Мать Кристофера сильно сомневалась, что миссис Коллинз отдает себе отчет в происходящем. Она почему-то вспомнила Марию-Антуанетту, когда ее «диета для сладкоежек» не получила поддержки. Два здоровяка поднялись со своих стульев. Направились к миссис Коллинз. Их места тут же заняли старики.

– Вам бы надо очередь занять, уважаемая, – обратился один из них к миссис Коллинз.

Миссис Коллинз бесстрашно испепелила взглядом обоих.

– А вам бы надо на свои средства больницу построить, – рявкнула она.

По залу прокатился ропот. Никто не знал, чего ждать.

Мать Кристофера чувствовала, что их гнев разносится эхом. На секунду она задумалась, действительно ли эхо умирает или мы просто перестаем его слышать? Как собачий свисток. Его волны всегда рядом. И нас обволакивают. Постоянно.

– До чего ж меня бесят такие стервы… – бросил все тот же верзила.

Сын миссис Коллинз, Брэйди, подошел вплотную к тем двоим. Габаритами он был втрое меньше, но от злости сделался бесстрашным.

– Оставьте в покое мою мать! – потребовал он.

После этих слов в комнате повисло изумленное замешательство, воспользовавшись которым охранники увели семейство Коллинз из растревоженного улья в уютную, чистенькую палату. Когда не стало главного раздражителя, люди начали выплескивать злобу друг на друга. Раздосадованные мужчины вернулись на свои места и согнали оттуда пожилых людей. В том числе и женщин. Те уселись на пол и стали бесцеремонно разглядывать молодых мамочек с больными детьми. И в открытую их осуждать. Мол, надо лучше за детьми смотреть. Матери стали огрызаться в ответ.

– Сама роди, а потом указывай, как мне детей растить.

– Не смейте хамить моей жене.

– А ты сядь – или тебе помочь?

– Телевизор сделайте погромче.

– Нет, потише. Задолбало это дерьмо про Ближний Восток.

– Тут же дети, придержите язык.

– А что ты мне сделаешь, старый?

Весь зал кипел злостью – прямо как Джерри.

Подъехала машина, и фельдшеры скорой помощи вкатили носилки с мужчиной, которого ночью жена полоснула по горлу хлебным ножом. Потом сама же перевязала рану кухонными занавесками и вызвала службу спасения. Его ноги дергались в жутких конвульсиях. Мать Кристофера невольно попятилась, стараясь заслонить сына от этого чудовищного зрелища. У сына не спадала температура и продолжался бред.

– Она тут. Что? Ладно.

– Потерпи, Кристофер, – шептала ему мать. – Доктор нас примет. Обещаю.

Стоя в углу, она ничего не упускала из поля зрения. Держа на руках сына, ждала, не освободится ли где-нибудь стул. И отказывалась себя жалеть.

Жалость долго не продержится. В отличие от человека.

Вместо этого она старалась думать о том, в чем ей повезло. Взглянула на телеэкран – и поблагодарила судьбу, что находится не в лагере беженцев на Ближнем Востоке. Чтобы на десять часов перенестись в душный зал ожидания, где стоят автоматы с закусками, эти люди отдали бы все.

Их, наверное, не покидало ощущение конца света.

Глава 58

Папочка.

Когда зазвонил телефон, шериф не сразу сообразил, давно ли в очередной раз отключился. После поездки в Лес Миссии такое состояние не отступало. Обойдя строительную площадку фирмы Коллинза, он вернулся в управление. А там сменил черно-белую патрульную машину на «Форд» – пикап – так же привычно, как Фред Роджерс[58], возвращаясь домой, менял лоферы на кеды.

Вот только шериф отправился не домой.

Глаза слипались, но он заставил себя отвезти старые инструменты, найденные в Лесу Миссии, своему приятелю Карлу в Питтсбург. Можно было, конечно, доверить это помощнику, но что-то подсказывало: дело не терпит отлагательств.

Голос, условно говоря.

На обратном пути шериф, сам не зная зачем, припарковался у больницы Милосердия. Где некогда сказал слова прощания девочке с накрашенными ноготками. Она погладила его по руке и сказала «папочка». Не сводя глаз с чахлой елки, как будто из старого мультфильма про Чарли Брауна, он потерял счет времени.

И незаметно уснул.

Бог предает смерти, папочка.

И проснулся совершенно разбитым. Вначале списал такое состояние на грипп, но ведь ничего же не болело. Не крутило живот. Гланды не распухли. Хрень какая-то, а не грипп. Не бывает такого, чтобы от гриппа кожу жгло, словно каленым железом, а всему организму – хоть бы хны. Ну разве что крошечный волдырь вскочил на тыльной стороне ладони, но зудит как черт.

В общем, шерифу сейчас хотелось одного: притащиться домой и рухнуть в койку. В свое время дед подсказал ему лекарство от всех болезней. «Хлопнуть скотча, завернуться в пять одеял и как следует пропотеть. Десять часов помучиться – и все как рукой снимет».

Он собирался остановиться и купить бутылку скотча, но в кармане затрещал мобильник. Шериф посмотрел на экран, надеясь увидеть имя Кейт Риз. Но звонок был служебный. Взяв себя в руки, шериф ответил. Подчиненные знали, что у него грипп и звонить можно только в чрезвычайной ситуации.

Ситуация уже стала чрезвычайной.

Помощник сообщил, что половина сотрудников ушла на больничный по гриппу. А тут какая-то библиотекарша из начальной школы порезала мужа. Из баров поступают вызовы на мордобой. Зафиксировано несколько ДТП. Такое чувство, что с ночи весь город не в себе.

– Приезжайте, если можно, поскорее, шериф.

Ему совсем не улыбалось куда-то мчаться.

– Уже еду, – сказал он.

На выезде из города творилось что-то неописуемое. Так бывало в его детстве каждый понедельник. Если в воскресенье «Стилерсы» выигрывали, размякшие болельщики наутро проявляли чудеса вежливости. «Нет-нет, прошу. Только после вас, сэр…» Но стоило клубу проиграть, как взаимная вежливость сменялась взаимным хамством: водители сигналили почем зря и показывали друг другу средний палец. Так проявлялась любовь Питтсбурга к своей команде. По понедельникам утреннее дорожное движение жило и умирало вместе с успехами «Питтсбург Стилерс».

Но сегодня пятница.

И у «Стилерсов» – беспроигрышная серия.

К тому времени, как шериф добрался до управления, его совсем припекло. По спине ручьями стекал пот. Но все надежды проглотить сироп «Найквил» и чуток прикорнуть рухнули, едва он открыл дверь. Толкучка была невообразимая. Милл-Гроув – тихий, мирный городок. Но заглянув сюда, можно подумать, что это неблагополучный Хилл-дистрикт в новогоднюю ночь.

Не один час шериф разбирался с происшествиями: от библиотекарши, ударившей ножом мужа, до целого ряда ДТП с наездами на оленей. Стоило отложить один протокол, как ему тут же подсовывали другой. Кражи со взломом. Пьяные драки. Вандализм. Ночью обчистили магазин оружия – в полицию обратился владелец. Злоумышленники даже не пытались вскрыть кассу. Выручка осталась на месте. Похитили только оружие.

Город явно сходил с ума.

По своему опыту шериф знал: если все идет наперекосяк, значит, и смерть где-то рядом. Но, к счастью, ни одного ДТП со смертельным исходом не случилось. От гриппа никто не умер – ни стар ни млад. И хотя после столкновений с оленями некоторые машины не подлежали восстановлению, никто из водителей и пассажиров не погиб. А взять жертву библиотекарши. Нож рассек гортань и голосовые связки. Мистер Хендерсон навсегда лишился голоса, но еще дышал.

Чудо.

К концу дежурства шериф валился с ног. Всю дорогу он жевал аспирин, но сбить жар так и не удалось. Зуд на правой руке просто сводил с ума, и шериф уже не надеялся ни на какие средства. Ему требовалась передышка, чтобы не слечь окончательно. А позволить себе выйти из строя на рождественскую неделю шериф не мог. Поэтому, улучив свободную минуту, он прошел к себе в кабинет. Выпил «Найквил» и почувствовал, как густой вишневый сироп спускается по горлу. Погасил свет, прилег на диван и закрыл глаза.

Добрых десять минут поворочался, но так и не нашел удобного положения. Из-за высокой температуры все тело покрылось липким потом; белье промокло насквозь. Он сто раз перевернул подушку, но так и не определил, какая сторона прохладнее. Ругнувшись, сбросил ее на пол и прижался щекой к голой кожаной обивке.

Потом заставил себя перевернуться на спину и представить, как веки наливаются свинцом. Но все впустую. Обводя глазами свой кабинет, он невольно задержал взгляд на пробковой доске с объявлением о пропаже несовершеннолетней Эмили Бертович. Хотелось бы узнать: появились ли у полиции города Эри новые зацепки? Или, может, из-за эпидемии, переполненных больниц, пьяных драк и ДТП о поисках забыли? Да и сам он хорош: забыл, кто присутствовал на похоронах… кто же присутствовал на похоронах… этого, как его? Совсем ребенок. Младший брат того старика. Надо вспомнить. Только сперва немного поспать. Как же его звали? Славный такой парнишка. Без двух передних зубов. Совсем как та девочка с накраше…

Папочка.

Когда зазвонил телефон, шериф не сразу сообразил, давно ли отключился. Жар нарастал, в висках стучало. Он посмотрел на экран и обрадовался. Звонила Кейт Риз.

– Привет, – сказал он.

– Алло? – нервно переспросила она.

– Что-то случилось?

– Я в больнице. У Кристофера грипп.

– Понятно. Сейчас эпидемия. Меня вот тоже накрыло, – сказал он.

– Тебя тоже? – В ее голосе звенела тревога.

– Ты не волнуйся. Я обзвонил все больницы. Заболевание не смертельное. Но протекает тяжело. Вот и все.

Он ждал, что сказанное ее успокоит, но понял: она недоговаривает. Ее молчание было невыносимо, как зуд на руке.

– Ты можешь кого-нибудь прислать в отделение экстренной помощи?

– Зачем?

– Тут люди слишком… – она запнулась, подбирая нужное слово. – Озлоблены.

– В больницу люди по доброй воле не попадают, – сказал шериф.

– Собираешься читать мне лекцию или выслушаешь? – резко прервала она.

– Слушаю, – миролюбиво ответил шериф.

– Я бывала в отделениях экстренной помощи. В городках куда беднее этого. Но сейчас что-то не так. В очереди скоро дойдет до драки. Люди, кажется, не в себе. Иногда стоит увидеть на обочине полицейскую машину – и сразу сбрасываешь скорость… понимаешь, о чем я?

Он кивнул. Точно подмечено.

– Хорошо. Сейчас кого-нибудь пришлю, – сказал он. – И сам подъеду, как только смогу вырваться.

– Спасибо, – с облегчением отозвалась она. – Мне пора к сыну. Доброй ночи, Бобби.

Он никогда бы не подумал, что звук его имени может быть настолько приятен.

– Доброй ночи, Кейт. – Он повесил трубку.

Свободного помощника у шерифа не было, но он все равно приказал диспетчеру изыскать какую-нибудь возможность. Шериф испытывал первобытное, необъяснимое желание защитить эту женщину. Обеспечить безопасность Кейт Риз и ее сынишки.

Ему казалось, это спасет мир.

Выходя из кабинета, шериф отметил, что народу в управлении прибавилось. Драки и дорожные аварии не прекращались, вспыхивали конфликты между соседями. Эпидемия гриппа ширилась. У всех задержанных был жар. Госпитализировать их не представлялось возможным – свободных коек в стационарах не осталось.

Шериф прошел мимо обезьянников, прикидывая дневной объем работы. Дебоширы зажимали полученные в драках раны. Двое-трое водителей, остановленных за превышение скорости, были задержаны за отказ выйти из машины и предъявить права. Кого-то забрали за нарушение правил дорожного движения. Кого-то – за побег с места ДТП. В спину шерифу неслась брань. Людская злоба действовала на нервы. Но ничто не могло сравниться с той картиной, которую он увидел в последней клетке.

В той, где сидела миссис Хендерсон.

Милейшая старушка. Кто бы мог подумать, что не далее как вчера вечером она всадила нож в шею своего супруга. В данный момент от обвинения в предумышленном убийстве ее спасал только муж, который изо всех цеплялся за жизнь в реанимации.

Подняв глаза на шерифа, миссис Хендерсон приветливо улыбнулась.

– Мой муж еще жив? – осведомилась она.

– Да, мэм. Он не сдается, – ответил шериф.

– Это хорошо, – сказала миссис Хендерсон. – Надеюсь, он выкарабкается.

Шериф кивнул. Старушка опять улыбнулась.

– Уж очень хочется еще разок пырнуть его ножом.

С этими словами миссис Хендерсон вернулась к чтению Библии.

По опыту шериф знал, что в праздники люди нередко впадают в крайности. У одних проявляется любовь к ближнему и жертвенность, у других – жажда крови, своей или чужой. Шериф считал, что вспышка преступности – такой же неотъемлемый атрибут Рождества, как Санта-Клаус.

Но здесь было нечто другое.

Устрашающее.

Шериф спускался по лестнице. Он понимал: этот грипп рано или поздно запятнает себя кровью. И совершенно ни к чему Кейт Риз и Кристоферу соприкасаться с этой напастью в больнице. А значит, надо пересмотреть план действий в чрезвычайной ситуации, который он составил при вступлении в должность. Надо как следует подготовиться. К чему? Он и сам точно не знал.

Но что-то подсказывало: готовиться надо к худшему.

Шериф не останавливался. Вниз. В архив. Он поручил миссис Руссо принести ему все материалы по предыдущим эпидемиям гриппа для корректировки плана действий в чрезвычайной ситуации. Понятно, что девятнадцатое шоссе нельзя перекрывать ни при каких условиях. По этой магистрали в город сможет прибыть полиция штата, а горожане смогут выехать. Если же ее перекрыть, Милл-Гроув, считай, превратится в остров. Ведь город – это все равно что человеческий организм. Дороги – это артерии и вены, которые обеспечивают кровоснабжение сердца.

А сердце города Милл-Гроув – Лес Миссии.

Вдруг у шерифа забрезжила мысль: перед началом эпидемии он вел какое-то связанное с этим лесом расследование. Что же он собирался предпринять? Вспомнить удалось не сразу. Инструменты. Точно. Старые инструменты. Он отвез их своему приятелю Карлу. Предполагал, что они как-то связаны с… с… да как же звали того мальчонку? Который приходился кому-то младшим братом… Потеряшка… Как возьмешься вспоминать его имя, рука начинает чесаться с новой силой, пот со лба катится градом. Господи, совсем расклеился. Ну ничего, потом само придет в голову.

Шериф вернулся к плану действий в чрезвычайной ситуации. Постарался сосредоточиться. Сейчас на первом месте – эпидемия гриппа. Нельзя тратить время на «висяки» пятидесятилетней давности, как, например, дело об исчезновении младшего брата Эмброуза Олсона. Да как же его звали? А, вот… Точно. Звали его…

Папочка.

Шериф не заметил, как уснул; его разбудила миссис Руссо. Перед ним лежал план действий в чрезвычайной ситуации. Весь закапанный потом. Шерифу было так плохо, что он даже не сделал попытки сохранить лицо. Дрыхнуть на рабочем месте! Да за такое он отправил бы любого из подчиненных в неоплачиваемый отпуск.

– Вам, наверно, лучше пойти домой, шериф, – сочувственно сказала миссис Руссо.

Он и рад был бы пойти домой, но не мог. Как верный пес, он раньше хозяина чуял приближение бури.

– Благодарю вас, миссис Руссо. Я в полном порядке. За работу, – сказал он.

Сидя бок о бок, они просмотрели сводки о прежних эпидемиях гриппа. Самая жестокая вспышка «испанки», зарегистрированная в 1918 году, оказалась далеко не единственной. В начале девятнадцатого века одно из поселений амишей выкосила такая страшная эпидемия, что уцелевшие члены общины бежали из города и расселились в штате Огайо. Сразу после Войны за независимость были и другие случаи массовых заболеваний гриппом, хотя и не такие серьезные.

Но внимание шерифа привлекла последняя вспышка. Она произошла не зимой, а летом. Состояние заболевших было очень тяжелым, но все выжили. Шериф остановился. Зуд и жар донимали все сильнее, но в этот раз он твердо решил не поддаваться – служба прежде всего. Он прочел все материалы, лежавшие в большом плотном конверте. Сколько-нибудь полезной информации о действиях полицейского управления в чрезвычайной ситуации не обнаружилось. Но кое-что заслуживающее внимания он нашел.

Эпидемия случилась в тот год, когда пропал маленький мальчик.

По имени Дэвид Олсон.

Ничего определенного шериф сказать не мог, но это имя не было для него пустым звуком.

Глава 59

Кристофер не мог взять в толк: спит он или нет? Посмотрел на свои ноги. Не понимая, почему они такие короткие. И почему на нем больничная рубаха. И почему он в больничной палате. Посмотрел на свои ладони, ожидая увидеть морщинистые старушечьи руки. Руки миссис Кайзер. Но не увидел.

– Почему у меня детские руки? – спросил себя Кристофер.

Он мог поклясться, что после рождественского торжества превратился в миссис Кайзер. А почему – неизвестно. Он всего-то коснулся ее руки. Может, дело в лекарствах, которыми его пичкали. Но перед ним текла вся жизнь миссис Кайзер, как домашнее видео, которое крутили на внутренней стороне век.

Я девочка. В школе учусь на отлично. Поступаю в колледж. Загляделась на того парня, вон там, в спортзале. Как тебя зовут? Джо Кайзер? А меня – Линн Уилкинсон. Приятно познакомиться. Да, в субботу вечером я могу. И в следующую тоже. Смотрю на свои руки. О, Боже. На пальце – помолвочное кольцо. В церкви держимся за руки. Я больше не Линн Уилкинсон. Теперь я – миссис Джозеф Кайзер.

Кристофер сел на кровати. Покосился в окно и увидел отражение мальчика. Но стоило закрыть глаза, как появлялись домашние хроники миссис Кайзер.

Джо! Джо! Я беременна. У нас будет девочка! Давай назовем ее Стефани, как мою мать. Ладно. Хорошо. Кэтлин, как твою. Кэти Кайзер, немедленно иди сюда! Погоди, вот отец увидит, что ты натворила. Джо, хватит. Ей же холодно. Впусти ее в дом. Ладно, тогда я впущу! Джо, хватит! Мне больно. Джо, умоляю тебя. Наша девочка – подросток. Наша девочка заканчивает университет. Наша девочка выходит замуж. Она теперь не Кэти Кайзер. А миссис Брэдфорд Коллинз. Джо, она беременна! Джо, у нас родился внук! Брэдфорд Уэсли Коллинз III! Королевское имя. Джо, что с тобой? Джо! Джо! Проснись! Джо!

Открыв глаза, Кристофер увидел красавицу, выходящую из туалетного отсека. Как же ее зовут? Миссис Риз. Да. Точно. Кейт Риз.

– Ты меня слышишь, Кристофер? – спросила она.

Миссис Риз перевернула подушку, чтобы было попрохладнее. Кристофер закрыл глаза, и ее озабоченное лицо вытеснилось воспоминаниями миссис Кайзер. Которые менялись каждый раз, как моргнешь, словно кадры старого фильма.

Нет, Брэйди. Дедушка умер. Понимаю. Я тоже скучаю. Мы были женаты сорок… сорок… Господи, сколько же лет? Сорок с чем-то? На языке вертится. Господи, почему я не могу вспомнить? Мне как-то не по себе. Не могу вспомнить, куда положила… мое имя. Хочешь сказать, меня зовут Линн Кайзер? С каких это пор? Не помню, чтобы я выходила замуж. Нет, это ошибка. Я не миссис Кайзер. Меня зовут… меня зовут… Линн… дальше не помню. Ты кто? Какая Кэтлин? А этот малыш? Нет, он мне не внук. Впервые вижу этого ребенка. Сестра! Кто-то украл мои воспоминания! Кто-то украл мое имя! Не успокаивайте меня! Неужели вы не видите, что творится? Не понимаете? Смерть уж близко. Все мертво. Мы умрем на Рождество!

Миссис Риз поднесла к его губам соломинку. Он втянул в себя ледяной яблочный сок. Ничего вкуснее не пробовал. Это даже лучше, чем фруктовые колечки «Фрут-лупс». Но старухи не любят фруктовые колечки. Значит, он не старуха, верно? А обыкновенный мальчик, и руки у него детские.

– Вот так, солнце. Как ты себя чувствуешь, Кристофер?

Его зовут Кристофер. Правильно. Миссис Риз – не медсестра. Это его мать. Они находятся в больнице. Врач держит медицинскую карту. Сначала врач нашел у него грипп, но Кристофер знал: никакой это не грипп. Просто у него пару дней была болезнь Альцгеймера. Вот и все.

– Как самочувствие, сынок? – спросил врач.

– Отличное, – сказал он.

– Кристофер, ты уверен? – засомневалась его мать.

Он хотел рассказать матери правду. Что все недуги миссис Кайзер до сих пор при нем. Ее болезнь разрушает его суставы. Он не знал, сможет ли ходить. Или хотя бы стоять. Но решил придержать язык, пока здесь доктор.

Не тот, который сейчас чешет руку.

– Да, мам. Все отлично, – повторил Кристофер.

Доктор приложил к его груди стетоскоп. Холодный металл коснулся кожи, и Кристофера прострелил зуд. За пару мгновений в сознание Кристофера перетекли все медицинские познания врача. Наверное, стетоскоп слишком холодный, подумал доктор. Встряхнул его и снова послушал Кристофера.

Ничего не понимаю. В легких чисто. Пульс нормальный. Все показатели в пределах нормы. Температура тела нормальная, если термометр не врет, а посмотришь… ребенок умирает.

Кристофер выдавил улыбку. Нельзя им показывать, как тяжело он болен. Где болезнь – там лекарства, где лекарства – там сон, где сон – там шептунья. Зуд такой сильный, что не ровен час – унесет его в открытое море. Но открыть этого Кристофер никому не мог, а поэтому вдохнул поглубже и сложил эти мысли в укромном уголке легких.

– Молодец, сынок: хороший глубокий вдох, – мягко сказал доктор.

Тело Кристофера пронизывал зуд, принося с собой всех пациентов, которых в тот день осматривал врач. Их муки и страдания. Их жар и головную боль. Кристофер чувствовал, как лезвие ножа вонзается в горло мистера Хендерсона. Пятьдесят лет брака уместились в один удар хлебного ножа.

С помощью этого ножа я приготовила тебе десять тысяч ужинов!

Грипп повсюду. Но это не грипп. А шептунья по ту сторону стекла. Уж он-то знает. Мать Кристофера дала ему сделать еще один глоток холодного яблочного сока. На вкус – кровь мистера Хендерсона, стекающая на кухонный стол. Кристофера затошнило, но не вырвало. Его ведь отсюда не выпустят. А выбраться необходимо.

– Вкуснота, мама. Спасибо.

Кристофер чувствовал: шептунья в палате. За всеми следит. Всеми играет, словно марионетками. На веревочках, как у почтарей. На веревочках, как у воздушных шаров на турнире. Только-только начинает внедряться людям в умы, чтобы смотреть вокруг их глазами. А гигантское око все растет. Зло теперь у доктора внутри. Он чешет ладонь. Ту, на которой писал шпаргалки в медицинском.

– Миссис Риз, ваш сын практически здоров.

– Доктор, вы пощупайте его лоб…

– Термометр показывает тридцать семь.

– Значит, он неисправен…

– Мы на трех термометрах перепроверили. Все исправны. Жара у него нет.

– У него на лбу можно яичницу жарить.

– Миссис Риз, у вашего сына нет жара.

Кристофер чувствовал, как в матери закипает гнев. Она старалась говорить ровным тоном.

– А носовые кровотечения?

– У него же нет гемофилии, миссис Риз.

– Но кровотечение не останавливается…

– Мы сделали анализы. У него нет гемофилии.

– А что есть?

– Мы ничего не нашли.

У нее нарастал гнев. У них у всех нарастал гнев.

– Не нашли? Да вы за двое суток его всего истыкали и искололи – и ни фига не нашли?!

– Миссис Риз, пожалуйста, успокойтесь.

– Нет, я не успокоюсь, черт вас подери. Проведите дополнительное обследование.

– Уже. Биохимический анализ крови. Позитронно-эмиссионную томографию. Сканирование головного мозга.

Шептунья…

Шептунья… становится все сильнее.

– Возьмите другие анализы!

– Других не бывает! Мы сделали по максимуму! Ничего у него нет, миссис Риз!

– ДА ВЫ НА НЕГО ПОСМОТРИТЕ!

Она указала на своего мальчика, и Кристофер увидел себя ее глазами. Бледный как привидение. Нос – в кровяной коросте. Кристофер хотел сказать, что шептунья сейчас прямо тут, в палате – и сеет ненависть. Но не решился, потому что тогда…

– Миссис Риз, у вас в роду были психические заболевания?

…они объявят его сумасшедшим.

В палате стало тихо. Кристофер смотрел на мать, которая сидела неподвижно. И не отвечала. Врач, казалось, только рад небольшой передышке. Он заговорил осторожно, будто пробирался на цыпочках от одного слога к другому.

– У кого-нибудь в семье были психические заболевания? – повторил доктор. – Миссис Риз, я не зря спрашиваю: просто у меня есть опыт работы с детскими психосоматическими заболеваниями. Если физическое состояние в норме, первопричинное заболевание обычно имеет психическую природу.

Кристофер посмотрел на мать. Лицо у нее не выражало ничего, но он держал ее за руку и поэтому мельком увидел кадры из домашнего видео, которые она не показывала никому. Мать стоит на коленях. Драит ванну. Руки саднит от хлорки. Но не может смыть кровь своего мужа. И она снимается с места. И потом снимается с места еще много раз.

– Мой сын не сумасшедший, – выговорила она.

– Миссис Риз, вы сами сказали, что в школе он разодрал себе шею. Самоповреждение – один из признаков…

– Это был кошмар. У детей бывают кошмары.

Врач закусил губу. На миг.

Доктор думает…

Доктор думает… у меня что-то серьезное. Он видел шизофрению у детей. Она может проявиться и у тех, кто меня младше. Доктор… доктор… работает на шептунью. Сам того не зная.

– Миссис Риз, я пытаюсь помочь вашему сыну. А не навредить. Я могу прямо сейчас вызвать детского психиатра. После осмотра он сразу даст ответ. Если психическое заболевание будет исключено, я назначу повторные анализы. Договорились?

В палате висела тишина. Секунд десять, показавшихся часом. Наконец мать Кристофера кивнула. Врач проявил ответную любезность и тут же позвонил детскому психиатру. Повесив трубку, он попытался найти в создавшемся положении хоть что-нибудь позитивное.

– Миссис Риз, все не так страшно, как кажется, – сказал доктор. – По крайней мере, физически ваш сын здоров.

Он почесал ладонь и улыбнулся.

– За это мы можем поблагодарить Бога.

Глава 60

Мэри Кэтрин помолилась перед образом Иисуса, висевшим над кроватью.

Она знала: если родители заметят ее отсутствие, то запрут дома до конца дней, но делать нечего. Брать машину больше не разрешалось. Правдоподобного объяснения, зачем ей нужно в аптеку, придумать не удалось. Но в памяти засели слова миссис Кайзер.

«И пахнет от тебя как-то не так. Да она грязная. Эта девчонка грязная!»

Мэри Кэтрин натянула джинсы под ночной сорочкой. Застегивая пуговицу, почувствовала, что в талии они стали тесноваты. Она надеялась, что просто прибавила в весе. Господи, сделай милость: это же простая прибавка в весе, правда? Сняла ночную сорочку и накинула куртку-бомбер. Ту, которую получила за игру на флейте в марширующем оркестре.

Подойдя к кровати, Мэри Кэтрин засунула подушку под одеяло – наподобие человеческой фигуры. Потом взяла копилку. Подаренную бабушкой Маргарет перед смертью. Мэри Кэтрин давно хотела от нее отказаться. В конце концов, она уже не маленькая. Но это был последний бабушкин подарок – рука не поднималась его выбросить.

Мэри Кэтрин выгребла все, что там было, даже мелочь.

Добавила деньги, заработанные присмотром за детьми.

Получилось почти сорок три доллара.

Вполне достаточно.

И выскользнула из комнаты. В коридоре остановилась у дверей в родительскую спальню. Постояла, прислушиваясь, пока не уловила храп отца. Потом спустилась в прихожую, взяла ключи от машины, висевшие на колечке под распятием, и вышла на подъездную дорожку. Забралась в салон. Тихонько. Не стала прогревать двигатель. Уселась – и руки едва не примерзли к рулевому колесу; но кожаная оплетка быстро отогрелась под ее горячими ладонями.

Куда ехать, она так и не решила. В аптеку «Райт Эйд» рядом с торговым центром «Саут Хиллз Виллидж» нельзя – там ее знают. В другом супермаркете, в «Джайэнт Игл», где есть аптека, открытая допоздна, подвизается Дебби Данэм. Но лишние свидетели никому не нужны.

Лучше двигаться по девятнадцатому шоссе.

Подальше от Милл-Гроув.

Заехав на мост «Либерти» через одноименный тоннель, Мэри Кэтрин увидела слева от себя огни центральных улиц Питтсбурга, а справа – тюрьму. Этой дорогой она ехала в больницу Милосердия, где умерла бабушка. Та оставила Мэри Кэтрин кучу денег, которые ей даже не показали и не дали потрогать. Это средства на учебу в университете «Нотр-Дам», повторял отец. У Мэри Кэтрин осталась только копилка. Интересно, какая у бабушки была девичья фамилия? Почему Мэри Кэтрин столько о ней думает? В последнее время она редко ее вспоминала. И чувствовала себя виноватой.

Мэри Кэтрин поехала по межштатной автомагистрали номер триста семьдесят шесть и свернула на Форбс-авеню в направлении района Окленд, где находятся высшие учебные заведения. Питтсбургский университет и университет Карнеги-Меллон. Там ее никто не знает. Она доехала до круглосуточной аптеки. Припарковалась и минут пять просидела в машине, наблюдая за входом, чтобы понять, нет ли внутри знакомых. Но не увидела никого, только заметила камеры видеонаблюдения. Тогда она надела толстую вязаную шапку и какие-то солнцезащитные очки, до сих пор хранившие запах семейной поездки в Вирджинию-Бич. Там все было так просто. Так тепло и солнечно. И родители ее не ругали. И она еще ничего не натворила.

Автоматические двери, завидев ее приближение, раскрыли свою китовую пасть.

Мэри Кэтрин зашла в аптеку. Сердце колотилось. В каком отделе искать, она не представляла. И в такой ситуации оказалась впервые.

– Вам что-нибудь подсказать, милочка? – спросила ее женщина-провизор.

– Нет, спасибо. Не беспокойтесь, – ответила Мэри Кэтрин.

Сердце колотилось. Она знает. Она знает.

Идя между стеллажами, Мэри Кэтрин старалась вести себя как ни в чем не бывало. Поглазела на упаковку рождественских конфет. Перебрала несколько новогодних открыток. Остановилась у стеллажа с книгами и просмотрела названия. Дошла до лекарственного отдела: полки, отведенные для средств от простуды, оказались пусты. Она подумала, что грипп, видимо, свирепствует повсюду, но сейчас ей было не до этого. Наконец Мэри Кэтрин нашла, что искала, прямо рядом с тампонами.

Тесты на беременность.

Она понятия не имела, какие лучше, но спросить не решалась. Поэтому взяла три самых дорогих. Сначала хотела их украсть, чтобы женщина на кассе не узнала, что она покупает. Но это значило совершить еще один грех в придачу к тому, что давил всей тяжестью на Мэри Кэтрин. От одной мысли о воровстве ей стало стыдно.

Подумать – все равно что сделать.

Она подошла к кассе. Женщина посмотрела на упаковки, потом перевела взгляд на Мэри Кэтрин. На лице появилась тонкая, напряженная улыбочка, сказавшая все.

– Хорошо, что вам не нужны лекарства от простуды, милочка. У нас все раскупили. Рождество, знаете ли, – сезон гриппа, – сказала она.

Мэри Кэтрин кивнула и хотела ответить, но поняла: лучше молчать, чтобы не разрыдаться.

– Как там «Стилерсы» сегодня сыграли? Думаю, они в этом сезоне всех порвут.

Мэри Кэтрин кивнула и посмотрела на женщину. Она такая добрая. Почти как бабушка.

– Спасибо за покупку, милочка. Счастливого Рождества, – сказала женщина.

– Счастливого Рождества, мэм, – ответила Мэри Кэтрин.

Женщина пробила тесты и сложила их в пакетик. Мэри Кэтрин высыпала на прилавок монеты и мятые долларовые бумажки. Сдачи ждать не стала.

Когда она выходила из дверей, к аптеке с оглушительным грохотом подъехал «Форд Мустанг». Мэри Кэтрин услышала, как парни хвастаются своими похождениями. Помнишь «тупую шлюху» из общаги «Каппа»? А эта «горячая черная телка» такая обдолбанная пришла, что дала бы любому. Мэри Кэтрин быстро забралась в машину матери и заблокировала все дверцы. Сняла шапку, очки и вскрыла первую коробочку. В темной машине разобрать инструкции, напечатанные мелким шрифтом, было невозможно, но и свет включить она побоялась – вдруг кто-нибудь увидит. Нужно найти какое-нибудь укромное место. Завела машину и той же дорогой поехала в Милл-Гроув.

На обратном пути Мэри Кэтрин вспоминала, как они возвращались домой из бабушкиного дома, где праздновали сочельник. Смеялись, когда по радио включили песню «Сбил бабулю северный олень». Мелодия заканчивалась, и диджей сказал, что рядом с Северным полюсом замечены сани Санта-Клауса. Мэри Кэтрин просила папу поторопиться, чтобы успеть домой раньше Санты. Если она не ляжет вовремя, он рассердится и не оставит подарков.

Умоляю, папочка. Поторопись.

Мэри Кэтрин проехала мимо тюрьмы, по тоннелю «Либерти», через Дормонт и Маунт-Лебанон[59] и снова оказалась в Милл-Гроув. Свернула с девятнадцатого шоссе и стала петлять по улочкам, пока, наконец, не нашла совершенно безлюдное место.

Прямо рядом с Лесом Миссии.

Посмотрев через запотевшее лобовое стекло, Мэри Кэтрин убедилась, что поблизости никого нет. Только забор, за которым стоят бульдозеры и другая техника строительной фирмы «Коллинз Констракшн». Ни охранников. Ни камер. Здесь безопасно.

Мэри Кэтрин быстро вытащила инструкцию. Аккуратно развернула листок и стала читать все подряд, пока не дошла до перевода на испанский. Когда поняла, как пользоваться тестом, у нее глаза на лоб полезли.

Пописать на какую-то полоску?

Она чуть не заплакала. Какая гадость. Почему все связанное с девичьим телом так унизительно? Парни остаются чистыми и сухими. А девушки должны мириться с тем, что они грязные, делая вид, что это совсем не так.

И пахнет от тебя как-то не так. Ты грязная.

Мэри Кэтрин гостила у бабушки, когда у нее в первый раз начались месячные. Она думала, что порезалась. Не знала, что делать. Поэтому воспользовалась туалетной бумагой. И когда ее не хватило, пошла в мамину ванную и стащила тампон. Ей было так стыдно. Вставив тампон, она расплакалась. Какая-то часть ее натуры считала, что это грех. А вынув тампон, Мэри Кэтрин не поверила своим глазам. Тампон пропитался вовсе не голубой жидкостью, как в рекламе. А кровью. С какими-то сгустками. Ей стало противно. Какая же она грязная.

Ты грязная. Эта девчонка грязная!

Мэри Кэтрин открыла дверцу машины. Ужасно холодно. Она стянула джинсы и почувствовала, что кнопка оставила вмятинку на животе. Вылезла из машины и присела тут же, рядом. Расслабила мочевой пузырь. И помочилась на полоску. Мысли в голове неслись с бешеной скоростью.

Все в порядке. У тебя был оральный секс, и только один раз. От этого забеременеть невозможно. Невозможно, понимаешь? Через рот забеременеть нельзя. Такого не бывает, Мэри Кэтрин. Тебе же на уроках биологии рассказывали. И оттого, что Даг потрогал твою грудь, ничего не случилось. Это одно и то же. Так? Так.

Если я ошибаюсь, Господи, сделай так, чтобы по пути домой я сбила оленя.

Мэри Кэтрин включила телефон, чтобы немного посветить. И рассмотреть полоску. Если синий цвет – беременна. Если розовый – нет. В инструкции говорилось, что нужно пару минут выждать. А тут каждая секунда казалась вечностью.

Не паникуй. Да, его сперма попала на твой свитер, но забеременеть от спермы на одежде ты не можешь. Такого не бывает. Не бывает, так ведь? Даже если ты до нее дотронулась, а в душ сходила не сразу. Разве можно так забеременеть? Нет, конечно, нет. Ты же ходила на биологию. Это происходит не так. Ты же знаешь.

Господи, если я ошибаюсь, сделай так, чтобы по пути домой я сбила оленя.

Она обвела глазами строительную площадку. Деревья качались на ветру. Правое предплечье ужасно зудело. Как и вся кожа. Она натянула джинсы на окоченевшие бедра и вернулась в машину. Даже не стала выключать свет. Просто сидела и смотрела на полоску. Чесала руку. Ждала. Молилась.

Умоляю, Господи. Пусть проявится розовый цвет. Пусть я не беременна. Клянусь, я ничего не делала. Я себя не трогала. Да, я об этом думала. Знаю, что подумать – все равно что сделать, но я не делала этого! Я себя остановила! Пожалуйста, Господи, помоги мне! Пусть проявится розовый цвет. Клянусь, я буду чаще ходить в церковь. Клянусь, я буду волонтером в «Тенистых соснах» до конца года. Исповедуюсь отцу Тому. Признаюсь родителям, что сегодня вечером уехала без спроса. Пожалуйста, Господи. Я сделаю что угодно. Только, пожалуйста, пусть полоска станет розовой.

Мэри Кэтрин посмотрела на полоску.

Синяя.

Мэри Кэтрин всхлипнула.

Это беременность.

Глава 61

Арипипразол.

Мать Кристофера держала в руках пузырек с таблетками. Название такое, что язык сломаешь. Но детский психиатр после часовой беседы с Кристофером назначил именно это лекарство. Которое обычно прописывают детям и подросткам. Препарат считается эффективным.

– А что это? – спросила она.

– Антипсихотическое средство, – объяснил врач.

– Но Кристофер не психически больной.

– Миссис Риз, я понимаю ваши чувства, но ваш сын целый час отказывался со мной говорить, потому что… – Он порылся в записях, ища точную фразу. – Потому что «шептунья подслушивает». Я тридцать лет занимаюсь психическими заболеваниями у детей и вижу, что мальчику можно помочь. Только мне понадобится ваша поддержка.

Мать Кристофера изо всех сил старалась держать себя в руках, пока доктор полушепотом перечислял такие термины, как шизофрения, биполярное расстройство, клиническая депрессия, чтобы объяснить: конечно, она любит своего сына, но для его же пользы должна признать существование проблемы. Она все еще была твердо убеждена, что доктор ошибается.

Пока не вернулась в палату.

Этот образ ее поразил. Кристофер сидел на кровати – бледный, как привидение. Будто в ступоре, медленно моргая и облизывая сухие губы. Глаза угольно-черные. Казалось, он смотрит не на нее. А мимо нее. Сквозь нее. Сквозь стену за ней. В этот миг мать Кристофера подумала о его отце. Она встретила здорового, красивого мужчину. А через пять лет, приходя домой, видела, как он разговаривает сам с собой. Она бы заплатила любую цену за лекарство, способное его вылечить. Может, заполучи она тогда эти таблетки, у нее и сейчас был бы муж, а…

У Кристофера и сейчас был бы отец.

– Какое оно оказывает действие? – спросила мать Кристофера, ненавидя каждое слово, слетавшее у нее с языка.

– Оно помогает контролировать маниакальные эпизоды. А также эффективно предотвращает самоповреждение, агрессию и резкие смены настроения. Если арипипразол не поможет, попробуем что-нибудь другое. Но, с моей точки зрения, начинать лучше с этого препарата – побочных эффектов меньше.

– А какие у него побочные эффекты?

– У детей – в основном сонливость.

Детский психиатр почесал руку, выдал рецепт и мигом выписал Кристофера из больницы. Мать Кристофера отчаянно просила не спешить с выпиской. Требовала повторить анализы. Найти другую причину болезни. Но приема ждали сотни людей, и врачи не могли просто так держать в больнице ненормального ребенка (с его сумасшедшей мамашей, читалось на лицах медперсонала).

Уходя из больницы, мать Кристофера поразилась, насколько ухудшилась обстановка. Все помещения были переполнены. Народ толпился в коридорах. Она спросила у медсестры, которая везла Кристофера к выходу в кресле-каталке, бывало ли такое прежде. Медсестра ответила, что нет, но хотя бы смертельных случаев пока не зафиксировано.

– Чудо, – сказала она с сильным акцентом.

Они дошли до парковки. Медсестра забрала кресло-каталку.

Кейт Риз осталась один на один со своими тревогами.

Посадив Кристофера на переднее сиденье, она первым делом поехала в «Джайэнт Игл» за прописанным лекарством. Почему-то аптека при больнице не работала. Движение было таким же безумным, каким медики стремились представить ее сына. Истошная перекличка автомобильных сигналов напоминала кряканье уток на пруду.

Когда они, наконец, подъехали к супермаркету, Кристофер уже едва шевелился. Она поцеловала его в пылающую щеку. И открыла дверцу машины, чтобы морозным декабрьским воздухом пронзило жар, которого, по уверениям врачей, у ее сына не было.

– Идти можешь, солнце?

Кристофер не ответил. Он просто глядел сквозь лобовое стекло и моргал. Она помогла ему выбраться из машины, подхватила на руки и, как младенца, внесла в супермаркет. На детское сиденье тележки он уже не помещался, поэтому она сняла пальто, подстелила его на дно, чтобы было помягче, и усадила Кристофера туда. Потом поспешила в аптеку и протянула в окошко рецепт.

– Придется немного подождать, – сказал ей уставший фармацевт, почесывая руку.

Мать Кристофера, предвидя, что они с сыном, скорее всего, некоторое время будут привязаны к дому, решила пробежаться по «Джайэнт Игл», чтобы купить продуктов на несколько недель вперед.

Но покупать оказалось нечего.

Мать Кристофера и раньше видела пустые прилавки. Она достаточно поездила по стране и знала, что происходит, когда в той или иной местности синоптики предсказывают торнадо или ураган. Порой даже складывалось впечатление, что владельцы супермаркетов используют какие-то рычаги влияния на местных журналистов, чтобы на волне паники сбыть залежалый товар. Но ничего подобного этой картине она не видела никогда.

Весь адвил, тайленол и аспирин. Все средства от кожной сыпи и зуда. Все суповые, мясные и рыбные консервы, все сухофрукты.

Были сметены с прилавков.

Как будто город готовился к войне.

Она взяла что было. Вяленую говядину, пакетики супов «Липтон», пару банок консервированных персиков и хлопья для завтрака. По крайней мере, Кристофер не останется без своих любимых «Фрут-лупс». Перешла в молочный отдел. Купила сыр – он хорошо хранится. Остановилась у полок с молоком. С картонных упаковок за происходящим наблюдали растиражированные фотопортреты Эмили Бертович. Она схватила пару двухлитровых пакетов и последнюю пластиковую бутылку.

Мать Кристофера глянула на тележку – проверила, удобно ли сидеть Кристоферу. Увидела, что с ним все в порядке, а вот с покупателями творилось нечто несусветное. Все были на взводе. Чуть не дрались за последние упаковки. Ругали кладовщиков за нерасторопность. Мать Кристофера, глядя в пол, двинулась дальше. Наполнив тележку, она вернулась в аптеку за лекарством для Кристофера. Провизор пререкался с каким-то стариком.

– Еще раз спрашиваю: аспирин у вас в загашниках есть? – настаивал старик.

– Все перед вами, – отвечал аптекарь.

– Сходите проверьте в своих…

– Все перед вами, – перебил работник аптеки.

– Мне аспирин необходим для разжижения крови!

– Следующий!

Кипя от злости, старик ушел. Мать Кристофера заметила, что он чешет ногу. Снова повернулась к провизору, который взглядом сказал ей: «Полюбуйтесь на этого козла» и сложил таблетки для Кристофера в белый бумажный пакетик.

– Принимать во время еды или натощак? – спросила мать Кристофера.

– Инструкции почитайте. Следующий!

Рассчитавшись за лекарство, мать Кристофера пошла платить за продукты. Очередь выстроилась огромная, а работала только одна касса. За ней сидела хрупкая девочка-подросток. Очень миловидная. На нее наседал какой-то мужлан в грязных ботинках.

– Я двадцать минут стою. Какого черта не открываете вторую кассу?

– Простите, сэр. У нас работать некому – все на больничном, – отвечала юная кассирша.

– Тогда шевелись быстрее, соплив…

– Эй, чего к девчонке прикопался? – окоротил его стоящий сзади здоровяк.

– Тебя не спросил.

– А ты спроси!

Чтобы охладить страсти, потребовалось вмешательство охранника. Мать Кристофера дожидалась, когда уляжется буря. Стоявший перед ней парень обернулся и стал бесцеремонно разглядывать ее покупки. Ткнул пальцем в картонку молока и расплылся в гнусной ухмылке.

– Куда столько? У самой-то молочная ферма вон какая!

Мать Кристофера никогда не пасовала перед хамами. Против таких типов был только один прием.

– Ты, сморчок. К сыну моему не суйся, а то я ручонки твои шаловливые живо пообломаю!

Парень посмотрел на нее в упор.

– Курва.

– А че, всем нравится, – с непроницаемым видом сказала она.

Кипя от злости, тот наконец отвернулся. Мать Кристофера нашла глазами охранника и одарила его кокетливой улыбкой, чтобы задержать возле кассы. Пока юная кассирша пробивала ее покупки, мать Кристофера убедилась, что «любитель молока» сел в свой внедорожник. Кассирша закашлялась. Видимо, тоже подхватила грипп. На ее бейдже читалось имя: ДЕББИ ДАНЭМ.

– Мрачная пора, верно, Дебби? – спросила мать Кристофера.

– Ад, – без улыбки ответила девушка. – Следующий!

Мать Кристофера не выходила из магазина, пока не разъехались все мужчины из очереди. Она знала, что «молочник» способен вернуться и где-нибудь ее подкараулить. Где нет камер видеонаблюдения. Нет фонарей. Она уже попадала в такие передряги. И училась на своих ошибках.

Но ведь научилась.

Домой они могли бы доехать минут за десять, но на дороге были заторы. Пробка растянулась на добрых три мили. Автомобили все время сигналили. гудели. Опускались оконные стекла, и в темноту вырывались голоса:

– Заснул там, что ли?

– Давай, проезжай!

Добравшись, наконец, до начала пробки, мать Кристофера поняла, что все стояли из-за одной-единственной аварии.

– Ротозеи, – подумала она вслух.

В пикап врезался олень. Животное застряло в окне со стороны водителя. Казалось, будто олень нарочно метил в того, кто за рулем. Водитель безвольно обмяк; фельдшеры скорой помощи обрабатывали рану. Олений рог, как кол, пропорол руку. Вдруг мужчина поднял глаза. Сердце у матери Кристофера екнуло: водителем оказался «молочник». Она знала, в темноте ее не видно, но все равно казалось, что этот пошляк смотрит прямо на нее и в голове у него вертится одно слово.

Курва.

Мать Кристофера без задержек проехала место аварии и решила не возвращаться на девятнадцатое шоссе. Чтобы снова не попасть в пробку. Она свернула и стала петлять по маленьким улочкам.

Проехала мимо старого дома Олсонов на углу. Кристофер тем временем приложил голову к холодному стеклу. Намерзший на нем иней растаял – так сильно горел лоб. Добрались наконец домой. На чердаке бревенчатого особнячка напротив, сидя у окна на чердаке, дремала все та же старушка.

С подъездной дорожки мать Кристофера заехала в гараж. Быстро вылезла из машины. Обойдя ее, открыла дверцу со стороны Кристофера.

– Выходи, солнце. Мы дома.

Кристофер не шевельнулся. Он неотрывно смотрел сквозь лобовое стекло. Как неживой, только облизывал сухие потрескавшиеся губы. Мать Кристофера наклонилась и взяла его на руки. Давным-давно она не носила его из машины домой на руках. Тогда он был таким маленьким. Теперь он так болен.

Не распускай нюни, черт подери.

Зайдя в дом, она понесла Кристофера наверх в спальню. Сняла с него старую школьную одежду, которую он надел на рождественское торжество. Боже, сколько же дней прошло? Два? Два с половиной? А казалось, целый год. Одежда так пропиталась потом, что ее пришлось стягивать, как змеиную кожу. Мать Кристофера отнесла сына в ванную и искупала, как в детстве, когда он помещался даже в раковину. Хотела смыть с его тела больницу. Смыть микробов. Смыть сумасшествие. Она прошлась по нему мочалкой с головы до пят, а потом одела в свежую любимую пижаму. Ту, с Железным человеком. Почему-то месяц назад он вдруг перестал носить пижаму с Плохим Котом.

Уложив сына в кровать, мать Кристофера укрыла его одеялом. Вернулась в ванную и достала из аптечки болеутоляющее. Думала, там несколько упаковок. Но нашла только пару таблеток детского тайленола и адвила.

– Кристофер, ты брал таблетки?

Лежа на кровати, Кристофер смотрел в окно на ночное небо. И молчал. Видимо, поворовывал тайком, решила мать Кристофера. Сколько он уже болеет? И зачем притворялся здоровым, чтобы только ходить в школу? Разве обычно дети поступают не наоборот? Мать Кристофера усадила сына в кровати и дала тайленол. Почувствовала, что подушка под шеей уже горячая, и автоматически ее перевернула. Уложила сына на прохладную сторону.

– Солнце, пойду приготовлю ужин, чтобы ты принял лекарство. А сейчас отдыхай, ладно?

Он лежал в кровати. Не отвечая. Не двигаясь. Мать Кристофера сбежала вниз по лестнице. Открыла пакетик куриного супа «Липтон» с вермишелью. Его любимый суп с самого детства. «Мне нравится мелкая вермишелька, мамочка».

Хватит, Кейт.

Она тряхнула головой. Плакать нельзя. Надо крепиться. Слезами горю не поможешь. Она бросила в воду для супа немного замороженных овощей – полезно. Поставила таймер микроволновки на пять минут. Достала хлеб, масло и сыр. Стала поджаривать сэндвичи. «Я люблю с корочкой, мамочка».

Прекрати сейчас же.

Пока готовилась еда, мать Кристофера распаковала пузырек с арипипразолом. Пробежала глазами инструкцию. Принимать можно было как во время еды, так и натощак, но она боялась, что натощак его вырвет, а это лекарство – единственное, что способно ему помочь. Единственное, что заставит голоса замолчать. «Папа ушел в мир иной». «Как это «ушел в мир иной», мамочка?»

Не распускай нюни, черт подери.

Не получалось. Ее глаза застили слезы, как облака застили глаза Эмброуза Олсона. Мать Кристофера вернулась к инструкции. Дошла до побочных эффектов. Усталость. Сонливость.

«Пусть поспит. Ему нужно поспать», – сказала она себе.

Головная боль. Тошнота. Отек слизистой оболочки носа. Рвота. Неконтролируемые движения – мышечные подергивания, тремор конечностей, ригидность мышц.

Твой сын такой же сумасшедший, каким был твой муж.

Мать Кристофера пнула кухонный шкаф. Так и разнесла бы эту кухню. Она не спала уже больше двух суток. Не позволяла себе спать. Все время прижимала к себе сына, пускавшего слюни во сне, и никто не мог сказать, что с ним. Да пропади пропадом вся эта система. Кучка алчных людишек, готовых отдать детскую койку любому, чья страховка принесет им тысячи долларов в день.

Хватит реветь, ты!

ДИНЬ.

Звякнул таймер микроволновки. Мать Кристофера в замешательстве огляделась. Таймер был поставлен на пять минут. Неужели они прошли? Она вынула суп. Перевернула сэндвичи с сыром и увидела, что они прекрасно подрумянились. Поставила все на поднос и взяла одну таблетку арипипразола. Для запивки налила полный стакан холодного молока. Из холодильника на нее пристально смотрела Эмили Бертович. Мать Кристофера вытерла слезы и пошла наверх, готовая покормить сына с ложечки, как делала в его раннем детстве.

Но Кристофера наверху не было.

– Кристофер? – позвала она.

Молчание. Она опустила поднос с едой и лекарством на стол. Бросилась к окну. Присмотрелась к снежному покрову на заднем дворе. Никаких следов. Только пара оленей в Лесу Миссии объедала вечнозеленые кустарники.

– Кристофер?! – закричала она.

И бросилась в ванную. В голове проносились кадры из прошлого. Воспоминания, которые она прятала, как прячут огнетушитель в стеклянный шкаф. При пожаре разбей стекло. Вот мелькнул тот день, когда пропал Кристофер. Потом – тот день, когда она пришла домой и увидела, что в ванне лежит муж без признаков жизни, а рядом плачет сын.

Она открыла дверь. На крыльце Кристофера не оказалось. Вернулась к себе в спальню. Проверила вторую ванную комнату. Побежала вниз. В гостиную. Может, он смотрит телевизор? Нет. На заднем дворе? Нет. В гараже? На кухне? Перед домом? Нигде не видно.

– Кристофер Майкл Риз! Выходи немедленно!

Ответа не было. Она посмотрела на дверь в подвал. Открыта. Мать Кристофера бросилась вниз, в темноту. Свернула за угол, щелкнула выключателем флуоресцентной лампы. И увидела сына, сидевшего на коленях перед диваном. Он был в сознании. Сна – ни в одном глазу.

И разговаривал сам с собой.

– Что тебе удалось выяснить? – шепотом обращался он к дивану.

Мать Кристофера потеряла дар речи. Подошла к сыну. Опустила взгляд на диван, увидела старое пальто мужа, а под ним какие-то старые брюки. Вместо головы – белый пластиковый пакет. Пугало, плоское и зловещее.

– Кристофер, с кем ты разговариваешь?

– Ты уверен, что все нормально? – спросил он у белого пакета.

Потом с улыбкой повернулся к матери.

– Это мой друг, мам. Славный человек, – сказал он.

И приложил палец к губам.

– А теперь тс-с-с. Не то шептунья поймет, что он тут.

Глава 62

В дрожащей руке мать Кристофера держала таблетку. И смотрела, как ее маленький мальчик, сидя за кухонным столом, разговаривает сам с собой. Из носа опять течет кровь. Сам бледный как смерть. Уводя сына из подвала, она попыталась оставить там белый пластиковый пакет, но Кристофер отчаянно завизжал и бросился на нее с кулачками, как двинутый двухлетка, тронутый трехлетка или чокнутый четырехлетка. В конце концов мать Кристофера сдалась и позволила сыну забрать пакет. А теперь растягивала рот в ободряющей улыбке, отчего делалась похожей на пойманную рыбу с двумя крючками во рту.

– Давай налью тебе молока, солнце. Запей таблетку – сразу будет легче, – говорила она.

Но Кристофер знай шептал белому пластиковому пакету:

– Она уже здесь? Она близко?

Твой сын – сумасшедший, каким был и твой муж. Ты все делала правильно, Кейт. Это не твоя вина. Просто нужно заниматься этой проблемой.

Просто нужно его любить.

Мать Кристофера схватила стакан с молоком. Стараясь унять дрожь в руках.

– Все будет хорошо, – сказала она ровным тоном.

Положила таблетку сыну в рот и поднесла к его губам стакан с молоком. Она ждала, чтобы Кристофер проглотил лекарство. Не дыша, он держал таблетку на языке секунд десять.

А потом выплюнул на пол.

– Мама, – едва слышно пробормотал он. – Славный человек говорит, мне нельзя такие таблетки. Пожалуйста, больше не пичкай меня.

Он же сумасшедший, Кейт. Надо его заставлять. Лекарство сделает свое дело.

– Кристофер, все будет хорошо. Доверяй маме. Я тебе помогу.

Мать Кристофера взяла пузырек с таблетками. Надавила на крышку, чтобы снять защиту от детей. При нажиме пластмасса слегка треснула. Мать Кристофера вытряхнула на ладонь новую таблетку. И посмотрела на сына, который шептал себе под нос:

– Мама, прошу тебя. Доверяй ему. Не дай мне заснуть.

Ты хочешь, чтобы у тебя его забрали, Кейт? Чтобы отправили в психушку?

– Прими таблетку, солнце мое, – сказала она.

– Нет! – взвизгнул он.

Кристофер оттолкнул стакан. Ледяное молоко залило весь стол и ее джинсы. Мать Кристофера не выдержала.

– Черт, Кристофер! Я же стараюсь, как лучше! – выкрикнула она.

Мать Кристофера ненавидела себя за эту вспышку злости. За то, что сорвалась на крик. За то, что не забила тревогу раньше. Вскочив, она налила еще один стакан молока. Вернулась к столу и увидела, как ее маленький мальчик шепчет что-то белому пластиковому пакету. Из носа струйкой текла кровь. Которую он даже не пытался вытереть.

– Я знаю, подчиняться нельзя, но она думает, я сумасшедший. Что мне делать? – шептал он.

Посмотри на него, Кейт. Эта болезнь его доконает.

Мать Кристофера подошла к сыну. Она решила насильно положить таблетку ему на язык и зажать рот – пусть проглотит и сам попросит молока. Иначе никак. Она потеряла мужа. А теперь может потерять еще и сына.

– Не заставляй меня глотать эти таблетки, мам, – взмолился он.

– Это необходимо, Кристофер. Ты хотя бы выспишься.

Кристофер повернулся к белому пластиковому пакету.

– Очень прошу, помоги! Что мне ей сказать?

Он себе только вредит. Дай ему таблетку.

– Солнце мое, там никого нет! Проглоти – и дело с концом. Все будет хорошо.

– Нет! – закричал он белому пластиковому пакету. – Она и так думает, что я сумасшедший. Если сказать все как есть, она меня разлюбит.

Мать Кристофера замерла.

– Я никогда тебя не разлюблю, солнце, – выговорила она. – Говори как есть.

– Мам… – начал Кристофер. И поднял на нее взгляд. Голос задрожал от страха. На глаза навернулись слезы. Капли побежали по лицу, как вода по горячей сковородке. – Славный человек хочет, чтобы я тебе кое-что рассказал.

Не слушай, Кейт.

– Что ты хочешь мне рассказать, Кристофер?

С глубоким вздохом ее маленький сын обратился за поддержкой к белому пластиковому пакету. Покивал и негромко заговорил:

– Мам… Я знаю, что в пиво не кладут лед. Знаю, что в родительском доме с тобой ужасно обращались все, кроме одного человека. Но когда тебе исполнилось десять лет, дядя Робби погиб. Его забили насмерть какие-то негодяи – только лишь за то, что он был не такой, как все.

Это ему отец выболтал. Давай сюда таблетку, Кейт.

– На его похоронах ты поклялась всегда верить своему ребенку, если станешь матерью. Когда ты была маленькой, тебе не верил никто. Ты жаловалась и матери, и тетке, и бабушке. Но никто не вступился. А ты в детстве была до того безумной, что думала – можно закрыть глаза и уничтожить весь мир. Но даже попытку не сделала, потому что не придумала, где тогда будешь жить.

Это ему отец выболтал. Ты же знаешь. Не поддавайся.

Мать Кристофера почувствовала, как по дому пронесся электрический разряд. Запахло озоном. Как при ударе молнии. Когда сталкиваются два облака. Волоски у нее на затылке встали дыбом. Казалось, сын наэлектризован, как воздушный шарик, который потерли о свитер.

– Все нормально. Мы справимся, солнце. Обещаю, – сказала она.

– Ты сбежала из дома и познакомилась с папой. При первой же встрече ты попросила, чтобы он дал тебе тумака, потому что привыкла считать: бьет – значит, любит. Он не стал этого делать. Наоборот, он тебя обнял. Ты расплакалась и никак не могла успокоиться.

Твой муж был сумасшедшим, Кейт. Зачем-то все рассказал сыну. Давай сюда таблетку.

– Мам… Я знаю, что папа покончил с собой в ванне. Знаю, ты очень мучилась, но почти все от меня скрывала. Ты все время кочевала с квартиры на квартиру – хотела отделаться от той крови, но не могла, и мы опять срывались с места. Когда вы познакомились с Джерри, тебе было совсем невмоготу. Я знаю, Джерри тебя ударил, мама. И потому ты меня увезла в безопасное место. А ради тебя никто на такое не пошел.

– Откуда ты это знаешь, солнце? – с трудом выдавила она.

– Мне славный человек рассказал.

Обалдела, что ли, Кейт? Он сумасшедший. Дай ему таблетку.

– Он попросил меня о помощи – создать портал в воображаемый мир. Потому что шептунья собирается разбить стекло между их стороной и нашей. Мы должны ее остановить, мама! Она опасна. Когда ты была в гостях у Джилл, я сидел с вами на кухне. Ты еще подумала, что кофе пролила Джилл, но на самом деле это сделала шептунья. Она только и ждет, чтобы я уснул. Добьется, чтобы я вывел ее на славного человека, и тут же меня прикончит – боится моего могущества.

Хочешь потерять еще одного родного человека? Вот и будешь куковать в одиночестве – этого ты добиваешься?

– Но вылазки на воображаемую сторону забирают из меня все соки. Потому и кровь носом идет. Причем не моя. Это твоя кровь. И папина, которая натекла в ванну. И кровь миссис Кайзер. Мама, поверь! Я чувствовал ожог от кофе у тебя на руке. Чувствовал всех стариков на празднике. Тех людей в больнице. Я чувствую муки каждого. И радости каждого. То, что я знаю о людях, меня убивает!

Нет, ты такое слыхала, Кейт? Убивает его! Таблетку давай сюда!

Мать Кристофера обомлела.

Прижав сына к груди, она заглянула ему в глаза.

– И что же ты знаешь о людях, солнце?

– Все.

Бросив это слово, одно-единственное, Кристофер прильнул к матери и разрыдался. Она обнимала сына, который теперь настолько ослаб, что уже не мог сопротивляться. У нее появился шанс.

Дай ему таблетку, Кейт.

Мать Кристофера держала в объятиях своего маленького мальчика, который судорожно всхлипывал. И дрожал от постоянного недосыпа. На нее разом нахлынули воспоминания о всех годах материнства. Вплоть до каждой подушки, перевернутой на прохладную сторону. Вплоть до каждого горячего сэндвича с сыром, поджаренного по его вкусу.

Дай же ему таблетку, Кейт! Преступная мать!

Она замерла. И вслушалась в этот голос.

Ты преступная мать, Кейт. Немедленно дай ему таблетку!

И тут до нее дошло: голос – не ее.

Очень похожий. Почти неотличимый. Верный тон. Та же беспощадность к себе. Тот же внутренний монолог, который годами ее судил.

Но…

Преступной матерью Кейт Риз не была никогда. Из нее вышла отличная мать. Быть матерью Кристофера – единственное, в чем она преуспела. А теперь какая-то гадина ловко подражает ее голосу, пытаясь убедить в обратном. Какая-то тварь жаждет опоить Кристофера этими таблетками. Какая-то тварь норовит его усыпить. Какая-то тварь положила глаз на ее сына.

– Кто это? – вслух спросила мать Кристофера. – Кто здесь?

В кухне было тихо. Но она чувствовала: рядом кто-то ползает.

– Мам, теперь ты мне веришь? – прошептал Кристофер.

Мать Кристофера посмотрела на пузырек с таблетками, который все еще сжимала в руке. И одним движением высыпала арипипразол в раковину.

– Верю, солнце. А теперь собирайся. Валим отсюда на фиг.

Глава 63

Мэри Кэтрин зашла в церковь. В столь поздний час там никого не было. Церковь освещалась только уличным фонарем, чей свет лился сквозь витражное стекло, и несколькими свечками – их зажгли те, кто молился за своих близких. Все остальное тонуло во мраке. Мэри Кэтрин опустила пальцы в святую воду и по центральному проходу направилась к алтарю. Перекрестилась и села на скамью, где обычно располагалось семейство Коллинз. Но сейчас их скамья пустовала. Сейчас здесь были только Мэри Кэтрин и Бог.

И младенец.

Мэри Кэтрин прогнала эту мысль. Она почти не помнила, как сюда добралась. Все ее мысли были о том, что первая же полоска окрасилась в розовый цвет. Хотя Мэри Кэтрин знала: беременность исключена. Ей просто неоткуда взяться – и точка. Тест наверняка бракованный. Вот именно. Бракованный тест – это куда вероятнее, чем беременная девственница. Тем не менее она тут же вскрыла следующую упаковку и, подсвечивая себе мобильником, прочла инструкции. Этот производитель сообщал, что беременность подтвердится двумя линиями. Одна линия – не беременна. Мэри Кэтрин снова присела на корточки, пописала на полоску и стала ждать, как заключенный – перед комиссией по условно-досрочному освобождению. Следующие несколько минут показались вечностью. Только бы одна линия. Только бы одна заветная линия.

Господи, пожалуйста. Сделай так, чтобы линия была одна.

При виде двух линий у Мэри Кэтрин хлынули слезы. Недолго думая она вскрыла последнюю коробку и пробежала глазами инструкции. В этом варианте знак плюс (+) обозначал беременность. Знак минус (–) – возможность стряхнуть с себя этот кошмар и как ни в чем не бывало вернуться к жизни. Пописав на полоску в третий – Бог любит троицу – и последний раз, она держала тест перед собой и обещала хорошо учиться. Поступить в «Нотр-Дам». Выйти замуж. Сделать карьеру. Родить детей, как все женщины в ее семье из поколения в поколение. Только, пожалуйста, Господи, пусть будет «минус». Она молилась усерднее, чем ее отец за все годы учебы в «Нотр-Даме» и во время всех матчей «Стилерсов» вместе взятых, особенно в те моменты, когда квотербэк делает длинный пас на последних минутах. Что говорят фанаты, если игрок ошибается?

Матерь Божья!

Посмотрев на полоску, она увидела «плюс» – совсем как золотой крестик у нее на шее. И всхлипнула. Бог любит троицу: три из трех. Отец. Сын. Святой дух. Под мантией у Мэри Кэтрин будет пузо. Фотографий с выпускного у нее не останется. А если слухи дойдут до приемной комиссии – ее на пушечный выстрел не подпустят к «Нотр-Даму».

Мэри Кэтрин не знала, долго ли просидела в холоде, закрыв лицо руками и рыдая, но когда, наконец, она встала, боль в ногах была сравнима с той, какую терпел Иисус на кресте. Кое-как доплелась она до машины. Кое-как доехала до церкви. И вот она здесь, стоит на генуфлектории. Мэри Кэтрин закрыла глаза и вложила в молитву всю душу.

Господи, прости меня. Не знаю, чем я провинилась, но, как видно, я совершила какую-то ошибку. Пожалуйста, скажи, что я натворила, и я исправлюсь. Клянусь.

Тишина. Колени вросли в генуфлекторий[60]. Она почесала руку. Чесалось беспрерывно. Вдруг у нее пискнул телефон – пришла эсэмэска. От этого звука Мэри Кэтрин вздрогнула. Непонятно, кому понадобилось отправлять ей сообщения в такое время. Может, Даг проснулся. Может, родители обнаружили, что ее нет в постели. Она достала телефон. номер не определен.

В эсэмэске было написано… Пописала на полоску, шлюха.

У Мэри Кэтрин сердце застряло в горле. Сказать, что она перепугалась до смерти, – ничего не сказать. Кто-то следил за ней из леса.

Телефон снова запищал… Эй, Дева Мария, я с тобой говорю.

Мэри Кэтрин стерла эсэмэски. И пожалела, что нельзя точно так же стереть и все остальное. Включая себя.

Господи. Взываю к Тебе. Я не понимаю, почему такое происходит. Не знаю, каким поступком я Тебя прогневала, но обещаю искупить вину. Просто направь меня. Просто поговори со мной.

Телефон запищал снова. Кому сказано: я с тобой говорю, шлюха.

Мэри Кэтрин замерла. Огляделась по сторонам. Никого. Жуткий страх скопился внизу живота. Она сунула телефон в карман. Мобильник пискнул раз. Пискнул два. Наконец она не выдержала. И посмотрела.

Почему не отвечаешь?

Слишком много о себе возомнила, да?

Она напечатала: …кто это?

Телефон снова пискнул: …сама знаешь.

Воцарилась тишина. Ей вдруг стало очень холодно.

И снова писк: …Я тебя вижу.

У Мэри Кэтрин вырвался крик. Она обвела глазами храм, но увидела только святых, навсегда застывших в витражном стекле, и скульптуру Иисуса. Инстинкт внезапно приказал ей бежать из церкви. Садиться в машину. Немедленно. Мэри Кэтрин отошла от скамьи, даже не перекрестившись. Побежала к выходу. Что-то было не так. В воздухе витало ощущение опасности. Она отворила дверь.

За порогом стояла миссис Рэдклифф.

Мэри Кэтрин взвизгнула. Миссис Рэдклифф чесала руку. Глаза налились кровью. Лоб блестел от пота.

– Что ты тут делаешь, Мэри Кэтрин? Сейчас почти два часа ночи.

– Простите, миссис Рэдклифф. Я уже собиралась уходить.

Миссис Рэдклифф сделала шаг вперед. Почесывая руку.

– В тебе что-то изменилось.

– Просто я переживаю из-за поступления в «Нотр-Дам». Вот и приехала помолиться. Счастливого Рождества.

Мэри Кэтрин выдавила улыбку и бросилась к парковке. Она уже не раздумывала, что сделают с ней родители. Только бы вернуться домой. Она залезла в машину и включила зажигание. Посмотрела в зеркало заднего вида: миссис Рэдклифф уже скрылась в церкви. Мэри Кэтрин не представляла, что привело сюда наставницу в такой час. Может, ей взгрустнулось. Может, захотелось поставить свечку за здравие родных. Одно Мэри Кэтрин могла сказать с уверенностью: почему-то миссис Рэдклифф была босая.

Мэри Кэтрин нажала на газ.

Она знает, Мэри Кэтрин. Она помнит, что тебя стошнило после причастия. Ты забеременела, и у тебя начался токсикоз, поэтому облатку ты приняла за Тело Иисуса. Это каннибализм. Ты отвратительна.

Внутренний голос был неумолим. Она посмотрела на спидометр. Тридцать два километра в час. Сердце колотилось. Надо скорее домой. Там безопасно. Мэри Кэтрин надавила на педаль газа.

Она видела, как ты пила вино. Ты и вправду считаешь, что пила Кровь Господню? Значит, ты вампирша. Это безумие. В храме не место каннибалам и вампирам. Церковь чиста и прекрасна. Что-то здесь не срастается.

Мэри Кэтрин посмотрела в зеркало заднего вида. Колокольня церкви постепенно исчезала вдали. Скорость незаметно выросла до пятидесяти километров в час. Голос в мозгу становился все громче, будто кто-то прибавлял звук телевизора.

В том, что происходит, повинен не Бог. А ты. Это ты думала о сексе. Не важно, что ты этого не делала. Ты знаешь правила… подумать – все равно что сделать. Поэтому ты больше не девственница. Ты шлюха.

Телефон пискнул. Новая эсэмэска… я все еще тут, шлюха.

Мэри Кэтрин почесала руку. Она беспрестанно чесалась и беспрестанно гадала, кто ей пишет. Через окно она посмотрела на небо. Над ней плыли облака. Стрелка спидометра ползла дальше. Пятьдесят пять километров в час. Быстрее домой. Шестьдесят пять километров в час.

А теперь хочешь, чтобы Бог тебя простил? После того, как тебя стошнило Телом Его и Кровью. После того как ты взяла в рот эту штуковину Дага. После того как ты пресмыкалась перед старичьем только ради поступления в «Нотр-Дам». И после всего этого ты действительно считаешь, что избрана Богом? Давай, Мэри Кэтрин. Давай, спроси же Его.

– Господи, – тихо произнесла она. – Я не вправду ношу Твоего ребенка?

Телефон пискнул. На экране был только смеющийся смайлик. Мэри Кэтрин посмотрела на обочины дороги. Из-за деревьев через дворы к шоссе потянулись олени. Восемьдесят километров в час. Стараясь не думать об эсэмэске, она продолжала молиться.

– Я не зря спрашиваю Тебя, Господи. Просто… м-м-м… просто мне в голову лезут гнусные мысли. Мне постоянно хочется прыгнуть в лестничный пролет. Хочется ударить себя в живот, чтобы случился выкидыш. Но от этих мыслей я теперь хочу отделаться. Поэтому просто скажи мне, Господи. Если я ношу Твоего ребенка, сделай так, чтобы я в подтверждение сбила оленя.

Запищал телефон. Слов в эсэмэске не было. Только смеющаяся эмодзи. Мэри Кэтрин ловила ртом воздух. Она увидела, как впереди на дороге собираются олени. Мэри Кэтрин пропустила знак «стоп». И еще один, и еще. Девяносто пять километров в час.

– Пожалуйста, всего один раз. Просто дай мне знать. Потому что мне по-прежнему хочется наложить на себя руки. Я этого не приемлю, но ведь подумать – все равно что сделать. Выходит, я только что это сделала. Так ведь? Я покончила с собой? Я мертва? Я только что согрешила? И проклята навек? Если я проклята навек, сделай так, чтобы в подтверждение я сбила оленя.

Мэри Кэтрин проскочила на красный свет. Наплевала на знак ограничения скорости до сорока километров в час. Но не могла стряхнуть с себя грех или оставить его позади. Как ни прибавляла скорость. Грех ее не отпускал. Она бросила взгляд на спидометр. Сто пятнадцать километров в час.

– Господи, умоляю. Дай мне знать прямо сейчас, ношу ли я Твоего ребенка, а то меня преследуют мысли об аборте. Это смертный грех. Но я об этом думаю, а значит, это делаю. А делать этого я не хочу. Не хочу навредить Твоему ребенку. Пожалуйста! Пожалуйста, помоги мне! Господи, если Ты хочешь, чтобы я сделала аборт, пусть я собью оленя. Если хочешь, чтобы я покончила с собой. Если хочешь, чтобы я умерла! Если хочешь, чтобы я выносила Твоего ребенка! Просто дай мне знак, и я все сделаю! Ради Тебя я готова на все, Господи.

Мэри Кэтрин увидела впереди светофор. С обочины за ней наблюдал олень. Вместо того чтобы сбросить скорость, она посильнее нажала на педаль газа. Вылетела на перекресток как раз, когда загорелся зеленый. Сто тридцать километров в час. Сто сорок пять километров в час.

Телефон пропищал в последний раз. Умри, шлюха.

Когда скорость достигла ста шестидесяти километров в час, Мэри Кэтрин показалось, что мир притих. Она понятия не имела, зачем так гонит: будто это чужая нога давила на газ. Чужая рука брала телефон. Чужие пальцы печатали гневный ответ неведомому шутнику.

«И КТО ЭТОТ АДСКИЙ САТАНА?»

Она отложила телефон в сторону, экраном кверху.

Спидометр показывал двести километров в час.

И вовремя не заметила оленя.

Глава 64

Мать Кристофера пробежалась по дому и побросала все самое необходимое в чемодан. Продукты. Теплые вещи. Батарейки. Воду. Остальное можно и оставить. А потом вернуться и забрать. Но когда ситуация становится опасной, надо бежать. Сейчас ситуация становилась более чем опасной. Отчего-то в городе Милл-Гроув началось повальное сумасшествие.

Которое убивало ее сына.

– Минутная готовность! – прокричала она в глубь коридора.

На улице завывал ветер. Она сдвинула в сторону дверцу стенного шкафа. Схватила в охапку всю зимнюю одежду и тоже запихнула в чемодан. И тут ее взгляд упал на дизайнерский наряд, купленный на распродаже в торговом центре. Тот самый, в котором она пришла на свидание с шерифом.

Шериф. Его покинуть нельзя.

Опять голос. Подражает ее собственному. Хочет задержать.

– Позвоню ему из машины, – громко сказала она, желая убедиться, что высказывает не чужие, а собственные мысли.

Забыв думать про дизайнерское платье и туфли, она похватала шерстяной шарф, сапоги, перчатки, а потом и заначку в тысячу долларов, спрятанную в фейковом флаконе от дезодоранта. Утрамбовав содержимое чемодана, мать Кристофера бросилась по коридору в комнату сына. Тот сидел на кровати. Перед ним стоял чемодан. Совершенно пустой, если не считать фотографии отца.

И белого пластикового пакета.

– Чем ты занимаешься?! – возмутилась она.

– Мам, славный человек не советует нам уезжать. Случится что-то плохое.

– Передай ему, что я, конечно, очень извиняюсь, но мы уезжаем.

– Послушай, мам…

– Никаких возражений! – Она перешла на крик.

И стала набивать его чемодан. Приложив белый пакет к уху, как морскую раковину, Кристофер слушал. Через несколько секунд он кивнул и повернулся к матери.

– Он сказал: когда ты заговорила в полный голос, тебя услышала шептунья. Мам, она не даст тебе меня увезти!

– Кого ты слушаешь?! – вскричала она.

В окно скреблась ветка дерева.

– Это она, мам.

На улице бесновался ветер. Ветка царапала стекло, будто детскими ноготками.

– Выезжаем немедленно, Кристофер!

Мать захлопнула крышку и правой рукой потащила за собой чемодан. А левой – Кристофера. Кристофер неотрывно смотрел на белый пластиковый пакет.

– Ты не сможешь нам помочь, если она тебя поймает. Беги!

Вырвавшись от матери и распахнув окно своей спальни, Кристофер выбросил белый пакет. Он взмыл с ветром, как воздушный змей. На заднем дворе толкалось с полдюжины оленей. Они прекратили щипать вечнозеленые кустарники и устремились за белым пакетом в лес. На первом этаже раздался топот.

– Она у входа, мам!

Мать Кристофера подхватила сына на руки, понеслась вниз по лестнице. Выудив из кармана связку ключей, она вбежала в гараж и отперла машину. А потом усадила Кристофера на переднее сиденье.

– Она уже в доме!

В дверь гаража застучал гравий: ветер усилился.

Забросив чемоданы в багажник рядом с автомобильной аптечкой и еще не распакованными продуктами из супермаркета «Джайэнт Игл», мать Кристофера зашла с другой стороны и села за руль. Ее пальцы давили на кнопку пульта гаражной двери.

– Мам, она тут, в гараже!

Мать Кристофера обернулась, но ничего не увидела. Посмотрела на сына. У него опускались веки.

– Мам… я прямо… засыпаю.

– Нет! – рявкнула она. – Не смей засыпать. Слышишь? Не спи, пока мы не уберемся подальше от здешних мест!

Она повернула ключ в замке зажигания. Раздался скрежет. Машина не заводилась. Вторая попытка. Искра прошла, и машина с ревом ожила. Дверь гаража скользнула вверх. Мать Кристофера включила заднюю передачу и обернулась, чтобы сдать назад.

И тут она увидела старуху из бревенчатого дома.

– Ты куда его везешь? – завопила та.

Старуха бросилась к машине. Стала дергать ручку пассажирской двери. Но мать Кристофера успела включить автоматическую блокировку.

– Где мой муж? Мы с ним купались в реке Огайо. Он был таким видным парнем!

Старуха прижала пятерни к окну Кристофера. Мать Кристофера втопила педаль газа и задним ходом рванула с места по дорожке. Из бревенчатой постройки выскочила старухина дочь и, как собака, стала бросаться на машину со стороны водителя. Мать Кристофера ударила по газам, и машина вылетела на проезжую часть. Из своего дома выбежала Дженни Херцог.

– Не смей заходить ко мне в комнату! Я тебя утоплю в потопе! – визжала она.

Мать Кристофера промчалась мимо углового дома, где прежде жил Дэвид Олсон. У входа хлопотала Джилл вместе со своим мужем Кларком. Они перетаскивали колыбельку из детской комнаты на крыльцо. Кларк держался, а Джилл содрогалась от рыданий.

– Мы просили у тебя ребенка! Где наш ребенок? – пронзительно голосила она.

Мать Кристофера вырывалась за пределы района. Прочь от этого безумия. Прочь от Леса Миссии. Взгляд ее упал на индикатор топлива. В баке было почти пусто. Она понимала: если в продуктовом магазине сметено все подчистую, то и на заправке будет то же самое. Кристофер застыл на переднем сиденье. У него слипались глаза.

– Нет, солнце! Это она заставляет тебя спать! Не поддавайся!

Мать опустила все окна. В машину ворвался ледяной воздух. У нее коченели пальцы, но она терпела – ее задумка сработала. Кристофер открыл глаза. Они доехали до бензоколонки неподалеку от начальной школы, но очередь из машин тянулась, насколько хватало глаза, по девятнадцатому шоссе. Взбешенные автомобилисты сигналили и переругивались. Нужно было искать другие возможности, в стороне от главных дорог. Мать Кристофера вспомнила, что возле ресторана «Кинг», на МакМюррей-роуд, есть целых две заправки. О них знали только местные. Она свернула возле гимназии, чтобы ехать прямиком туда. Первая оказалась закрытой. На второй, считай, никого не было.

Просто чудо.

Мать Кристофера свернула на заправку. Выбралась из машины и подошла к колонке. Вставила топливную карту. Отказ. Достала «визу». Отказ. «Америкэн экспресс». Отказ. Вскрыв ложный флакон из-под дезодоранта, она извлекла пять двадцаток. И побежала в здание мини-маркета. Стоявший за кассой подросток болтал по телефону.

– Где сегодня вписка? – спрашивал он. – Дебби Данэм еще не ушла?

Схватив со стойки коробку кока-колы и последний четырехлитровый баллон воды, мать Кристофера бросила на прилавок наличные.

– Седьмая колонка, – сказала она. – И канистру посчитай.

Подросток включил седьмую колонку и протянул матери Кристофера последнюю канистру, красную, объемом в один галлон. Выбегая из магазина, мать Кристофера слышала, как парень ржет в телефон:

– Эта телка никому не отказывает!

Мать Кристофера вернулась к машине и достала из упаковки одну банку кока-колы.

– Пей, солнце, это для бодрости.

Он со щелчком откупорил банку и сделал глоток. Его мать начала закачивать бензин. Не прерываясь, быстро вынула из кармана мобильный. Позвонить шерифу и предупредить. Позвонить всем знакомым матерям, и Эмброузу, и Мэри Кэтрин, и подругам в «Тенистые сосны».

Она посмотрела на дисплей. И увидела все три штриха. Телефон был полностью заряжен.

Но почему-то сдох.

Позвонить можно будет и с дороги. Успеется – до Западной Виргинии еще ехать и ехать. Наполнив бензобак под завязку, она закрутила колпачок. Потом наполнила и красную пластмассовую канистру емкостью в один галлон. До следующей заправки могло быть очень далеко. Убрав канистру в багажник, она села в машину.

– Мам? Я сплю или нет?

– Нет, солнце, ты не спишь. Спать сейчас нельзя. Это она добивается, чтобы ты уснул.

– Мам, я даже не знаю, где нахожусь.

– Ничего страшного, зато я знаю. И не спущу с тебя глаз.

Мать Кристофера включила зажигание, отъехала от бензоколонки вверх по склону и вернулась на дорогу. На Форт-Кауч-роуд ветром свалило дерево; пришлось развернуться и взять курс на запад. Мимо гимназии. Оттуда можно было срезать путь до трассы. Тогда в Западной Виргинии они окажутся через час, а то и раньше.

– Допивай кока-колу.

– Уже.

– Понимаю, солнце, тебя клонит в сон. Но поддаваться нельзя!

– Я пересяду назад и немножко подремлю.

– Через час мы будем в Западной Виргинии. Там отоспишься.

– Шептунья никогда меня не отпустит, мам.

– Пристегни ремень!

– Не волнуйся. Славный человек обещал меня найти. Я буду не один.

Перебраться на заднее сиденье у него не хватило сил. Он закрыл глаза. Мать в исступлении принялась его трясти.

– НЕТ! НЕ СПИ! ПРОСЫПАЙСЯ!

Она разом вылила ему на голову четырехлитровый баллон воды. У Кристофера широко раскрылись глаза. Мать протянула ему вторую банку кока-колы. От слабости он не смог удержать ее в руках.

– Мам, – позвал он.

– Что, солнце?

– Она резко повернет, чтобы не сбить оленя.

– Что-что?

– Ты на нее не злись. Это все было предначертано.

Он погладил ее по руке и спокойно отвернулся к окну – как раз в тот миг, когда перед машиной Мэри Кэтрин на шоссе выбежал тот самый олень. Мэри Кэтрин резко вывернула руль, чтобы не сбить оленя, и мать Кристофера увидела свет двух фар, несущихся в бок ее машины – туда, где сидел сын.

Взгляд матери Кристофера был прикован к этим фарам. На руке осталось легкое прикосновение; время остановилось.

Кристофер не ошибся.

Так было предначертано.

Все совпадения вдруг нанизались гирляндой на одну нитку, как попкорн для рождественской елки. Купленные продукты можно было разобрать, но она оставила их в машине. Ключи вполне могли выпасть, но до сих пор лежали у нее в кармане. Одна секунда тут. Две минуты там. На заправке, по всему, она должна была увидеть очередь. Или объявление о том, что бензин закончился. Или надпись «Успешно» на дисплее седьмой колонки – тогда не пришлось бы возиться с флаконом от дезодоранта и бежать с наличными в кассу магазина.

Но сложилось все иначе.

Их отъезду не хотели мешать.

Ее хотели вывести именно на этот маршрут.

Именно в этом месте.

Точно в 02.17.

В тот миг, когда Мэри Кэтрин резко вывернула руль, чтобы не сбить оленя, и протаранила машину со стороны пассажирского сиденья.

Часть. V Во сне

Глава 65

– С возвращением, Кристофер, – проговорил голос.

Кристофер открыл глаза. Он лежал на больничной каталке. Над ним склонилась медсестра. Напевая себе под нос какой-то мотив, она готовила все необходимое для обтирания губкой. Женское лицо закрывала белая хирургическая маска, но в глазах чудилось что-то знакомое.

Тот же невозмутимый голос заговорил опять:

– Ну вот, все готово. Не дрейфь.

Откуда доносится голос, Кристофер не понимал. Он обвел глазами палату. Дверь в санузел была закрыта. Он прислушался, но так и не смог определить наверняка, откуда долетают слова. Или дыхание? Или царапанье?

– Да ты что, я ж не в клозете. Я тут, чувачок, где повыше.

Кристофер поднял глаза и увидел, что с телеэкрана его сверлит взглядом Плохой Кот. Показывали одну из любимейших серий Кристофера. Ту, в которой Плохой кот из пожарного шланга заливает соседнюю улицу, чтобы устроить там аквапарк. Только показывали все неправильно. Из шланга хлестала не вода.

Из шланга хлестала кровь.

– Здорово, Кристофер, – сказал Плохой Кот. – Давненько не видались, ей-богу. Я по тебе соскучился. Как сам, чувачок?

Плохой Кот улыбался. Зубы у него были острыми как бритва. С прилипшими объедками мяса. Кристофер попытался сесть, но оказалось, его связали по рукам и ногам. Стянули лодыжки и запястья веревками от воздушных шаров, а потом крепко-накрепко примотали к больничной койке на колесиках.

– Не рыпайся, Кристофер. Мы тебе помочь хотим. Нам только нужно узнать, чувачок, где он хоронится.

Кристофер запаниковал. Он стал искать, как бы отсюда выбраться. На окнах решетки. Это воображаемая сторона? Или страшный сон? Где он вообще находится? И как его сюда занесло?

– Извиняй, Кристофер. Никому не охота тебя удерживать силой, а дай тебе потачку – ты снова сделаешь ноги. Но этого, ей-богу, допускать нельзя, покуда мы его не найдем. Никак нельзя.

Кристофер посмотрел вниз. На полу остались кровавые следы. Всевозможных форм. И размеров. Мужские. Женские. Но в основном детские. Вероятно, любопытные шли сюда вместо зоопарка – чтобы только на него поглазеть, как на зверушку.

– Выкладывай, Кристофер, где он отсиживается, и пойдешь на все четыре стороны.

Взгляд Кристофера вернулся к телеэкрану. Плохой Кот щелкал языком, будто щелкает игральная карта, примотанная к велосипедной раме. Цок-цок. Цок-цок. И вдруг каким-то манером высунул лапы за пределы телевизора и переключил канал. Теперь Кристофер видел на экране себя. Привязанного к больничной каталке. А рядом – медсестру, которая макала губку в ведро. Но когда она губку вытащила и принялась отжимать, в ведро закапала кровь, как из кровоточащего сердца. На экране распахнулась дверь палаты. В сторону Кристофера направлялся Плохой Кот.

– Привет, чувачок. – Кот склонился над Кристофером. – Дошло до тебя наконец, где ты завис? И где же? Как тебе видится?

Кристоферу виделась воображаемая сторона. А что? Он ведь там уже бывал. Но сейчас-то как его туда могло занести? Или это все же сон? Или первое и второе разом? Или ни то ни другое?

– «Где я?» – вот о чем ты задумался, дружочек. Я носом чую. Ты не задрых, а стало быть, это не сон. Нет-нет-нет. И в свою хибарку на дереве не залезал. А вот поди ж ты – занесло тебя в такое место. Да-да-да. Четыре входа. Три выхода. Тебе известны два. Нам – больше. Ключ у нее. А где же дверь?

Протянув лапу, Плохой Кот стал почесывать Кристоферу темя, как будто из них двоих Кристофер – домашний кот. И никак иначе.

– Так и быть, чувачок, подскажу тебе, как отсюда выбраться. Но сперва ты мне ответишь, где его искать, – мурлыкал он. – Четыре входа. Три выхода.

Мысли у Кристофера заметались. Домик на дереве и страшный сон – вот две дороги из четырех, ведущих на воображаемую сторону. А где еще две? Он хотел припомнить, как сюда попал. Но вспоминался только яркий свет. И крик.

– Это для тебя последний шанс, дружочек. Мы тебе зла не желаем. Ей-богу, ни-ни. Но если вздумаешь утаивать, где он прячется, мы сами правду из тебя вырежем.

– Да не знаю я.

– Сдается мне, все ты знаешь, чувачок.

– Откуда мне знать?! Он ведь сбежал! – взмолился Кристофер.

– Так, да не так. Это ты помог ему сбежать. Почувствуй разницу. Он куда-то намылился. И наверняка тебе рассказал, в какие края.

– Не знаю.

– А ты подумай хорошенько, Кристофер. Вы как пить дать назначили место встречи. Где и когда ты с ним увидишься, дружочек?

О встрече они не договаривались. Но соображать требовалось быстро. И он солгал.

– У школы.

– Не умеешь ты врать, чувачок.

– Я не вру.

Плохой Кот больше не улыбался. Он глубоко и отрешенно вздохнул.

– Сестра, готовьте этого к операции.

Изображение на телеэкране исчезло; вместе с ним исчез и Плохой Кот. Медсестра взяла кровавую губку и принялась обтирать Кристоферу грудь и руки.

– Очень прошу, мэм. Помогите мне, – зашептал он.

Женщина его не услышала. Она знай напевала себе под нос. Завершив кровавое обтирание, она сняла каталку с тормоза и вывезла Кристофера в коридор.

– Куда вы меня везете? – взвился он. – Где я?! На воображаемой стороне?!

Сестра не ответила. Знай себе напевала ту же мелодию. «Голубая луна». И толкала перед собой каталку. Колеса проворачивались со скрипом. Одно – кривое, будто косолапое. Скрип-скрип-скрип.

В одной из палат находился мистер Хендерсон. Он сидел в койке, сжимал руками окровавленное горло и пытался звать на помощь. Но не мог произнести ни звука. Изо рта вырывалась только кровь. Она пузырилась, и пузырьки эти взмывали кверху, а потом лопались, будто махонькие воздушные шарики, и каждый приглушенно вскрикивал. Внезапно проснулся больничный репродуктор, как старая радиоточка, включенная в розетку. Настал жуткий миг ожидания, а потом коридор огласился гулкими звуками.

– Цок-цок, чувачок. Почти приехали, – объявил Плохой Кот.

Медсестра толкала перед собой каталку. Скрип-скрип-скрип.

– Это для тебя последний шанс, дружочек. Ей-богу, самый распоследний. Скажешь, где он прячется, тогда не будем заезжать в следующую дверь.

– Куда меня везут?!

– Ой, лучше тебе этого не видеть, дружочек. Считаю до трех. Готов? Раз. Два.

Медсестра направила каталку к двери. Скрип-скрип-скрип.

– Три!

Дверь отворилась. Кристофера на миг ослепило. Приглядевшись, он различил искаженные стонами и рыданиями лица. Когда глаза немного привыкли к яркому свету, Кристофер понял, что почти все лица – детские. Все – беззубые. Детей посадили в круг, словно для игры. В центре круга, под ярким рефлектором, свисающим с потолка, стоял холодный металлический стол с многочисленными инструментами.

Это была операционная.

Наготове стоял врач в полном хирургическом костюме и белой маске. Глаз его Кристофер не видел. Медсестра втолкнула в детский круг каталку с Кристофером: его тут же облепили дети. У них сверкали глаза.

Кристофер в ужасе отворачивался. Дети с воем запрыгали, как мартышки в зверинце. Каждый хотел выкрикнуть: «Скажи, Кристофер, куда за ним бежать!», но без зубов несли какую-то несуразицу:

– Шкашшши крииишшштошшер кудасссаним бишшшать!

В центре операционной медсестра поставила каталку на тормоз вплотную к металлическому столу. Хирург, требуя тишины, поднял руку. Дети повиновались. К каталке медленно подошел врач. Каждый его шаг отдавался гулким эхом. Хирург занес скальпель, серебристый, поблескивающий. И заговорил голосом Плохого Кота:

– Кристофер, мы не желаем тебе зла, дружочек, но чтобы выудить рыбу, нам потребуется наживка. Просто скажи, где он прячется, – и дело с концом. Ой, как не хочется нам этим заниматься, но ничего не попишешь. Ей-богу, ничего не попишешь.

Покосившись на холодный металлический стол, Кристофер вдруг увидел там Дэвида Олсона. Дэвид лежал с закрытыми глазами. Уснувший? Мертвый? Неужели она пронюхала, что Дэвид помог славному человеку бежать? И за это его покарала? Неужели Дэвида пытали?

– Часики-то тикают, Кристофер. Если не ответишь, мы вырежем тебе язык. Может, без тебя он разговорится, дружочек.

Кристофер вгляделся в толпу, надеясь увидеть кого-нибудь из своих. Друзей. Маму. Славного человека, примчавшегося на помощь. Но кругом были только чужие.

– Ой, да никто тебя не спасет, – фыркнул доктор. – Разве что откроешь нам, где его искать. – Белки докторовых глаз начали темнеть, как будто их заливали черной краской. – Так что развяжи язык – или прощайся с ним.

– Не знаю я, где его искать! Клянусь! – вскричал Кристофер.

Хирург вздохнул.

– Ладно. Сестра… наркоз, будьте добреньки.

Кивнув, сестра подкатила баллон с газом. Взяла пластмассовую маску и открыла клапан; из-под него с протяжным, неровным шипением – «хссссссссссссс» – вырвался газ. Она поднесла маску к губам Кристофера. Тот увернулся.

– НЕТ! Вы не посмеете меня усыпить! – пронзительно выкрикнул он.

– Этот газ не усыпляет, Кристофер. Напротив, он отменно бодрит. Вот испробуй.

Медсестра шлепнула маску поверх его рта и носа. Дети с воем запрыгали. Кристофер задержал дыхание и попытался сбросить маску. Хирург терпеливо ждал. У Кристофера побагровело лицо. Чуть не лопнули легкие. Терпеть дальше не было сил.

Кристофер сделал глубокий вдох.

Газ хлынул в легкие. Через пару мгновений Кристофер испытал небывалую БОДРОСТЬ! Глаза широко распахнулись, будто при виде миллиона леденцов-тросточек. Он пытался сдерживаться, но глотал все больше и больше этого газа, отчего сердце уже готово было взорваться. Однако этот газ таил в себе и что-то другое… О чем-то напоминал… От него исходил… исходил…

Запах бейсбольных перчаток.

Кристофер снова огляделся – и тут увидел ее.

Свою мать.

На ней была та же одежда, что и в машине. Да. В машине. Вот где я находился. Ее лоб исполосовали порезы. В волосах запутались осколки лобового стекла. После аварии. Сейчас она ползла по-пластунски, как солдат. Мимо детей с обезьяньими повадками. Чтобы в тени их ватаги скрываться от света.

Стоило хирургу поднести скальпель к языку Кристофера, как она вскочила с пола и загородила собой сына.

– Руки прочь! – вскричала она.

А потом всем телом навалилась на медсестру, одновременно выхватив у врача скальпель. И вонзила острие ему в плечо. Врач заверещал; хирургический костюм окрасился густым кроваво-красным цветом. Мать Кристофера сняла каталку с тормоза. Ей наперерез всей гурьбой бросились дети, но мать Кристофера их опередила. Она успела вытолкнуть каталку из операционного зала.

– Ты цел, солнце? Тебя не поранили? – спросила мать.

– Я в порядке, – зачастил он. – Быстрей на улицу!

– Что тут стряслось? Чего они от тебя хотели?

– Хотели узнать, где сейчас славный человек.

– И где же он?

По стрелке, указывающей в сторону выхода, мать Кристофера свернула за угол. Круто взяв вправо, она промчалась через приемное отделение. Кристофер заметил, как на реальной стороне прямо с парковки в сторону реанимации катят Мэри Кэтрин. Всю в крови.

– Где твой славный человек? – повторила свой вопрос мать.

– Не знаю. Он сбежал.

Кристофер посмотрел на следующую каталку, направлявшуюся в отделение реанимации. И увидел себя, лежащего без сознания. С пропоротой рукой. Со ссадиной на виске.

– Где у вас назначена встреча? – не унималась мать.

– Не знаю! – отрезал он.

– КРИСТОФЕР! ГДЕ НАМ НАЙТИ СЛАВНОГО ЧЕЛОВЕКА?!

На глазах у Кристофера из машины экстренной медицинской помощи в здание больницы завезли последнюю каталку. От увиденного он растерялся. На каталке лежала его мать. В той же самой одежде, в которой сидела за рулем. На лбу рана. В волосах осколки лобового стекла. Тут на Кристофера нахлынули воспоминания об автокатастрофе. Как разлетелось стекло. Как со скрежетом сложился гармошкой металл. Как закричала его мать, а сам он провалился в небытие.

Вот, оказывается, как я сюда попал.

Перед отъездом Кристофер не спал. И не залезал в дом на дереве. Значит, шептунья использовала третий способ перетащить его на воображаемую сторону. Да еще прихватила с собой его мать. В машине они ехали вдвоем. Вдвоем разбились. Вдвоем оказались в больнице. Но если это так…

Почему на реальной стороне моя мать бодрствует?

Он же видел ее своими глазами. Без сил. В крови. Она тянулась к Кристоферу всем своим искалеченным телом. И когда от боли у нее отключилось сознание, Кристофер задал себе кошмарный вопрос, от которого кровь стыла в жилах. Если мать на реальной стороне способна бодрствовать, то кто сейчас шагает позади на воображаемой стороне?

– Мам? – позвал Кристофер и от страха покрылся гусиной кожей. – Как ты сюда проникла?

Выгнув шею, он оглянулся и увидел ее.

Шептунью. С насмешливым оскалом.

– Язык-то, как пить дать, придется отчекрыжить, – изрекла она.

Глава 66

Мать Кристофера открыла глаза. Сперва она ничего не различала. Над головой светила яркая лампа. Перед глазами все расплывалось. Пару раз моргнув, она поняла, что лежит на больничной койке. К ее указательному пальцу крепился пульсометр. В вену впивалась игла капельницы. От обезболивающих накатило головокружение.

Она медленно привстала. От желудка до горла волнами поднималась тошнота. Во всем теле ощущалась слабость, но сейчас было не до этого. Сейчас требовалось разыскать Кристофера. Свесив ноги с койки, она, пошатываясь, встала. В поясницу под нетуго стянутой на спине больничной рубахой ударил холодный воздух. Чтобы не упасть, она подалась вперед. И тут ее пронзила боль.

Воспоминания складывались в мозаику. Вот какая-то сила расплющивает ее о водительскую дверцу. Трещат ребра. Гидравлические ножницы, «челюсти жизни», вгрызаются в металл, чтобы вызволить их обоих. скорая помощь с воем уносит ее сына в больницу.

– Не вставайте, пожалуйста, миссис Риз. Вы сильно пострадали в ДТП, – заговорил с ней голос.

– Мой сын. Где мой сын?! – потребовала она ответа у медсестры.

– В реанимации. Но вам необходим покой.

– Где у вас реанимация?!

– На третьем этаже, но, миссис Риз, вам необходим…

Без лишних слов мать Кристофера выдернула из венозного катетера иглу капельницы, проглотила боль в боку и заковыляла в коридор.

– Миссис Риз! – выкрикнула ей вслед медсестра.

Найдя лифт, мать Кристофера поднялась на третий этаж. Там ее ожидало потрясение: когда двери лифта разъехались в стороны, она увидела, что в отделении реанимации народу – как сельдей в бочке. В тамбуре стояло штук десять стульев. И в это помещение втиснулось не менее сорока пяти человек.

– Кристофер Риз, – обратилась она к дежурной. – Я его мать.

– Палата двести семнадцать. – Дежурная почесала руку.

Сердитой осой жужжала защитная дверь в реанимационный блок. Мать Кристофера отворила ее и двинулась по коридору. Свободных мест в боксах не было. Колото-резаные раны. Огнестрел. Ее захлестнуло не то безумие, не то бешенство, которое зрело, покуда она спала. Табличка с номером 217[61] оказалась в конце длинного коридора. Даже не постучав, мать Кристофера ворвалась в палату.

И увидела его.

Ее малыш застыл на койке. У него была жутко пропорота рука. Тело изрезали сотни осколков. Лежал он с закрытыми глазами. Изо рта торчала здоровенная трубка, подсоединенная к скопищу мониторов. За него дышали аппараты. Аппараты за него питались. И мониторили все – от сердца до мозга. На глазах у матери Кристофера медсестра вносила какие-то цифры в больничную карту Кристофера и прервалась только один раз – чтобы почесать плечо.

– Что с ребенком? – спросила мать Кристофера.

Медсестра, вздрогнув, обернулась. Все, что отразилось у нее на лице, мать Кристофера зафиксировала тут же. Сначала медичка удивилась: кто такая? Затем поняла, что это мать, сделала непроницаемую мину и забубнила, как в церкви:

– Давайте я приглашу сюда доктора, мэм.

С этими словами она улизнула. Мать Кристофера подошла к койке. Взяла Кристофера за руку – и будто притронулась к раскаленной плите. Пощупала лоб. Прикинула, что жар у сына – за сорок. Обвела глазами мониторы; среди цифр и огоньков нашла датчик температуры.

Который показывал тридцать семь градусов.

С тумбочки мать Кристофера схватила контейнер, наполненный толченым льдом. Высыпала на ладонь пригоршню льдинок и бережно положила на детский лоб. Они таяли, как на горячем асфальте. От соприкосновения с кожей лед превращался в воду, которая тут же испарялась. Тогда мать принялась остужать Кристоферу подмышки, шею, грудь.

– Миссис Риз, – окликнул голос.

Обернувшись, мать Кристофера увидела в дверях врача. Лицо его закрывала хирургическая маска.

– Доктор, его нужно разбудить! – потребовала Кейт.

– Миссис Риз, прошу вас, присядьте.

– Нет! – выкрикнула она. – Ему необходимо проснуться. Разбудите его немедленно!

Врач опустил хирургическую маску. Бесстрастная мина получалась у него хуже, чем у медсестры. Что-то он хотел сообщить, но явно ничего хорошего.

– Миссис Риз, к сожалению, мы исчерпали все средства. Ничто не помогло. Мы не сможем оживить вашего сына.

– Это почему же? – Она запаниковала.

– У Кристофера зафиксирована смерть мозга, миссис Риз.

Эти слова упали ей на грудь и придушили. Но она тотчас же взвилась:

– Что за чушь! Его необходимо вернуть к жизни! ПРИСТУПАЙТЕ НЕМЕДЛЕННО!

– Миссис Риз, поймите…

– Нет, это вы поймите! Моим сыном завладел некто посторонний!

Врач стрельнул глазами в сторону санитаров, топтавшихся на пороге. Те бесшумно вошли в палату.

– Кто-то завладел вашим сыном? Нельзя ли поподробнее, миссис Риз? – невозмутимо осведомился врач.

Она уже собралась было рассказать, как шептунья добивается, чтобы Кристофер заснул. А его воображаемый друг, славный человек, маскируется под белый пластиковый пакет. Но тут она заметила, что доктор безостановочно чешет ухо. А лицо его покрыто испариной. За спиной у нее топтались санитары. Не ровен час, еще и охрану вызовут.

Тебя примут за сумасшедшую, Кейт.

Она повторила про себя эту мысль – хотела убедиться, что слышит свой собственный голос, а не чужой.

Тебя примут за сумасшедшую, Кейт.

Голос – ее собственный. И она совершенно права. Мать Кристофера вгляделась в лица присутствующих. Такую же реакцию в свое время вызывал ее муж. Особую смесь спокойствия и напряжения. Готовность одним прыжком обездвижить пациента, проявляющего признаки нестабильности или агрессии. Вокруг нее, как в курильне опиума, все чесались. Врач. Медсестра. Санитары. Да и охрана, которая уже была тут как тут. Все только и ждали удобного повода, чтобы ее скрутить.

Она поняла, что Кристофер опять в больнице. Без сознания. Что и требовалось шептунье. А если та достаточно могущественна, чтобы такое устроить, то ей не составит труда исподтишка принудить любого доктора упечь безутешную мать куда следует – для «психиатрического освидетельствования».

– Кто же завладел вашим сыном, миссис Риз? – повторил врач.

– Никто. Простите. Это я просто… Я просто… – Она изобразила немую скорбь.

Все присутствующие тут же расслабились, как будто незримый сержант скомандовал «Вольно».

– Мы все понимаем, миссис Риз, – мягко сказал врач. – Я знаю, насколько это тяжело. Вас никто не торопит. Следующие шаги можно обсудить позднее.

Мать Кристофера догадывалась, что такое «следующие шаги». Это психолог, юрист, чистый бланк, ручка и похороны. Стоит ей только вывести на пунктирной линии «Кейт Риз», как этот докторишка тут же отключит от сети всю аппаратуру, которая поддерживает жизнь в ее сыне. И даже мысли не допустит, что у Кристофера нет никакой смерти мозга. Даже мысли не допустит, что ее сын просто заблудился. Там, где это выгодно шептунье.

– Извините, я сорвалась, – изобразив раскаяние, сказала она. – Не сомневаюсь: вы сделали все возможное.

– Не стоит извиняться, миссис Риз. Мы же понимаем. Вам нужно побыть одной. Вас никто не торопит.

Статисты, в том числе и мрачный охранник, который чесал бедро дубинкой и с вожделением поглядывал на мать Кристофера, покинули помещение. Оставшись в одиночестве, она поцеловала сына в горячий, потный лоб и тихонько, чтобы даже шептунья не услышала, сказала ему на ухо:

– Кристофер, я вытащу тебя отсюда, обещаю.

Глава 67

Эмброуз открыл глаза. И не сразу сообразил, где находится. Не смог вспомнить, как засыпал, но он же определенно проваливался в сон. Причем не раз. Черт возьми, почему он столько дрыхнет? Конечно, привычка в течение дня немного прикорнуть брала свое. В его возрасте такое нормально. Но когда из тебя получается форменный Рип Ван Винкль[62] – это уже перебор. Последнее, что врезалось в память: он проспал все рождественское торжество. Теперь вот продрал глаза и пошел в столовку на ужин, но никого не застал. На часах было 2.17. А в настенном календаре появился очередной крестик, навсегда вычеркнувший целые сутки.

Стало быть, Эмброуз проспал тридцать шесть часов.

– Доброе утро, мистер Олсон, – поприветствовал голос. – Вернулись из сонного царства? Добро пошаловать. – Обернувшись, Эмброуз увидел ночную санитарку.

– Утро доброе, – отозвался он. – Кажется, я ужин проспал.

– И завтрак тоше. И обед. И еще один ушин, – зачастила она. – Ну не страшно. Я вам соберу покушать. Не шелаете в холл перейти? Там потеплей будет.

Миску с остатками вчерашнего рагу она принесла в гостиную, где Эмброуз расположился в своем любимом кресле перед телевизором, который без умолку передавал местные сплетни, вертевшиеся вокруг рождественского праздника в «Тенистых соснах». Эмброуз уже стал думать, что пропустил грандиозное шоу. К традиционным «Мою маму Санта-Клаус целовал» и «Сбил бабулю северный олень» добавилось кое-что новенькое: не иначе как у Всемирной федерации реслинга появилась редакция детских программ, которая и спонсировала это зрелище. На празднике случился крупный скандал, закончившийся нападением миссис Кайзер на сына Кейт Риз. У мальчика носом хлынула кровь, мать отвезла его в больницу, но этим дело не кончилось.

– А дальше-то что было? – спросил он.

– Миссис Кайзер… у нее перестало забывать, – объяснила санитарка на своем ломаном английском.

– То есть?

– От нее уходить Альцгеймер. Это рождественское чудо.

Может, так и было?

Отрешившись и от этой мысли, и от бьющего в окно ветра, он раскрыл дневник брата.

7 июня

Сегодня на уроке препарировали лягушек. Я накрыл лягушку рукой, и у меня снова начался этот непонятный зуд. Учитель сказал, что лягушка, скорее всего, просто спала, но сейчас прямо на лабораторном столе проснулась. Я сделал вид, что поверил, но когда вчера спустился из домика на дереве и шел домой, увидел на тропинке птицу. Она лежала на земле мертвая. Со сломанным крылом. Ее пожирала змея. Змею я прогнал и поднял птицу на руки. Потом я закрыл глаза, и пришел тот зуд с воображаемой стороны. Птицу я оживил. От этого у меня из носа хлынула кровь. Я перепугался. Потому что уже знаю: сила на воображаемой стороне оборачивает болью на реальной. Одного без другого не бывает. Вот и получается: я оживляю зверушек и тем самым приближаю свою смерть. И когда у меня из носа хлещет кровь, это кровь всего мира.

По спине у Эмброуза пробежал холодок. Рассказ санитарки про носовое кровотечение Кристофера после прикосновения к миссис Кайзер перекликался с записью Дэвида, поднявшего с земли мертвую птицу. Эмброуз сделал в уме засечку – позвонить утром миссис Риз – и вернулся к дневнику. Но глаза слипались. Как от дурмана. Словно какая-то сила нарочно мешала ему читать. Эмброуз вспомнил, как однополчане бросили ему в виски какую-то пилюлю и потом ржали, когда он, раздевшись догола, угнал чей-то джип. А когда утром продрал глаза, взбешенный сержант впаял ему наряд по кухне сроком на месяц.

Вот и нынче, когда он продрал глаза, его ждал ужас.

С улицы доносился какой-то шум. Остывшее рагу так и стояло нетронутым. Миновал целый час. Включенный телевизор перешел к региональным новостям. Эпидемия гриппа, волна тяжких преступлений. Эмброуз выглянул в окно и увидел бегущего по шоссе оленя. У Эмброуза перехватило дыхание. Рядом что-то было. Что-то недоброе. С лупой в руке он обернулся, поправляя бифокальные очки. В усталых глазах ощущалась сухость, но пришлось дальше разбирать почерк Дэвида. Чтобы докопаться до истины.

12 июня

Воину за меня тревожно. Я слишком надрываюсь. У меня слишком сильно течет кровь. Он говорит, что обычные люди такой властью не обладают, а потому лучше мне притормозить. Но у меня не получается. По дороге в школу я тронул за локоть миссис Хендерсон. У меня вскипел мозг, пошла кровь из носа. За две секунды я про нее все понял. Не только все, что с ней случилось. Я узнал ее планы. Она собиралась зарезать мужа. Это событие раз от раза повторялось у меня перед глазами. Они оба, уже немолодые, сидят на кухне, а шептунья подзуживает ее схватить нож и перерезать мужу горло. Я закричал, и миссис Хендерсон спросила, что стряслось. Я соврал, а иначе она тут же упекла бы меня в психушку.

Эмброуз прервался. Знакомая фамилия. Хендерсон. Но откуда всплыла – непонятно. Нет, в самом деле: где она звучала? На мгновение он задумался, а потом переключился на экран телевизора: Салли Уиггинс читала выпуск региональных новостей.

– «…за ходом следствия по делу Беатрис Хендерсон, которая в кухне зарезала собственного мужа. Миссис Хендерсон, работавшая библиотекарем в начальной школе города Милл-Гроув…»

У Эмброуза волосы встали дыбом. Старик резко развернулся. За ним определенно кто-то наблюдал. Однако же рядом никого не было. Он вернулся к дневнику. Перелистнул страницу. Голос вновь пытался его убаюкать. Но Эмброуз не поддавался и читал дальше.

15 июня

Ночью не мог уснуть: мозг слишком уж разгорячился. Мне было неспокойно, я встал и принялся читать энциклопедию. В 10.30 вечера открыл первый том. К 5.30 утра закончил последний. Жуть берет, сколько ошибок допустили составители. Даже странно: люди почему-то не понимают, что знания не ограничиваются конкретным годом. Раньше считалось, что Солнце вращается вокруг Земли, а Земля плоская. В дохристианскую эпоху считалось, что Бог – это Зевс. Тех, кто думал иначе, убивали. Люди еще не знали, что среди них живет шептунья, которая пугает их новыми знаниями. Им было невдомек, что она во все века крутилась рядом и подстрекала их ненавидеть ближних за сущие мелочи.

– «…печальное известие с Ближнего Востока: четверо христианских миссионеров подверглись нападению при попытке доставить продукты питания и предметы первой необходимости беженцам, которые…»

17 июня

Кровь из носа не утихает. Мама таскает меня по врачам, но они ничего у меня не находят. Мы с воином придумываем, как бы открыть правду обо мне Эмброузу, чтобы он поверил. Мне нужна его помощь. Нужно, чтобы он продолжил борьбу с этой, если у меня не получится. Пока что он мне не верит. Думает, я разговариваю сам с собой, хотя на самом-то деле я разговариваю с воином. Думает, я ненормальный.

Сняв очки, Эмброуз потер воспаленные глаза. Его клонило в сон, но он надавал себе пощечин, как делал в армии, когда стоял в карауле. Ничто не могло заставить его бросить дневник. От этого чтения как будто зависела судьба всего мира.

21 июня

Я уже не понимаю, где нахожусь. Не знаю, где реальное, а где воображаемое, но тянуть больше нельзя. Шептунья повсюду – маскируется под грипп. Нужно быстрее заканчивать курс обучения, пока она не захватила дом на дереве. Я спросил у воина, почему шептунье так приспичило завладеть домиком, и он объяснил на моем примере – как домик действует на меня. А шептунья хочет завладеть его могуществом. Все очень просто. Вот и объяснение того, что со мной происходит. Я хотел поделиться с Эмброузом, но боялся, как бы он снова не обозвал меня шизиком. Поэтому я дождался, когда он уснет, и забрался к нему в кровать. А там зашептал ему на ухо, чтобы только эта не услыхала.

«Эмброуз, я должен тебе кое-что рассказать».

«Ну что еще?» – спросил он во сне.

«Я должен тебе рассказать, в чем сила домика».

Эмброуз перевернул страницу.

Тогда-то все и произошло.

Сперва он ничего не понял. Рукописные листы расплывались и уже сделались почти серыми. Он прищурился еще сильнее, но контуры так и не прорезались. Буквы утратили очертания. Эмброуз поднес к глазам лупу. Никакого эффекта. Снял очки.

И опять ничего.

Значит, он все же ослеп.

– СЕСТРА! – завопил Эмброуз.

Послышался скрип половиц. Частый детский топоток. Молчание – и ничего больше. Ему почудилось, что у него за ухом кто-то дышит. Чье это дыхание, он не понимал, но определенно его чувствовал. Вот прямо тут. Этот шепоток на затылке, на кончиках вздыбленных волос.

– Кто здесь? – спросил он.

Ответа не было. Молчание. Эмброуз еще раз позвал санитарку и наконец-то услышал, как та идет по коридору со стороны кухни. Он собирался попросить ее прочесть следующую строчку.

Но у нее начался гриппозный кашель.

– Вам плохой, мистер Олсон? – спокойно заговорила на своем ломаном английском.

Что-то улавливалось в ее голосе. Что-то не то. Будь сегодня на дежурстве миссис Риз, он бы точно ей доверился и протянул дневник. Но у той попал в больницу сын, Кристофер – после прикосновения к миссис Кайзер и кровотечения из носа…

Как Дэвид, один в один.

Эмброуз понял, что нужно связаться с Кейт Риз. Нужно связаться с шерифом. Что случилось в прошлом, то повторялось и теперь. И, возможно, только дневник его брата мог подсказать, как это остановить.

– Вам плохой, мистер Олсон? – Санитарка что-то заподозрила.

Старик держал дневник мертвой хваткой – так школьный тренер по американскому футболу учил его держать мяч.

Считай, что в нем твоя жизнь, парень.

Опустив на колени закрытый дневник брата, старик постарался ответить как ни в чем не бывало.

– Мне нужно в больницу, – сказал он.

– А что вас беспокоить, сэр? – спросила она.

– Облака в глазах.

Глава 68

Шериф открыл глаза. Дремота одолела, что ли. Он даже не понимал, где находится. Обвел глазами помещение, но взгляд ни за что не зацепился. Ему когда-то приходилось слышать такое выражение: слепящая головная боль, но кто бы мог подумать, что это может пониматься буквально. Чтобы прогнать туман, моргать пришлось чуть ли не целую минуту.

Мозг свой успокоил – и попытался напрячь органы чувств. Судя по запаху пыли, сидел он в архиве. Задремал, видимо, когда с миссис Руссо перебирал протоколы. Но сейчас никаких звуков не слышал.

– Есть тут кто-нибудь? Миссис Руссо? Вы где? – позвал он.

Молчание. Шериф сделал еще одну попытку сообразить, как сюда попал. Вспомнил, что двое суток находился при исполнении, хотя температура у него ползла вверх. Он уже знал: стоит только добраться до больницы, чтобы проведать Кейт и ее сына, как поступит очередной вызов. Либо серьезная авария. Либо поножовщина. Либо драка в баре.

Как будто в мире зрел заговор с целью помешать их встрече.

Шериф не увлекался теорией заговоров, особенно если теория строилась на такой шаткой основе, как совпадения. Но нутром чуял, когда ему ставили палки в колеса, и сейчас нутро включило мигающий красный свет. Слишком уж много было совпадений, так и не позволивших ему проведать Кейт Риз и ее сынишку. Да и в архиве слишком много выявилось отвлекающих моментов, которые препятствовали выполнению его служебных обязанностей. Слишком много шумов мешало ему вспомнить…

имя… того мальчонки… как же его звали?

Припомнить не получалось, а нутро подсказывало: что-то здесь неладно. Голос, звучавший в башке, твердил, что вспомнить не получится, но сам-то шериф знал, что память у него отменная. Ну, допустим, не фотографическая, но близка к тому – в критических ситуациях никогда еще не подводила. Вот и теперь ситуация сложилась критическая… в ее орбиту попали Кейт Риз, и Кристофер, и…

имя… того мальчонки… его звали…

У него вновь зачесалась правая рука. Проклятый зуд. Шериф хотел осмотреть ладонь; только сейчас зрение стало фокусироваться. При тусклом свете он увидел свежий начес. Расцарапанная кожа покраснела. На ногтях темнела засохшая кровь. А на предплечье ощущалось нечто инородное. Запрятанное под рукавом. Да, смутно помнилось: что-то он там прятал.

его звали… мальчонку звали…

Засучив рукав, он увидел имя, выведенное черным фломастером у запястья.

Дэвид Олсон

Тут шериф внезапно вспомнил, чем занимался. Он начал записывать памятки на руке. Вначале пользовался простым фломастером, но от жара по коже поползли капли пота и смыли всю строку – будто птицы склевали рассыпанные на тропе хлебные крошки. Пришлось взять перманентный маркер. Шериф поддернул рукав повыше.

Имя мальчика – Дэвид Олсон.

Не спать. Звонить Карлу насчет инструментов ПРЯМО СЕЙЧАС.

Недолго думая шериф набрал номер. После двух длинных сигналов он узнал голос друга.

– Карл, это я, – сказал шериф.

– Обалдел, что ли? – сонно пробормотал Карл. – Ты вообще на время смотришь?

Настенные часы показывали 03.17.

– Понимаю, уже поздно. Извини. Но у меня срочное дело, – ответил шериф.

– Это я уже слышал.

– То есть? – не понял шериф.

– Ты звонил мне час назад.

– Шутишь?

– Господи. Ты что, больной? Звонил мне час назад и пытал насчет этих инструментов. Сколько можно? И потом, завтра, к твоему сведению, сочельник!

– Да знаю я. Ну, прости. Так что там насчет инструментов?

– Ты издеваешься? Или память отшибло?

– Неужели трудно повторить?

Шериф явственно услышал, как на другом конце Карл показывает ему средний палец.

– Ладно, но чтобы это было в последний раз. Запиши себе. Инструменты я предъявил одному знакомому, музейному работнику. Им многие сотни лет, но они не относятся к типичным орудиям труда рудокопов и земледельцев прошлого.

– То есть?

– Это скорее детские игрушки. А полученная от тебя каменюка – это вовсе не каменюка. Это древесная окаменелость.

Схватив ручку, шериф принялся лихорадочно записывать на предплечье.

Инструменты принадлежали детям.

– Все, отбой. Мне не до того. У меня за неделю количество дел возросло вдвое.

Шериф на мгновение прервался.

– То есть как это «возросло вдвое»?

– Господи! Мы опять за старое, слово в слово?

– Виноват, Карл. Мне и в самом деле нездоровится.

– Повторяю для особо забывчивых. – Карл заговорил язвительным тоном, как умел только он. – Полная луна упала в воду, что ли, но весь город либо занемог, либо сходит с ума. Я двое суток не появлялся дома. Жена грозится: если не пойду с ней на ужин к теще, то могу забыть о рождественском подарке. Но я не готов так рисковать. Мне только раз в году положен минет.

Шериф невольно ухмыльнулся.

– Что ж, спасибо за помощь, Карл. Добрая ты душа.

– Это ты моей расскажи. Все, кончай мне названивать. С наступающим, – буркнул Карл.

– И тебя.

Друзья рассоединились. Шериф опять взялся за ручку, чтобы дописать. Зуд распространился по всей кисти. И навязчиво требовал внимания. Но шериф не поддавался. Хватит уже.

Камень – древесная окаменелость.

Весь город либо занемог, либо сходит с ума.

Совсем как

Проснувшись, шериф не сразу сообразил, где находится. А находился он в помещении архива. Миссис Руссо ушла. Не иначе как его повторно сморил сон. Некоторое время мысли кое-как продирались сквозь головную боль, но в конце концов подсказали, что он пытается установить связь между событиями, происходящими нынче в городе, и тем мальчонкой… Младшим братом Эмброуза… как там его звали?

имя… того мальчонки… его звали…

Зуд в левой руке сделался нестерпимым. Шериф невольно почесал ладонь и почувствовал, что форменная рубашка промокла от пота. В ночи у него, как видно, был скачок температуры. Собравшись закатать рукав, шериф обнаружил у себя на предплечье несколько записей, сделанных несмываемым маркером.

Имя мальчика – Дэвид Олсон.

Не спать. Звонить Карлу насчет инструментов ПРЯМО СЕЙЧАС.

Инструменты принадлежали детям.

Камень – древесная окаменелость.

Весь город либо занемог, либо сходит с ума.

Совсем как…

Он поддернул рукав и обнаружил, что записи продолжаются.

Совсем как в год исчезновения Дэвида Олсона. Последняя эпидемия гриппа закончилась сразу после исчезновения Дэвида. Неужели ее остановил Дэвид Олсон? Что он для этого сделал? Он спас нас всех?

Шериф дошел до плеча. Записи прекратились. Он безотчетно перешел к другой руке. Расстегнул пуговицу на мокром от пота правом рукаве форменной рубашки. Сделанные левой рукой записи получились корявыми. Но кое-как продолжались.

Звонить Эмброузу Олсону!

Город рушится. На такую фигню нет времени.

Шериф сам себе покивал. Это курам на смех. Срочных дел – выше крыши. Какого черта сейчас ворошить старые дела и протоколы о несчастных случаях?

Ты не сподобился даже съездить в больницу, чтобы проведать Кейт и ее сына, а уже собираешься звонить Эмброузу Олсону и талдычить про его брата, умершего полвека назад? Идиотизм.

Он закатал рукав повыше.

Забей на голос в голове. Он врет. Чтобы лишить тебя памяти.

Ладно. Это идиотизм. Ты чокнулся, если пишешь такую муть.

– Кто здесь? – в полный голос спросил шериф.

Сам знаешь. Это ты. Разговариваешь, как чокнутый, сам с собой.

Ты не чокнутый. Тебя отвлекает этот голос. Усыпляет.

– Кто здесь? – повторил он.

Голос умолк. Температура воздуха в помещении резко упала. Шерифу послышалось дыхание. Он развернулся. Рядом никого не было. Ему вдруг стало страшно. Он засучил рукав выше локтя.

Ты знаешь, для чего понадобились те инструменты! Спеши к Кейт! Что произошло с Дэвидом, то происходит сейчас с Кристофером. Торопись!

Шериф проснулся в помещении архива. Он не понимал, как умудрился заснуть снова. Но на сей раз он не стал прислушиваться к голосу, звучавшему в голове. Твердо решил не отвлекаться на слепящую головную боль. Не прошло и минуты, как нужная запись нашлась. Он обвел взглядом руку. Рукав был засучен выше локтя. И шериф чувствовал: под тканью рубашки спрятано еще одно сообщение. В архиве становилось все холоднее. Задержав дыхание, шериф закатал рукав до плеча.

Ты опоздал, шериф. Я протаранила их машиной.

Не чуя под собой ног, шериф рванулся прочь из архива. Сердце колотилось. Пусть в баре вспыхнет хоть сотня разборок. Пусть в камеру затолкают хоть сотню задержанных. Сейчас один-единственный вызов заслонил все остальное. Нужно было выручать Кейт с сыном. А уж потом вместе с ними разыскивать Эмброуза. Похоже, только их троица знала, как остановить это безумие – то ли эпидемию, то ли что-то пострашнее, – разъедавшее город изнутри. Взлетев по ступеням, шериф пронесся мимо листовки с изображением Эмили Бертович в главный офис полицейского управления.

Там он увидел миссис Руссо и четверку своих заместителей.

Истекая кровью, все они лежали на полу с огнестрельными ранениями.

Шериф огляделся. В офисе было пусто. Проверил камеры – никого. Преступники смотались. Теперь его движения направлялись интуицией и выучкой. Шериф бросился к своим подчиненным. Ближе всех оказалась миссис Руссо.

Он пощупал ее пульс. Слава Богу, жива. За неимением полевого перевязочного пакета он разорвал на бинты блузку миссис Руссо, а потом схватил рацию.

– Нападение на пятерых сотрудников управления. Требуется подкрепление!

Рация только потрескивала. Шериф и думать забыл о поездке к Кейт Риз и ее сыну: сейчас требовалось решить, кому из остальных подчиненных нужно оказать помощь в первую очередь.

– Пришлите подмогу в управление! Срочно! Отвечайте же, хоть кто-нибудь!

Но ответа не последовало. Радиопомехи внушали тревогу. Эти звуки, похожие на сигналы обезумевшего счетчика Гейгера[63], будто возвещали, что органов правопорядка больше не существует. Где-то на подсознательном уровне шериф начал строить план действий на случай работы в одиночку. Выследить преступников. Добраться до Кейт Риз. Найти Эмброуза Олсона. В этих трагических обстоятельствах сохранялся один позитивный момент: все четверо сотрудников, включая миссис Руссо, были живы.

– Здрасте, шериф, – раздалось у него за спиной.

Шериф резко развернулся. И увидел миссис Хендерсон с чьим-то табельным оружием в руках. Одежда ее намокла от крови. Босые ноги оставляли на полу аккуратные багровые следы.

– Когда-то давно моей руки коснулся Дэвид Олсон. Он знал, что я зарежу своего супруга, – выговорила миссис Хендерсон.

Укрывшись за письменным столом, шериф прокричал:

– Бросьте оружие!

Миссис Хендерсон приблизилась еще на шаг.

– Та дама сказала, что я способна заставить мужа полюбить меня, как прежде. Она сказала, что он запланировал для нас путешествие, но если пойдет на попятную, я всегда смогу прикончить его заново. А потом еще раз. И еще.

Шериф поднял револьвер.

– Миссис Хендерсон, бросьте оружие.

– С какой стати? Шериф, этому не будет конца. Неужели вы так и не поняли, что происходит?

– Бросьте оружие, черт побери, НЕМЕДЛЕННО!

Миссис Хендерсон невозмутимо положила револьвер на стол.

– Ладно, ладно, шериф. Только это ничего не изменит. Она расставила ему ловушку. И после того как он умрет, это уже не остановится.

– О чем вы?

– О преступности. Мы будем истреблять друг друга, пока не найдется тот, кто сумеет положить этому конец. И такой человек найдется. А знаете почему?

Шериф молчал. Миссис Хендерсон осклабилась.

– Да потому, что Бог предает смерти, папочка.

Схватив со стола револьвер, миссис Хендерсон с воплем бросилась к шерифу. Шериф поднял ствол и выстрелил.

Глава 69

Кристофер, пристегнутый к поручням каталки, находился в операционной. Он трепыхался, как брошенная на дно баркаса рыбешка, потому что сверху на него скалилась шептунья. На свой улов. На свой трофей. Потом она перешла к Дэвиду Олсону: тот лежал без сознания на металлическом столе. Она погладила Дэвида по лбу, как щенка.

– Без наживки рыбу не выудишь. Твой язык послужит нам вертлявым червяком.

Кристофер поспешно стиснул челюсти.

– Открой рот, Кристофер.

Кристофер взирал на шептунью с ужасом. Он видел у нее на шее ключ, застрявший в складке кожи, как ведьминский оберег. Ключ ко спасению их всех.

– Четыре входа. Три выхода, – шуршала она. – Тебе известны два. Нам – больше. Ключ у меня. А где же дверь?

Взметнув чешуйчатую левую руку, она зажала ему нос большим и указательным пальцами. Перекрыла воздух.

– Покажи-ка язычок. Для твоего же блага.

Прошла минута, вторая, и легкие в конце концов не выдержали. Кристофер набрал полную грудь воздуха. Шептунья успела сунуть пальцы ему в рот и схватить язык. А правой рукой достала скальпель.

И тогда Кристофер сомкнул челюсти.

– ААФШШШ, – заверещала шептунья.

Зубы Кристофера перекусили ее указательный палец, как хлебную палочку. От этого во рту появился привкус тухлятины. Кристофер выплюнул палец на пол. Шептунья уставилась на огрызок фаланги, откуда фонтаном хлестала кровь, а затем перевела взгляд на Кристофера. На ее физиономии читалось вроде как изумление. Или страх? Нагнувшись, она подняла с пола откушенный палец. Приладила его на место. А после прижала палец и всю ладонь ко лбу, чтобы своим жаром запаять шов. Палец прирос, как будто так и было.

– Ладно, Кристофер. Язык отдавать не хочешь. Так и быть. Можешь оставить себе.

С этими словами она залепила ему рот клейкой лентой.

– А ответы мы возьмем там, где они запрятаны, – добавила она и для ясности постукала его по лбу. – Сестра, будьте любезны, подайте мне костную пилу.

Под клейкой лентой у Кристофера вырвался вопль. У него на глазах медсестра передала шептунье тускло поблескивающую металлическую пилу со щербатыми детскими зубами. При включении она зажужжала, как бормашина. Режущий край остановился на расстоянии ладони от его лба. Закрыв глаза, Кристофер приготовился к смерти. Но почему-то совсем не испугался. И даже почти успокоился.

Моя мама…

Моя мама… рядом со мной – на реальной стороне.

Рядом с собой он ощущал ее присутствие. Касание ее рук. В попытке определить, где подушка прохладней.

Моя мама…

Моя мама… обещает меня отсюда забрать.

В это мгновение вырубился свет, и больница погрузилась в темноту. Кристофер стал озираться, но ничего не увидел. А только услышал вопль. И быстрый топот. На шептунью с разбегу натолкнулось чье-то туловище. Костная пила рассекла ей кожу.

И тут – голос славного человека.

– Спокойно. Я с тобой, – сказал славный человек.

Кристофер почувствовал, как его каталка сдвинулась с места. И помчалась сквозь мглу.

– АТУ ЕГО! ОН СОШЕЛ С АСФАЛЬТА! – взвыла шептунья.

– Молчи. А не то она пустится по следу.

– ХВАТИТ ЕМУ ПОМОГАТЬ! – заорала она из темноты славному человеку.

Каталка сделала резкий поворот вправо и устремилась по коридору. Позади них стонали дети. Славный человек развернул каталку на манер скейтборда и помчался на тусклый свет в самом конце коридора. Надежная рука славного человека расстегивала кожаные ремешки на запястьях Кристофера.

– Сядь-ка, сынок, – мягко сказал он. – Мне требуются твои глаза.

Кристофер сорвал с губ клейкую ленту и встряхнул затекшие руки. А потом сел и сорвал ремни с лодыжек. Он был свободен.

– Скажи, что ты видишь? – попросил славный человек.

Кристофер прищурился и чудом разглядел в темноте какие-то очертания. Человеки-почтари, олени. Припадают к земле в потемках. Только и ждут, как бы выскочить из засады.

– Выход заблокировали, – сказал Кристофер.

– Отлично справляешься, сынок.

Славный человек направил каталку в какой-то другой коридор. И ускорил бег. Подошвы шлепали по полу. Шлеп-шлеп-шлеп. Как бабкины поцелуи. Каталка раздвинула дверные створки, болтавшиеся, как ставни во время урагана. Остановившись, славный человек сорвал с себя ремень и стянул им дверные ручки. Человеки-почтари ломились в дверь. Ремень растягивался, как солоноватая ириска[64].

Но выдержал.

Они оказались в родильном отделении, и тут каталка вдруг замедлила ход.

– Тихо, – шепнул славный человек. – Их будить нельзя.

В темноте Кристофер прищурился и сообразил, куда они попали.

В палату новорожденных.

Ряды и ряды младенцев. Кто в инкубаторах. Кто в плетеных кроватках под стеклянными колпаками. И все спят. Славный человек толкал каталку по палате, как лодку по болоту. Осторожно, дюйм за дюймом. Кристофер заметил, что один ребенок заворочался, будто в страшном сне. За ним второй. Они подрагивали, как первые зернышки попкорна в кастрюле. Хоп, хоп, хоп. Славный человек прибавил шагу. Тогда задергались и другие младенцы. Кристофер почувствовал, что просыпается вся палата. Вот-вот раскричатся. Это будет сигналом тревоги. Как будто их оставили на крыльце. Один малыш открыл глаза. Осмотрелся в потемках. Захныкал. Проснулся следующий. За ним еще один. Каталка под Кристофером поехала быстрее. И еще прибавила скорости. Она мчалась на другую сторону. Раздался первый детский крик.

– Уаааааааа, – сообщил он.

От этого проснулся сосед.

Плач носился по палате, как пинбольный шарик, пробуждая ото сна одного за другим. Младенца за младенцем. Новорожденные заголосили:

– УААААААААА!

– Сигнал тревоги, – сказал Кристофер.

– Нет. Это к ужину.

Вспыхнул свет. Кристофер их увидел. За ними следили младенцы с горящими глазами. Пуская слюни. Во ртах прорастали острые молочные зубы. Новорожденные стали расползаться. Из кроваток. Стенки инкубаторов пошли трещинами, как змеиные яйца.

Оставалось только спасаться бегством.

Подняв каталку на дыбы, славный человек мчался к выходу. Младенцы выбирались из-за стекла и пускались врассыпную, словно паучата. Славный человек вынес входную дверь и направил каталку в дальний конец коридора. Кристофер посмотрел вперед и увидел в стене зияющий рот бельевой шахты. Славный человек набирал скорость. Он сделал три громоподобных шага. И вдруг запрыгнул на каталку позади Кристофера, как разгоняющий в бобслейной команде.

– Держись.

Каталка летела прямо в стену. Кристофер приготовился встретить удар. Бельевая шахта мигом разинула рот, и каталка въехала туда, чтобы ринуться вниз, как «ватрушка» по водной горке. Ее крутило и швыряло из стороны в сторону. Кристофер завопил. Частично со страху. Частично на радостях. В этом спуске смешалось все лучшее и худшее, что бывает на американских горках. Впереди виднелся какой-то танец.

Отражение. Звезд. В воде.

– Соберись, – приказал, напрягаясь всем телом, славный человек.

Кристофер изо всех сил жался к нему, как жался к матери, когда увидел Дракулу. Вода делалась все ближе. Еще ближе. А потом…

ПЛЮХ!

Каталка запрыгала, как плоский камешек, пущенный по водной глади. Чиркнула по дну ручья, замедлила ход и наконец остановилась. Ледяная вода приятно холодила разгоряченную кожу. На миг Кристоферу показалось, что вода – это его мать, которая остужает ему лоб кубиками льда. Он задрал голову. И увидел падающие звезды в ночном небе и каменную кладку козьего мостика.

Они вернулись в Лес Миссии.

– Что это было? – спросил Кристофер.

– Аварийный выход, – ответил славный человек. – Надо тебя отсюда вызволять. Ночью они бы тебя непременно увидели.

Славный человек…

Славный человек… боится.

– Привет, Кристофер, – сказал знакомый голос.

С ним говорил человек-долбунец. Он стоял стоймя. Без малейших признаков сонливости. Глаза чернее угля. Лицо все изъедено – Кристофер сам видел, как его пожирали олени.

– Я о тебе наслышан, – сообщил долбунец.

И бросился на Кристофера с криком:

– Вытащи меня отсюда!

Славный человек, схватив Кристофера за локоть, пустился наутек. Долбунец бросился оземь и покатился следом. Славный человек резко свернул на узкую тропу. Долбунец уже их настигал, но вдруг запутался в переплетении ветвей и замер, как муха в паутине. Славный человек тащил Кристофера через узкую прогалину. Долбунец орал так, что его крики эхом разносились через весь лес:

– ВЫТАЩИ МЕНЯ ОТСЮДА!

– Он бьет тревогу. За ним потянутся остальные. Шевелись!

Кристофер со славным человеком добежали до поляны. И припустили в сторону дома на дереве.

– Как ты меня нашел? – спросил Кристофер.

– Спасибо твоей матери, – ответил славный человек. – Она была рядом с тобой. Я просто шел на ее свет. Она обещала тебя вызволить. Этим я и занимаюсь.

Он подвел Кристофера к дереву. Кора оказалась теплой, как мамина кофейная кружка.

– А ты?

– Я – дело десятое. Самое важное – это ты.

– Для меня ты очень даже важен.

Кристофер обнял славного человека, но тот содрогнулся от прикосновения. Это напомнило Кристоферу про то, как солдаты во время фейерверка слышат только пулевую стрельбу.

– Ты мой отец?

– Нет. Не отец. Тебе пора, Кристофер. Медлить нельзя.

Кристофер кивнул и стал взбираться по лесенке. Оказавшись наверху, взялся за дверную ручку. Повернул.

Но дверь была заперта.

– Кристофер, что ты копаешься? – крикнул снизу славный человек.

– Я не копаюсь. Тут заперто.

– Что?

– Дверь дома. Заперта.

– О боже, – вырвалось у славного человека.

Он тоже вскарабкался по ступенькам. И взялся за ручку. Нажал что было сил. Но она не подалась. Славный человек побледнел.

– ТОЛЬКО НЕ ЭТО! – вскричал он.

– Да что стряслось? – не понял Кристофер. – Почему дверь не открывается?

– На той стороне, откуда мы примчались, ты по-прежнему лежишь в больнице. Тебе не вернуться в свое тело. Ты не можешь проснуться.

У Кристофера в горле застрял страх.

– Что-что?

Славный человек забарабанил в дверь, сбивая в кровь костяшки пальцев. Принялся стучать кулаками в окна. Стекло даже не дрогнуло.

– Капкан захлопнулся. А подстроила все она, – выговорил славный человек. – Она тебя заперла.

И бессильно опустил руки. Он больше не стучался в дом на дереве и не размахивал окровавленными кулаками.

– Но что все это значит? – не понял Кристофер.

Славный человек повернулся к нему лицом. И не сумел скрыть отчаяния.

– Это значит, что ты умираешь.

Глава 70

Бииииииииип.

Кейт Риз перевела взгляд со своего сына на те приборы, которые поддерживали в нем жизнь. Они вдруг замигали красными огоньками.

Биииииииип.

Не успела она и слова сказать, как в палату ворвались медсестры и дежурный врач-реаниматолог.

– Что происходит?! – спросила Кейт.

– Давление падает, – не обращая на нее внимания, обратился врач к медсестре. – Приготовь десять кубиков…

Вслед за этим хлынул быстрый поток медицинского жаргона, уследить за которым было трудно. Мать Кристофера уловила самую малость, но зато прекрасно поняла «вежливую» просьбу доктора.

– Освободите помещение!

– НЕТ! – вскрикнула она.

В палату вошли санитары.

– Это лишнее, – сказала сестра Тэмми. – Она уже собиралась выходить. Я вас очень прошу, миссис Риз.

Мать Кристофера, вняв уговорам сестры Тэмми, вышла с ней в коридор, а иначе, сколько она ни брыкайся и ни вопи, ее бы выволокли из палаты санитары. Даже ценой сломанных ребер. Она стояла под дверью палаты сына и усилием воли пыталась пройти сквозь стену.

– С ним все будет в порядке, миссис Риз, – мягко заверила сестра Тэмми. – У него резко упало давление, вот и все. Они сейчас стабилизируют его состояние.

Через три минуты, растянувшиеся на часы, из палаты вышел врач и повторил то же самое. За вычетом сострадания.

– Миссис Риз, коль скоро ваш сын находится в больнице, мы, в соответствии с требованиями закона, должны проводить реанимационные мероприятия, но при всем уважении вынужден сообщить, что…

Поддерживать его жизненные функции бессмысленно.

– …что у вашего сына отсутствуют признаки активности мозга. Он уже не проснется, – заключил врач.

– Теперь можно мне к сыну? – будто не расслышав, спросила Кейт.

Его глаза сузились до злых щелок.

– Нет, миссис Риз, нельзя. Медперсонал должен сменить постельное белье. Вы можете погулять и вернуться через полчаса, – ответил он.

– Полчаса, чтобы перестелить койку?! Вы издеваетесь?

– …или минут через сорок пять. Как хотите, – встрял санитар, почесывая руку выше локтя.

Ищет повод вызвать охрану. Он хочет, чтобы ты проиграла, Кейт.

Мать Кристофера видела перед собой угодливую физиономию этого злобного человечишки. Ее так и тянуло отвесить ему тумака, но если дать волю рукам, недолго угодить в участок. Если дать волю рукам, можно поплатиться жизнью сына. Поэтому она проглотила вертевшееся на языке «гаденыш» и через силу кивнула.

– Благодарю вас, доктор.

Я вытащу тебя отсюда, Кристофер. Обещаю.

Она установила таймер наручных часов на тридцать минут. Ей не хотелось отлучаться даже на секунду, но раз уж появилось время, она не собиралась тратить его впустую. Не обращая внимания на боль в боку, она быстро прошла через все отделение интенсивной терапии. В конце коридора пришлось подождать, когда зажужжит зуммер и автоматически откроется дверь. Медсестра шепталась с санитаром. Не спуская с нее глаз. И чесалась. У тех двоих от мыслей забегали глаза. Эта мегера не дает отключить жизнеобеспечивающее оборудование. А у нас очередь на это койко-место. В одной из палат Кейт видела мистера Хендерсона, мужа библиотекарши. Тот сидел на кровати, сжимая руками горло.

Дверь зажужжала.

Кейт вышла в приемную отделения интенсивной терапии. Везде, куда ни кинь, она видела отчаявшиеся лица. Кто-то кричал, что в буфете заканчивается съестное. Кто-то спорил насчет телеканалов. Люди переключались с новостей Си-эн-эн, освещавших события на Ближнем Востоке, на мультфильм про Плохого Кота и обратно.

– Мой сын, черт побери, желает смотреть этот мультик! – орал какой-то мужчина.

Другой на глазах Кейт злобно пинал автомат для продажи напитков.

– Сволочуга! Последний доллар сожрал! – выкрикивал он.

Троекратно ударив ногой автомат, ограбленный сломал пластмассовый щиток с эмблемой кока-колы. А потом опустился на стул и заплакал, как ребенок.

– У меня жена тут лежит. Долларов больше нет, – выдавил он.

Кейт машинально потянулась за деньгами, чтобы помочь этому бедолаге, но вспомнила, что на ней только больничная рубаха. Распахнутая пониже спины. Одной рукой она кое-как прикрылась, а другой нажала на кнопку лифта. Из противоположного конца коридора на нее глазели рабочие со стройки. Они ощупывали взглядами ее голые ноги, как будто выбирали продукты в гастрономе.

– Эй, милашка. Тебя как зовут? – спросил один.

Она хотела достать мобильный. Но не тут-то было. В рубахе карманы не предусматривались.

– Постой. Ты куда, красавица? – Тот же парень бросился к лифту.

Дверь наконец-то открылась. Кейт неистово забарабанила по нужной кнопке. 1. 1. 1. 1. 1. 1. 1. 1.

– Ишь, сучка строптивая! – прокричал он, оказавшись перед закрытыми дверцами кабины.

Отдышавшись, Кейт сосредоточилась. Должен же быть какой-то способ вытащить Кристофера из этой больницы. Часы показывали, что до возвращения к Кристоферу еще двадцать восемь минут. Дверь лифта открылась. Кейт побрела в свою палату, находившуюся в восточном крыле. Коридоры оказались битком забиты народом. Ни одной свободной скамьи. Ни одного свободного стула. Ни одного незанятого квадрата на полу. Люди чесали руки. У всех был нездоровый вид. Озлобленный. Зверский. Отчаянный.

– Что ты мне тут грузишь – подушек не хватает?! – возмущался чей-то голос.

Кейт вошла в свою палату. Без промедления сменила больничную рубаху на уличную одежду, порванную, запекшуюся от крови сына. В кармане пальто она нашарила мобильный. Кое-какой уровень заряда еще оставался, но приема не было. Кейт вернулась в коридор. Она шла, не глядя перед собой, и ждала, когда же появится сигнал. Миновала палату миссис Кайзер. Та без сознания лежала на койке, а внук Брэйди, сидя в кресле, читал ей книгу.

– «Чтобы лучше слышать, дитя мое», – с выражением декламировал он.

На экране телефона так и не появились штрихи.

Проходя мимо освободившейся палаты, которую готовили к приему следующего пациента, она увидела, что санитары скрутили пожилого человека, а тот что есть сил цепляется за спинку кровати.

– У меня еще страховка не истекла! Я в своем праве!

Соединения так и не было.

Кейт вошла в дверь отделения скорой помощи.

– Мы здесь без малого двое суток торчим, сукин ты сын!

– И я точно так же, отвали, козел! Сиди и жди своей очереди!

Она вышла на парковку.

Наконец-то появилось соединение, хоть и слабое.

Кейт набрала шерифа. Один гудок. Второй. Может, шериф попросит кого-нибудь об одолжении. Чтобы Кристофера на скорой увезли из больницы. Как можно дальше от Милл-Гроув. Подальше от шептуньи. Кейт проверила часы. Двадцать четыре минуты.

Гудки продолжались. Третий. Четвертый. Пятый.

Они найдут способ отсюда выбраться. Убежать в какое-нибудь безопасное место. Дом надо будет продать. Чек пусть пришлют позже. Вся сумма вплоть до последнего десятицентовика пойдет на лечение Кристофера.

Мой сын сегодня не умрет.

Опять гудки. Шесть. Семь. Восемь.

Со щелчком включилась голосовая почта.

– Бобби, – начала Кейт. – Не знаю, смогу ли все рассказать по голосовой почте, но ты уж поверь мне на слово.

Она услышала сирену «неотложки». Зажала уши и прокричала в телефон:

– Мне нужно вытащить отсюда Кристофера. Ты можешь вызвать какой-нибудь транспорт? Неотложку. Вертолет санавиации. За мой счет. За любые деньги.

На парковку с воем въехала машина скорой помощи. Из нее выскочила бригада.

– Но я прошу тебя: уезжай вместе с нами. Чтобы с тобой ничего не случилось. Здесь творится что-то жуткое. И сейчас для моего сына ты…

Она хотела сказать «единственная надежда», но увидела, что бригада скорой выдвинула из автомобиля каталку с шерифом. Тот лежал с закрытыми глазами. Рубашка на груди разрезана, грудь перевязана окровавленными бинтами, на лице кислородная маска.

Мать Кристофера онемела.

У нее на глазах каталку встретил дежурный врач приемного покоя. Сквозь крики удалось разобрать, что в полицейском управлении была перестрелка. Из тюрьмы сбежала школьная библиотекарша, миссис Хендерсон, которая и стреляла в шерифа. Шериф, по всему, должен был погибнуть, но в нем каким-то чудом еще теплилась жизнь.

Мать Кристофера помчалась вслед за передвижными носилками, но в приемном покое наткнулась на санитаров. В отделение скорой помощи ее не пустили. Прошло не менее минуты, прежде чем до нее дошло, что запись голосового сообщения, адресованного шерифу, продолжается. Разорвав соединение, она села на пол. Ребра свело, как зубы от холодного.

Она растерялась. И по наитию стала обзванивать знакомых. Всех, кто, по ее мнению, был способен оказать хоть какую-то помощь. Мать и отца Тормоза Эда. Обеих матерей Майка и Мэтта. Безрезультатно. Голосовая почта не работала. СМС значились как недоставленные. Электронные сообщения не проходили.

Полное одиночество.

Мать Кристофера взглянула на телефон, который по-прежнему сжимала в руке. Циферблат электронных часов быстро отбил у нее охоту жалеть себя. До встречи с сыном оставалось пятнадцать минут. Лихорадочно стреляя глазами по сторонам, она пыталась решить, что делать дальше. Может, все же попробовать дозвониться до кого-нибудь еще? О ком она не подумала? Окинув взглядом приемный покой, она увидела, как двое мужчин дерутся из-за стула. С экрана телевизора блондинка-ведущая рассказывала, что по состоянию на сегодня, двадцать третье декабря, количество дорожных аварий уже втрое превысило декабрьский рекорд.

– А теперь переходим к более позитивной теме. До Рождества остается всего двое суток. Какой же подарок оказался самым желанным для малышей? Игрушка «Плохой Кот», – с улыбкой сообщила она.

– Все верно, Бриттани. А какой подарок оказался самым востребованным среди взрослых? Оружие.

Кто-то переключил канал на Си-эн-эн.

– Смотрите выпуск международных новостей: эскалация массовых волнений на Ближнем Востоке…

– Тошнит уже от этого дерьма, – выкрикнул чей-то голос. – Плевать я хотел на Ближний Восток.

– Моя семья оттуда родом, придурок!

– Вот и вали домой, разберись там.

– Беженцы доведены до отчаяния, Андерсон. Существует мнение, что в сложившейся ситуации новое кровопролитие неизбежно.

Мать Кристофера закрыла глаза. Она молилась, но не отдавала себе в этом отчета, пока не закончила.

– Помоги нам, Господи.

Внезапно на нее нахлынуло нечто странное. То ли ощущение, то ли запах. Так пахнет от бейсбольных перчаток.

Эмброуз.

Имя всплыло само по себе.

Эмброуз Олсон.

На войне советуйся с бойцами. Кто так говорил? Джерри, кто ж еще. Когда, напившись, смотрел зернистые кадры кинохроники, на которых союзные войска спасали мир от гибели.

Эмброуз способен нам помочь.

Мать Кристофера набрала «Тенистые сосны». Пока она ждала соединения, фельдшеры доставили в больницу всех помощников шерифа, причем с тяжелыми ранениями. Ее резанула леденящая душу мысль.

Полицейских в городе не осталось. Закон больше не действует.

– «Тенистые сосны», – прозвучало в трубке.

– Шейла… это Кейт. Мне нужно поговорить с мистером Олсоном.

– А его нету.

– То есть как?

– Он в больнице.

– Что?

– Прости. Я побежала. Тут проживающие с ума сходят из-за этого треклятого гриппа.

Клик.

Матери Кристофера потребовалось не менее пяти минут, чтобы в приемном покое добиться сведений о том, что Эмброуза Олсона доставили в больницу по скорой из-за внезапной слепоты. Ему как любимчику медперсонала отвели койку на тридцать девять часов раньше допустимого срока ожидания. И в данный момент он находился в реанимации, через три палаты от ее сына. Кейт Риз понимала: возможно, это простое совпадение. Или же тут не обошлось без вмешательства славного человека. Так или иначе, вопросов она больше не задавала. Ей требовались друзья – любые.

Пусть даже воображаемые.

Эмброуза она нашла в палате. Его глаза скрывались под бинтами. Руки сжимали потрепанный дневник брата. Прежде чем войти, Кейт постучалась.

– Мистер Олсон? – позвала она.

– Миссис Риз? Слава богу. Я вас обыскался.

– Меня? – удивилась она и в то же время совсем не удивилась. – Зачем я вам понадобилась?

– Чтобы дочитать дневник моего брата, – прошептал он.

– А почему вы шепчете? – спросила она.

– Пообещайте, что не будете смеяться, – потребовал он.

– Ничего смешного пока не вижу, – сказала она. – Испытайте меня.

Когда Эмброуз рассказал о злоключениях Дэвида – про дома на дереве, про угленогих шептуний, – Кейт тут же поняла, что все это начинается заново. Но на сей раз – с ее сыном. Присев на стул, она взяла дневник.

* * *

Пока Кейт читала Эмброузу вслух, как мать – ребенку, он ее не видел. Но после рассказов о том, как Кристофер пострадал в автомобильной аварии, а шериф получил тяжелое ранение, эта прекрасная тоненькая женщина рисовалась ему последней свечой, мерцающей там, где глаз бури.

Спаси и сохрани ее, Господи.

Откуда ни возьмись прилетела молитва. Это его удивило. Но убедившись, что это его собственный голос, он продолжил с удвоенной истовостью. Потому что в глубине души верил: если что-нибудь случится с Кейт Риз, настанет конец света.

Глава 71

До чего же паршивый выдался год.

Так думал Джерри, силясь заснуть. Он посмотрел в окно. Близился рассвет. Двадцать третьего декабря. Он не сразу сообразил, когда просыпался в такую рань. Да вслед за тем, как в последний раз видел сон. Нынче эти проклятые сны его просто достали. Каждый раз приключения разыгрывались у него дома или по соседству, а то и на кладбище военных самолетов, где он собирал какие-то кости, и ему встречалась Кейт Риз. Все время немного другая, но такая же красотка. С ключом на шее. И с ядовитой улыбочкой. Она позволяла ему делать с ней все, что заблагорассудится. Порочное. Злобное. Грязное. Мерзкое. Без разницы. Она это дело любила. Да и его самого любила. Каждый вечер, укладываясь спать, Джерри предвкушал свидание с Кейт Риз своей мечты. А утром он просыпался. Ворочался в постели – и видел пустое место там, где прежде лежала с ним настоящая Кейт Риз. А в ушах зудел этот сволочной голос.

Ты по ней сохнешь, Джерри.

Каждое утро мозги чувствовали себя так же, как его машина, припаркованная прямо на газоне после пьянки. Газон недолго спутать с подъездной дорожкой, а эти сны недолго спутать с жизнью. Но к жизни они не имели никакого касательства. Кейт Риз сбежала и никогда не вернется. Много раз он пытался вычеркнуть ее из памяти, но потом слышал какую-то песню, будь она неладна, или встречал деваху в обрезанных шортах и тут же вспоминал, что ему в кои-то веки удалось запудрить мозги хорошей по всем статьям бабе.

Да вот только сдернула она от тебя, Джерри, под покровом ночи.

Джерри перевернулся с боку на бок. Сегодня у него выходной, так что можно смотаться на Восьмую милю. Бары в такое время еще закрыты, однако есть у него на примете одно заведение, которое работает до последнего посетителя, хотя в определенное время перестает торговать спиртным; туда его пускают с черного хода. Иногда успеваешь даже бухнуть, а то и урвать какую-нибудь низко висящую ягодку. Понятное дело, сейчас утро, но ему-то плевать. Больше он не допустит, чтобы какая-нибудь мочалка учила его жизни. В пятницу зарплата. Чего думать-то?

Натянув джинсы, он сел в свой «шеви»[65]. И минут через двадцать уже примчался на Восьмую милю. Припарковался и зашел в тот скандально известный шалман. Из музыкального автомата звучал хит всех времен – «Отель «Калифорния» группы «Иглз». В зале облаком висел табачный дым. Присев за столик, он заказал себе джин с тоником. А затем покосился в сторону барной стойки – и не поверил своей удаче.

Салли.

Вместе с ним в школу бегала. Росла себе примерной католичкой, но в один прекрасный день ее как подменили. После первого парня, вставившего ей ключ в зажигание, она напрочь забыла, где у нее педаль тормоза – среди католичек такое сплошь и рядом. Через год ее застукали сразу с двумя футболистами на заднем сиденье папашиного «Форда». С той поры к ней прилипла кликуха «Салли-Мустанг». На самом-то деле у папаши был «Фокус», но «Салли-Форд Фокус» как-то не звучит. Ну неважно, какая модель, а важно то, что Салли была хоть и не семи пядей во лбу, но зато любила оттянуться по полной. А ему сейчас позарез требовалось оттянуться. На кармане пара баксов имеется. Сам свободен. Еще хоть куда. В самый раз сгрести Салли в охапку, запихнуть в старенький «шеви» да рвануть в Западную Виргинию, где на каждом углу казино, чтобы выбросить наконец из черепушки эту Кейт Риз.

– В Западную Виргинию?! – переспросила Салли. – Рехнулся, что ли? На улице снег валит. А казино и в Детройте есть. Фигли тащиться в Западную Виргинию?

Хороший вопрос.

Можно говорить, что это чутье. Можно говорить, догадка. Можно говорить, джин с тоником. Но нечто подсказывало Джерри: в Западной Виргинии ему пофартит. Нечто подсказывало: сегодня он нипочем не проиграет – нужно только прислушаться к этому голосу в башке.

Ты нипочем не проиграешь, Джерри.

– Ну, ты едешь или нет? – поторопил он Салли.

– Еду, – решилась она.

Через час «шеви» уже скользил по заснеженному шоссе. Хуже этих заносов была только метель после Дня благодарения. Поцелуй меня в задницу, глобальное потепление. Куда ни глянь – тут машина в снегу буксует, там авария. Но это не его проблемы. Салли, как грабитель, надумавший взломать сейф, без остановки крутила поворотный переключатель радиостанций. То хит-парад «Топ-40». То какой-то рэпчик. То голимое старье – «Голубая луна». Он уже проклял все на свете, что взял с собой Салли. Только и знает, что сбивать настройки его магнитолы и трындеть, как на работе против нее плетут интриги. А работает-то она – было б чем гордиться – продавщицей в универмаге «Джей-Си Пенни». Почему каждая баба хочет показать, будто весь мир вращается вокруг нее одной?

– Салли, черт возьми, выбери уже какую-нибудь одну станцию.

– Ладно. Ладно. Придира.

Недалеко от Кливленда Салли наконец угомонилась, остановив свой выбор на классическом роке. В динамиках завывал «Отель «Калифорния». Уже второй раз за день.

Джерри счел это хорошей приметой.

Возле казино он проехал мимо парковщика на стоянку самообслуживания. За это Салли уничтожила его взглядом. Ну кому не нравится – извиняйте, а у него нет привычки деньгами сорить. Прошли они через стылую парковку; небо разверзлось и сбросило им на головы ураган – не хуже того, что унес Дороти. Сколько же раз он смотрел «Волшебника страны Оз» во время этих чертовых кинопятниц вместе с Кейт Риз и ее придурковатым сынком?

Ты по ней сохнешь, Джерри.

А она по тебе – нисколько.

Этот голос. Достал уже. Все время подзуживает, как шило в заднице. И хоть ты пей всю ночь напролет. Просаживай бабки в казино. Гоняй на тачке. Отвисай с корешами на рыбалке. Или на охоте с двоюродными братьями. От этой мысли все равно не избавишься.

Лучше нее тебе никого не найти, Джерри. А она сбежала.

Он знал: Кейт Риз далеко не ушла. Наверняка подцепила себе нового парня. Ему теперь отдается. Ласкает руками по-всякому. От этого ощущения его затошнило. Живот взбунтовался. Нужно было поспешить в игорный зал. Надраться как следует. И положить этому конец.

– Салли, шевели булками, – прикрикнул он.

– А ты попробуй на шпильках через такую срань пройтись, – огрызнулась Салли.

Двери распахнулись, впустив их в облако сигаретного дыма, витавшего над белым шумом игровых автоматов и видеопокера. Салли захотела по-маленькому. Куда ж без этого. Часы показывали еле-еле десять утра, а Джерри, сидя за стойкой, уже влил в себя двойную порцию джина «Танкерей» с каплей тоника. Спиртное согревало не хуже полноценной тренировки, только его оказалось мало. Забыться, избавиться от этого голоса не получилось. Джерри огляделся и заметил оставленную кем-то на стойке газету.

Питтсбургскую.

Двухмесячной давности.

Он полистал страницы, чтобы найти спортивную рубрику, но какой-то шакал ее уже стяпал. Тогда он от нечего делать принялся листать дальше. Ближневосточный кризис продолжается. Господи прости. Эка новость! Ты мне расскажи, когда этот кризис закончится, тогда я, может, и газеты покупать начну. А с беженцами что делать? Есть у меня одна мыслишка. Взять ноги в руки и топать к северу. Неужели так трудно включить башку? Кто ж будет сидеть на заднице ровно, когда вокруг – конец света? Только конченые дебилы. Больше никто.

Перевернув страницу, Джерри дошел до рубрики «Происшествия» и увидел заголовок: «Дети нашли в лесу скелет». Хотел рассмотреть снимок, но тут вернулась Салли, которая успела не только облегчиться, но и наштукатуриться.

– Боже, ну и вонища тут, – сказала она.

Отшвырнув газету, Джерри отправился играть в блэк-джек. Обычно он предпочитал другие игры, но нечто подсказало: садись за стол и начинай с малого. Голос, если угодно. Джерри разделил двух дам и вспомнил, что говорила ему Кейт Риз: в карточной колоде лицо дамы срисовано с портрета королевы Елизаветы. Получил два туза и выиграл сотню баксов. Повторил джин с тоником. Кейт рассказывала, что напиток этот изобрели британские солдаты на какой-то войне. Тоником они якобы спасались от малярии.

Ты по ней сохнешь, Джерри.

А она трахается с другим.

Джин с тоником он заказал еще два раза, хотя Салли зудела, что сейчас даже полдень не пробило, а он уже накачивается спиртным. Да и плевать. Потому что неотвязный голос завел сегодня совсем другую песню. Сразу и не объяснишь. Но почему-то она внушала чувство неуязвимости.

Вот он и решил удостовериться.

Перед ним лежали карты. Крупье сдал ему голимые тринадцать очков. Но Джерри как-то понял, что все будет нормально. В колоде четыре восьмерки, правильно? Он рискнул – и ему пришла восьмерка. Снова очко! Еще пятьдесят баксов. Затем провернул то же самое еще раз, имея на руках двенадцать. И еще разок – с восемнадцатью. Вокруг него начали собираться зеваки. Нетрудно было догадаться, что они думают. Кто такой этот нищеброд в бейсболке клуба «Лайонз», да еще с подзаборной шлюхой, которая училась краситься не иначе как в школе клоунов?

А я вам покажу, сучары, кто я такой.

Я – тот поганец, который сегодня нипочем не проиграет.

Голос подсказал, что при следующей раздаче нужно поставить всего десятку. Естественно, этот раунд он слил. И нутром почуял, что дальше можно объявить пятьсот. Очко. У него за спиной девица захлопала в ладоши. Симпатяшка – не какая-нибудь индуска бомбейская, а здешняя скво, ноготки длинные, красные и впиваются все в тот же номер питтсбургской газеты. Джерри даже удивился: с чего это всех потянуло на старые газеты, но его вернул к действительности возглас:

– Очко!

Пролетал час за часом. Распорядитель зала сменил крупье, чтобы перебить ход масти. Потом этот стол вообще закрыли и вынудили Джерри пересесть. Вместо одной колоды принесли шесть – побоялись, что он считает карты. Но никакие ухищрения им не помогали.

Ты нипочем не проиграешь, Джерри.

В пять часов вечера Джерри поднялся из-за стола и на пьяных ногах перешел к рулетке. Салли твердила, что от добра добра не ищут, но он прислушивался только к голосу в башке. Перво-наперво поставил на девятку. И когда выпала цифра девять, даже Салли заткнулась. От мужиков в баре он слышал, что бывает иногда такая пруха. Но своими глазами ничего подобного не видал. Даже отдаленно. Но сейчас ему не было равных. Голос велел поставить двадцать баксов на черное. Потом десятку на красное. Потом один спин пропустить. Выпало зеленое. Жгучая индианка оседлала соседний стул. Газету свою положила на пол и впилась высокими каблучками в ножки стула – приготовилась к серьезной игре.

– Можно газетку посмотреть? – обратилась к ней Салли, заскучавшая, как старшеклассница, у которой дружок уселся за видеоигры.

Знойная индианка протянула ей поднятую с пола газету. Салли полистала страницы. Про Голливуд – вообще ни строчки. Какая-то муть про четверых детишек из западной Пенсильвании, которые нашли в лесу скелет.

– Ой, вот этот мальчонка – просто лапушка. – Салли ткнула пальцем в газетную фотографию. – Гляди, Джерри.

– Салли, заткнись, а? – сказал Джерри, делая ставку на тридцать третий квадрат.

– Тридцать три! – завопила индианка.

Ты нипочем не проиграешь, Джерри.

Пока шарик летал по кругу рулетки, Джерри закрывал глаза. И видел перед собой Кейт Риз. Пустую квартиру наутро после ее бегства. Что же он такого жуткого натворил в ту ночь? Ну двинул ей разок, это да, но извинился же, причем искренне. А если она не поверила – так пусть катится куда подальше. Стерва такая.

Ты по ней сохнешь, Джерри.

Ты хочешь ее отыскать.

– Четыре! – верещала знойная скво.

К полуночи пит-босс вызвал управляющего; тот с улыбкой политикана и с бережным рукопожатием предложил Джерри заночевать в гостинице при казино за счет заведения. Индейская сексушка вскочила и поздравила его с такой небывалой полосой удач. Сама она весь вечер только проигрывала, но почему-то сидела рядом с ним. И запас фишек у нее, похоже, не иссякал. Не иначе как подсадная. А может, проститутка. Но Джерри четко понимал одно: горячая штучка. Встав из-за стола, девица оставила на полу газету. Джерри не поленился поднять.

– Простите, мисс, – окликнул он. – Вы газетку забыли.

Та вернулась, сверкнула улыбкой и бросила на него недвусмысленный взгляд.

– А знаешь ли ты, Джерри, чему равняется сумма всех чисел на колесе рулетки? – спросила она.

– Понятия не имею. Просветишь меня за завтраком, лады? – предложил он.

Сам не ожидал от себя такой наглости. Но ведь прокатило! Приглашение висело в воздухе облачком сигаретного дыма. За такие разговорчики Салли-Мустанг должна выцарапать ему глаза своими накладными ногтями. Но она почему-то молчала. А знойная девица улыбалась ему во весь рот – и как там столько зубов умещалось?!

Ты нипочем не проиграешь, Джерри.

Они втроем поднялись в номер-люкс и откупорили халявное шампанское. Знойная индианка включила телевизор – сказала, что иногда может «не сдержаться и пошуметь». Около трех часов ночи по этому телеканалу начался выпуск новостей трех соседних штатов. Ведущий распинался насчет серьезного дорожно-транспортного происшествия, в котором пострадал тот самый мальчик, что в сентябре помог своей матери выиграть в лотерею, а в ноябре нашел скелет; но Джерри не стал поворачиваться лицом к экрану, чтобы увидеть документальные кадры. Куда интереснее было смотреть, как девчонки слизывают друг с дружки шампанское под удары ветра в большие окна, выходившие на центральные районы. Сам Джерри уже получил столько секса, сколько могла вместить одна ночь, но стоило ему хоть немного притормозить, как голос тут же заводил свое.

Ты по ней сохнешь, Джерри.

Ты хочешь ее разыскать, Джерри.

Проснулся он за полчаса до рассвета. Да и продрых не больше часа, но почему-то его совсем не клонило в сон. Допивая последние капли теплого, выдохшегося шампанского, он надеялся избавиться от жуткой головной боли. Похмелье бывало у него и раньше. Иногда оно начиналось прямо во время попойки. Но сейчас башка просто раскалывалась. Можно подумать, она ему за что-то мстила. Как будто из ревности, что ли. Салли плескалась в душе, а горячей индианки уже и след простыл. Джерри заподозрил, что она его обнесла вчистую или, на крайняк, если это профессионалка – прихватила тыщу «за обслуживание», но девица не украла даже покерной фишки.

Зато оставила в номере свою газету – ноябрьский номер.

Ты по ней сохнешь, Джерри.

Ты хочешь ее разыскать, Джерри.

Она трахается с другим, Джерри.

Эта стерва прямо сейчас над тобой глумится, Джерри.

После вчерашней везухи этот голос, по-змеиному коварный, вернулся. Чтобы только выбросить из головы Кейт, Джерри взялся читать старую газету. Начал с прогноза погоды: зиму обещали непривычно мягкую. Ясновидцы хреновы. Дальше шла рубрика «Происшествия», но он не стал тратить на нее время и сразу перешел к спортивным новостям. Хорошо, что сексушка не растеряла эти страницы.

Когда он читал материал о том, как питтсбургские «Стилерсы» в очередной раз борются за Суперкубок (тут, между прочим, кое-кто гоняет за «Лайонзов», вы, задницы), из душа появилась зареванная Салли. Джерри понял: вместе с алкоголем улетучилась и та часть Салли, что дала ей прозвище «Мустанг». А ту ее часть, которая удовлетворила свое двунаправленное любопытство, теперь мучило католическое воспитание.

– Сегодня сочельник. Мне домой надо, – выдавила она.

– Не вопрос, Салли. Поехали, – ответил он.

Газету он оставил в гостиничном номере. Первой полосой вниз. Спустившись в зал казино, Джерри напоследок вгляделся в сигаретный дым – надеялся увидеть знойную индианку. И поймал себя на том, что даже не знает ее имени. Может, она ему пригрезилась, совсем как та песня – «Отель «Калифорния». Он замурлыкал себе под нос собственную переделку. «Заезжайте в отель «Вест-Вирджиния». Здесь такая грязь. Морды – просто мразь».

Двери казино отрыгнули их раскрывшейся пастью. Выплюнули на свежий, сладкий, прозрачный воздух, подобный лунному свету, подглядывающему сквозь облака.

Нога за ногу Джерри брел через парковку. В лицо ему дул ветер. Вперемешку с каким-то запахом. Как видно, похмелье отступило не до конца. Но почему-то ему вспомнилось, как его, совсем еще мелкого, впервые взяли на охоту. Тогда к запаху леса примешивались запахи пороховых ожогов и пива. Перед глазами торчал материнский хахаль, научивший его стрелять. Самый омерзительный из всех – тот, который, чтобы отбить у него страх перед бейсбольным мячом, прицельно запускал этот мяч ему в голову.

При виде своей машины он застонал. Какой-то дебил прицепил к «дворнику» эти идиотские флаеры. Подойдя поближе, он разглядел, что это даже не купоны автосервиса и не реклама скупки подержанных автомобилей. Это были сцепленные вместе четыре библиотечные карточки. А с них свисало нечто на веревочках. Порывом ветра эту фигню взметнуло вверх, и Джерри увидел четыре цветных резиновых изделия, которые шлепали по его старенькому «шеви».

Оказалось, это четыре сдувшихся воздушных шара.

Джерри взглянул на карточки.

Уважаемые господа,

Вы обнаружили воздушные шары, запущенные на турнире, организованном начальной школой г. Милл-Гроув. Просим Вас при первой же возможности сообщить нам, в каком населенном пункте найдены воздушные шарики наших учеников. Заранее Вам благодарны.

На оборотной стороне каждой из карточек значилось имя, которое ровным счетом ничего ему не говорило. Какой-то Мэтт. Какой-то Майк. Эдди – хрен знает, кто такой. Уже собравшись выбросить этот хлам, Джерри ощутил, как его сквозь куртку полоснуло холодным ветром. Запах охоты вернулся. И тот же голосок в башке подсказал обратить внимание на последнюю карточку. Трясущимися руками он перевернул ее другой стороной и прочел имя.

Кристофер Риз.

Сегодня твой день, Джерри.

Глава 72

Славный человек провел Кристофера под густой сенью деревьев и дальше по старой тропе, незаметной, усохшей от времени. Когда он отбрасывал из-под ног мертвый валежник, под ним открывалась свежая потайная тропа. Кристофер взглянул на облака над Лесом Миссии. Они затянули фонарь лунного света. Шептунья поспевала всюду. Близилось что-то страшное.

Это значит, что ты умираешь.

речи славного человека эхом отозвались в уме Кристофера на подходе к старому выброшенному холодильнику. К большому, белому – в старых фильмах, которые обожала мама, такой назвали бы «ледником». Его проржавевшие хромированные детали напомнили Кристоферу принадлежавший Джерри старый «шеви».

Сюда едет Джерри…

Сюда едет Джерри… чтобы убить мою мать.

Кристоферу нужно было срочно выбираться из воображаемого мира. Срочно выбираться и спасать маму.

– Мы пришли, – шепнул славный человек.

Славный человек со скри-и-и-пом открыл дверцу холодильника. Задней стенки у него не оказалось. Ее заменял огромный пласт слежавшейся грязи.

– Что это? – спросил Кристофер.

– Мое последнее убежище, – ответил славный человек.

Опустившись на колени, он расчистил пол и обнажил некое подобие люка. Откинул крышку – и Кристофер увидел длинную лестницу, ведущую в какое-то помещение, вроде бомбоубежища.

– Это место она еще не нашла, – прошептал славный человек. – Я приберегаю его на крайний случай. Нужно спрятать тебя до рассвета.

Кристофер залез в холодильник. Славный человек бесшумно затворил дверь изнутри. Кристофер последовал за ним вниз по длинной лестнице. Стоило им добраться до низу, как славный человек сложил гармошкой лестницу. Пружины застонали, ступеньки спрессовались и ушли под землю. Славный человек зажег керосиновую лампу. Открыл сумку-холодильник с припасами: бутылки с водой, кока-кола, фрукты, сыр, конфеты.

– Откуда это у тебя? – спросил Кристофер.

– От людей, которые сидят на диетах. И в страшных снах видят съестное. Если его забрать, они спорить не будут. Поверь. Мы сделаем им одолжение, – сказал славный человек.

Кристофер набрал, сколько мог удержать, как будто изображал переполненную магазинную тележку.

– Сласти оставь, – предостерег славный человек. – Нам же только до рассвета продержаться. Сейчас перекуси – а там уж тебе будет не до съестного. Нам необходимо вызволить тебя отсюда до полуночи. Береги силы.

Нехотя обменяв «Сникерс» на яблочное пюре, Кристофер сел на пол. И обвел взглядом убежище славного человека. Скромное, неказистое. Раскладушка. Шкафчик. Что-то из вещей. На стене – ходики. Вот только ходики эти не отсчитывали ни часов, ни минут.

Они отсчитывали годы.

Кристофер увидел количество прошедших лет – 2020. Месяцев – 24 240. Дней – 737 300 этого ужаса. Этой пытки. Он оглядел шрамы славного человека. На ногах. На руках. Сам скрюченный – за столько веков кости ломались не раз.

– Сколько тебе было лет, когда она тебя похитила? – спросил Кристофер.

Славного человека удивил этот вопрос.

– Она меня не похищала. Я проявил добрую волю. Ты ешь давай.

Откупорив бутылку воды, славный человек сделал большой глоток. Потом закрутил крышечку, проглотил всю набранную в рот воду, и холодный поток прорезал его изможденное тело.

– А что будет в полночь? – спросил Кристофер.

Славный человек не ответил. Он только приложил палец к губам, словно говоря: «Тссссс». И указал куда-то наверх. Кристофер замер и прислушался к голосам, которые звали его из всех концов леса.

– Крисссстофер! Крисссстофер! Ты где?!

Славный человек встал. Напрягся, изготовился.

– Что-то я запаха его больше не чую. Да и не слышу ни звука, а вы? – перекликались голоса.

Кристофер не сводил глаз со славного человека, затаившегося у складной лестницы и готового нанести удар, если кто-нибудь до них доберется. Всем своим видом он внушал Кристоферу, что не даст его в обиду. Что будет защищать его до самой своей смерти, если того потребует эта ночь. Прежде такую же уверенность внушала Кристоферу только его мать. А теперь оказалось, что и мужчины могут истово оберегать детей.

В конце концов голоса отдалились; настала тишина. Кристофер хотел было открыть рот, но славный человек поднял вверх указательный палец. А затем подобрал с пола какой-то блокнот и торопливо нацарапал мягким карандашом:

Они затаились. Это уловка.

Кристофер взял у него карандаш и тоже стал писать. А потом вернул блокнот славному человеку.

Что случится в полночь?

Кристофер вглядывался в его лицо. Суровое, обеспокоенное. Славный человек помотал головой, беззвучно произнеся «не будем», и написал ответ:

Не хочу тебя пугать. Ты нужен мне сильным.

Он продолжал писать, но мысли его – так показалось Кристоферу – прятались в промежутках между словами.

Славный человек…

Славный человек… боится сказать мне правду.

Славный человек знает… что мне будет страшно.

В убежище стало на пару градусов холоднее. Выхватив из рук славного человека блокнот, Кристофер сделал запись.

Если не скажешь, я буду читать твои мысли.

Со вздохом славный человек вернул себе блокнот. Теперь он писал крупными буквами, глядя при этом на Кристофера в упор. Когда он закончил, его ответ читался даже вверх ногами.

Дай руку.

Кристофер заглянул славному человеку в глаза. Они ничего не сообщали. У Кристофера скрутило живот. Почему-то ему вдруг расхотелось есть. Даже сладкое. Он взялся за карандаш, и они со славным человеком продолжили переписку, как школяры.

Зачем?

Если надумаешь читать мои мысли, я сам их тебе открою.

Кристофер опустил глаза, и славный человек раскрыл его руки, как книжку. Кристофер изучал свои ладони. В порезах и шрамах. Бесчисленное количество раз мытые водой. Ему сдавило грудь. Вот и ответы на все загадки. Четыре входа. Три выхода. Все это было начертано у него на ладонях, словно для гадалки. Кристофер повторил вопрос.

Что случится в полночь?

С глубоким вздохом славный человек написал одно-единственное слово.

Все.

Кристофер схватил его за руку.

Глава 73

привет. кристофер. ты просто дыши. нам нужно управиться быстро, не то у тебя спечется мозг. я такое вижу тысячелетиями. единым махом этого не постичь. уж прости, ничего не поделаешь. дыши. иначе умрешь. дыши!

Слова славного человека зудом поднимались по руке Кристофера и расходились по всему телу, как трещины на ветровом стекле. Чувство было такое, будто из него вышибли воздух. Да что там воздух. Вообще все. Легкие промерзли от страха. Или от знания? Дыхание возвращалось, но очень медленно. Он поднял глаза на славного человека: его лицо светилось дружеской поддержкой.

молодец, кристофер. теперь сам видишь. продолжай дышать. во что бы то ни стало просто дыши.

Кристофер поморгал и огляделся. Почему-то он присутствовал одновременно в двух местах. Левый глаз держал в поле зрения убежище и славного человека. Правый глаз видел то, что сообщал славный человек. Но не как слова, нет. А как картинки. Семейные кинохроники смешивались с его собственными воспоминаниями, как арахисовое масло и джем. Все происходило будто здесь и сейчас, у него перед глазами. Таким видел мир славный человек. И это было страшно.

дыши, кристофер. вот молодец. больно не будет. дыши.

Кристофер видел, как на воображаемой стороне шептунья пытает людей. Улицы заливала кровь. Это была кровь мира.

вот так все выглядело, кристофер. незадолго до того, как это случилось в прошлый раз. гляди, что она творит. сеет гибель и безумие. посмотри на эти улицы. посмотри на эту кровь. все так и было. и неизбежно повторялось для всех и каждого, пока не случилось чудо.

родился он.

Кристофер увидел мальчика в плетеной колыбельке. Это был Дэвид Олсон. Но не такой, каким знали его отец с матерью и даже Эмброуз. А такой, каким видел его славный человек. Каким славный человек его любил.

десятилетиями здесь был мрак. она искала и находила мельчайшие трещинки в стекле между реальной стороной и воображаемой. с помощью своего шепота проникала в город. и в сны горожан. я уже стал думать: все, конец, но потом кое-что увидел. яркий свет. это был дэвид. я знал об этом с того дня, когда он родился. он был не таким, как все. когда другие дети еще только ползают, он уже говорил. когда другие еще не научились держать карандаш, он уже рисовал. ему не давалось чтение, потому что в присутствии такого живого ума буквы не могли устоять на месте. он считал себя неразумным, пока не осознал, что умом, вероятно, превзошел всех. я наблюдал, как он рос. я наблюдал, как одноклассники издевались над ним за то, что он особенный. за всю свою долгую жизнь я не видел более одинокого мальчика. но за ним было могущество. и ОНА это знала. ОНА хотела заполучить этого ребенка. я оберегал его, сколько мог, но тягаться с ней мне было не под силу. она заманила его в лес – точь-в-точь как тебя.

Заслышав сверху какой-то шум, славный человек умолк. На мгновение цепь событий прервалась, и Кристоферу видно было только их убежище. Славный человек поднял голову в ожидании следующего шага. Но то был всего лишь порыв ветра. Тогда он снова взял Кристофера за руки и открыл ему свой разум.

на первых порах я старался ему помогать. показывал, что шептунья способна принимать разные обличья. учил дэвида не сходить с асфальта. объяснял, в точности, как тебе, что из домика на дереве можно следить за нею круглые сутки. но я ей не ровня. мои дела не составляли для нее тайны. она просто выжидала удобного случая, чтобы нанести удар.

У Кристофера восприятие разломилось надвое. С одного боку он видел, как глаза славного человека заволокла темная пелена. С другого боку он видел причину.

я был там в последнюю ночь. она захватила меня в плен, но мне удалось бежать. да только не вовремя. я пытался его спасти. дэвиду казалось, что он бодрствует, а на деле он брел во сне по той тропе, которую она для него расчистила. я видел, как шептунья проникла в соседний с олсонами дом. в той семье был выживший из ума дед. старики – легкая добыча для шептуньи. дед не помнил себя. и уж тем более не соображал, с чего надел перчатки и полез на чердак за старой детской коляской. с чего записал на допотопный магнитофон плач своей крошечной внучки. с чего принес эту запись на соседское крыльцо и поставил на воспроизведение, переполошив эмброуза и его подружку. взамен шептунья сулила вернуть старику память. наутро его нашли мертвым.

Кристофер явственно видел покойного. Над открытым гробом плакали родные. Их слезы обжигали Кристофера. Ему пришлось мысленно отстранить этих людей, чтобы остаться наедине со славным человеком.

– А что случилось с Дэвидом? – спросил Кристофер, накрыв рот пальцами.

поначалу он ничего не понял. ему и раньше частенько доводилось использовать свой домик на дереве для побега из воображаемого мира. как днем, так и ночью. однако на сей раз дверь заклинило. он даже не понял, что умирает. выбраться не получалось. он пробовал выбить дверь с воображаемой стороны. но так не делается. тогда он стал ходить по пятам за эмброузом, умоляя того подойти к домику на дереве с реальной стороны. «отвори дверь, эмброуз!» – кричал он. а шептунья знай шипела свое на ухо эмброузу, лишь бы не подпускать его к брату. для нее это была игра.

Сейчас все это разворачивалось у Кристофера перед глазами. Муки Дэвида. Скорбь Эмброуза. На миг он даже поместил в сходные обстоятельства самого себя. Наблюдал, как ходит по пятам за матерью. Умоляет открыть домик на дереве с реальной стороны. Видел, как мама плачет по ночам – и не мог даже ее погладить. Он почти чувствовал материнское горе. Это было невыносимо.

чего только я не предлагал, чтобы ему стало легче. и еду. и питье. показал ручей, где можно искупаться. рассказал, где есть безопасные места для ночлега. вот вроде этого. для диетика кошмарный сон – это пирожное. а для маленького мальчика пирожное было в пяти минутах от этого жуткого места. я учил его, чем себя занять. учил его выживанию. особенно в темное время суток. но вскоре она уволокла меня к себе. и много лет истязала за то, что я ему помогал. однако это не идет ни в какое сравнение с тем, что она сделала с дэвидом.

– А что она сделала? – спросил Кристофер.

сломала ему волю, как объезженному жеребцу. а потом превратила его в свою игрушку.

У славного человека потекли слезы. На Кристофера обрушились десятилетия страданий. В единый миг его пронзили муки совести и скорбь. Мозг уже не знал, сумеет ли выдержать еще. И вдруг облака расступились; в темноте образовались щелочки, сквозь которые мог просочиться свет. У славного человека потеплели ладони.

я думал, на этом все закончится. но тут появился ты.

Левым глазом Кристофер видел тончайший луч надежды на лице славного человека. А правым глазом видел мать, с которой ехал в город на их старенькой сухопутной акуле. У матери на голове была знакомая бандана. Кристофер раскинулся на пассажирском сиденье. Яркий, как фейерверк. Как само волшебство.

когда появился ты, возникло такое ощущение, словно кто-то щелкнул выключателем и зажег свет. после дэвида прошло так много времени, что глаза у меня не сразу к тебе привыкли. но я поморгал – и вот он, ты. яркий, как солнце. твой свет разогнал ее тьму. в тебе было такое могущество, что она испугалась.

– Испугалась меня? Но я еще не вышел из детства. Откуда у меня могущество? Я даже сил не набрался.

ты могуществен не потому, что силен, кристофер. твое могущество – в доброте.

Кристофер увидел, как его собственный свет заливает воображаемый мир. Он увидел, как щурится от этого сияния славный человек. И улыбается. А глаза у него небесно-голубые.

я люблю всех людей, кристофер, но ничуть не заблуждаюсь на их счет. отсюда нам с тобой видны истинные людские помыслы. тайные желания. мечты. человек может быть заботлив или себялюбив. он может быть жесток. одни опасны в той же мере, в какой другие – безобидны. но лучше тебя нет никого. твоя доброта ей не по зубам. ее страшит добро: она не может его одолеть. не может его предсказать. а потому пускается во все тяжкие, чтобы им ЗАВЛАДЕТЬ. она повсюду расставила почтарей, чтобы не дать нам тебе помочь. я мог с тобой общаться лишь при помощи тайных посланий. но дэвид… она не верила, что он будет молчать… и обрекла его на самую тяжкую участь.

– На какую? – спросил Кристофер.

она вырезала ему язык.

Кристоферу пришел на ум змеиный язык, которым она наделила Дэвида. Ему пришли на ум все предвидения, которые Дэвид вынужден был от нее таить. От этих мыслей он содрогнулся.

и если мы тебя не вызволим, то же самое произойдет и с тобой.

У Кристофера навернулись слезы. Он уже не знал, чьи они. То ли Дэвида. То ли его собственные. То ли славного человека. А может, всех троих.

кристофер, у нас мало времени, поэтому слушай очень внимательно. в воображаемый мир существует четыре входа. два из них ты уже знаешь. это домик на дереве, который подчиняется тебе, и страшные сны, которые подчиняются ей. остаются еще два, которые неподвластны никому, поэтому она выбирает их лишь в самых крайних случаях. это кома. и смерть.

Кристофер воочию видел, как перед ним выстраиваются все слова славного человека. Он видел себя, идущего в домик на дереве. Видел кошмар, настигший его в школе. Видел, как отказывался глотать таблетку, бросаться под колеса на шоссе и погружаться в кому. Бился, как птенец в оконное стекло. Почуяв собственную смерть, он едва не отпустил руку славного человека. Из легких вышел весь воздух – и не возвращался. Как у полутрупа, извивающегося в грязи. Лишь бы выкарабкаться. Лишь бы выбраться на свет.

из воображаемого мира есть три выхода. первый – через домик на дереве, который она заперла. второй – пробуждение, но этот путь куда легче проделать из страшного сна, нежели из комы. И, наконец, третий.

Собираясь с мыслями, славный человек немного помолчал. Кристофер чувствовал, как тот взвешивает каждое слово, чтобы не слишком его напугать.

– А третий какой выход? – выдавил наконец Кристофер.

убить шептунью.

Кристофер в страхе зажмурился. Внезапно их убежище в левом глазу и слова славного человека в правом сменились одним видением. Это была шептунья. Возникшая прямо перед ним. С улыбочкой, обнажающей собачьи зубы. Самое жуткое создание, какое только можно представить.

это единственный способ завладеть ключом, который она прячет на шее, в складках кожи. ключ вернет тебя на сторону реальной жизни. Но его нужно раздобыть до полуночи.

Открыв глаза, Кристофер увидел вопрос, с которого все началось. Торопливо нацарапанный здесь же, в подземном убежище, на листке блокнота. Его не требовалось повторять вслух. Требовалось только подумать.

Что случится в полночь?

в полночь треснет стекло между воображаемым миром и реальным. ты умрешь. город обезумеет от страха. виноватой сделают твою мать. истязаниям подвергнутся и она, и эмброуз, и шериф, и твои друзья. ты своими глазами видел многое из того, что уже начинается. город уподобился лягушке, которую бросили в холодную воду, чтобы тут же довести температуру до кипения. температура – это она и есть. маскируется под грипп. я видел, как она бросает семена безумия людям в уши. я видел, как прорастают эти семена. и в полночь зацветет весь сад. лягушки сварятся. реальный мир утонет в собственных тенях, как в водах потопа. итак, что случится в полночь, кристофер?

Все

Славный человек отпустил его руку. Кристофер поморгал, превозмогая резь в глазах. Он и раньше видел, как перед ним разворачивается эта картина. Как город накрывает смерть. Как люди сходят с ума от страха, злобы и ненависти. Как истязают его мать, Эмброуза, шерифа, его друзей. Не зная, что на самом-то деле это все из-за нее. He зная, что сами они – лишь пешки в игре шептуньи. Славный человек слушал, что происходит наверху, в лесу, и, убедившись, что воображаемые людишки с оленем двинулись дальше, наконец-то заговорил в полный голос.

– Не забывай, – сказал славный человек, успокаивая Кристофера. – Пока еще ничего не случилось. Пока еще мы можем этому помешать. Понимаю, тебе страшно. Мне тоже. По мере того как она крепнет, я слабею. Раньше я мог достучаться до людей на реальной стороне. Теперь хоть кричи до хрипоты – услышишь меня ты один. Но я слишком люблю людей, чтобы оставить надежду на их спасение. Просто мне одному теперь не под силу ее одолеть. Но вместе мы справимся. Нынешней ночью смерть заберет свою добычу. Либо шептунью, либо наш мир, каким мы его знаем. Мне понятно, как ей видится завершение этой ночи. Она не ведает одного: у нас есть тайное оружие.

– Какое?

– Ты. Дом на дереве подарил тебе невероятные возможности. На реальной стороне я никогда еще не видел такого могущества, как у тебя. Ни у кого, даже у Дэвида. А значит, мы, воспользовавшись этим могуществом, чтобы вызволить тебя из этих жутких пределов, спасем и твою мать, и всех горожан. Ты мне поможешь?

– Да.

Славный человек улыбнулся. И потрепал Кристофера по плечу.

– Спасибо тебе, сын.

Кристофер улыбнулся славному человеку; у того были сломаны зубы. Истерзано тело.

– А в кого превратит меня домик на дереве?

Славный человек осекся. Сурово помолчал.

– Если я тебе отвечу, пообещай, что не загордишься. Потому что Дэвид не пообещал, а потом сделалось слишком поздно.

– Обещаю, – сказал Кристофер. – Так в кого же превратит меня домик на дереве?

Славный человек опять протянул ему руку. И Кристофер, взявшись за нее, увидел ответ.

Глава 74

оН преВРатит меНя в боГа.

Остановившись, Кейт Риз рассмотрела листки с детскими каракулями. Она читала – и не верила своим глазам. Она быстро перелистнула страницу назад – хотела убедиться, правильно ли понимает смысл, а уж потом заговорить с Эмброузом. Они сидели в палате Кристофера. Кейт вернулась туда, как только санитарки закончили перестилать белье, и больше не выходила. Все это время она разбирала лихорадочные каракули бедного Дэвида.

21 июня

Я уже не понимаю, где нахожусь. Не знаю, где реальное, а где воображаемое, но больше тянуть нельзя. Шептунья повсюду: замаскировалась под грипп. Нужно поскорей закончить обучение, пока она не захватила домик на дереве. Я спросил воина, почему шептунье так не терпится заполучить наш домик, и он объяснил, что дают мне эти стены. Власть, на которую зарится она сама. Вот так просто. Этим и объясняется все, что мне пришлось вытерпеть. Я бы, конечно, рассказал Эмброузу, что со мной происходит, да неохота слушать, как он снова будет обзывать меня придурком. Я дождался, пока он заснет, и залез к нему в кровать. Стал шептать на ухо, чтобы не подслушала шептунья.

«Эмброуз. Я должен тебе кое-что рассказать».

«О чем?» – не просыпаясь, спросил он.

«О способностях домика на дереве».

«Очень хорошо. Валяй, – сонно пробормотал он. – На что же способен этот дом?»

«Он превращает меня в бога, Эмброуз. Домик на дереве способен превратить человека в бога».

– Господи помилуй, – вырвалось у Эмброуза.

Прервав чтение, мать Кристофера посмотрела на старика. Глаз его было не видно, но лицо застыло от скорби. Она повернулась к сыну, лежавшему без чувств рядом с ней. И задумалась о том, что он знает. Что чувствует. Как блестяще написал контрольную. Как в нем вдруг открылись небывалые таланты. Как он исцеляет прикосновением.

– Читайте дальше, миссис Риз, – попросил Эмброуз.

Мать Кристофера перевернула пару страниц и шепотом продолжила:

«Класс. Ты превращаешься в бога. Спи давай», – сказал он.

И опять заснул. Я начал объяснять, что превращаюсь в бога не полностью. Сотворять и разрушать миры мне не под силу. Зато я знаю все и умею исцелять. Воин сказал: если пойти дальше, у меня, дескать, взорвется мозг. Не зря же на меня накатывают головные боли. Это бог долбит мой череп, как невылупившийся цыпленок – яичную скорлупу. До чего же приятно было проговаривать все это вслух для Эмброуза. Пусть даже он спал и ничего не слышал. Я поцеловал брата в щеку и сказал, что люблю его. Но все равно мне было приятно воображать, что он меня слушает и не считает придурком. Хочется верить, что он тоже меня любит, ведь через 3 дня мне суждено пойти в лес и убить шептунью. А если ее не убить, она разобьет стекло между двумя мирами. Так что теперь все зависит от меня.

значит, я вСе же бог.

У нее по спине пробежал холодок. Ощущение было такое, будто за ними кто-то наблюдает. Обычно мать Кристофера отмахивалась от этого чувства, но теперь, прочитав Эмброузу первую часть дневника Дэвида, поняла, что больше никогда отмахиваться не станет. Ей подумалось, что шептунья топчется где-то рядом. Нависает над ее спящим сыном, как кошка над клубком.

– Вам нехорошо? – спросил Эмброуз.

– Все нормально, – сказала она. – Просто хочу минуту передохнуть.

Мать Кристофера опустила глаза на листки с записями. Попадись они на глаза санитарам, ее бы как пить дать упекли на двое суток для «психиатрического освидетельствования». Торопливо нацарапанные слова. Воображаемый мир, населенный шептуньями и почтарями, у которых наспех зашиты рты, а глаза застегнуты на молнии. Сейчас тот мир удерживал ее сына в капкане.

22 июня

ПреЖде чем убИТь Ее, Эту шептунью, наМ нужно Будет…

У матери Кристофера глаза не сразу привыкли к неразборчивым каракулям Дэвида. Ни у кого еще не встречала она столь тревожного почерка. Даже у покойного мужа. Перед ней был не почерк слабоумного ребенка. Перед ней был почерк ребенка перепуганного. При чтении она слово в слово расшифровывала послание. А затем шепотом повторяла его для Эмброуза.

22 июня

Прежде чем убить Ее, эту шептунью, нам нужно будет провернуть разведку, как в эпизодах того фильма, интерес к которому внушил мне эмброуз. Мы отследили каждый ее шаг при свете дня. Она внедряется в людей. Воин беспокоится, что я слишком перенапрягаюсь, пока прохожу курс обучения. Он не хочет, чтобы у меня отказали мозги. По этой же причине он не советовал мне брать на себя эту миссию, но я не послушался. Я отследил каждый ее шаг при свете дня. Она внедряется в людей. Увидел, как меняются люди, которые заражены ее гриппом. Я наблюдал, как она влезает в уши самым разным людям. А в результате человек начинает бояться собственной тени. Тень – это люди без света. Здесь делается страшно. Даже в дневное время. Город вот-вот сойдет с ума.

23 июня

Я спросил у воина, что со мной станется в случае поражения. Вначале он вообще отказывался отвечать, чтобы не вселять в меня страх. Но я нынче могущественней, чем он, а потому вытряс из него ответ. Он сказал, что шептунья сделает меня своей следующей игрушкой. Последняя разведывательная миссия – сегодня вечером. Воин твердил, что это рискованно, ведь я перестану быть невидимкой. Но я объяснил, что Эмброуз в опасности, а раз уж я бог, то придется мне сойти с небес. Мы отыскали ее логово. Даже не верится, что оно совсем рядом. Все это время таилось у нас под боком.

24 июня

Шептунья захватила воина. Я сделал непростительную ошибку. Счел себя непобедимым. В результате я теперь один. И все по собственной глупости. Отправился в воображаемый мир под покровом темноты и тем самым сыграл на руку шептунье: она заманила воина в капкан. Воин ринулся мне на помощь, но на него кинулись человеки-почтари, чтобы расцарапать его глазами-молниями. Как я ни старался, ничего путного для его спасения придумать не сумел. Но всякий раз, когда я, успокоившись, вплотную приближался к ответу, мне виделось, как некто сбивает оленя. Или лупит своего ребенка. Или пытается лишить себя жизни. Правильно говорил воин: не нужно было мне высовываться ночью. Ну почему я не послушался? Да потому, что возомнил о себе. Какой стыд. Теперь она его пытает. Даже на реальной стороне я чувствую, как он кричит. Нужно прорываться туда и спасать воина. Я один во всем виноват. Господи, помоги мне. Умоляю, помоги ее одолеть и спасти моего старшего брата, потому как…

Мать Кристофера перелистнула страницу и посмотрела на сына, лежащего без сознания. За него дышали аппараты. Аппараты за него питались. Аппараты за него жили. Единственным отголоском надежды были сигналы: бип-бип-бип. Она вернулась к странице дневника Дэвида Олсона. Эти безумные рисунки. Перепуганный почерк. Каждое слово подтверждало: выживание Кристофера и выживание мира – это одно и то же. Тогдашнее безумие стало безумием сегодняшним. Она думала о семенах, которые сеет шептунья. О нашептанных словах. Об угрозах. И о том, какая судьба ждет их всех, если всходы вдруг зацветут.

…вооБРажаемый мир тУт рядом.

Глава 75

Тормоз Эд продрал глаза до рассвета. Заглянув под одеяло, он заметил, что намочил кровать. В последнее время с ним это случалось частенько. Затем он посмотрел на деревья за окном и по непонятной причине сообразил, что сегодня его тянет в одно-единственное место.

В пиццерию «Чак И. Чиз».

Глупость какая-то. Он, конечно, еще ребенок, но эта пиццерия при всех своих достоинствах, видеоиграх и роботах-животных котировалась лишь чуть-чуть выше забегаловки. А ведь сегодня сочельник. В этот день у них было заведено ходить в гости к его единственной бабушке (после того как вторая бабушка умерла). Так они поступали каждый год. Но ему в голову лезло совсем другое. Его тянуло в пиццерию.

Слушай бабушку.

Он пошел в спальню к отцу, надеясь его растолкать, но отец только огрызнулся. «Побойся бога, темень еще. Иди спать». Ну Тормоз Эд, конечно, вышел, но перед тем стащил поставленный на зарядку отцовский мобильный – так бабушка велела. Оттуда Тормоз Эд перешел в главную спальню, которую занимала мама. Она тоже спала. Сыну говорилось, что ей требуется полноценный сон, а папа очень храпит. На самом-то деле – Тормоз Эд хорошо это знал – причина заключалась в другом: мать пила, родители из-за этого ругались, она говорила, что может завязать в любую минуту, отец требовал: «Так докажи», она огрызалась: «Да пошел ты» – и отправляла его спать в гостевую комнату, а он возражал: «Нет уж, это ты пьяная, вот и ступай в гостевую комнату»; тогда она начинала лить слезы и одерживала верх: отец переходил в другую спальню, тем более что мать для утоления печали все чаще прикладывалась к похожей на флакон из-под духов фляжке, спрятанной в сумочку.

Слушай бабушку.

– Мам, поехали сегодня в пиццерию? – шепнул он.

Она сняла ночную гелевую маску. Омолаживающую.

– Зайчик мой, сегодня ж сочельник. Нас бабушка в гости ждет.

– Понимаю. Но уж очень охота в «Чак И. Чиз».

– Чего? Уж прости, мой маленький, но ты совсем концы попутал. Марш в кровать.

– Ну можно хотя бы по дороге там перекусить?

– Отца спроси.

– Я уже спросил. Он сказал – можно.

Но этот номер не прошел. Отец, проснувшись, уличил Тормоза Эда во лжи и объявил, что сын наказан. Тем более что на рождественском торжестве тот ввязался в драку с Брэйди Коллинзом. Всему есть предел. Спутниковая антенна, припасенная в награду сыну за отличную успеваемость, на месяц арестована. Месяц – никакой «тарелки».

– Ну пап! Как ты не понимаешь? Мне позарез нужно туда заехать! – взмолился Тормоз Эд.

– Не дури. Одевайся давай. К бабушке пора ехать.

Они и так припозднились: отец обыскался своего мобильника. Попросил мать набрать его номер, чтобы найти по звонку, но ее мобильный тоже куда-то подевался. Им было невдомек, что оба телефона выкрал сын и бросил в сугроб. Покойная бабушка Тормоза Эда велела поступить именно так, пригрозив, что иначе не видать ему пиццерии.

Слушай бабушку.

Семейство загрузилось в «Форд» – кроссовер с наклейкой «покупайте американское»[66] и направилось в сторону бабушкиного дома. Ночью лютовала непогода, шоссе перегородили сваленные ураганом деревья и разбитые машины. Одна авария, судя по всему, была особенно тяжелой. В автомобиль, которым вроде бы управляла Кейт Риз, врезалась другая легковушка. Бетти решила позвонить Кейт – узнать, не нужна ли ей помощь. И полезла в сумку за мобильным.

Совсем забыв, что так его и не нашла.

Лишившись мобильного интернета, семья могла полагаться только на допотопный навигатор, чтобы найти объездную дорогу. Отец Тормоза Эда вбил нужный адрес, и женский голос повел их на семьдесят девятое шоссе. Тормоз Эд понимал, что этим голосом заговорила покойная бабушка, чтобы ему помочь, и преспокойно развалился на заднем сиденье.

Он следил, как отец, чтобы попасть на семьдесят девятое шоссе, обычным порядком срезал окольный путь вокруг Бриджвилла, но на дорогу выскочил олень. Пытаясь избежать наезда, отец рванул руль, угодил в здоровенную рытвину и пробил обе правые покрышки. К счастью, произошло это близ заправки «Суноко». Оператор сообщил, что весь персонал гриппует, а запчасти раскуплены. Но если ему дадут пару часов, он позвонит двоюродному брату и попросит, чтобы тот привез (за небольшую мзду) свои старые покрышки. А пока семейство может перекусить и немного отдохнуть. Тем более что по соседству с заправкой «Суноко» находится ресторан быстрого питания.

«Чак И. Чиз»

Рюкзак прихвати, Эдди. Тебя ждет добыча.

Счастью Тормоза Эда не было предела, когда он вместе с родителями зашел в пиццерию. В канун Рождества зал обезлюдел, и только в углу отмечали день рождения. Какой-то пары близнецов. Отец с матерью купили Тормозу Эду игровую карту за двадцать долларов, а потом заказали пиццу и кувшин пива. Тормоз Эд расхаживал среди роботов и оглядывался через плечо. Не мог понять, с какой целью его сюда зазвали.

– Эдди, – прошептал женский голос. – Псст, Эдди. С тобой говорит бабушка.

Тормоз Эд обернулся и увидел, что ему улыбается робот «Плохой Кот».

– Бабушка? – переспросил он.

– Именно так. Она самая, Эдди. Слушай меня очень внимательно, – зашептал Плохой Кот. – На стоянке сейчас запарковалось нечто гадкое. Приготовься, ладно?

Тормоз Эд кивнул и перевел взгляд на входную дверь. В зал протискивался какой-то толстяк в клоунском наряде.

– Держись от него подальше, Эдди. Слушай бабушку.

На глазах у Тормоза Эда толстый клоун направился к именинной компании.

– ПРИВЕТ, РЕБЯТА! – выкрикнул клоун.

– ПРИВЕТ, ДЯДЯ ХЭППИ! – прокричали в ответ дети.

Толстый клоун достал откуда-то воздушный шарик.

– КТО ХОЧЕТ ПОМОЧЬ ДЯДЮШКЕ ХЭППИ ДЕЛАТЬ ЖИВОТНЫХ ИЗ ВОЗДУШНЫХ ШАРИКОВ?!

– Я! Я! Я! – наперебой завопили дети.

Клоун сопел и фыркал, надувая длинные шары. Один, потом второй. Третий. А потом как-то перекрутил все три, как податливые кости, и сплел неведомую зверушку.

– ЭТО КТО, РЕБЯТКИ? КТО ПОЛУЧИЛСЯ У ДЯДЮШКИ ХЭППИ?

– ОЛЕНЬ! ОЛЕНЬ! – восторженно загалдели дети.

Клоун откуда-то вытащил игрушечное ружье и навел его на оленя.

– ПРАВИЛЬНО, ДЕТИШКИ! А ТЕПЕРЬ ОТПРАВЛЯЕМСЯ НА ОЛЕНЬЮ ОХОТУ!

Он спустил курок, и из ствола с грохотом – БАХ! – вырвалось длинное красное полотнище. Шары полопались. Дети с воплями захохотали.

– СОТВОРИМ ЕЩЕ ОДНО ЧУДО, МАЛЫШИ? – заорал клоун.

– ДА-А-А! – заорали в ответ дети.

– Хорошо! Но только с вашей помощью. Теперь задача будет потрудней.

– Я хочу отсюда свалить, – сказал Тормоз Эд.

– Нельзя, Эдди. Ты здесь не просто так.

На глазах у Тормоза Эда толстяк вытащил целую пригоршню воздушных шаров и раздал детям. Те взялись их надувать, пыхтя и задыхаясь.

– ВРЕМЯ ИСТЕКЛО, РЕБЯТКИ! ПЕРЕДАЙТЕ СВОИ ШАРИКИ ДЯДЮШКЕ ХЭППИ!

– Эдди, – зашептал Плохой Кот, – прячься за колонну. Немедленно.

Тормоз Эд послушался. Застыв от ужаса, он не сводил глаз с ребятишек, которые расставались со своими воздушными шарами.

– МОЛОДЦЫ, МОИ ЮНЫЕ ПОМОЩНИКИ! А ТЕПЕРЬ ДАВАЙТЕ ПОСМОТРИМ, ЧТО МОЖНО СОТВОРИТЬ ОБЩИМИ УСИЛИЯМИ!

Дядюшка Хэппи начал скручивать и соединять шары, которые при этом скрипели, как мел по классной доске. Придав шарам нужную форму, клоун взметнул их кверху, как насаженную на пику голову.

– НУ, МАЛЬЧИКИ И ДЕВОЧКИ, ЧТО У НАС ПОЛУЧИЛОСЬ?!

– КЛОУН! – заорали все хором.

– ПРАВИЛЬНО! МЫ СОТВОРИЛИ КЛОУНА! А ТЕПЕРЬ ПРИШЛО ВРЕМЯ ОХОТЫ НА КЛОУНОВ! – прокричал клоун.

С этими словами он порылся в мешке и достал совсем другое оружие, настоящий револьвер.

Которое приставил к виску своего надувного двойника.

Детский смех умолк.

– ЭТОТ КЛОУН ТОЛЬКО ЧТО ЛИШИЛСЯ ВСЕГО, МАЛЬЧИКИ И ДЕВОЧКИ!

Тормоз Эд уставился на Плохого Кота. Робот молчал. Он только улыбался мерзкой улыбочкой, перевернутой вверх тормашками.

– ЭТОТ КЛОУН, РЕБЯТА, ИСПОГАНИЛ ВСЕ, ЧТО ТОЛЬКО ВОЗМОЖНО! ДАЖЕ ТЕТУШКА ХЭППИ СБЕЖАЛА ОТ ДЯДЮШКИ ХЭППИ! А ТЕПЕРЬ ДЯДЮШКЕ ХЭППИ СЧАСТЬЯ НЕ ВИДАТЬ, КАК СВОИХ УШЕЙ!

Клоун резко оторвал пистолет от воздушных шариков и приставил себе к виску.

– НУ, КАК ВЫ СМОТРИТЕ НА ТО, ЧТОБЫ НАМ ИЗБАВИТЬ ЭТОГО КЛОУНА ОТ МУЧЕНИЙ?!

Родители даже не успели вовремя отреагировать. Грянул выстрел, и пуля вошла в клоунский висок. Дети с воплями отвернулись, чтобы не смотреть, как клоун тюком оседает на пол. Прямо у ног Тормоза Эда приземлился клоунский мешок.

Набитый воздушными шариками.

И патронами.

– Не робей, Эдди, валяй. Пока никто не смотрит, – зашептал Плохой Кот.

Тормоз Эд машинально наклонился и схватил столько коробок с патронами, сколько смог удержать. Он быстро побросал их в рюкзак с изображением Халка, пока родители мчались к месту происшествия.

Тормоз Эд ликовал: ему пришлось попотеть, чтобы взломать папашин оружейный шкаф, но патронов там не оказалось. Только запасы наркоты, с которой Большой Эд, по его словам, завязал, точно так же, как Большая Бетти завязала (ну почти) с выпивкой.

– Вот видишь, Эдди, – сказал Плохой Кот, – говорил же я, что тебя ждет добыча. Теперь ты сможешь наконец защитить Кристофера от этого негодяя Брэйди Коллинза. Главное – слушай бабушку.

Тормоз Эд заулыбался Плохому Коту, но глаза робота вдруг погасли. Оставалось только застегнуть молнию на рюкзаке с Халком, где теперь лежали боеприпасы: две с лишним сотни патронов.

Глава 76

– Брэйди, – шепнул голос. – Псст.

Брэйди Коллинз по-птичьи открыл глаза и увидел свою родную бабушку, сидевшую на больничной койке. После того случая на рождественском торжестве, когда к ней прикоснулся Кристофер, она беспробудно спала. Врачи говорили, что пациентка уже вряд ли проснется.

– Бабуля? – удивился Брэйди.

– Да, родненький.

Голос у нее был такой сухой, что чуть ли не царапался; у Брэйди даже саднило кожу.

– Как ты себя чувствуешь?

– Гораздо лучше. Где твоя мама? – спросила она.

– В кафетерий пошла, – ответил он.

– А папа?

– Наверное, по делам уехал.

– Вот и славно. Хоть поболтаем с тобой без помех.

Она похлопала по сиденью стула, придвинутого к ее койке. Тук-тук. Брэйди немедленно подошел и уселся.

– Совсем большой стал, – восхитилась бабушка. – Я ведь тебя вот этаким малюткой помню: головушка у меня на ладони целиком умещалась. Сам беззубый был, как старичок. А теперь – подумать только! Надо же, как вымахал. А ну-ка, покажи мускулы, Брэйди.

Он напряг правую руку. Скрюченными пальцами бабушка пощупала бицепс.

– Ого, – прошептала она. – Да ты силач.

Брэйди расплылся в гордой улыбке. Старушка взяла его за руку своей костлявой рукой. Их ладони грели одна другую, будто сжимая кружку с горячим какао.

– Твой папа тоже силач, Брэйди. Представь, я ведь помню их с мамой свадьбу. Уж как я радовалась, что ей достался такой благополучный муж. Мне-то с мужем не повезло. Недобрый был человек твой дедушка. И с мамой твоей плохо обращался. В зимнюю стужу то и дело на задний двор выгонял. Тебе это известно?

– Нет.

– Я хотела ее защитить, да куда мне с таким силачом тягаться? Мама этого не знает. Думает, я даже не пыталась вступиться. Мне это горько. Я знаю, она тебя в ежовых рукавицах держит, но ты на нее не обижайся, ладно? Ей-то похуже доставалось.

Брэйди промолчал.

– Ты по-прежнему ее ненавидишь, а, Брэйди?

Он кивнул.

– Понимаю. Тяжело это. Но она хочет вырастить тебя сильным. Так что ненависть свою поумерь, ладно? Ненависть до добра не доведет. Она – как тот малец. Запамятовала имя. Тот, с кем ты подрался на рождественском празднестве.

– Тормоз Эд.

– Вот-вот. Гадкий мальчишка, верно?

Брэйди кивнул. Миссис Кайзер выглянула в коридор, убедилась, что их не подслушивают, и шепотом продолжила:

– Тормоз Эд задумал тебя прикончить. Ты и сам это знаешь, правда ведь?

– Не успеет: я сам его прикончу, – ответил мальчик.

– Какой же ты у меня смышленый, Брэйди, – восхищенно сказала она. – Пойми: мать для твоей же пользы старается. Воспитала тебя силачом и смельчаком. Пускай того мальчишку все ненавидят. А тебя пусть уважают. И про Кристофера с дружками такой же разговор будет.

Брэйди ухмылялся. Их ладоням было тепло, как у костра.

– Бабушка, – заговорил он. – Неужели ты все вспомнила?

– Да, Брэйди, все до мелочей. Вот только имя свое запамятовала.

– Какое еще имя? Ты же просто бабушка.

Она засмеялась, обнажив беззубые десны.

– Тебе-то я бабушка, это верно, но имя у меня другое. Когда вышла замуж, стала миссис Джозеф Кайзер. А как до этого звали – не помню. Твой дед у меня даже имя отнял. Спрятал где-то в лесу. Но я его откопаю и себе верну. Ты мне поможешь?

– Конечно.

– Молодец, Брэйди. Добрый, сильный мальчик.

Брэйди улыбался. Бабушка надела вставные челюсти и тоже осклабилась.

– В этой войне мы победим. Ты, главное, слушай бабушку.

Глава 77

– Мэтт, они задумали убить твоего брата, – прошептал голос.

Мэтт открыл глаза. Сегодня сочельник, но пока даже не рассвело. Все тело сотрясал озноб. В последнее время его преследовали страшные сны, но такой жути, как сегодня, не было никогда. Прямо хоть спать не ложись вовсе. Мэтт запаниковал: а вдруг сон еще не кончился? Вдруг тот олень еще вернется?

– Эй? – воззвал он к темноте. – Майк?

Тишина. Мэтт сел в кровати. Он обливался потом. В эти выходные можно было хоть сто раз переворачивать подушку. А все равно лоб горел, как от огня. Но этот жар наконец-то прошел. Остался только пот да еще этот сладковатый запах детского аспирина. Мэтт снова обмочился в постели.

– Майк? – повторил он.

И ничего не услышал. Выбравшись из кровати, он рассмотрел постельное белье. Простыня и пододеяльник насквозь пропитались мочой. Какой стыд. Он не мог допустить, чтобы это увидел старший брат. Мэтт снял мокрые пижамные штаны, холодные и липучие, и пошел в ванную, чтобы обтереться влажным полотенцем. Только после этого, чистый и сухой, он направился в спальню старшего брата. Отворил дверь, на цыпочках вошел и остановился у кровати.

– Майк? – шепотом позвал он.

Под одеялом никакого движения не было.

– Майк? Мне страшный сон приснился. Я с тобой лягу, можно?

В ответ не раздалось ни звука. Замедленным движением Мэтт потянул одеяло, но увидел только свернутый валиком спальный мешок и бейсбольную перчатку.

Майк исчез.

Мэтт огляделся, ища хоть какие-нибудь признаки неладного. С прикнопленного к стене постера смотрели «Мстители», в том числе и Тор, кумир Майка. В шкафу – обычный беспорядок. На полу валяются мячи – бейсбольные и футбольные. Под кроватью ничего. Все вещи на своих местах. Но что-то здесь было неправильно. Как на той улице, что привиделась ему во сне. Что-то не так.

Выйдя в коридор, Мэтт все так же бесшумно направился в комнату к мамам. Ему думалось: может, Майку тоже приснились кошмары и он побежал в родительскую спальню, чтобы лечь между двух мам. Но нет: мамы лежали каждая на своем краю. Майка между ними не оказалось.

Мэтт прокрался по лестнице вниз. В кухне на столешнице обнаружилась картонная упаковка молока. Мэтт ее потрогал. Картон успел нагреться. Видно, простоял в тепле не менее часа. На задней стороне была фотография пропавшей девочки. Эмили Бертович. Он мог поклясться, что девочка разглядывает его в упор.

После кухни требовалось обследовать гостиную. На журнальном столике белела миска с недоеденными хлопьями. Из нее торчала ложка. Телевизор показывал старый мультфильм про Мстителей. С экрана заговорил Тор:

– Железный Человек в беде, капитан Америка.

Из гостиной Мэтт устремился в прихожую. Куртки Майка на вешалке не оказалось. Задвижка входной двери осталась незапертой. Мэтту не верилось, что брат мог вот так, запросто уйти из дома. Тем более что сейчас оба были под домашним арестом из-за драки на рождественском празднестве. Если Майка застукают, матери посадят его под замок на всю жизнь. Случилось что-то страшное.

Мэтт отворил входную дверь.

Воздух был тих и спокоен. Ночью валил снег; сильная облачность грозила новым бураном под Рождество.

– Майк? – в который раз позвал он шепотом. – Ты тут?

И опять ни звука. Только с лужайки на другой стороне улицы на него таращился олень. У Мэтта похолодело внутри. Он набросил пальто, сунул ноги в сапожки – и отметил, что ботинки брата стоят где всегда. Связав их шнурками, он перебросил ботинки через плечо. А на крыльце его будто толкнуло: он сбегал на кухню и схватил нож.

Хорошо, пусть считается, что ему был голос.

Мэтт зашагал по улице. Он не отрывал взгляда от занесенного снегом тротуара и думал, что там остались еле заметные следы босых ног брата. Зрение нередко его подводило из-за «ленивого глаза». Но с того момента, как до его руки дотронулся Кристофер, зрение стало улучшаться. А через неделю пришло в норму. Но на этом не остановилось. Теперь он видел на многие мили вперед. И вспоминал, как бабушка, даром что страдала дальнозоркостью, снимала очки и с заднего крыльца смотрела фильмы, которые крутили в автомобильном кинотеатре под открытым небом. При этом она, конечно, ничего не слышала. Но все лучшие фильмы смотрела непременно. А потом этот кинотеатр ликвидировали. И она умерла от рака мочевого пузыря. Мэтт сам не знал, почему сейчас вспомнил бабушку. Он просто шел по длинному, пологому склону, ориентируясь по следам.

В сторону Леса Миссии.

Следы заволокло легкой утренней дымкой. Так облаками заволакивает небо. Мэтт не поднимал головы и двигался к лесу. По следам брата. Чем ближе он подходил к лесу, тем сильнее чесался и дергался глаз.

Входя в Лес Миссии, Мэтт крепко сжимал нож. На месте широкой просеки сейчас тянулась только узкая тропка. Она шла мимо козьего мостика и ручья, который почему-то не замерзал. Мэтт вышел на знакомую поляну. Он чувствовал на себе взгляды оленей, устремленные через прогалины в вечнозеленых зарослях; оленье дыхание поднималось вверх, словно пар из дорожного люка. Мэтт прошел через угольную шахту. Всю целиком, до противоположного конца. Миновал выброшенный холодильник, почему-то очень теплый, как костер. Впереди, на опушке, показались бульдозеры и другая техника – собственность компании «Коллинз Констракшн».

Тут-то он и увидел Майка.

Его брат сидел на корточках в грязи – босой, с ножом в руках. На глазах у Мэтта он проткнул заднюю шину бульдозера. Потом перебрался к передней шине и отвинтил ниппель. Засунул в отверстие нож и медленно выпустил воздух. Мэтт бесшумно подошел к брату; тот сидел отвернувшись.

– Майк, – шепотом позвал Мэтт.

Майк вытащил нож из покрышки.

– Ты что делаешь, Майк?

Майк не отвечал. Мгновение затягивалось.

– Сегодня канун Рождества, – сказал наконец Майк. – Бульдозеры доберутся до нашего штаба.

– И дальше что?

– Если мистер Коллинз снесет дом на дереве, Кристоферу не выбраться. Нужно его выручать.

– Кто тебе это сказал?

– Как кто? Ты.

Развернув брата лицом к себе, Мэтт увидел, что у того закрыты глаза. Майк не очнулся ото сна.

Мэтт осторожно вынул у него из руки нож.

– Нам нужно довести дело до конца, Мэтт, – не просыпаясь, заспорил Майк.

– Спокойно. Ложись на мою куртку. Я закончу, – сказал Мэтт.

Майк послушался. Положив под голову куртку брата, он захрапел. Мэтт натянул принесенные из дому ботинки на его закоченевшие ступни. А потом при помощи двух ножей за считаные минуты вывел из строя всю технику строительной компании Коллинза. В любую другую ночь их наверняка застукали бы на месте преступления.

Хорошо, что сторож слег все с тем же тяжелым гриппом.

Глава 78

– Вот гады!

На глазах у миссис Коллинз ее муж швырнул телефон на столик в больничном кафетерии. Этажом выше его теща лежала без сознания в отдельной палате, но дела настигли его даже здесь. Даже в сочельник.

– Что стряслось? – невольно спросила миссис Коллинз.

С притворно озабоченным, преданным видом она изображала, будто выслушивает бубнеж мужа про каких-то «гадов», проткнувших шины всех бульдозеров и грузовиков. Краем уха она услышала, что этот «долбаный проект «Лес Миссии» нужно было запустить еще месяц назад, но кто-то целенаправленно устраивает диверсии. Бесконечные проволочки обходятся слишком дорого. Строительство на грани срыва. Вот-вот настанет срок выплачивать ссуды. Ей, черт побери, неплохо бы поумерить свои аппетиты.

Бла-бла-бла-бла-бла.

Сколько раз он вот так начинал заводиться? Пять раз в месяц? А в период аудита – десять? Она могла бы записать это на магнитофон и только нажимать на клавишу, чтобы избавить себя от этой перепалки. «Как, по-твоему, Кэтлин, откуда на все это берутся средства? Уж всяко не из твоей богадельни!» – «Помилуй, Брэд, это ведь я превратила «Тенистые сосны» из налогового убежища в доходный бизнес!» – «В доходный бизнес?! Да этот стариковский приют не способен прокормить даже тебя одну!» Раньше их примирял секс, но когда это было? И как ему самому не надоело себя слушать днями напролет? Господи, неужели он еще не умолк? Нудит и нудит.

Миссис Коллинз только кивала, почесывая шею под бриллиантовым колье. Зуд не проходил. А все потому, считала миссис Коллинз, что она безвылазно торчит в этой больнице, ожидая, когда ее мать придет в сознание. Мало того, что она вся стала липкой от пота, так еще и голову не могла помыть в общем больничном санузле – ужас какой-то. И надолго ли у нее хватит сил сдерживать свою ненависть к этому зануде?

– Да ты меня не слушаешь! – взвился он.

– Я очень внимательно слушаю, Брэд. Действительно, все это ужасно. Продолжай, пожалуйста, – сказала она.

Муж не умолкал; глядя через его плечо, миссис Коллинз видела, что в коридоре не протолкнуться из-за каталок с вновь прибывающими пациентами. Их, чего доброго, начнут размещать прямо в столовой на полу, как умирающих солдат в фильме «Унесенные ветром»[67]. Хорошо, что ее матушка этажом выше занимала комфортабельную отдельную палату, куда спокойно поместились бы еще две койки. А эти нищеброды, размышляла миссис Коллинз, не ровен час, их убьют, если слезут со своих каталок. Она, во всяком случае, именно так бы и поступила. Не в ее характере мириться с подобным хамством. И как следствие, считала миссис Коллинз, она купается в роскоши, а неимущим для этого безнадежно не хватает мозгов.

На миг ей представилось, как эти оборвыши поднимаются с каталок и единым фронтом выдвигаются в столовую, чтобы вырвать язык у ее мужа. А что, миссис Коллинз была бы совсем не против. Она уже беззвучно молилась о таком исходе, устав разубеждать мужа, будто весь мир восстал против него, хотя одного беглого взгляда на его положение и многочисленные банковские счета было бы достаточно, чтобы на все сто процентов убедиться в обратном.

А потом, разобравшись с ее муженьком, пусть бы эта толпа ринулась наверх, вытащила мамашу из комфортабельной одноместной палаты и вздернула рядом с ними на веревке, свитой из тончайшей простыни лучшего качества. Пусть бы мать, забывшая то, чего не могла забыть миссис Коллинз, болталась в петле рядом с ними. За наполненную водкой бутылку из-под воды. За нищету и вечные долги. За потакание садисту, который хлестал родную дочь шлангом и в декабрьскую стужу мокрой выгонял на задний двор. А мамочка сидела тихо как мышь, не делая ни малейшей попытки прекратить эти зверства, хотя возможностей таких было предостаточно.

– Если ты псина, так и живи во дворе, как псина, – приговаривал он.

А что мать? Да ничего.

Спасибо за эти воспоминания.

Вот уже восемь лет миссис Коллинз наблюдала, как материнские воспоминания одно за другим катятся в тартарары. Восемь лет миссис Коллинз держала в ежовых рукавицах эту богадельню, чтобы окружить мамашу такой заботой, какой сама никогда не видела в родительском доме. А все почему? Да потому, что так заведено в семействе Коллинзов. Но не Кайзеров. Кайзеры гниют в коридоре на каталках, а Коллинзы нежатся в отдельных палатах. Кайзеры мрут от водки, которую с немалой выгодой продают им Коллинзы. Теперь она в стане Коллинзов. Потому-то восемь долгих лет миссис Коллинз делала для своей матери все возможное и в благодарность ждала только одного: чтобы старуха отошла наконец в мир иной. Чтобы попросту окочурилась, избавив дочь от необходимости вспоминать за обеих. Чтобы окочурилась, избавив дочь от необходимости высиживать рядом с ней в гостиной и смотреть нескончаемые дневные ток-шоу, в которых жертвы домашнего насилия подробно отвечают на вопросы телеведущих всех цветов кожи, вероисповеданий и сексуальных ориентаций, а доморощенные психологи из аудитории твердят, что родители этих жертв определенно сами некогда подвергались насилию. Чтобы окочурилась, избавив дочь от зрелища тупых слез, проливаемых тупицами.

Доведись этим тупицам хотя бы на три месяца поменяться местами с Кэти Кайзер – им было бы о чем лить слезы. Им бы хоть на сутки стать пепельницами для своих папаш. Им бы изо дня в день выслушивать, какие они уродины. Им бы, страдая от истощения, изо дня в день выслушивать, что они – жирные свиньи. Им бы постоять мокрыми на морозе, видя перед собой только алюминиевый сайдинг тесного родительского домишки. Пусть бы попытались узреть в этом сайдинге отражение прекрасного будущего.

Гляди на эту халупу, Кэти. Дай срок – у тебя будет просторный особняк.

Самый большой в городе. И бриллиантовое колье в придачу.

Гляди: вот отражение завидного мужа. Гляди: вот отражение прекрасного сына.

Им бы впиваться что ни ночь ногтями себе в ладони, чтобы не уснуть вечным сном на обледенелом заднем дворе. Им бы посмотреть, как отец тем временем напивается в теплой кухне. Только тогда у них появится право рассуждать, не подвергался ли в свое время насилию этот мерзкий алкоголик. А то ведь всякое бывает. Представьте себе, мучителями родных детей становятся и те, кого никто и никогда не мучил. Извечный вопрос: что было раньше – курица или яйцо? Как знать. Всегда кто-то бывает первым. И хоть бы раз. Хоть бы один-единственный раз за все эти восемь лет переливания из пустого в порожнее на студийном диване оказался какой-нибудь честный отец – да она бы тут же пожертвовала ему миллион.

– Проснулся я как-то утром и решил: отныне буду гасить сигареты о дочурку.

– Но по какой причине? Оттого, что именно так вас истязали в детстве? – спросит его ведущий.

– Да нет. Со скуки.

Миссис Коллинз тут же отправила бы ему чек в благодарность за прямоту, а другой чек – его детям, понимающим, наверное, каково жилось Кэти Кайзер. А всех остальных заставила бы хоть один день побыть в ее шкуре. Чтобы к вечеру до них дошло: она, черт побери, не лужа у них под ногами.

– Кэтлин? Ты что, не в себе? – взъелся ее муж.

Миссис Коллинз сверилась с настенными часами. Пока суд да дело, прошло десять минут.

– Прости, милый, – выговорила она. – Мне слегка нездоровится. Повтори, пожалуйста: что ты сейчас сказал?

– Я сказал, что вынужден ехать в Лес Миссии – разбираться с этим хулиганством. Понятно, что сегодня сочельник, но сроки поджимают.

Он напрягся, будто ожидая, что жена примется рвать на нем новую дорогую рубашку-поло, когда услышит о его предстоящей отлучке. Но она только улыбнулась.

– Разумеется, милый. Вечером, после завершения всех трудов, тебя будет ожидать лучший в мире рождественский ужин.

– С тобой все нормально, Кэтлин? – усомнился он.

– Разумеется, – повторила она, точно выверяя улыбку.

– Это правда?

– Езжай по делам. Я буду наготове.

С этими словами она поцеловала его в губы. Надумай она сделать ему минет по случаю их годовщины, не осушив перед тем трех бокалов шардоне, он и то не был бы настолько поражен. Миссис Коллинз много значила для мужа. Но ждать от нее понимания не приходилось.

– Ладно, – сказал он. – если что понадобится – звони.

Жена кивнула, и они распрощались. Как только он скрылся из виду, миссис Коллинз заметила, что до крови расцарапала себе ладони. А до этого даже не чувствовала, как впивается ногтями в кожу. Она обвела взглядом лежавших на каталках чумазых пациентов.

Все они сверлили ее глазами.

Она не сомневалась, что в отсутствие мужа стала единственной их мишенью. Полученных ею знаний истории оказалось достаточно, чтобы припомнить, как бунтари обходятся с женами богачей. Миссис Коллинз догадывалась, что все эти людишки пытаются нагнать на нее страху, но они не учли главного.

Для нее они значили не больше, чем алюминиевый сайдинг.

Игра в гляделки продолжалась с минуту. Когда последний из игроков заморгал и опустил взгляд, миссис Коллинз вышла в коридор. Можно приписать это здравому смыслу. Или внутреннему голосу. Но что-то ей подсказывало: надо немедленно забрать отсюда сына и отвезти домой. А там налить себе вина и полежать в ванне. Повторно воспользоваться душем в больничном санузле, хоть и отдельном, было выше ее сил. Вернувшись в палату, она застала такую сцену: сын читал вслух ее матери, хотя та по-прежнему лежала без чувств.

– «Чтобы лучше видеть, дитя мое», – декламировал он.

– Поехали, Брэйди, – шепнула она.

– Я хочу еще посидеть с бабушкой, – прошептал он в ответ.

– Бабушка без сознания, – не уступала она.

Брэйди заупрямился.

– Нет. Бабушка в сознании. Мы только что с ней беседовали.

– Не выдумывай. Бери куртку.

– Я не выдумываю.

Миссис Коллинз посмотрела на свою мать, лежащую в глубоком забытье. Сын любил жестокие розыгрыши, но так низко еще не опускался.

– Считаю до трех, Брэйди Коллинз. На счет «три» ты будешь приговорен к собачьей конуре.

Но Брэйди не шевельнулся.

– Честное слово, мы с ней беседовали, – повторил он.

– РАЗ, – начала миссис Коллинз.

– Бабуля, проснись, – окликнул Брэйди.

– ДВА, – прошипела его мать.

– Умоляю, бабуля! Иначе она меня увезет!

– ТРИ!

Схватив сына за плечо, миссис Коллинз развернула его к себе. Она смотрела на него в упор.

– Если будешь устраивать сцены в общественном месте, останешься в собачьей конуре на всю рождественскую ночь, до самого утра. Богом клянусь.

У ее сына потемнели глаза. Сколько мог, он выдерживал материнский взгляд. Но вскоре сделал то, что на его месте сделал бы в присутствии матери кто угодно. В том числе и его отец.

Брэйди моргнул первым.

Как только они вышли из палаты, на миссис Коллинз накатила тревога. Но не оттого, что им пришлось идти через все здание под взглядами всякой шушеры, хотя приятного в этом было мало. И не оттого, что по дороге домой они то и дело натыкались на серьезные аварии, упавшие деревья и очереди на бензоколонках.

Нет. Проблема заключалась в ее сыне.

– Мам, скажи свое имя, – попросил он.

– Кэтлин Коллинз.

– Нет, другое. Как тебя раньше звали? До встречи с папой?

– Кэти Кайзер. А что?

– Да ничего, я просто так спросил.

Возможно, миссис Коллинз и не была самой нежной матерью на свете, но сына своего знала как облупленного. Брэйди никогда не задавал лишних вопросов. Точь-в-точь как его отец. Но сейчас в нем прорезалась какая-то вкрадчивость. Тошнотворно-любезная. Он одарил ее расчетливо-дружелюбной улыбочкой. Как в фильме «Степфордские жены»[68]. Чтобы молчание выглядело примирением. Длинная подъездная дорога вела через все поместье. Машин прислуги сегодня здесь не оказалось. Без кота мышам раздолье. Миссис Коллинз осталась наедине с сыном.

– Мам, хочешь сэндвич? – предложил он.

– Нет, спасибо. Первым делом я хочу принять ванну. Ты ничего не забыл?

– В смысле?

– Я досчитала до трех. Так что не подлизывайся. Ты знаешь правила. Если ведешь себя, как псина, то и обращение с тобой будет, как с псиной. Марш во двор.

В воздухе повисла тишина. Миссис Коллинз, в противоположность своему отцу, не любила наказывать единственного ребенка. Она никогда не хлестала Брэйди шлангом. Не держала ночь напролет под открытым небом. И позаботилась о том, чтобы на заднем дворе стояла конура, где можно укрыться от непогоды. Но правила были придуманы не напрасно. Ей предстояло воспитать сына так, чтобы он стал лучше, чем она сама. Ей предстояло указать ему на алюминиевый сайдинг, чтобы сын рисовал на нем собственные мечты. Для своей же пользы.

– Ровно на один час, Брэйди. Или хочешь на два?

Он молчал. И буравил ее взглядом. Как свернувшаяся перед броском змея.

– Один, – выговорил он.

– Вот и хорошо. Посидишь во дворе ровно час, пока мама будет принимать ванну.

– Я понял, мама, – сказал он.

Она предвидела бунт. И устыдилась, не заметив никаких признаков неповиновения. Вероятно, сегодня она перегнула палку. Но кто-то же должен следить, чтобы сын усваивал все уроки, а иначе быть ему среди тех, кого на каталках держат в больничном кафетерии, правда ведь? Ну разумеется. Поэтому она самолично вывела его на задний двор и поставила у собачьей конуры; все это время за ними наблюдал олень. Сыну она позволила не снимать куртку.

– Я тебя люблю, Брэйди, – сказала миссис Коллинз перед тем как вернуться в теплую кухню, к бокалу охлажденного шардоне.

* * *

Брэйди промолчал. Он забился в конуру и, как полагается, смотрел оттуда на мать. Бабушка предупреждала, что так и будет. Она подробно проинструктировала Брэйди, как ему себя вести, а потом смежила веки и притворилась спящей, чтобы не спугнуть его мать. Зачем отвлекать ее на тривиальности: вот матушка проснулась, ну и что?

– Брэйди, пока будешь томиться во дворе, сможешь сделать бабушке большое одолжение?

– Конечно, бабуля.

– Когда тебя опять загонят в собачью конуру, приложи усилия, чтобы такое больше не повторялось. Наша семья нуждается в оздоровлении. Верно?

– Верно, бабуля.

Старуха расплылась в беззубой улыбке.

– Спасибо тебе, Брэйди. Ты чудесный мальчик. Знаю, тебе приходится нелегко. Этот мир слеп к старикам и детям. Хочешь, открою тебе один секрет?

– Какой?

– При игре в прятки нам нет равных.

В предвкушении пенной ванны миссис Коллинз поднялась на второй этаж; а ее сын тотчас же прокрался в дом и шмыгнул на кухню. Тонкими, окоченевшими пальцами он вытащил из подставки длинный нож. А потом бесшумно, как наставляла бабушка, двинулся наверх.

Глава 79

В халате и шлепанцах миссис Коллинз направилась в главную ванную комнату и распахнула дверь. Красота да и только: повсюду стекло и мрамор. Мастера из фирмы ее мужа сейчас изготавливали новые шкафчики; вдоль стены стояло несколько банок с краской и разбавителем. Но очень скоро этот уголок обещал вновь стать ее царством.

Вода была приятно теплой. Бросив туда горстку ароматической лавандовой соли, миссис Коллинз залюбовалась бурлящими пузырьками. Перед тем как лечь в ванну, она протерла запотевшее зеркало – как будто смахнула облака с ветрового стекла. У нее на шее сверкало бриллиантовое колье; миссис Коллинз с гордостью подумала, что малышка Кэти Кайзер сумела-таки вырваться из стылого заднего двора. Исключительно за счет силы воли она преобразила алюминиевый сайдинг в эту великолепную ванну, стоящую на мраморном полу.

Гляди на эту халупу, Кэти. Дай срок – у тебя будет просторный особняк.

Самый большой в городе. Гляди: вот отражение завидного мужа. Гляди: вот отражение прекрасного сына.

Нагое тело миссис Коллинз погрузилось в ванну. Трудно сказать, что было приятней – теплая вода или охлажденное вино. Яблочно-алые рубцы на ладонях мягкими красноватыми облачками просвечивали сквозь толщу воды. Закрыв глаза, миссис Коллинз хотела поскорее согреться до самых костей. Сумеет ли она когда-нибудь избавиться от этого холода, который сковал ее в юности на заднем дворе? Пока что ей не помогали даже семейные поездки на Гавайи, где она старательно замазывала тональным кремом уродливые шрамы от сигаретных ожогов и рубцы от собственных ногтей. Они напоминали о себе постоянно.

Боже, какая ты уродина, Кэти Кайзер.

Она решила не слушать этот голос. Во всяком случае, сегодня вечером. Никакой Кэти Кайзер больше не существовало. Ей врезался в память тот миг, когда священник объявил прихожанам: «Прошу любить и жаловать: мистер и миссис Брэдфорд Коллинз». С той поры она всегда представлялась полным именем Кэтлин. Миссис Кэтлин Коллинз.

Кэти Кайзер для нее умерла, как умер ее отец.

По возвращении из свадебного путешествия по Европе Кэтлин Коллинз хотела только одного: построить дом своей мечты. Муж предпочел бы поскорее обосноваться в Дирфилде, поближе к девятнадцатому шоссе и к своему офису. Однако новоиспеченная миссис Коллинз не для того сутками мерзла на заднем дворе, чтобы после свадьбы вселиться в какой-то «чужой» дом. Она была согласна только на новое. На элегантное. Современное. Из стекла и стали. Без алюминиевого сайдинга. С большим камином, чтобы возле него отогреться до костей. С красивой ванной, чтобы смыть всю грязь воспоминаний. А мистер Коллинз был согласен на все, потому что в ту пору он ее любил. Ему жена виделась тогда такой же, как ей – этот придуманный дом.

Боже, какая ты уродина, Кэти Кайзер.

– Меня, черт побери, зовут Кэтлин Коллинз, – рявкнула она.

И прислушалась: ее голос эхом отразился от импортных мраморных плит. Эти плиты вернули ее к третьему путешествию по Италии, которой папаша так и не увидел ни разу в жизни. Закрыв глаза, она сцепилась с этим подлым голосом. Ей случилось поступать так и раньше, и всякий раз она одерживала верх.

Тебе никогда не скрыть эти шрамы, Кэти Кайзер.

Тебе никогда не согреться, Кэти Кайзер.

Боже, какая ты уродина, Кэти Кайзер.

Этот голос она победила даже на отцовских похоронах. При всей своей ненависти к тому, кто лежал в гробу, она сумела выжать из себя слезу, раз у Коллинзов так заведено. В зимнюю стужу его опускали в промерзший кладбищенский грунт. В этом стылом подземелье он остался на веки вечные. А вместе с ним и все тайны, поскольку она не собиралась козырять своим прошлым перед людишками на каталках. Она не собиралась становиться очередной героиней идиотского ток-шоу – жертвой, пребывающей в убеждении, что все родители, истязающие своих детей, сами подвергались истязаниям в детстве. Она примет меры к тому, чтобы ее не зарывали в землю. Пусть ее кремируют. Она больше не собиралась мерзнуть.

– Мам?

Миссис Коллинз открыла глаза. На пороге стоял Брэйди.

– Брэйди, что тебе тут надо?! – возмутилась она.

– Я замерз, – ответил он.

И начал подступать к ней.

– Что ты прячешь за спиной, Брэйди?

– Это секрет.

– Так не отвечают.

– Другого ответа я тебе дать не могу, мам.

Брэйди приблизился еще на шаг.

– Ну, вот что, мистер. Вы хотите всю ночь провести в конуре? Собаке – собачья жизнь.

– Это ты – собака, мам. А твое бриллиантовое колье – собачий ошейник. Ты – собачонка на службе у богача.

Брэйди сделал еще один шаг. Она смотрела ему в глаза. Он и раньше, случалось, упрямился. Но сейчас творилось нечто другое. Пугающее. Что-то подсказывало: это их последнее противоборство. Кто-то из двоих должен был моргнуть первым. Это война.

И она не собиралась проигрывать.

– Вот что, мистер, вон отсюда или отсидишь в этой поганой конуре целую неделю, понял меня?

Брэйди не ответил. Он подступал ближе и ближе. На лице не дрогнул ни один мускул. Страха перед матерью больше не было.

– Брэдфорд Уэсли Коллинз, считаю до трех.

– Отлично. Я тоже.

Еще шаг. Под взглядом миссис Коллинз каждый встречный отводил глаза, но сейчас на лице Брэйди отразилось тупое, безмолвное исступление – такое она уже где-то видела. Ей показалось, будто она играет в гляделки со своим отражением.

– РАЗ! – прошипела она.

Брэйди перекосила нездоровая кривая усмешка.

– ДВА!

Брэйди выбросил вперед руки.

– ТРИ-И-И-И-И, – заорал он.

С воплем он занес нож и одним прыжком достиг ванны. Оттолкнув сына, миссис Коллинз выскочила из воды. Все мысли о наказании сына разом улетучились. Сейчас приходилось думать только о самообороне. Поскользнувшись на гладких плитах, она не устояла на ногах и ударилась головой. Миссис Коллинз застыла на привозном итальянском мраморе. Над ней великаном возвышался сын. Ее сковал какой-то дурман. Она уже не понимала, что происходит: то ли наступило пробуждение, то ли все еще длился сон в теплой воде.

– Мам? – окликнул Брэйди. – Бабуля переживает, что дед такое вытворял, но сейчас нам пора об этом забыть. Ясно?

Брэйди тронул маму за локоть. Ее обожгло до кончиков пальцев, будто тлеющими углями лагерного костра. Брэйди вложил ей в руку нож. На мгновение у миссис Коллинз мелькнула мысль перерезать себе горло. Ну или пырнуть сына. Однако нож предназначался не для этого. Он предназначался для другого. Выдвинув ящик комода, Брэйди передал матери ее любимые косметические средства. Тени для век. Тональный крем. Губную помаду.

– Бабуля говорит: довольно чувствовать себя уродиной. Ты больше не Кэти Кайзер. Ты Кэтлин Коллинз. Она велела мне сделать так, чтобы ты поскорее увидела себя красавицей, ясно?

Сын помог ей встать. У нее все еще кружилась голова, но Брэйди осторожно придерживал мать за руку. Потом он подвел ее к зеркалу. Они вдвоем, как голливудские звезды, смотрелись в подсвеченное зеркало туалетного столика. Сын накинул ей на плечи роскошный шелковый халат, чтобы прикрыть шрамы от ожогов.

– Бабуля говорит, что ты не псина, мам. Слушай бабулю, – говорил Брэйди.

Он расстегнул на материнской шее замочек бриллиантового колье. Миссис Коллинз осмотрела свою длинную шею. Когда-то у Кэти Кайзер была тугая, гладкая кожа. Теперь шею миссис Коллинз избороздили морщины. Да еще появился зуд; пришлось почесаться. Но это не помогло. Зуд только усилился. Тогда она переключилась на другое. Взяла тональный крем и начала маскировать отталкивающие красные вмятины, оставленные на коже бриллиантами.

– Вот-вот, мам. Пора избавиться от Кэти Кайзер, – сказал Брэйди.

Красные отметины не исчезали; пришлось добавить крема. Когда шея была заштукатурена полностью, миссис Коллинз переключилась на лицо. Перед Рождеством требовалось привести себя в порядок. А иначе что о ней подумают? Она ведь нынче Кэтлин Коллинз. Нельзя допустить, чтобы посторонние заметили Кэти Кайзер.

Боже, какая ты уродина, Кэти Кайзер.

Она жирно накрасила губы ярко-алой помадой, но получилось как-то нелепо. Ну не выглядела она как Кэтлин Коллинз. А выглядела как жалкая Кэти Кайзер, впервые в жизни накрасившая губы и тут же ставшая похожей на проститутку. На гулящую девку. На клоуншу. Да, физиономия в самом деле клоунская.

– Бабуля хочет, чтобы ты почувствовала себя красавицей, – настаивал Брэйди.

Миссис Коллинз не жалела тонального крема. Накладывала слой за слоем. Мазала, как масло на хлеб. А все равно было недостаточно. Она порылась в ящике. Достала жидкий бронзатор и налила в ладонь. Господи, о ладонях-то она совсем забыла. На ладонях сплошные шрамы. Они не имели никакого отношения к ухоженным рукам Кэтлин Коллинз. Они остались от Кэти Кайзер.

Боже, какая ты уродина, Кэти Кайзер.

Миссис Коллинз нанесла бронзатор на кисти рук. Поверх всех шрамов. Поверх всех воспоминаний. Но слой оказался недостаточно толстым. Сквозь него все равно просвечивала девочка под окном теплой кухни. Пришлось добавить еще. Потом тени для век. Подводку для глаз. Помаду всех оттенков. Натерла все тело. Все равно недостаточно. Шрамы было не спрятать. Миссис Коллинз не жалела дорогого макияжа, но Кэти Кайзер просвечивала сквозь любой слой. В слепой панике заметавшись по ванной комнате, миссис Коллинз искала, чем бы еще замазать каждый дюйм своего тела, но все косметические средства закончились.

Осталась только краска.

Миссис Коллинз сгребла оставленные рабочими банки и одну за другой откупорила ножом сына.

– То, что надо, мам, – поддержал ее Брэйди.

Остановившись перед зеркалом, она стала наносить на лицо краску. Сначала нежно-серую грунтовку. Затем толстый слой белил. Потом начала поливать прямо из банок. На голову. На все туловище. А зуд под шеей так и не прошел. Сколько ни лилась краска, миссис Коллинз никак не могла ощутить себя красавицей.

Это потому, что ты уродлива нутром, Кэти Кайзер.

Голос вернулся. Она заподозрила, что в этот раз не сумеет одержать верх. Вероятно, голос был прав. Ну конечно же, подумалось ей. Голос прав. У меня уродливое нутро, все в шрамах. Там-то и прячется Кэти Кайзер. Вот там и нужно залить ее краской.

– Мам, – негромко позвал Брэйди.

– Что, Брэйди? – откликнулась она.

– Помнишь, как ты подумала: должен ведь найтись хоть кто-то, хоть какой-нибудь родитель, который мучит своих детей, притом что его самого в детстве не мучили?

– И что дальше?

– Ты сказала, что, услышав про такой случай, сможешь умереть спокойно.

– Да, – подтвердила она, и по белилам на щеках потекли слезы.

– Так вот: я доподлинно знаю, что такой человек существует, – тихо сказал ее сын.

У нее гора с плеч свалилась. Миссис Коллинз с улыбкой принялась ножом размешивать краску, словно походный суп на костре. А затем поднесла банку к губам. И подумала, что все это, скорее всего, не взаправду. Наверняка она уснула в ванне и видит сон – иначе как объяснить горящий взгляд сына? Черные глаза светились, как два уголька, брошенных в детский чулок.

– Скажи, мама: ты хочешь узнать, кто был первым родителем, который обрек своих детей на муки, хотя его самого в детстве никто не мучил?

– Хочу, Брэйди. Говори, не тяни.

Брэйди уселся на мраморную столешницу лицом к матери. У него почему-то изменился голос, и у нее в жилах похолодела кровь, будто какая-то сила отбросила ее в юность, на задний двор. Она узнала этот голос. Голос отца. Протяжный, как на его допотопной сорокапятке, поставленной на тридцать три оборота в минуту.

– ОтвЕт: боГ.

Вот тогда-то миссис Коллинз и опрокинула в себя банку краски, дабы полностью замазать нутро Кэти Кайзер.

Глава 80

Убить шептунью.

Раздобыть ключ.

Славный человек поднял чердачную лестницу, и они выбрались из укрытия. Из холодильника. На утренний свет. Кристофер был невидим для всех, кроме славного человека, но это не помогало разогнать страх. Всю ночь шептунья рыскала по воображаемому миру. Караулила их. Расставляла западни. Готовилась.

– Идем, – сказал славный человек. – Отыскать ее нужно засветло. Это даст нам преимущество.

Поиск начали в лесу. Шли по своим следам в обратную сторону. Тропа привела на поляну, а поляна привела к дому на дереве. Славный человек повторно взобрался по лестнице, чтобы проверить, нет ли следов взлома. На двери появилась краткая надпись. Сделанная кровью.

ТИК-ТАК

Славный человек попытался спрятать свой страх, но Кристофер все подмечал. Страх прибывал с каждым шагом. Страх внушало не то, что уже найдено. А то, что еще не найдено.

Лес будто вымер.

Казалось, воображаемый мир опустел. Или прячется за углом. Выбирает удобный момент, чтобы нанести удар. Битый час они искали ее в лесу, но все напрасно. Им попадались лишь оленьи следы. Попробовали идти по этим следам, но следы замыкались в круг, как начало дороги, вымощенной желтым кирпичом. Это была обманка. Это была игра. С каждым шагом Кристофер все острее чувствовал, что шептунья играет с ним в кошки-мышки. Как маленькая девочка – в прятки. Пережидая светлое время суток. Дожидаясь темноты, когда можно будет прокричать…

«Кто не спрятался – я не виновата!»

Они вышли из леса. Кристофер едва поспевал за славным человеком, который быстро и бесшумно пробирался сквозь заросли кустарника. На улицах было безлюдно. Даже человеки-почтари не попадались на глаза. Но свежие следы остались. Тысячи следов на асфальте. Точечные, оставленные каблучками-шпильками. Большие, оставленные ботинками, сандалиями и босыми ногами. Попадались и детские. Некоторые сопровождались отметинами от стариковской трости. А иные – от одной ноги. Или от ступни без пальцев.

– Откуда к нам пришли почтари? – спросил Кристофер.

– Они обитали здесь всегда. Это ее войско.

– Может, нам удастся изменить их судьбу? Разрежем путы, что удерживают их вместе, и всех освободим, – предложил Кристофер.

– Как-то раз я попробовал. Распорол пряжу, которой были зашиты рты одной маленькой девочки и ее сестры.

– И что произошло?

– Они чуть не съели меня живьем.

Славный человек приблизился к старому угловому дому, где некогда жил Дэвид Олсон. Сейчас там никого не было. Ни шептуньи. Ни Дэвида. Ни почтарей. Зато осталась начертанная кровью надпись на окне спальни Дэвида.

ТИК-ТАК

Славный человек с горечью смотрел на эти буквы. А Кристофер, изучая то же самое окно, представлял, как полвека назад шептунья привела в ту комнату Дэвида Олсона. И почти воочию видел мальчика, который, не просыпаясь, уходит в лес. Чтобы никогда больше не вернуться. Славный человек молчал, но Кристофер ощущал его мысли, что просачивались через кожу, как из подтекающего крана. Слова, приправленные тоской и душевными муками. Ведь Дэвид Олсон погиб именно тогда, когда славный человек в очередной раз пытался убить шептунью. Кристофер ощущал ту тяжесть, которую славный человека нес, как крест, на своих плечах.

Я не могу допустить…

Я не могу допустить… повторения.

Славный человек наблюдал, как солнце близится к зениту. Облака темнели и опускались ближе к земле.

– Кристофер, дневного света хватит ненадолго. Ты здесь Бог. Тебе нужно собраться с мыслями. Тебе нужно ее отыскать.

Кристофер попытался установить, где находится шептунья, но всякий раз, когда он закрывал глаза, на ум приходило безумие, крепнущее на реальной стороне. Смыкая веки, он будто бы менял слайды с фотографиями. И при этом слышал, как пуля разнесла череп клоуна. Пробовал на вкус краску, что клокочет в горле миссис Коллинз. Содрогался от прикосновения к пропитанной кровью ночной сорочке миссис Хендерсон: библиотекарша гоняла на автомобиле шерифа, врубив радио. А полицейских, которые могли бы ее задержать, не осталось. Сам шериф на хирургическом столе истекает кровью. Теплой и липкой, как кровь из стреляной раны на виске клоуна. Патроны сами идут в руки Тормозу Эду. Он заряжает револьвер. Готовится к войне. Его друзья в опасности. Ему нельзя сидеть сложа руки. На плечо Кристоферу легла рука славного человека.

– Не отвлекайся на реальную сторону. Просто дыши.

Сделав глубокий вдох, Кристофер наконец-то почувствовал присутствие шептуньи. Но не в каком-то определенном месте. Она была повсюду. Шепот ее звучал в голове каждого. На миг Кристоферу даже почудилось, будто она нашептывает свое прямо в ухо его матери. Он втянул носом запах маминых духов и почувствовал у себя на груди теплую мамину ладонь. Его мать находилась совсем рядом. Где-то тут. Шептунья отравляла весь город. Если сидеть сложа руки, она завербует на свою сторону их всех.

– Мне нужно отсюда выбраться, чтобы спасти маму, – сказал Кристофер.

– Следуй за этой мыслью, – ответил славный человек. – Следуй за матерью.

Кристофер послушался. Он закрыл глаза, и под веками заплясал звездный свет. Мысль привела за собой воспоминание, теплое и мягкое, как хлеб. В первый день учебного года мать везет его в школу. На их старенькой сухопутной акуле. Они решили скрыть свое настоящее место жительства, чтобы его приняли в лучшую школу. Вот как сильно мама его любила. Ради него она была готова на все. Ради него она была готова умереть. У Кристофера дрогнули веки, и перед ним возникла школа. Большая, хорошо освещенная.

– У тебя дрогнули веки. Что ты увидел? – встревожился славный человек.

– Мою школу.

– Пошли.

– Там сейчас прячется шептунья? – спросил Кристофер.

– Не уверен. Но твердо знаю: нам туда.

Славный человек зашагал по улице. Быстро, бесшумно. Не теряя бдительности. Постоянно прислушиваясь. Он превратился в охотника. Или в дичь. Старался держаться за деревьями, пригибался за кустами, изучал каждый дюйм дороги, чтобы не угодить в капкан. Но ни единого капкана им не встретилось. Зато их преследовали все те же буквы, начертанные кровью на дверях домов и дорожном покрытии. И даже процарапанные на автомобилях.

ТИК-ТАК

Путь в школу лежал вверх по склону. Они подошли к окну туалета для мальчиков. Славный человек приложил ухо к стеклу – хотел понять, что творится в школе. Кристоферу почудилось какое-то присутствие. Холодное и злое.

– Держись за моей спиной, – приказал славный человек. – Если попадем в засаду, ты сможешь убежать.

Он со скрррипом отворил окно. Залез на подоконник и спрыгнул на холодный кафельный пол. Как воин, вгляделся в темноту. Прислушался глазами. Присмотрелся ушами. Спустя долгую минуту он поднял голову и кивком дал понять Кристоферу, что путь свободен.

Кристофер тоже спрыгнул на пол, и они вдвоем пошли к выходу из туалета. Сквозь темноту и звуки капающей воды. Славный человек приоткрыл дверь и выглянул в коридор. Безлюдье, тишина. Они миновали ряд металлических шкафчиков. Неподвижных, стылых. Ни дать ни взять – вертикальные гробы в склепе. Кристофер вспомнил свой первый кошмар. Как дети пришли съесть его живьем. В конце коридора находилось хорошо знакомое Кристоферу помещение.

Библиотека.

Туда они и направились. У Кристофера сердце стучало где-то в горле. Славный человек приложил ухо к двери и прислушался. Ни звука. Он медленно отворил дверь. В библиотечном зале было темно и вроде бы пусто. Кристофер помнил, как беседовал здесь с миссис Хендерсон. Она рассказала ему о любимой книге Дэвида Олсона, а потом отправилась домой и зарезала мужа. На цыпочках Кристофер подошел к стеллажам. К знакомой полке. К знакомой книге.

«Франкенштейн».

Раскрыв книгу, Кристофер заулыбался: он увидел, что оставил им Дэвид Олсон на воображаемой стороне.

Очередную рождественскую открытку.

Без единого слова они оба на нее уставились. Еще одно послание. Еще одна подсказка от Дэвида. На открытке был изображен красивый заснеженный домик с белым забором из штакетника. Кристофер раскрыл ее, но никакого личного послания от Дэвида там не оказалось. Только типографские строчки.

За рекой в лесу есть дом.

В гости к бабушке идем.[69]

Кристофер еще раз всмотрелся в это послание. Оно его озадачило. Никакого особого смысла в этих строчках он не увидел. Повнимательнее разглядел картинку. Белый забор из штакетника. Красная дверь. Он повернулся к славному человеку – хотел выяснить, как это понимать. Но когда увидел, какое у того сделалось лицо, попросту оторопел.

Славный человек был в ужасе.

– Что не так? – только и спросил Кристофер.

– Я знаю, куда она сейчас направляется.

– Так скажи мне, – сдавленным голосом попросил Кристофер.

Немного помолчав, славный человек заговорил шепотом:

– Кристофер, тебе когда-нибудь снились такие кошмарные сны, после которых ты даже не мог припомнить ни одной подробности?

– Да, – ответил Кристофер, уже страшась продолжения.

– Это место здесь, поблизости. Именно там она держала тебя шесть дней и шесть ночей.

Кристофер сглотнул застрявший в горле ком, а затем попытался собраться с духом и представить, что же там было. Но так ничего и не увидел.

– Что ж, мы хотя бы узнали, куда она сейчас направляется. – Кристофер храбрился. – А значит, сможем заполучить ключ. Сможем ее прикончить.

– Ты не понимаешь. Пройти по этой тропе не так-то легко. Там стоит охрана. Сотенная. Или даже тысячная.

– Но ведь я – невидимка. У меня получится. Застигну ее врасплох.

– То же самое твердил и Дэвид, – с расстановкой ответил славный человек. – До той поры, покуда она не превратила его домик на дереве в черный ход, ведущий сюда. Покуда она не сыграла эту гнусную шутку. В назидание остальным.

– Дэвид знал, где ее можно убить, а иначе он не оставил бы нам эту подсказку, – заметил Кристофер. – Мы же собрались раздобыть ключ. Разве у нас есть другие способы?

Славный человек покачал головой. Возразить было нечего.

– Пошли, – решился он наконец.

И вывел Кристофера из школьного здания. Облака заслонили солнечный свет, чтобы пометить этот день кроваво-красными мазками. В воздухе похолодало. А от горизонта поднялся оглушительный вопль, который прицельно посланным бильярдным шаром ударил в небо и разогнал облака. Можно было подумать, тысячу человек бросили в огонь и сжигают заживо.

– Что это? – спросил Кристофер.

– Ее войско.

Он решительно повел Кристофера к школьному стадиону. Кристофер уставился на квадратную игровую площадку и бейсбольное поле. Славный человек опустился на одно колено.

– Кристофер, слушай очень внимательно. Может статься, у меня не будет другой возможности объяснить тебе вот что. Воображаемый мир – это как сон. Во сне твое могущество безгранично, правда ведь? А теперь закрой глаза, успокой рассудок и включи воображение. Здесь делается так и только так. Все, что ты увидишь мысленным взором, будет тебе подвластно. Ты сможешь летать, как Железный Человек. Силой превзойти Халка. Смелостью превзойти Капитана Америку. Могуществом…

– …превзойти Тора? – подхватил Кристофер.

– …превзойти молот Тора, – поправил славный человек. – Если мы соберемся пройти сквозь эти врата, нужно будет действовать бесшумно. Попытаешься?

Славный человек прервал свою речь, но не прерывал мыслей. Все сказанные слова – Кристофер это чувствовал – трепетали у него на коже.

Ты сможешь летать, как Железный Человек.

Кристофер кивнул. Он закрыл глаза и успокоил рассудок. По телу вереницей муравьев потянулся зуд. На лбу выступил пот. Жар был такой, как от горелки аэростата. Кристофер посмотрел, что показывает его мысленный взор, и увидел себя, взмывающего над землей, как воздушный шарик, выпущенный во время школьного турнира воздушных шариков. Воздух почему-то стал разрежаться. Кристофер вообразил мир с высоты трех метров. С высоты шести метров. С высоты полета яркого воздушного шарика.

Джерри нашел выпущенные шары!

Джерри собирается убить мою мать!

Этот голос ворвался ему в мозг. Кристофер открыл глаза – и увидел, что летит на высоте шести метров. Он пришел в панику и с глухим стуком рухнул на землю. Славный человек помог ему подняться.

– Как стыдно, – выдавил Кристофер.

– Стыдиться нечего. Просто тебе еще не хватает сноровки. Это мое упущение. Попробуем иначе.

Они немного помолчали. Кристофер смотрел на горизонт. Он увидел, как в облака взмыла птица. А другая птица упала оттуда камнем. Это напомнило ему качели. Он стал прокручивать в уме тот день, когда впервые увидел в небе облако-лицо. Он забрался на качели. Спрыгнул – и «Пираты» стали чемпионами страны по бейсболу. Тогда он еще не умел летать, как Железный Человек.

Зато сейчас приземлился так же.

– А качели не подойдут? – спросил он.

Славный человек взглянул на качели и оценил их траекторию.

– Сгодятся, – сказал он. – Пойдем-ка.

Одни качели занял Кристофер. На соседние уселся славный человек.

– Доберись до шептуньи засветло.

Кристофер кивнул. Славный человек достал из кармана какой-то мягкий кожаный чехол и вложил в руку Кристоферу.

– Это подарок моего отца. Теперь он твой.

Кристофер откинул кожаный клапан и увидел тупой серебряный клинок. Ничто в нем не напоминало сверкающий меч, какие показывают в фильмах. Клинок был ничем не примечателен. Как и он сам.

– Без надобности не используй, сынок.

Кристофер кивнул, и они начали что есть мочи работать руками и ногами. Состязались, кто взлетит выше – точно так же в Мичигане Кристофер сто раз соревновался с Ленни Кордиско. Они с ним раскачивались – выше некуда, а потом с высоты полутора метров спрыгивали в яму с песком. Но здесь-то выходило более полутора метров.

Здесь качели взлетали до горизонта.

Кристофер перехватил взгляд славного человека. Никогда еще он не видел на человеческом лице такого просветления. Оно граничило с отцовской гордостью, но славный человек не был ему отцом. Если не считать матери, на Кристофера никто еще не смотрел с такой любовью.

– Закрой глаза. Успокой рассудок, – напомнил ему славный человек.

Кристофер послушался. Он сделал глубокий вдох, закрыл глаза и потерялся за собственными веками. Вообразил, как ухватился за цепи, и, сделав мах ногами, взмыл кверху еще один раз. Потом во второй раз. И в третий.

Прыжок.

Перед своим мысленным взором Кристофер отпустил цепи качелей и, словно из пращи, бок о бок со славным человеком взлетел ввысь. Он вообразил, будто мир замедлил свое движение, когда они поднимались к облакам. Выше и выше. Школа сжалась до размеров детского конструктора. Перед его мысленным взором проплывало все. Бейсбольное поле. Автомагистраль на реальной стороне. Перевернутые автомобили. Мертвый олень. Дорога разрушения показала себя почти полностью.

Даже не успев ничего почувствовать, он уже увидел, как его тело врезается в облако.

Облако оказалось мягким и податливым. По ощущениям оно напоминало пар из увлажнителя с холодной водой, который включала мама, когда он болел. Кристофер сам не знал, почему вспомнил о ней в этот миг. Она ведь сейчас должна сидеть с ним в больнице. Приглаживать ему волосы и повторять, что все будет хорошо. Ему не терпелось вернуться и рассказать ей про облака.

– На языке, мам, совсем как сахарная вата, только без сахара.

Они дрейфовали все выше и выше, поднимаясь в заоблачную даль. Глядя вниз, Кристофер видел, как облака, огромные и прекрасные, неспешно движутся над городом. Временами они схлестывались, как в драке подушками. Потрескивали, выпуская молнии. Через несколько секунд налетели теплые и мягкие пары озона, с ними – громовые раскаты. Начался снегопад. Ласковым снегом смывало все страхи.

Не хуже, чем потопом.

Кристофер вообразил, как поднимается еще выше в небо. Как снежинки в сумерках, поблескивали звезды. На миг ему подумалось: так выглядит Царство Небесное. Сидишь на облаке. Любуешься звездами. Ощущаешь на лбу вечное тепло маминой ладони. Он вспомнил, как отец Том объяснял сущность Святой Троицы: Бог един в трех лицах. Для наглядности: вода – это и просто вода, и лед, и пар.

И облака.

Сейчас они не столько летели, сколько плыли сквозь воды небес. Одно соединилось с другим. Могущество Кристофера ограничивалось только его воображением. В голове промелькнуло: не потому ли шептунья охотится на детей. Взрослые не любят вспоминать о своем могуществе, потому что их когда-то стыдили за буйное воображение.

Подумать – все равно что сделать.

– Приготовься, – скомандовал славный человек.

Кристофер почувствовал, что они начали падать, снова пронзая облака, но куда более стремительно. Он не мог судить, далеко ли они унеслись. Долго ли парили в небесах. Время заблудилось в лабиринтах его воображения. Он падал все быстрее и быстрее. Миновал толщу облаков и посмотрел вниз. Весь город остался позади.

Они очутились над Лесом Миссии.

Вот только лес выглядел совсем по-другому. Он сделался более обширным и каким-то более коварным. Солнце растопило снег на верхушках деревьев, но поляна белела, как прежде. В центре этой белизны точкой чернело знакомое дерево. Кристофер не сразу сообразил, что видит перед собой.

Лес превратился в исполинский глаз.

Глаз этот, устремленный в небеса, следил, как падают звезды. Всякий раз это возносилась душа или умирало солнце. Или умирал «сын-солнце». Поляна превратилась в белок этого глаза. Дерево стало его зрачком. Его учеником. Но отнюдь не новичком.

Падение длилось. Славный человек был тяжелее, а потому и падал быстрее. Расстояние между ними увеличивалось.

– Я ее отвлеку! Доберись до нее засветло! – наказал, падая с неба, славный человек. – Помни, кто ты такой!

Мысленным взором Кристофер увидел, как славный человек ударился об асфальт, тогда как сам он полетел дальше, к опушке леса, которую успела расчистить строительная бригада фирмы «Коллинз Констракшн». Вокруг свежевырытого котлована были свалены гигантские древесные стволы. Они смахивали на зубы, вырванные из десен свирепой рукой. Надгробьями торчали пни. Они окружали вывороченные пласты земли, лужи грязи и скопление техники.

Тут-то он и увидел шептунью.

Она стояла в слякоти с ордой из сотни оленей. Стояла молча. Лишь изредка дотрагиваясь до оленьих лбов, отчего животные начинали кланяться, как богомольцы. Их окружали тысячи почтарей. Каждый держался за веревку, которая обеспечивала стройность их рядов. Ряды тянулись до горизонта.

Это было ее войско.

С открытыми глазами Кристофер упал на землю. Его тело шумно плюхнулось в грязь. От силы удара из него едва не вышибло дух. Ему казалось, что грудная клетка просто раздавлена: он ловил ртом воздух, как золотая рыбка, выброшенная из аквариума. Кристофер не сомневался, что его засекли, но стоны почтарей заглушали все остальные звуки. Он смотрел в небо. Солнце ласкало макушки деревьев.

Кристофер оказался в самом центре вражеского логова.

Славного человека рядом не было.

До захода солнца оставалось десять минут.

Глава 81

Мать Кристофера подняла голову, когда ее сын вдруг зашевелился на больничной койке. Под плотно закрытыми веками дрогнули зрачки. Держа его за руку, она всем сердцем и душой надеялась встретить его взгляд. Взгляд его необыкновенных глаз. Как у отца. Но всякая надежда угасла от неумолимого «биип-биип-биип», исходившего от аппаратуры, которая поддерживала жизнь в детском теле. За окном садилось солнце. Мать Кристофера пронзило холодом. Страшная ночь близко. И готовится забрать ее сына.

Она повернулась к Эмброузу. Его глаза скрывала марлевая повязка. Мать Кристофера посмотрела на дневник, который так и держала в руках. Все, что выпало на долю Дэвида, сейчас доставалось Кристоферу. Зуд, головные боли, жар. И один ребенок, и другой знали все ответы на все задания в проверочных. За обоими охотилась шептунья. Вывод напрашивался сам собой: все, что делал Дэвид, суждено повторить Кристоферу. Она обреченно перелистнула страницу.

Там была последняя запись Дэвида.

В палате резко похолодало. Дыхание замерзало в воздухе. У нее замирало сердце. На этой странице почерк стал почти разборчивым.

25 июня

Эмброуз, я собираюсь убить шептунью. Если ты читаешь этот дневник, значит, у меня ничего не вышло. Но хочу рассказать тебе, как прошел мой последний день. Утром, когда я вылез из постели, у меня на душе было спокойно. Как ни странно, это чистая правда. Мне казалось, что вся моя жизнь – дорога к этому моменту. То есть все свои восемь лет я жил ради единственной цели. Я знаю, что должен сделать. Мне придется пойти за ней в мой домик на дереве. Как знать, что ждет меня на той стороне. Там до того страшно, что мы тотчас же забываем свои кошмары. Но если я туда не пойду, то, сдается мне, все скоро умрут. Хотя подозреваю, что завтра меня не станет. Интересно, как это произойдет. Эмброуз, когда ты дочитаешь мой дневник, не суди себя слишком строго. Я же понимаю: ты еще молод, тебе всего 17 лет. Не переживай, что ты от меня отмахивался – я бы и сам себе не поверил. Но здесь Бог тем и отличается. Знанием. Я знаю: если ты это читаешь, значит, ты не умер. Значит, у меня как-никак получилось удержать ее в пределах воображаемого мира, подальше от тебя. И этого мне довольно. Я знаю, ты порядочный человек. Знаю, тебе изо дня в день будет меня не хватать. Но я никуда не денусь, Эмброуз. Я буду присматривать за тобой с воображаемой стороны. И позабочусь, чтобы тебя не донимали кошмары. А потому даже в самые тягостные дни у тебя всегда будет передышка – сон. И всякий раз, вдыхая запах бейсбольной перчатки, помни, Эмброуз: это я. Пока ты не отправишься в Царство Небесное, я тебя не покину. Ты останешься под моей защитой. Я тебя люблю, старший брат.

Мать Кристофера напрягла зрение, чтобы разобрать последние слова.

ты Мой лучшИЙ дрУг.

ДЭВИД

Она закрыла дневник. И она, и Эмброуз – оба молчали. Потом, ища поддержки, мать Кристофера взялась за руку Эмброуза и отвернулась к окну. Нижний край солнца уже коснулся горизонта. Через считаные минуты стемнеет, а ее мальчик задерживается по ту сторону мрака. Если истории так уж необходимо повторяться, то – вывод напрашивался сам собой – шептунья сейчас ведет его в тупик. Ей было видно сына: тот с многочисленными трубочками во рту лежал на больничной койке. Матери Кристофера хотелось выть. Да так, чтобы не слышать жужжания приборов, которые поддерживали в нем жизнь.

– Не ходи за ней, Кристофер, – молила она. – Не ходи в дом на дереве, построенный Дэвидом.

Глава 82

Солнце уходило за горизонт.

У Кристофера было всего десять минут.

В центре вражеского стана он видел шептунью: та готовилась к войне. К ней подводили оленей. Каждому она что-то шептала на ухо. После этого они оттягивались в Лес Миссии. На свои позиции.

Ждать, когда разлетится зеркальное стекло между мирами.

Кристофер по грязи подполз к ней еще ближе. Невидимым он оставался лишь при свете дня. Это последний шанс. Нужно было непременно заполучить ключ, хранившийся в складках ее шеи. Он достал из кожаного чехла тупой серебряный клинок.

– Что это был за шорох? – прошипели совсем рядом.

Кристофер затаил дыхание. Он наблюдал за почтарями, которые ластились к шептунье, словно котята к хозяйской ноге. Людишки всех размеров и форм. Разного возраста, пола и цвета. Ее ополчение. Кристофер задумался: кем они были, прежде чем попасть на эту поляну, где шептунья расстегивала им веки и целовала глаза?

– Криссстофер, – звали голоса, – ты где?

Вместе с оленями человеки-почтари столпились на пятачке вокруг него, принюхиваясь и смыкая круг. Прощупывая землю под ногами. Кристофер сжался в комок. Они подступали. Он замахнулся серебряным клинком. Олени подобрались почти вплотную и невидящими глазами упирались в лицо Кристофера. Нос к носу. Еще шаг – и его обнаружат.

Внезапно вражеский лагерь огласился душераздирающим криком. Все обернулись в ту сторону – посмотреть, из-за чего такое смятение.

Там появился славный человек.

Он истекал кровью. Мчался что было сил. Раскидывал оленей. Одного за другим. Но в конце концов могучий самец вонзил свои ветвистые рога в руки и ноги славного человека. А самые острые отростки приберег для его груди. Потом приволок его к шептунье и положил у ее ног – так кот приносит хозяйке пойманную мышь.

– НЕТ! – вскричал славный человек.

Только уж чересчур пронзительным оказался этот крик. Кристофер понял: это отвлекающий маневр. Это самопожертвование. Шептунья слезла со своего помоста и подошла к славному человеку. Кристофер пополз вперед. Человеки-почтари рывком подняли славного человека с земли. Шептунья выдернула сломанный роговой отросток, застрявший у него в груди.

– ГДЕ ОН? – взвизгнула шептунья.

Славный человек молчал. Его руки развели в стороны. Олень грыз его ноги. Славный человек не издал ни звука. Почтари с воем вонзали в него когти. Кристофер видел, что славный человек принимает эти муки с улыбкой, зная, что Кристофер здесь, что он, невидимый и невредимый, ведет охоту. Шептунья выдернула у него из груди второй обломок рога. Выдернула с яростью и отшвырнула в сторону. Славный человек скрючился от боли. Кристофер не останавливался. Не выпускал из руки клинок. Добыть ключ. Спасти славного человека. Спасти мать. Спасти мир.

– ГДЕ МАЛЬЧИШКА?! – снова прошипела шептунья.

– Может, ты и заставишь меня кричать, но говорить – никогда, – сказал славный человек.

Шептунья не ответила. Она лишь ухмыльнулась. Криво. Жестоко. И злобно. Потом воздела руки над головой – и все ее приспешники раскрыли рты. Небо пропорол неописуемый, невыносимый рев. Кристофер выронил клинок и зажал уши, а шептунья едва заметно мотнула головой – и все войско стало маршем отступать.

В глубь Леса Миссии.

Кристофер поднял с земли клинок и двинулся следом по широкой тропе. У каждого дерева стоял почтарь. Олени каждому покусывали лодыжки, передавая приказ не сходить с места. Чтобы те ограждали маршрут, как отбойники на шоссе. Сквозь кроны деревьев Кристофер посмотрел на небо. У него оставалось не более трех минут светлого времени. Чтобы заполучить ключ. Медлить нельзя.

Впереди влачился славный человек. Его плоть была истерзана. Раны сочились кровью. Споткнувшись, он упал. Его тут же укусил олень, подгоняя дальше.

Войско шло маршем по длинной, извилистой тропе, которую Кристофер никогда прежде не видел. Или видел? Уверенности не было. Это ощущение напомнило ему давние мамины сны, в которых к их квартире каким-то образом вдруг добавились три лишние комнаты, ранее ею не замеченные. В них она заходила вместе с ним. Непонятно где. Непонятно как.

Теперь путь лежал через заброшенную штольню, открывшую свою гигантскую каменную пасть. Казалось, она щелкает деревянными зубами. Цок, цок, цок. Это стучали оленьи копыта. Цок, цок, цок. Кристофер не отставал. Или его вели? Он уже не понимал. Возможно, ему расставили капканы, но деваться было некуда. Из тоннеля процессия выбралась через другой выход. Которого Кристофер прежде не видел. Через тот, который на реальной стороне скрыт от глаз. Увиденное повергло его в ужас.

Перед ним возник дивный сад.

Чудный ухоженный садик с цветами, травами и вечнозелеными деревьями. Деревья росли так густо, что снег не падал на землю. А свет падал. Дневной свет был прекрасен. Погода стояла не по сезону теплая. Идеальный весенний день с прохладными, благоухающими нотками осени. Кристоферу было внове такое ощущение совершенства.

Процессия остановилась.

Шептунья замерла перед высоким деревом. Запрокинув голову, Кристофер кое-что увидел… прекрасное, белое… примостившееся на толстых сучьях метрах в трех от земли. Увидел он и ведущие туда ступеньки – ни дать ни взять молочные зубы. И ярко-красную дверь.

Этот домик на дереве принадлежал Дэвиду Олсону.

– Дэвид! – окликнула шептунья. – Выходи!

Красная дверь открылась. На пороге стоял Дэвид Олсон. Он по-змеиному соскользнул на землю и подполз к шептунье. Та погладила его по голове, будто говоря: «Вот молодец». Повернулась к толпе и воздела руки. Грянул барабанный бой. Человеки-почтари поволокли славного человека вверх по лестнице. Шептунья устремилась следом.

Последним в домик вошел Дэвид. Он помешкал на пороге и обернулся к лесу. То ли он знал, что Кристофер здесь. То ли заподозрил, что его послание Кристоферу опоздало. Да оно и не важно; просто Кристофер никогда еще не видел таких скорбных глаз.

– Дэвид! Шевелись! – рявкнула шептунья.

Как послушная собачонка, Дэвид вернулся в дом и затворил дверь.

Кристофер смотрел сквозь ветви на багровое небо.

У него оставалось тридцать секунд света.

Дерево обступили десятки оленей и почтарей. Несли караульную службу. Готовились к битве. Молились. Кристофер не мог больше медлить.

Он бросился к домику на дереве.

– Что там за звук? – зашипели голоса.

Кристофер не останавливался. Он ускорял бег. Только бы успеть до захода солнца. У него оставалась последняя возможность внезапных действий. Он огибал почтарей. Перепрыгивал через оленей.

– Он тут? Где он? – вопили голоса.

У подножия дерева Кристофер ухватился за лестницу и начал карабкаться по молочным зубам. День угасал.

Кристофер достиг домика на дереве.

Оконное стекло запотело от холода. Кристофер даже не мог заглянуть внутрь. И не имел представления, что делается внутри. Он приложил ухо к двери. И не услышал ни звука.

Тогда он повернул дверную ручку. Медленно приоткрыл дверь. У него зашлось сердце. Он заглянул в домик на дереве. Там. Никого не было. Только на стене висела старая фотография Эмброуза. Вид разнообразили еще царапины от ногтей. Это Дэвид рвался наружу? Или что-то непонятное рвалось внутрь? Человеки-почтари с шептуньей как сквозь землю провалились. Дэвида Олсона и след простыл. Славного человека и след простыл. И что же это за домик на дереве? Портал? Вход на другой уровень? Мышеловка?

Кристофер переступил через порог.

И обернулся посмотреть на горизонт. Последний луч солнца гладил макушку земли. Облака плыли скопищем лиц. Кристофер ощущал весь город. Тысячи лягушек пытались выбраться из кипящего котла.

Кристофер шагнул в дом. Он не догадывался, что произойдет, если затворить дверь и войти туда, где кошмары столь устрашающи, что после пробуждения их и не вспомнишь.

Мир притих. Кристоферу казалось, будто он шагнул навстречу своей смерти. Но выбора не было.

В тот миг, когда опустилась ночь, Кристофер затворил дверь.

Глава 83

биИп.

Мать Кристофера была так поглощена дневником Дэвида Олсона, что не сразу услышала этот сигнал.

биИп.

Она перечла последнюю запись. Но явно что-то упустила. Там должен был содержаться какой-то намек в помощь Кристоферу. Дэвид в свое время направился в свой домик на дереве. Дэвид вошел в лес. И больше его не видели. Что произошло с Дэвидом Олсоном в лесу? Как случилось, что в ту ночь он умер?

биИп. биИп.

– Что это за звук? – спросил Эмброуз.

Мать Кристофера посмотрела на Эмброуза. Даже под этой повязкой она угадывала печать страха на его лице. Невыносимая тяжесть давила ей на грудь. В палате слова отдавались гулко, как в ванной комнате. Мир погрузился под воду.

биИп. биИп. биИп.

Третий сигнал узнавался безошибочно. Что-то изменилось. Она повернулась к монитору, ища глазами ответ. Вот тогда-то и пришла разгадка. Температура Кристофера. До этого она каждый раз видела одни цифры – 37,0°. Но сейчас – нет.

38,8°

Мать Кристофера выпрямилась в кресле. Пощупала руку сына. Горячую, как раскаленная сковородка.

– Я тебя вытащу. Даю слово. Но ты должен бороться ради меня. Борись! – сказала она.

39,4°

Знания, почерпнутые Кейт Риз на сайте о здоровье, и панический опыт раннего материнства не давали ей забыть, что подъем температуры выше сорока градусов опасен. А при температуре сорок один и шесть десятых градуса мозг начинается плавиться.

биИп. биИп. биИп. биИп.

40,0°

Распахнулась дверь. В палату ворвались доктор и медсестра.

– Миссис Риз, покиньте палату. Немедленно.

– Нет, – сказала мать Кристофера. – Я должна остаться.

– Охрана! – крикнул врач.

Охранники вбежали в палату мгновенно – можно было подумать, они ждали команды под дверью. Эмброуз уверенно положил руку на плечо матери Кристофера.

– Такие меры ни к чему, доктор, – произнес Эмброуз. – Мы как раз собирались уходить.

– Еще чего! – вскричала мать Кристофера.

Эмброуз сжал ей плечо и прошептал на ухо:

– В смирительной рубашке вы вряд ли сможете ему помочь.

Мать Кристофера смерила взглядом охранников. Два пузатых толстяка. От гриппа оба неистово чесали себе щеки, обливаясь потом. Один держал в руке перечный баллончик. Другой – дубинку с фонарем.

– Доктор велит выйти… – тот, что повыше, проглотил крепкое словцо и через силу заменил его вежливым, – …мэм.

Все в ней восставало против этой четверки, но начни она сопротивляться, ее тут же упекут.

Ты нам только дай повод… сучка мэм.

– Разумеется, – с притворной любезностью сказала она. – Вы уж меня простите.

Неспешно покидая палату вместе с Эмброузом, сидящим в инвалидном кресле, мать Кристофера напоследок бросила взгляд на монитор.

40,5°

биИп. биИп. биИп. биИп. биИп.

41,0°

Глава 84

Когда опустилась ночь, что-то изменилось. Вслух ничего не говорилось, но все это чувствовали. Температура упала. Поднялся легкий ветер и оставил шепоток на тысячах затылков.

час наСтал

– Час настал, Эдди. Слушай бабушку.

Сидя у себя в спальне с отцовским револьвером в руке, Тормоз Эд смотрел в окно на задний двор, где росло дерево. Одна ветка провисала кривой улыбкой. Заряжай, Эдди. Пора в лес. В гости к бабушке идем, Эдди. Тормоз Эд стал заряжать револьвер. Каждый патрон со звяканьем укладывался в барабан – клик клик клик. Тормоз Эд забросил револьвер вместе со всем необходимым в свой рюкзак. Застегнул куртку и открыл окно. Спрыгивая с подоконника, он ухватился за насмешливую ветку-змею, которая благополучно перенесла его на землю. Ступай в лес, Эдди. Брэйди попытается захватить домик на дереве, Эдди. Не допусти захвата домика на дереве, Эдди. Брэйди. Эдди.

«Слушай бабушку».

час наСтал

– Понял меня, Брэйди? Час настал. Слушай бабушку, – сказала миссис Кайзер.

Брэйди Коллинз хотел помочь бабушке встать, но ее скрюченные артритом суставы только щелкнули, и она повалилась обратно на больничную койку.

– Стара я уже по лесам разгуливать, Брэйди, но ты помни, что тебе наказывала бабушка, хорошо?

– Хорошо, бабуля, – отозвался он.

Брэйди подошел к стенному шкафу. Надел зимнюю куртку и шарф. Схватил рюкзак, который набил припасами в ожидании скорой, вызванной к его матери для госпитализации. Нашел отцовский охотничий нож и пистолет времен Второй мировой. Потом застегнул молнию рюкзака и опять подошел к больничной койке.

– Надеюсь, ты найдешь свою девичью фамилию, бабушка.

– Найду, если мы выиграем войну.

Брэйди Коллинз кивнул, чмокнул бабушку в щетинистую щеку и ушел. В больнице была такая толчея, что никто не обратил внимания на восьмилетнего мальчика с рюкзаком. Беспрепятственно покинув здание, он начал долгий путь к Лесу Миссии. Хотел попрощаться с отцом, но тот дежурил у матери в отделении реанимации и интенсивной терапии. Брэйди надеялся, что его мать, когда очнется, забудет думать о Кэти Кайзер. Она это заслужила. В конце-то концов, она пожертвовала собой, чтобы удержать отца Брэйди от ночной вырубки леса. Брэйди мог только пожалеть, что другие способы не сработали. Но теперь час настал, Брэйди. Дженни. Брэйди.

час наСтал

– Дженни? – шепнул голос. – Час настал, Дженни.

Вероятно, это была ее мать. Голос нежный, сладкий. Теплый, как одеяло. Дженни Херцог сунула руку под подушку и вытащила нож. Посмотрела на отражение своих глаз в металле и заулыбалась, представляя, как лезвие войдет под кожу ее сводного брата. Потом она подкралась к его двери и без стука распахнула дверь. Сидя за компьютером, брат расстегивал штаны.

– Скотт? – окликнула она. – Скотт?

– Чего приперлась? – рявкнул он, вздрогнув от неожиданности.

– Я в лес иду. Пошли вместе?

– Фигли мне с тобой по лесам шарахаться? – процедил он.

– Я тебе дам все, что пожелаешь.

Ее сводный брат тут же выключил компьютер. Дженни подошла к Скотту и взяла его за руку. А потом направила свой зуд по руке прямо ему под кожу. Она повторяла это действие каждую ночь, пока он спал. Раз за разом принималась дышать ртом, чтобы не втягивать носом этот запах тухлятины. От его носков, от подмышек, от мази против угревой сыпи. Раз за разом дотрагивалась до этой мерзкой, потной пятерни. Готовясь к сегодняшней ночи. Война близко, говорила ей мама, а потому сейчас требуются солдаты. Зато потом, обещала мама, как только хорошие парни победят, Дженни получит разрешение искромсать морду Скотта и скормить ему его собственное мясо. Она наконец получит разрешение пустить брату кровь и умертвить его в потопе вместе со всем остальным гнусным миром.

час наСтал

В тот миг, когда лицо миз Ласко нависло над унитазом женского туалета в ее излюбленном баре, она почувствовала у себя на затылке этот шепот, сладкий и влажный. А она как раз хотела сунуть два пальца в горло. Не потому, что ее тошнило. Нет. А потому, что она до сих пор была трезва как стеклышко. Вот ей и подумалось: если сейчас очистить желудок и влить в себя бутылку «Джек Дэниелс», то, может, после этого удастся хоть чуток захмелеть. Но и это не помогло. И она расплакалась. Давно уже миз Ласко не набиралась так, чтобы наутро ничего не вспомнить. И не потому, что отказывала себе в спиртном. Наоборот, она каждый вечер топила себя в алкоголе. Но из-за этого проклятого зуда действия алкоголя не ощущалось. Зато все остальное ощущалось предельно четко. Потому что жизнь превратилась в притворную пьянчужку, которая беспощадно заставляла ее вспоминать все гадости, которые она когда-либо делала. И все гадости, которые делали ей другие. Когда терпеть это стало невмоготу, она опустилась на колени перед унитазом и начала молить Бога, чтобы Он дал ей возможность захмелеть, как раньше. И вдруг, к ее радости и вящему облегчению, молитвы эти были услышаны. Тонкий голосок известил, что к ней наконец-то вернется способность забываться, а не переводить спиртное почем зря. При одном небольшом условии: прийти после работы в Лес Миссии, чтобы там посетить некое «уютное заведение».

час наСтал

Так продолжалось около часа. По всему городу люди бросали свои занятия и стягивались в Лес Миссии. Даг, когда у него зазвонил телефон, оторвался от рождественского ужина.

Она тебе изменяет, Даг. Не хочет отдаться тебе по-взрослому, а другим – с дорогой душой. И сама ловит кайф. Она залетела, Даг. От другого парня. Но Лес исцелит твое разбитое сердце. Час настал.

Дебби Данэм занималась любовью с охранником на парковке супермаркета «Джайэнт Игл», когда весь товар был распродан.

Брось ты этого хлыща, Дебби. Лес подскажет тебе, как утешиться. Час настал.

Старуха сидела в кресле-качалке у себя в мансарде.

Мы вместе купались в реке Огайо. Он был таким видным парнем. А сейчас он здесь, в лесу. И жаждет тебя увидеть, Глэдисссс. Час настал.

Майк и Мэтт с матерями сидели за ужином. Старая иудейская традиция угощаться китайскими блюдами и смотреть кино на католическое рождество вступила в силу на сутки раньше[70]. Когда пиршество закончилось, мальчики вскрыли свое печенье с предсказаниями.

Майк, если они захватят домик на дереве, она убьет твоего брата.

Мэтт, прошу, помоги мне. Кристофер в ловушке. Час настал.

Когда отец Том готовился ко всенощной, у миссис Рэдклифф возникла странная идея провести службу в Лесу Миссии. Отцу Тому такая затея совсем не понравилась. По его словам, ему даже виделась в ней какая-то скверна. Однако на него набросились хористы в полном составе, искусали, изранили и бросили истекать кровью у алтаря, а сами продолжили подготовку. Псалом оказался совершенно неизвестным, его прежде не репетировали, но почему-то все знали мелодию.

час наСтал

час наСтал

час наСтал

Но самая, наверное, нелепая мысль пришла в голову сестре Тэмми, когда та вышла покурить после завершения процедур в отделении реанимации и интенсивной терапии. В самом деле, мысль была настолько абсурдной, что сестра Тэмми поначалу списала ее на переутомление: как-никак из-за нехватки персонала ей пришлось отработать трое суток без отдыха. За последний месяц она увидела больше огнестрелов, ножевых ранений и суицидных попыток, чем за десять лет, минувших после ее окончания колледжа. А началось все с того, что какая-то женщина перерезала горло собственному мужу. Потом Мэри Кэтрин протаранила машину, в которой ехали Кристофер и его мать. Шериф получил пулю в грудь. На людях выстрелил себе в висок некий клоун. Миссис Коллинз добровольно заглотила галлон малярной краски. Да только ли это? Были и другие инциденты. Управление автомобилем в нетрезвом виде. Потасовки в барах. Дорожно-транспортные происшествия. Но самое жуткое – водитель школьного автобуса, мистер Миллер, практически сам напоролся на оленьи рога, когда отгонял автобус в гараж, доставив последнего школьника на рождественское празднество. А уж там случилась форменная бойня. И ведь главная странность заключалась даже не в этом. Нет.

Главная странность заключалась в том, что смертельных исходов не было.

Очень постаравшись, она все равно не припомнила, чтобы в последнее время у них констатировали смерть. Судмедэксперт даже шутил, что все остальные вкалывают без роздыху, а он прохлаждается, потому как последние доставленные на экспертизу останки представляли собой найденный в лесу детский скелет. Как звали того мальчика? Дэвид… А дальше? Когда же это было? С месяц назад. За целый месяц – ни одной смерти. Обалдеть.

Рождественское чудо.

Сестра Тэмми еще трижды жадно затянулась и вернулась на пост. Но прежде поблагодарила Господа за то, что смена ее все же закончится в полночь. Через пять часов она готовилась отправиться домой и поднять с отцом по бокалу «мерЛОТА». Через пять часов – Рождество.

И все же. Если люди больше не умирают, это может означать только одно: конец света.

Глава 85

Мэри Кэтрин открыла глаза. Она посмотрела в окно на закат, и в животе у нее поднялась жуткая тошнота. Сегодня канун Рождества. Но она не собиралась в гости к тетушке Джеральдине на грибной суп. Она собиралась в церковь ко всенощной, которую должен был служить отец Том. Мэри Кэтрин мчалась по шоссе со скоростью двести километров в час. И в тот роковой миг, когда перед ней выскочил олень, она думала только о том, как бы уцелеть самой. Чтобы не попасть в Ад, она вывернула руль и протаранила машину, в которой ехал маленький мальчик с матерью.

Ты эгоистка, Мэри Кэтрин. Какая же ты эгоистка.

Этот голос грыз ее изнутри, а воспоминания обрушивались одним сплошным потопом. Страшной силы удар. Неистовое вспарывание металла, взрыв стекла. Гидравлические ножницы вскрывают обе машины, как жестянки супа. Санитары скорой вытаскивают Кристофера и миссис Риз. А ведь это были такие хорошие люди. Такие добрые.

Ты направила машину на ребенка, чтобы не попасть в Ад, Мэри Кэтрин.

Мэри Кэтрин отдала бы все что угодно, лишь бы поменяться с ним местами. Но с ней не случилось ничего такого, чего не исправил бы здоровый ночной сон. Ее спасли пристежной ремень и подушка безопасности. Она не пострадала. Лучше бы ее задушил этот пристежной ремень. За эту аварию она заслуживала смерти.

Ты заслуживаешь всего, что с тобой сейчас происходит, Мэри Кэтрин.

В конце концов Мэри Кэтрин заставила себя осмотреть собственное тело. Она увидела больничную рубаху. Датчик аппаратуры, прикрепленный к указательному пальцу. Кардиомонитор пикал, пикал и пикал. Когда ее доставили в больницу, измочаленная сестра Тэмми попросила не волноваться. А просто отдыхать. И все образуется. Возможно, доктор тут же выписал бы ее домой.

Если бы не младенец.

Дверь открылась.

– Мэри Кэтрин?

В палату вошла ее мать. Она со слезами бросилась к Мэри Кэтрин и прижала дочь к груди.

– Мама, я так виновата.

Откуда ей было знать, что мама льет слезы не от облегчения, что ее дочь, семнадцати лет от роду, которую она кормила грудью, когда той было семнадцать недель от роду, вчера ночью уцелела в автокатастрофе. Откуда ей было знать, что дети, даже считающие себя взрослыми, всегда будут выглядеть малютками для своих матерей.

– Слава богу, ты цела, – сказала ее мать. – Хвала Иисусу.

Мэри Кэтрин увидела, как в палату вошел ее отец. После долгих часов ярости у него были стиснуты зубы. От ярости на ее непослушание. На ее безрассудство. На размеры больничных счетов и страховых выплат, не говоря уже о внесенной плате за обучение в университете «Нотр-Дам» – все эти траты грозили ввергнуть семью в пучину долгов.

– Папа, – выдавила она. – Я так виновата.

Отец замер, как идол. Не глядя в ее сторону. Он стоял молча и потирал свою круглую голову. В детстве Мэри Кэтрин думала, что волосы у него попросту стерлись, как стирается резинка на кончике карандаша. Она хотела, чтобы отец заговорил, но, не дождавшись, задала единственный вопрос, который сейчас не давал ей покоя.

– Как Кристофер?

– Он в коме, – ответил отец. – По всей видимости, он умрет, Мэри Кэтрин.

Все угрызения совести, которые она испытала вплоть до этого момента, были только легкой разминкой. Мэри Кэтрин вспыхнула от стыда. Глаза блеснули слезами, голос дрогнул.

– Я так виновата. Это все из-за…

– За каким чертом тебя понесло на трассу в два часа ночи? – перебил он.

Она не узнала отцовский голос. Никогда еще она не видела такой ярости. Мэри Кэтрин онемела. И посмотрела на мать.

– Нечего на нее таращиться. Смотри мне в глаза. Что ты там делала, Мэри Кэтрин?

Мэри Кэтрин посмотрела отцу прямо в глаза. Ее охватил ужас.

– Я ехала в церковь, – ответила она.

Как только эти слова слетели с языка, у нее скрутило живот. Она солгала. То есть она действительно поехала в церковь. Но лишь после того, как купила три теста на беременность. Лишь после того, как помочилась на три палочки. Лишь после того, как три раза подряд увидела положительный результат. Отец. Сын. Святой дух.

– Ты ехала помолиться? – У матери увлажнились глаза.

– Да, мама, – ответила Мэри Кэтрин.

– Что вдруг? – спросил отец.

– Прости? – запнулась Мэри Кэтрин.

Отец сверлил ее взглядом. В нем нарастало бешенство.

– Ты знала, что сегодня мы всей семьей идем ко всенощной, но почему-то решила улизнуть на машине в два часа ночи, чтобы помолиться в церкви?

– Да, папа.

– О ЧЕМ? – спросил он.

Мэри Кэтрин превратилась в оленя, заметавшегося в свете фар.

– М-м-м…

– ПОМОЛИТЬСЯ. О. ЧЕМ? – повторил отец.

Мэри Кэтрин повернулась к матери.

– Прошу тебя, милая, ответь. О чем ты молилась? – негромко спросила мать.

– Мамочка… – начала Мэри Кэтрин, вдруг сделавшись на десять лет младше. – Я не понимаю, что произошло. Наверное, я сделала что-то плохое, но не знаю что. Возможно, я только подумала о чем-то плохом, хотя подумать – все равно что сделать. Но я даже не могла предположить, что так выйдет, мама. Клянусь, я даже не могла предположить.

– Скажи попросту: о чем ты молилась, милая. Что бы это ни было, мы сообща разберемся, – сказала ее мать.

Глаза Мэри Кэтрин наполнились слезами. Отец схватил ее за руку.

– ХВАТИТ ВЫДЕЛЫВАТЬСЯ ТУТ, ОТВЕЧАЙ, КОГДА СПРАШИВАЮТ! – взревел отец. – О ЧЕМ ТЫ МОЛИЛАСЬ? – взревел отец.

– Папа, я беременна.

С ее уст слетела правда, и вместе с нею хлынули слезы. Мэри Кэтрин затрясло от рыданий; мать ее обняла. На миг Мэри Кэтрин показалось, что все как-нибудь образуется. Мамина любовь никуда не денется. Она еще сможет поступить в «Нотр-Дам». А там, глядишь, устроится на хорошую работу, расплатится с отцом за долги, поможет Кристоферу восстановиться. Мысленно она уже пообещала, что так и будет. Потому что мама ее простила. Потому что дала ей любовь, хоть и незаслуженную.

– Когда вы с Дагом начали заниматься сексом?

Мэри Кэтрин подняла глаза на отца. Он наконец-то смотрел прямо на нее. У него на лице читалось крушение всех надежд.

– Когда вы с Дагом начали заниматься сексом? – повторил он.

– У нас с ним ничего не было.

– Что? Ты спишь с другими?

– Нет, папа.

– Тогда кто отец? – спросил он.

Мэри Кэтрин молчала. Мать бережно держала ее за руку.

– Кто отец, милая? – спросила она.

– Не знаю, мам, – ответила Мэри Кэтрин.

– Ты не знаешь? Сколько ж их было?! – спросил отец.

– Ни одного.

– Что ты несешь? – возмутился отец.

– У меня еще не было секса.

– Как же тебя угораздило забеременеть?!

Мэри Кэтрин не выдержала его взгляда. Замешательство, как сцепленные пальцы, сдержало ярость.

– Не знаю. Говорю же. Я не знаю, что происходит.

– Признавайся: кто отец?

Мэри Кэтрин повернулась к матери.

– Отца нет. Я же сказала. Не понимаю, что я сделала. Мама, прошу, хоть ты мне помоги.

– Успокойся, милая. Ты не обязана никого выгораживать. Просто назови отца – вот и все, – мягко сказала мать.

– Мам… ну нет отца. Это непорочное зачатие.

От отцовской пощечины Мэри Кэтрин едва устояла на ногах.

– Не смей богохульствовать! С кем ты переспала?

– Да ни с кем, папа, – вскричала она.

– Кто отец?

– Я – девственница.

– МЭРИ КЭТРИН! КТО ЭТОТ ГАДЕНЫШ?!

Мэри Кэтрин напряглась, однако второй пощечины не последовало. Отец уничтожил ее презрительным взглядом и, кипя, выскочил в коридор. Мэри Кэтрин бросилась на грудь к матери и так горько разрыдалась, что не сразу поняла страшное.

Мать даже не обняла ее.

– Мама? Ты меня простишь? – спросила она.

Ища поддержки, она заглянула в лицо матери. Но мать даже не могла на нее смотреть.

– Только Господь Бог сможет тебя простить, – сказала она.

До конца дня Мэри Кэтрин пережила бы отцовскую пощечину. Но материнское отторжение она пережить не могла. Через несколько мгновений ее отец вернулся с каким-то незнакомым ей врачом.

– Здравствуй, Мэри Кэтрин. Я – доктор Грин, – сказал он. – Мы введем тебе легкое снотворное.

Он взглядом подозвал медсестру, которая тут же приготовила ватный тампон, смоченный каким-то антисептиком.

– Чтобы облегчить тебе перемещение, – пояснил доктор Грин.

– Куда? – спросила она. – Я могу ехать домой?

– Нет. Ты еще какое-то время побудешь у нас.

– Папа, что происходит?

Отец отводил глаза.

– Мама?

Ее мать молчала. В следующую минуту Мэри Кэтрин поняла: все считают ее сумасшедшей. Она стала вырываться, но из коридора тут же ворвались санитары.

– Мама, умоляю. Не разрешай им меня трогать.

– Тебе нужна помощь, милая, – сказала мать.

– Мама, это непорочное зачатие. Я всю жизнь слышу от тебя эту историю.

Ее скрутили санитары. Мэри Кэтрин дернулась назад, чтобы вырваться, но у нее не хватило сил.

– НЕТ! – завопила она. – УМОЛЯЮ!

Врач снял капельницу.

– Я НЕ ЛГУ! КЛЯНУСЬ СВОЕЙ ДУШОЙ! ПОВЕРЬТЕ! ГРЯДЕТ ЧТО-ТО СТРАШНОЕ!

Ей в руку вонзилась игла шприца. Через несколько секунд Мэри Кэтрин обмякла от снотворного, но, прежде чем провалиться в сон, посмотрела на мать.

– Мама, – ровным тоном сказала она. – Не отдавай меня им.

Когда санитары выволакивали Мэри Кэтрин из палаты, она успела заметить, что мать отвернулась.

– Тебе нужна помощь, Мэри Кэтрин, – сказал врач. – Час настал.

Глава 86

Миссис Хендерсон домчалась на машине шерифа до начальной школы. Рацию она выключать не стала, чтобы не прозевать погоню. Но никого не засекла. И вообще с того самого момента, когда миссис Хендерсон сбежала из полиции, бросив шерифа и его помощников истекать кровью хоть до самой смерти, она слышала только радиомолчание. Сперва это настораживало. Но потом она возликовала. Поняла, что работу свою выполнила на совесть. По крайней мере, основную часть.

Полиция города Милл-Гроув была уничтожена.

Машину шерифа миссис Хендерсон оставила на своем обычном парковочном месте у начальной школы. С игровой площадки проводила глазами закат солнца. До чего же красивое солнце. Солнышко. Сынок, которого так и не подарил ей мистер Хендерсон. Все талдычил: это ее вина; хотя врач после обследования заверил, что у нее с этим делом все в порядке. Может, ее муженьку тоже стоило провериться? Куда там! Он был слишком занят – не пропускал ни одной юбки. Господи, да она бы дорого дала, чтобы еще разок полоснуть его ножом – пусть бы вечно мучился. А она бы всаживала в него нож еще и еще, целую вечность, и пусть бы кровь его текла ручьем по катальной горке на детской площадке. Вот прямо тут, мимо качелей.

Миссис Хендерсон заглянула в школьное окно. Коридоры были пусты. Двери заперты. Тогда она, вытянув руку, разбила кулаком окно библиотеки. Стекло изрезало ее пальцы, но она будто этого не заметила. Пока руки могут держать нож, все остальное – ерунда. Подтянувшись, миссис Хендерсон взобралась на подоконник и очутилась в библиотеке.

В камере она просидела всего ничего, но почему-то библиотека оказалась гораздо меньше размерами, чем ей помнилось. Маленькие парты и столики. Книжные полки закреплены чуть ниже обычного, чтобы маленькие ручонки дотянулись до больших слов. Выставка «художественных проектов», выполненных под руководством убогой пьянчужки миз Ласко. Отпечатки детских ладошек, которые обмакнули в краску, а потом превратили в миниатюрные изображения индеек, запекавшихся на День благодарения. Отпечаток руки Кристофера она узнала с первого взгляда.

Жаль, что с ним случится непоправимое.

Миссис Хендерсон взгромоздилась на свой рабочий стол, сдвинула одну из панелей подвесного потолка и вытащила элегантный кожаный чемоданчик. Она засунула его туда сразу после метели. Причем неожиданно для себя самой. Как ни странно, какой-то слабый голосок подсказал, что будет очень романтично припрятать небольшой чемоданчик в библиотеке на тот случай, если мистер Хендерсон когда-нибудь пожелает сделать ей сюрприз: позвать на выходные в загородную поездку.

Уже не одну неделю она воображала, как муж ей скажет: «Дорогая, хочу пригласить тебя в маленькую уютную гостиницу. В благодарность за то, что ты посвятила мне последние пятьдесят лет твоей жизни. Жаль, что у нас не собраны вещи».

А она ему ответит: «Ну почему же: собраны!»

И предъявит этот аккуратный чемоданчик. Муж придет в восторг от такой предусмотрительности. Он будет тронут заботой жены. И проникнется самой нежной любовью, когда увидит, как она все продумала за них обоих.

Одна смена одежды.

Два комплекта свежего нижнего белья.

Одна пара походных ботинок.

И конечно же, кухонный нож, клейкая лента, веревка, застежки-молнии, катушка ниток, дюжина швейных игл и моток черной шерсти, купленной на фабричной распродаже.

Для поездки на выходные – идеальный набор.

Поездки, разумеется, так и не случилось. Проходила одна пятница за другой, а мистер Хендерсон все не звал ее за город, в уютную гостиницу, чтобы там откупорить бутылочку красного вина, понаблюдать за птицами и предаться любви. Не светило ей ни сходить на балет. Ни послушать симфонический концерт. Ни насладиться бродвейским мюзиклом в Хайнц-холле. Ни даже посмотреть новый фильм. Господи, как же ей хотелось еще раз пырнуть его ножом. А все равно хорошо, что этот романтический чемоданчик был у нее собран заранее – сегодня ночью это оказалось весьма кстати.

Миссис Хендерсон слезла со стола и прочувствованно распрощалась с библиотекой. Там прошло полвека ее жизни, но она знала, что путь сюда ей заказан. Идя вдоль стеллажей, она прихватила одну книгу на память. Одну, которой могло хватить на целую вечность. Эта книга была – «Франкенштейн». Последним ее брал Кристофер.

Миссис Хендерсон, Кристофер сидит за компьютером.

Миссис Хендерсон, напишите Кристоферу сообщение.

Миссис Хендерсон, возьмите с полки «Франкенштейна».

Миссис Хендерсон, подчеркните вот такие буквы.

Миссис Хендерсон, внушите этим умникам, что им помогает Дэвид Олсон.

Взамен голос кое-что ей посулил. Что муж наконец-то станет ее уважать. Что он наконец-то ее оценит. Что наконец-то полюбит. Но все это – при одном условии: если она сегодня выполнит свою работу на совесть.

Взятую книгу вместе с чемоданчиком она принесла в медицинский кабинет. Сняла перепачканную кровью одежду и ополоснула под краном нож. Обработала рану, оставленную у нее в боку пулей шерифа. Вымыла и забинтовала порезанные пальцы. Достала из чемоданчика свежую одежду. Ахххх. До чего же приятно было ощущать мягкий хлопок и прочные походные ботинки. Она вновь почувствовала себя прежней. Девушкой двадцати трех лет, которая пришла работать в эту школу с большими планами и хорошим образованием. Девушкой, собиравшейся изменить мир, подбирая ключик к каждому ученику. Начала она прямо с первого своего набора, где учился этот странный мальчик. Дэвид Олсон. И дошла до нынешнего, последнего. Где учился не менее странный мальчик, Кристофер Риз. Она хорошо помнила, как он впервые пришел в школу. Ему не давалось чтение, даже букварь не мог одолеть. А теперь – гений и даже более того. Теперь он – почти Бог. Слишком большая нагрузка на детский мозг. Слишком большая нагрузка на детское тело. Жаль, что с ним случится непоправимое.

Ну что ж поделаешь, у каждого своя работа.

Миссис Хендерсон положила «Франкенштейна» в чемоданчик со всеми пожитками и подошла к разбитому окну. Спрыгнула с подоконника и посмотрела в небо. На полную луну. Большую, голубого цвета. Этого следовало ожидать.

– Можно вас на минутку, мэм?

За школой, привалившись к пикапу, стоял эффектный мужчина. Когда подъехал этот пикап, миссис Хендерсон даже не заметила.

– Да? – отозвалась она.

Мужчина приблизился. В нем таилась неимоверная опасность. Миссис Хендерсон напряглась.

– Вы здесь работаете? – спросил незнакомец.

– А вы с какой целью интересуетесь? – спросила в свой черед миссис Хендерсон.

Мужчина посмотрел на разбитое стекло, затем на ее перебинтованную руку. Он сопоставил эти два факта и ухмыльнулся.

– С целью узнать, где в этой школе хранятся личные дела учеников.

– Это конфиденциальная информация, – сказала она.

– Не хотите по-хорошему – я из вас выбью ответ. – Он пожал плечами.

– В кабинете директора. прямо по коридору, – сообщила ему миссис Хендерсон.

– Благодарю вас, мэм, – сказал мужчина.

– Да не за что, Джерри, – ответила миссис Хендерсон.

– Откуда вам известно мое имя? – удивился Джерри.

Миссис Хендерсон только усмехнулась, оставив его вопрос без ответа. Она прошла мимо пикапа с мичиганскими номерами и покинула детскую площадку, но прежде бросила еще один взгляд на качели. Почему-то ей представилось, как с них соскакивает Кристофер. А потом ее посетила мысль. Тихая, как шепот.

Славный мальчонка, этот Кристофер. Жалко, что он вот-вот умрет.

час насТал

Глава 87

Кристофер открыл глаза.

Вначале он ничего не понял. Закрывая дверь домика на дереве, который построил Дэвид Олсон, Кристофер ожидал, что, открыв ее снова, увидит все тот же лес.

Но почему-то очутился у себя дома.

В постели.

Среди ночи.

Он огляделся. Вроде бы все нормально. Обернулся к антикварному книжному шкафчику, от которого пахло бейсбольными перчатками. Мама собрала здесь его любимые книги. Похоже, все они стояли в идеальном порядке. С привычного места смотрело фото отца. Стенной шкаф был закрыт. Дверь в спальню заперта изнутри. Он находился в воображаемом мире. Воображаемые людишки просыпались как раз по ночам. Но он чувствовал себя в полной безопасности. У Кристофера вырвался вздох облегчения. Отбросив одеяло, он сел и приготовился спустить ноги на пол.

И тут до него донеслось дыхание.

Из-под кровати.

Кристофер оцепенел. Он повертел головой, опасаясь, что сейчас к нему потянется рука. Или коготь. И за ноги утянет под кровать. Но нет. Существо выжидало. Дышало. Облизывалось. Кристофер стал думать: не выскочить ли из кровати, не вырваться ли из спальни? Но дверь-то была заперта. Не для того, чтобы преградить сюда путь извне. А для того, чтобы удержать его внутри.

Царррап. Царррап. Царррап.

Кристофера испугали эти звуки. Он посмотрел в окно. Дерево на заднем дворе каким-то образом подобралось ближе к дому. Автомобильная покрышка болталась, как петля виселицы. Дерево тянуло старческие морщинистые руки к окну. Царапало по стеклу скрюченным от артрита пальцем.

Царррап. Царррап. Царррап.

Дыхание под кроватью сделалось громче. Кристофер все же решил прорываться. Прямо сейчас. Он встал на кровати и поднялся на цыпочки. Выглянул в окно своей спальни на задний двор. Понадеялся выпрыгнуть прямо из кровати, приземлиться и унести ноги.

Но задний двор наводнили человеки-почтари.

Они трепыхались, как развешенное на просушку белье. Поблизости ожидала сотня оленей. Одни лежали на земле. Другие маячили в тени.

Царррап. Царррап. Царррап.

Кристофер стал в панике озираться в поисках выхода. Дверь спальни заперта. Двор запружен. Куда бежать? Кристофер успокоил рассудок. Славный человек говорил, что этим достигается могущество. Надо его использовать!

Из-под кровати потянулась рука.

Рука зацепила Кристофера в тот миг, когда он спрыгнул с кровати. Приземлился он на пол, потерял равновесие и упал. Оглянулся – и увидел, как из-под кровати выползают руки. Без туловищ. А из темноты неслись голоса.

– ИДИ СЮДА, КРИСТОФЕР!

Его зацепили за ступни, за лодыжки и тянули под кровать. Кристофер вслепую извивался, стряхивая ползучие руки со спины, как пауков. Когда ему удалось загнать эти руки обратно в потемки, наружу вырвалось с десяток воплей. С трудом вскочив на ноги, Кристофер ринулся к двери своей спальни. Он потянулся к дверной ручке, чтобы ее повернуть.

И тут ручка сама начала проворачиваться с внешней стороны.

– Он слышит нас? – шептали голоса.

Кристофер оцепенел. Он попятился к окну и посмотрел вниз. Человеки-почтари перекидывали связывающие их веревки из правой руки в левую. Потом каждый одновременно с остальными в свободную правую руку, как в синхронном плавании, чтобы всем вместе расстегнуть молнии на веках. Металлические зубцы поблескивали в лунном свете.

Почтари просыпались.

Кристофер оглянулся и увидел пустой дверной проем. У его кровати, сцепив руки за спиной, топтались людишки. Они ухмылялись. В зубах у них застряли обломки деревянной двери.

– Дай краба, Кристофер, – загалдели они.

И стали тянуть к нему руки. А руки – не руки, а культи. Плоть уже заросла. Кисти отрублены и прижжены.

– Куда ты подевал наши пятерни? Воришка!

Они бросились к нему. Кристофер распахнул окно. Олени ходили по двору кругами, как пираньи в бассейне. Если выпрыгнуть, его разорвут в клочья. Бежать некуда…

…разве что на крышу.

Кристофер ухватился за выступ наверху эркера и подтянулся, оторвавшись от людишек, прыгнувших в его сторону. Те хоть и достигли до пяток, но от беспалых рук было мало толку: людишки заскользили и посыпались во двор.

Олени налетели на них в считаные секунды.

Загрызли. Разорвали. Затоптали.

Кристофер выбрался на крышу и спрятался за печной трубой. Над горизонтом занялся первый луч голубой луны: опускалась тьма. Он обвел глазами округу. Серый бетон улицы мало-помалу окрашивался багрянцем. На тротуаре была какая-то слякоть. Как после дождя. Но дождя в тот день не было. В воздухе пахло, как от медного грошика. И эта слякоть струилась, как по желобу, в уличные водостоки.

Улица истекала кровью.

Кристофер заметил человека, переодетого в девичью скаутскую форму.

Тот просыпался.

Открыл глаза. Было ему лет сорок, а может, даже под пятьдесят. Но глаза невинные. И вид счастливый. Зевнув, он, как младенец, стер сонливость. А потом вскочил и запрыгал по улице, расплескивая босыми ногами кровавые лужи. При этом он безостановочно насвистывал мотив. «Голубая луна». Возле кустарника он остановился, чтобы зашнуровать ботинки. Посвистывал. И шнуровал. И посвистывал. И шнуровал.

Пока из кустов не высунулись две руки, которые его схватили.

Человек издал душераздирающий крик. Разобравшись, кто поймал этого типа, Кристофер не поверил своим глазам.

Сам же этот человек.

Те двое выглядели как близнецы. Но второй был не в девичьей скаутской форме. На переносице у него сидели очки, хотя и без оправы. На шее – свисток. Голова почти лысая, на макушке – три волосины, аккуратно зачесанные набок. Когда второй, почти лысый, сорвал с первого девичью скаутскую форму, Кристофер наконец-то разобрал слова, которые первый выкрикивал душераздирающим голосом.

– ВЫТАЩИ МЕНЯ ОТСЮДА! УМОЛЯЮ!

По улице, как заметил Кристофер, бежал трусцой еще один человек. Его сбила невесть откуда вывернувшая машина и отбросила на траву. Взвизгнули тормоза. Распахнулась водительская дверь: за рулем сидел тот же бегун. С фляжкой в руке. Увидев, что он с собой сотворил, водитель запрыгнул в машину и укатил. Тогда пострадавший встал, отряхнулся. И продолжил бег по улице. Откуда ни возьмись вывернула та же машина – и сбила его.

– ПОЛОЖИ ЭТОМУ КОНЕЦ, ПОЖАЛУЙСТА!

Кристофер обвел глазами округу. Повсюду какие-то люди наносили себе увечья. Раз за разом. Один мужчина изменял жене с соседкой. Эта парочка целовалась, руки их сплавились, как свечные огарки. При всем желании любовники не смогли бы прервать свой поцелуй.

– ПОЖАЛУЙСТА! ПОЖАЛУЙСТА! ПОЛОЖИ ЭТОМУ КОНЕЦ! – кричали они кровоточащими губами.

Их крики стучались Кристоферу в извилины. Ощущение было такое, будто он надел наушники и установил громкость на «десять». Потом стал увеличивать до «одиннадцати». Потом до «двенадцати». И так до бесконечности. У него плавился мозг. Температура была сильней испарины. Сильней головной боли. Сильней любой известной ему боли. Потому что это была не его боль. А боль мира. Которой нет конца. Внутри этого безумия рассудок Кристофера искал ответы.

Здесь я провел шесть дней и ночей.

Кристофер вгляделся в кровавый ландшафт. Человеки-почтари веером рассеялись по округе. Залезали на печные трубы. Ныряли в канавы. Повисали на кабельных линиях. Били стекла и двери, пока олени принюхивались к пропитанной кровью земле. Принюхивались в поисках Кристофера. В соседнем доме раздавались вопли.

– Не надо! Не бей меня, мама! – снова и снова молила себя какая-то женщина голосом маленькой девочки.

– Хорошая порка тебе на пользу будет! – отвечала она материнским голосом, снимая ремень. – Чтоб впредь неповадно было!

Кристофер физически ощущал крики этой женщины, которая лупцевала сама себя. Ремень впивался в кожу. Кристофер по мере сил успокоил рассудок. Вытолкнув из ушей эти крики, он стал быстро соображать.

Раздобыть ключ.

Убить шептунью.

Спасти славного человека.

Покопавшись в уме в поисках славного человека, Кристофер услышал, как вернулись прежние крики, изрядно окрепшие. Как только ему подумалось, что мозг его сейчас распадется пополам, вокруг наступила тишина. Как будто на улице кто-то нажал на кнопку выкл. Людишки обмякли, как робот в пиццерии «Чак И. Чиз». Все почтари. А вместе с ними – все олени. Кристофер возвышался на крыше своего дома. Выжидал. Затаив дыхание.

Что-то близится.

Что же?

Внезапно тишину прорезал знакомый звук. По улице катил фургончик с мороженым. Из него разносилась песенка, но маленький репродуктор будто ссохся. Как старинная граммофонная пластинка, забытая на солнце.

Тут шелковица растет,

Мартышка ждет конфетку,

Но и мясо подойдет.

Ласка, прыг на ветку!

Фургончик приближался. Двери домов открывались, на улицу выбегали ребятишки. Терли глаза, как подслеповатые кроты. Жмурились от лунного света. И бежали за фургончиком. Одеты все были по-разному. Одни – как в старых фильмах, которые Кристофер смотрел вместе с мамой. Мальчики в кепках и подтяжках. Девочки – в расклешенных юбочках. Некоторые мальчики – в соломенных шляпах амишей. Некоторые девочки – в платьях, какие носили жены первых поселенцев. Все они стягивались к фургончику; с их змеиных языков слетала песня.

Монетку за катушку дай

И за иглу –  монетку.

Метко денежки кидай.

Ласка, прыг на ветку!

Фургончик остановился. Дети обступили его со всех сторон и наперебой требовали угощения:

– Мне! Мне! Мне!

– Спокойно, деточки, – отвечал им голос. – Плата вперед.

На глазах у Кристофера дети полезли в карманы и вытащили по два серебряных доллара каждый. Потом все легли навзничь прямо в кровь и положили монеты себе на веки. Мороженщик высунул наружу свою обугленную костлявую клешню и принялся собирать деньги. Когда все монеты перекочевали к нему, клешня исчезла в темноте фургона и начала бросать детям эскимо, стаканчики и рожки. Но это было совсем не мороженое.

Это были замороженные оленьи ножки.

Тут шелковица растет,

Мартышка ждет конфетку,

Но и мясо подойдет.

Ласка, прыг на ветку!

Музыка замедлилась, будто ее придержала клейкая лента от мух. Дети обмотали замороженное лакомство своими языками, как змеями. На дне стаканчиков у некоторых не оказалось яблочной прослойки. Вместо нее там лежали глазные яблоки. Другим досталось мягкое ванильное объедение с обсыпкой. Но это были молочные зубки. А один мальчик не мог заплатить мороженщику.

Это был Дэвид Олсон.

Стоял он особняком. Совсем один. Никогда в жизни Кристофер еще не видел такого печального лица. Дэвид Олсон приблизился к ребятишкам и стал жестами просить, чтобы кто-нибудь дал ему лизнуть мороженого. Дети его отталкивали. Тогда Дэвид подошел к фургончику и вытянул перед собой ладони – клянчил мороженое даром. Костлявая клешня высунулась наружу и надавала ему по рукам. Потом фургончик завелся и покатил по улице, неся с собой жуткую песню.

Монетку за катушку дай

И за иглу –  монетку.

Стоило фургончику мороженщика скрыться из виду, как улица пришла в движение. Дети обступили Дэвида и стали на него шипеть. Как стая волков на олененка. Ощерились. Засверкали глазами. Страх Дэвида передался Кристоферу. Паника поднималась из живота к горлу. В грудь будто застучали молотом.

А слов не было.

Кристоферу нипочем не удавалось прочесть мысли Дэвида. При каждой попытке у него носом текла кровь, а глаза вылезали из орбит. На лбу выступила испарина. По лицу покатился пот – струйками, будто кровь в уличный водосток – темная, тягучая от голосов.

Ни с того ни с сего включились уличные фонари. Теперь улица напоминала старый парк, где со скрежетом и лязгом просыпаются аттракционы. Свет выхватил из темноты нечто вертлявое.

Это была шептунья.

Она устроилась на крыше бывшего дома Дэвида Олсона, как химера. И оглядывала свое царство. Наблюдала за процессией. Дети водили хоровод, не отпуская Дэвида – так ураган кружил вокруг девочки Дороти.

– Молись – не дичись, дичь.

Дети заговорили хором. и повторяли одну и ту же фразу, как заутреню. Остановившись к ним лицом, Дэвид зашипел в ответ. Те струхнули, попятились, заерзали. Но страх только добавил остроты преследованию. Они каруселью вертелись вокруг Дэвида, подталкивая его к тупику. Теперь асфальта касались только его пятки.

Не сходи с асфальта.

Они тебя не тронут, если не сойдешь с асфальта.

Шептунья следовала за ними по крышам. Наблюдала. Выжидала.

Кристофер не мог понять, почему она не вмешивается, если Дэвид – ее любимчик. Может, они все – ее любимчики? Может, Дэвид – последыш, и она решила отдать его на растерзание или на съедение остальным.

А может, она хотела устроить подобие собачьих боев.

Или это ловушка.

Для Дэвида. Или для меня.

На глазах у Кристофера Дэвид Олсон сошел с асфальта и побрел через луг. За спиной у него хихикали дети. В потемках, метрах в пятидесяти впереди, Кристофер увидел шептунью, которая кралась дворами, чтобы войти в Лес Миссии под другим углом. Как будто преследовала дичь.

Молись – не дичись, дичь.

Кристофер знал, что все это может оказаться ловушкой, но другой тропы из хлебных крошек не существовало. Славный человек томился где-то в неволе. Так что единственным другом в этом жутком месте оставался Дэвид Олсон. И для них для всех был только один выход.

Убить шептунью.

Раздобыть ключ.

Оторвавшись от печной трубы, Кристофер попятился и заглянул к себе на задний двор. Олени объедали последнее мясо с людских костей. Надумай он сейчас спуститься – стал бы для них лакомым куском. Кристофер пригляделся к бревенчатому особнячку на другой стороне улицы. Допрыгнуть нелегко, но выбирать не приходится.

И потом: он же теперь специально обучен.

Кристофер закрыл глаза, успокоил рассудок и включил воображение, как водонапорный кран. Разбежался что было сил перед своим мысленным взором через всю крышу. Оттолкнулся правой ногой от водосточного желоба под карнизом – и прыгнул. Внизу тянулась улица, исторгающая кровь на тротуар. Кристофер приземлился на крышу бревенчатой постройки, открыл глаза и поспешил отойти туда, где темнее. Чудом не поскользнувшись на обледенелом гонте.

Прямо перед ним высился Лес Миссии. Ветви раскачивались на ветру, как руки прихожан, распевающих псалмы. Он стрельнул быстрым взглядом вниз – хотел убедиться, что путь на лужайку свободен. Спустился по водосточной трубе, приземлился бесшумно, как перышко, и что есть мочи бросился через опушку. В какой-то миг он оглянулся: парк аттракционов бушевал. Люди раз за разом наносили себе увечья. Вопли, как срубленные деревья, падали посреди леса, где никто не мог их услышать.

Кроме Кристофера.

Он навострил уши, чтобы убедиться, нет ли тут ловушки, где-нибудь за деревьями. Нащупал в кармане тупой серебряный клинок. А потом вошел следом за Дэвидом в Лес Миссии.

Глава 88

41,1°

биИп.

Мать Кристофера стояла в коридоре у палаты сына. Готовая разнести застекленный проем голыми руками, лишь бы оказаться рядом с ним. Она поклялась именно так и поступить, если датчик температуры покажет сорок один и шесть, а значит, мозг Кристофера начнет плавиться. Но санитары, как два цербера, стояли по обеим сторонам двери. И почесывали свои потные, припухшие ряшки. Только и ждали повода уволочь ее из коридора.

41,2°

биИп.

Входная дверь зажужжала, как осиное гнездо, и сестра Тэмми вернулась в отделение реанимации и интенсивной терапии, неся с собой запах сигаретного дыма. Когда на сестринском посту она вымыла руки и смазала их приторно пахнущим лосьоном, по воздуху поплыл шлейф лаванды и табака. Тут-то ее и перехватила мать Кристофера.

– Можно вас на минутку, сестра? – вкрадчиво заговорила она. – Мне нужно немедленно вернуться в палату к сыну.

Сестра Тэмми потерла воспаленные глаза и подошла к застекленному коридорному окну. Врач гневно мотнул головой в их сторону. Даже ребенок понял бы, что для одной из них это означает безоговорочное «НЕТ». А для другой – «ГДЕ ТЕБЯ ЧЕРТИ НОСЯТ?».

– Простите, мэм, сами видите. – У нее был мягкий говорок уроженцев западной Пенсильвании.

Сжалившись, сестра Тэмми наметанным глазом пробежала показания приборов.

– Миссис Риз, понятное дело, температура высокая, но вы не волнуйтесь. Он не умрет.

– Почему вы так уверены? – спросила мать Кристофера.

Сестра Тэмми понизила голос до шепота, чтобы не услышал никто из персонала.

– Да потому, что за последний месяц с лишним смертей у нас в городе не было. А я не могу представить, чтобы Господь начал новый отсчет с вашего сына.

– То есть как?

– Да вот так. С того момента, как в лесу нашли детский скелет, ни один человек у нас не умер. Рождественское чудо.

– Господи Иисусе! – вырвалось у Эмброуза.

Восклицание было вполне к месту, но сестра Тэмми не вникала.

– Да, сэр. – Она наморщила нос. – Хвала Иисусу.

С этими словами сестра Тэмми вошла в палату, оставив их в коридоре. Молчание билось особым пульсом. Разум Кейт Риз мгновенно переключился от состояния сына, который боролся за жизнь, к чему-то более масштабному. Ухватившись за рукояти кресла-каталки Эмброуза, она принялась расхаживать по коридору вместе со стариком. Связывающее их чувство было почти ощутимым. За те часы, что они читали дневник Дэвида, количество пациентов выросло втрое. Каталки закончились. Коек не хватало. Повсюду вопли и недуги. Скопление больных. Скопление разгневанных душ. Потных, воспаленных лиц. Расчесанных до крови. Горячечных. Зуд не удавалось снять никакими средствами. В больнице назревал мятеж.

– Я правильно понимаю: дело – швах? – спросил Эмброуз из своего кресла.

– Хуже, – ответила Кейт. – Она повсюду.

Смирись или борись, Кейт.

Отогнав собственный страх, она сосредоточилась. Страхом Кристоферу не поможешь. Ему можно помочь делом. Можно помочь ответами. Почему смерти прекратились после того, как дети откопали скелет Дэвида Олсона? Возможно, ответ кроется в дневнике. Возможно, ответ кроется в лесу, где была сделана эта находка.

А кто знает местный лес лучше, чем Кристофер? И…

Шериф.

Она не смогла бы с уверенностью сказать, что навело ее на эту мысль: долгие раздумья или мгновенный взгляд, брошенный в коридорное окно палаты шерифа.

– Шериф, – выпалил Эмброуз, как будто его мозг работал с трехсекундной задержкой.

Кейт Риз опустила взгляд на Эмброуза. Слепой, казалось бы, но зрит в корень. Она затолкала его инвалидное кресло в палату шерифа. Тот лежал бледный как полотно. Губы дрожали. Даже во сне. Остановившись у края койки, она взялась за его ладони. Те самые, которые нещадно потели во время их первого свидания. Сейчас руки его были холодны, как лед. Но не от мороза. От потери крови.

– Как он? – спросил Эмброуз.

Кейт Риз осмотрела швы на груди шерифа, наложенные опытной рукой, хотя и второпях. Стреляли в упор. Одно пулевое ранение пришлось чуть выше сердца. Но сердце вопреки всему билось.

– Жив, – ответила она.

И взглянула на иглу капельницы, из которой в вену шерифа поступал раствор морфина. Перед операцией хирургическая бригада тщательно продезинфицировала эту руку. Но если присмотреться, можно было кое-как различить следы записей, сделанных перманентным маркером.

– У него на руке что-то написано, – сказала она.

– А точнее? – спросил Эмброуз.

Она принялась водить пальцами по этим обрывкам, как по шрифту Брайля, и проговаривать их Эмброузу

Имя… Дэвид Олсон. Не… спать. Звони Карлу… СРОЧНО. Инструменты… детям. Камень… древесн… Весь город… занемог. Последняя эпидем… закончилась… Дэвид исчез. Дэвид… ее остановил? Он спас нас всех?

Вдруг из противоположного конца коридора долетел вопль. Кто-то из сидящих в очереди отказывался понимать, с какой стати еда полагается только пациентам. До слуха доносились увещевания медсестер: «Успокойтесь, сэр» и требования этого мужчины: «Окажите помощь моей жене!» А потом раздался лязг брошенного на пол металла – и охранники поволокли по коридору брыкающегося и орущего посетителя.

– Вскоре и с нами так обойдутся, – предупредил Эмброуз. – Читайте дальше.

Кейт Риз взялась за другую руку шерифа, на которой тоже попыталась разобрать каждое почти неразличимое слово.

Звони Эмброузу! Забей на голос…врет… лишить памяти. Ты знаешь, для чего…инструменты! …Кейт. Что…с Дэвидом, то…сейчас с Кристофером. Торопись! Ты опоздал, шериф. Я протаранила их машиной.

– Вам надо отсюда выбираться, – раздался слабый голос.

Кейт Риз едва не вскрикнула. Но это действительно был голос шерифа. Шериф боролся со сном. И говорил едва слышно.

– Здесь опасно. Полиции больше нет.

Он пытался сесть, но ему не хватало сил. Кейт нежно опустила руку ему на лоб и остановила с тихим «т-с-с».

– Кристофер тоже здесь, в соседней палате. Мы тебя не оставим, – пообещала Кейт.

Шериф безропотно позволил себя уложить. Раствор морфина капал, как дождь на стеклянный пруд. Кап. Кап. Кап.

– Бобби, – прошептала она. – Что это были за инструменты?

– А? – перепросил он, заторможенный от морфина.

– Инструменты. – Кейт уже теряла надежду. – Для чего они?

Превозмогая боль, шериф прочистил пересохшее горло.

– Строители нашли инструменты и древесные окаменелости. Мой друг Карл сделал экспертизу. Домиков на деревьях – десятки. Дети строят такие испокон веков.

– И что отсюда следует? – спросил Эмброуз.

– Отсюда следует, что Дэвид и Кристофер там не одни, – сообразила Кейт Риз.

Она задумалась. Там есть кто-то еще. Как знать, хорошо это или плохо? Тишину прервал голос Эмброуза:

– И все эти домики сосредоточены в одном месте?

– Нет, – ответил шериф. – Они разбросаны по всему лесу. А что?

Старый солдат вздернул брови под бинтами.

– Возможно, они как-то связаны, – сказал Эмброуз. – Возможно, она строит из них нечто большее.

41,25°

биИп.

Глава 89

Кристофер на цыпочках шел по тропе, изгибаясь, чтобы не задеть ни одного сучка. Ни одной ветки. В темноте он переставал быть невидимкой. И старался не шуметь. В лесу находилась шептунья. Где-то тут. Впереди на тропе, в метрах ста, Кристофер увидел Дэвида. Его, как майский шест, окружили дети. Прыгали, хлопали в ладоши. Кристофер заметил оставленные Дэвидом следы. Из грязи и крови. Кристоферу вспомнилось, как некие следы впервые привели его в Лес Миссии. В тот раз ему подмигнуло облако. Он последовал за облаком, пошел по следам – и пропал на шесть дней.

Что я тут делал целых шесть дней?

Что она со мной сотворила?

ХРЯСЬ.

У Кристофера под ногами треснула ветка. Дети начали озираться. Воспользовавшись их замешательством, Дэвид пустился наутек. Дети развернулись и бросились за ним.

– Дээээффффиииид, – шипели они.

Втянув голову в плечи, Дэвид ускорил бег. Пытался опередить их голоса.

– Знаааешшшшь, где тыыы наххххооодишшшьссся?

Дэвид припустил во весь дух. Перед ним бежали две девочки.

– Ой, Дэвид. Вернулся! А мы тебя ждали! Почти все закончено!

Дэвид вскрикнул и резко повернул направо. Кристоферу оставалось только догонять. Дэвид пронесся по козьему мостику и, чтобы скрыться от девочек, прыгнул в холодную воду. Из воды вынырнули трое почтарей. С расстегнутыми глазами. Стонали, тянулись к нему. Дэвид перемахнул через их вытянутые пальцы. Протухшие, гнилостные. Приземлился возле старого выдолбленного бревна. Человек-долбунец высунул голову.

– Привет, Дэвид! Почти все закончено!

Как только Дэвид перескочил через долбунца, из леса появились два оленя. Еще три бежали по тропе. Дэвид снова повернул влево. Еще три. Повернул вправо. Еще пять. Остановился. Его окружили.

– ДэвИд, знаешь, где ты находишься?!

Внезапно из темноты выступили десятки почтарей. Приоткрыли рты, силясь разорвать стежки. Олени приближались. Скалили зубы. Кристофер подобрал с земли камень. Его не волновало, что этим он себя выдаст. Нужно было выручать Дэвида. Он замахнулся, чтобы запустить камнем в вожака, но олень прыгнул к Дэвиду, нацелившись ему в горло.

Тогда-то это и произошло.

Причем в мгновенье ока, но Кристофер отчетливо разглядел каждый этап. Он видел, как Дэвид Олсон закрывает глаза. Он чувствовал, как сознание мальчика отключается. А потом ощутил какой-то разряд в воздухе: его разум заполонили воображаемые мысли. Все звуки вокруг него разом угасли, словно тишина его сознания впитала их, как губка. И осталось лишь воображение. Кристофер не слышал мыслей Дэвида, хотя по происходящему понял, о чем тот думает.

Дэвид Олсон воспарил.

Такого Кристофер никак не ожидал. Дэвид летал не как Супермен. Он не был супергероем. Он был просто мальчиком, который вдруг взмыл в воздух, будто оседлав мысль. Вместо плаща супергероя его несло незримое облако.

Олени затеяли драку, сцепившись рогами.

Ты умеешь летать, как Железный Человек.

Кристофер закрыл глаза и успокоил рассудок. Уровня Дэвида он не достиг, а потому решил, что без помощи славного человека летать не сможет. Но все-таки рискнул представить себя в невесомости. Рискнул представить, как плывет по ветру, будто листок. Или перышко.

Или белый пластиковый пакет.

Кристофер почувствовал, как его ноги на миг оторвались от земли. Он попытался балансировать, как циркач-канатоходец. Только его канат был натянут не по горизонтали.

А по вертикали.

Кристофер зажмурился и вообразил, как минует ветку. Затем другую. Взбирается по дереву с помощью воображения, а не рук. Он видел, как взмывает над деревьями. Которые с высоты похожи на пышные зеленые облака. Луна полная, яркая, голубая. Ночное небо полно звезд. Космос безгранично простирается вширь и вглубь, как время, у которого нет начала и конца. Бездонный космос – это океан, а земля – спасательный плот. Шлюпка. Звезды не падают. Они неподвижны.

Звезды умирают.

Мысленным взором Кристофер посмотрел перед собой вверх и увидел, как Дэвид летит к поляне. Кристофер представил, как ступнями касается верхушек деревьев. И бежит по ним, как по воде. Набирает скорость. Листья осыпаются у него под ногами, словно лепестки. А по телу крадется жар, как шепот.

Дэвид Олсон…

Дэвид Олсон… боится.

Кристофер почувствовал, как впереди Дэвид падает. В точности как птицы, которых Джерри подстреливал в воздухе. Только Дэвида сбила не пуля.

А что-то такое на поляне.

Кристофер открыл глаза и, чтобы спрятаться, погрузился в древесные кроны. Передвигался он медленно, с ветки на ветку. Под ним, на тропе, слышалось какое-то движение. Топот. Шепотки. Кристофер направился к краю поляны и остановился. В поисках хоть каких-то знаков присутствия Дэвида он окинул взглядом лесную почву, но лишь обнаружил в грязи отметину от его падения. Несколько следов. А дальше ничего. Кристофер задрал голову – посмотреть, не взлетел ли Дэвид заново.

Вот тогда он и увидел.

Сначала Кристофер недоумевал: что это у него перед глазами. Слишком уж часто приходил он на поляну – все здесь примелькалось. Вот поросшая травой тропинка. Четкий круг. И старое высохшее дерево, как будто скрюченная артритом рука.

Дерево-то никуда не делось.

Но вымахало до гигантских размеров.

Высотой с два небоскреба: один на другом.

У основания дерева в стволе была вырезана дверь. С большущей дверной ручкой и замочной скважиной. По бокам выстроились сотни почтарей – несли караульную службу. Дабы ничто не вырвалось из этой двери. Или не прорвалось в нее снаружи. Уж не тюрьма ли тут? Что это за место?

Кристофер затаил дыхание. Он отыскал глазами домик на дереве, которой построил вместе с Тормозом Эдом, Майком и Мэттом. Но такой оказался там не один. На гигантских сучьях болтались сотни других домов, каждый – как висельник в петле. Как подвесной скворечник. Как колода для злого пчелиного роя.

Приглядевшись, Кристофер почуял нутром, что бывал здесь и раньше. Все шесть дней он находился в такой вот дуплянке. Его царапали. Шепотом увещевали. Согревали, как младенца в инкубаторе. Как яичко, из которого вот-вот вылупится птенец.

Знаешь, где ты находишься?

Глава 90

41,3°

биИп.

Мать Кристофера сидела у постели шерифа, глядя через коридорное окно на своего беспомощного сына, лежащего в палате напротив. У него плавились мозги. Охрана и санитары пытались ее не впускать. Или не выпускать Кристофера. Она уже не понимала.

Внутри этого напряженного молчания шериф и Эмброуз оставались рядом с ней. Их мысли метались. Смерти прекратились. Зато люди сходят с ума от этого гриппа. На самом-то деле не из-за гриппа. А из-за нее. В воображаемом мире немало детей. Дети что-то строят. Строят на протяжении сотен лет. Их домики на дереве соединяются. И тот, что построил Дэвид. И тот, что построил Кристофер. Должно же быть какое-то объяснение.

– Что на этот счет сказано в дневнике? – слабо спросил шериф.

Мать Кристофера резким движением раскрыла дневник и пробежала глазами страницы.

– Мы прочли его от корки до корки. Ничего, – ответила она.

– Ни слова о том, что люди перестали умирать, шериф. Ни слова о других детях, – подтвердил Эмброуз.

– Разреши, я взгляну, – попросил шериф.

Мать Кристофера передала ему дневник. Когда шериф перелистывал выцветшие, ломкие страницы, кожаный переплет слегка потрескивал. Она слышала, как в пакет для внутривенного вливания капает раствор морфина.

Кап. Кап. Кап.

Шериф листал страницы, выхватывая глазами главное, как умеют профессионалы. Через несколько минут он посмотрел на Эмброуза.

– Дэвид был развитым парнишкой, верно?

– Еще бы, – сказал Эмброуз.

– Тогда почему же у него такой скверный почерк? Как-то это не стыкуется.

Вернув дневник матери Кристофера, шериф закрыл глаза и снова погрузился в сон. Она не сводила с него глаз. Тело изможденное, хрупкое. Какие силы сейчас вступили в игру, она не представляла, но шериф определенно находился здесь не без причины. И Эмброуз тоже. И она сама. Мать Кристофера опять взялась за дневник Дэвида Олсона.

Кап. Кап. Кап.

Изучала его вдоль и поперек. Но не вчитывалась в слова. А только рассматривала почерк. Тревожный, нервный.

значит, я вСе же бог.

Кап. Кап. Кап.

– Мистер Олсон, у Дэвида всегда был плохой почерк?

Эмброуз призадумался, нахмурил брови и помотал головой.

– Нет, – ответил он. – Почерк ухудшился с потерей рассудка.

– Но у него не было потери рассудка, – возразила она.

Перевернула страницу – и присмотрелась к непонятному чередованию строчных и прописных букв, как письменных, так и печатных, а также мелкого шрифта.

КАк сказал воин: преЖде чем убИТь Ее, Эту шептунью, наМ нужно Будет…

– Как это понимать, миссис Риз? – спросил Эмброуз.

У матери Кристофера пробежал по коже внезапный холодок. Над ухом зашелестел какой-то шепот, словно от крылышек насекомого. Она вернулась к предыдущей странице.

значит, я вСе же бог.

Потом к следующей.

КАк сказал воин: преЖде чем убИТь Ее, Эту шептунью, наМ нужно Будет…

Кап. Кап. Кап.

Листая страницы назад, мать Кристофера смотрела только на прописные буквы.

значит, я вСе же бог. КАк сказал воин: преЖде чем убИТь Ее, Эту шептунью, наМ нужно Будет пРОвернУть раЗведкУ…, как в Эпизодах ТОого фиЛьма, интерес к котОрому ВнУШил мне эмброуз. я отследил Каждый ее шаг при свете дня. онА внедряется в людей.

Из этих букв складывалось… СКАЖИТЕ ЭМБРОУЗУ ЭТО ЛОВУШКА

Глава 91

Кристофер подошел к дереву.

В глубине души он не сомневался, что уже бывал здесь. В одном из этих домиков на дереве его продержали целых шесть дней, и он, как елочная игрушка, болтался на мощной ветке. Что он тут делал? Что она с ним сотворила?

Знаешь, где ты находишься?

Кристофер выискивал на дереве Дэвида. Переводил глаза с земли на ветку. С домика на домик. Зеленый. Синий. Разные цвета. Разные стили. Разные эпохи. Викторианский особнячок с резными наличниками, а рядом вигвам; простая сараюшка – а по соседству…

Строение с красной дверью.

Такое знакомое. Но чем именно? Не туда ли она его уволокла? А Дэвида Олсона он все же нашел: затаившись внутри строения с красной дверью, тот хоронился в темноте. Вид у него был измученный. Из носа хлестала кровь, да так, будто само воображение выжимало Дэвида, как губку. Кристофер припомнил, как происходили его собственные уходы из воображаемого мира. И как любое дарование, бесценное на воображаемой стороне, оборачивалось мучением на стороне реальной. Он вспомнил, о чем предупреждал славный человек.

За могущество надо платить.

Он посмотрел на Дэвида Олсона, из которого, как из старой батарейки, ушла вся энергия. Для Дэвида воображаемая сторона была реальной. И единственной. Дэвид спокойно переместился к окну. Внизу зашевелились олени и почтари. На глазах у Кристофера Дэвид раздернул занавески.

В доме на дереве находился славный человек.

Он был избит и истерзан. Лежал на полу. Без сознания. Дэвид на шажок приблизился к нему. Внезапно поляну прорезал истошный крик. Лес ожил. Над облаками падали звезды. Ярко сверкало небо, а когда облака рассеялись, поляну пронзительно-белым светом залила луна. Тогда-то Кристофер ее и увидел.

Шептунью.

Она вышла на поляну в окружении детишек. Те визжали, как оголодавшие поросята. Шептунья привела их к этому могучему дереву. Кристофер заметил сверкающий в лунном свете ключ. Который по-прежнему висел в складках ее шеи.

Убить шептунью.

Раздобыть ключ.

– Дэввввииииид! – взвизгнула она.

Кристофер почувствовал, как Дэвид Олсон, оглядевшись со своей верхотуры, вдруг перепугался. Отринул все мысли о том, как помочь славному человеку бежать. И бросился прочь от домика с красной дверью, чтобы укрыться в лесу.

Спасение славного человека оставалось на совести Кристофера.

Ты можешь стать отважнее Капитана Америки.

Закрыв глаза, Кристофер вообразил, как пустился бежать. Стопы отталкивались от верхушек деревьев – только листья сыпались вниз. Никогда в жизни он еще не передвигался так быстро. Даже по шоссе. Он видел, как устремляется к исполинскому дереву. Которое окружили олени и человеки-почтари. Подстерегали. Шуметь нельзя, иначе заметят. Если поднапрячься и сделать гигантский скачок, то, наверное, можно допрыгнуть до ствола. А если не допрыгнуть и приземлиться на поляну – разорвут в клочья. Он разбежался. Держа курс на поляну. Один шаг. Другой. Третий.

Прыжок.

Мысленно Кристофер полетел над поляной, словно выпущенный из пращи. Вытянулся всем телом. Перед собой заметил низко свисающую ветку гигантского дерева. Протянул к ней пальцы. Ощутил, как щелкают суставы: щелк-щелк-щелк.

Вытянутыми пальцами Кристофер ухватился за ветку и открыл глаза.

Один сустав был вывихнут. Кристофер чуть не взвыл, но проглотил боль. Перехватил другую руку повыше и благополучно подтянулся на толстый сук. Вправил палец.

И бросил взгляд вниз. Там, на земле, стояла шептунья. Она заметила, как сверху посыпались сосновые иголки. Задрала голову, ухмыльнулась, глядя на Кристофера, а затем повернулась к стоявшим позади детишкам. Те закивали.

– Вот он. Полезайте, – шепотом приказала она.

Дети начали взбираться по дереву.

Кристофер был просто обязан добраться до славного человека. Пальцы болели, но он не терял времени. Подтянулся на следующий сук. Из ближайшего домика раздались вопли. Кристофер заглянул через оконце в зеленой двери: какая-то женщина надевала себе на шею петлю. Их глаза встретились. Женщина ринулась прямо к нему. «На помощь!» – завизжала она, но петля уже дернула ее назад. Через считаные мгновения она вновь принялась надевать петлю, чтобы повторить все сначала.

Кристофер посмотрел вниз. И увидел, как дети, хихикая, карабкаются все выше. До него им оставалось еще тридцать сучьев. Дети паучатами рассыпались по стволу. Невзирая на боль в пальцах, Кристофер лез дальше. Ветка за веткой. Дом за домом. В одном из них через глазок он увидел мужчину. Тот раз за разом наносил себе удары ножом. «Ну, кто смеется последним, тварь?!» – кричал он сам себе. В соседнем доме другой мужчина поедал огромный кусок торта. И не мог остановиться. Он жевал, жевал – и в конце концов сломал челюсть, оставшись без зубов. А торт все не уменьшался. «Положи этому конец! Умоляю!»

Знаешь, где ты находишься?

У Кристофера помутилось в голове. Ему виделось нечто знакомое. Но что это за место? Владения шептуньи? Ее тюрьма? Ее зоопарк?

Кристофер подобрался к строению с красной дверью. На полу без чувств лежал славный человек. Кристофер попытался войти, но дверь оказалась заперта. Он кинулся к боковому окну. Забранному тюремной решеткой.

– Просыпайся!

Детям оставалось двадцать пять сучьев.

Славный человек зашевелился. Через тюремную решетку Кристофер дотронулся до его руки. В уме Кристофера нарастало тепло, и он разом передал славному человеку всю свою энергию. А сам принял удар электрического тока.

Мгновенно накатила боль.

Она билась во всем теле Кристофера, но тот не отпускал руку славного человека, пытаясь его оживить.

Вставай, прошу!

Кристофер посылал импульсы своих мыслей в мозг. Пытался завести его рывком, как старый автомобиль.

Убить шептунью!

Он послушал сердце славного человека. Оно билось медленно. Затем быстрее. И еще быстрее.

Мне не справиться с ней в одиночку! Умоляю!

Внезапно у славного человека дрогнули веки. Он через силу открыл глаза и резко сел.

– Кристофер, это ловушка. Беги!

– Нет, я тебя не оставлю!

– Так надо! Ты обязан убить ее до полуночи!

Кристофер бросил взгляд вниз. Детям оставалось пятнадцать сучьев.

– Можешь освободиться? – затаив дыхание, прошептал Кристофер.

Славный человек бросился к двери. Она была заперта на засов.

– Нет. Тебе придется действовать без меня! Раздобудь ключ! – отталкивая его, произнес славный человек. – Не давайся им! Ну же, беги!

Кристофер посмотрел вниз. Дети, будто крысы, карабкались вверх. Выбора не было. Только бежать. Оставив славного человека, он взбирался к макушке. До тех пор, пока путь наверх не прервался.

Можно укрыться в собственном домике.

Который находился выше остальных. На самой верхушке. Венчал дерево, как игрушечный ангел – рождественскую елку. Как же он переместился? И переместился ли? Что это за жуткое место?

Знаешь, где ты находишься?

Дети загалдели. Стали дергать его за ноги. Он ухватился за дверную ручку своего домика на дереве. Распахнул дверь, заглянул внутрь. И обнаружил, что домик уже и внутри на себя не похож.

Теперь он смахивал на ванную комнату в старом родительском жилище.

И мало-помалу наполнялся паром.

Окутанный облаком, в ванне кто-то сидел.

– Привет, Кристофер, – зазвучал голос.

Совсем как отцовский.

Глава 92

ДОРОГОЙ ЭМБРОУЗ,

НАДЕЮСЬ, ТЫ ЭТО НАЙДЕШЬ. Я ВЫНУЖДЕН ПРЯТАТЬ ВСЕ ЗАПИСИ, ПОТОМУ ЧТО ЗА МНОЙ СЛЕДЯТ. ЗА ТОБОЙ ТОЖЕ. КАК И ЗА ВСЕМИ. НО ЭТО НЕ ТО, ЧТО ТЫ ДУМАЕШЬ. А ГОРАЗДО ХУЖЕ. МЫ ПОДОЗРЕВАЕМ, ЧТО ПРОИСХОДИТ, НО НИКОМУ НЕ МОЖЕМ ОТКРЫТЬСЯ, ИНАЧЕ МЕНЯ НАЙДУТ И ТЕБЯ ОБРЕКУТ НА ВЕЧНЫЕ МУКИ. САМОЕ НЕОБХОДИМОЕ Я ТЕБЕ РАССКАЗАЛ, ПРИЧЕМ В ЕДИНСТВЕННОМ МЕСТЕ, КОТОРОЕ ТОЧНО НЕ ПРОСМАТРИВАЕТСЯ. ТЫ ОДИН ЕГО ЗНАЕШЬ. РАНЬШЕ ТЫ ПРЯТАЛ ТАМ ЖУРНАЛЫ. ТЕПЕРЬ ТУДА НЕЛЬЗЯ, ЭМБРОУЗ. ЕСЛИ ТЫ СЕЙЧАС ЭТО ЧИТАЕШЬ, ЗНАЧИТ, КОНЕЦ СВЕТА БЛИЗОК. А ЕСЛИ ЭТО ЧИТАЕТ НЕ ЭМБРОУЗ, ПЕРЕДАЙТЕ ЕМУ, ПОЖАЛУЙСТА, ЧТО ВЫ НАШЛИ ЕГО МЛАДШЕГО БРАТА ДЭВИДА. СКАЖИТЕ ЭМБРОУЗУ: ЭТО ЛОВУШКА. НО СЛЕДУЮЩИЙ РЕБЕНОК, ВОЗМОЖНО, НЕ УМРЕТ. МИР, ВОЗМОЖНО, НЕ ПОГИБНЕТ. ТЕПЕРЬ БЕГИ. УМОЛЯЮ. У ТЕБЯ НЕ ОСТАЛОСЬ ВРЕМЕНИ!

ДЭВИД ОЛСОН

Мать Кристофера держала в трясущейся руке расшифрованный дневник. Повернувшись к Эмброузу, она понизила голос до отчаянного шепота.

– Мистер Олсон, а где…

Но старый солдат понял с полуслова.

– Я прятал журналы под книжным шкафом Дэвида, – ответил он.

– И где стоит этот шкаф?

Эмброуз нахмурился. Подумал. Мать Кристофера выглянула в коридор. Санитары, задержав на них подозрительный взгляд, перешли в палату Кристофера, куда зашел врач.

41,4°

биИп.

– ОТВЕТЬТЕ, ПОЖАЛУЙСТА, МИСТЕР ОЛСОН, – вскричала она. – ГДЕ ЭТОТ ШКАФ?

– Уже не знаю. Я его продал.

– Куда? Кому?!

Когда санитары отрапортовали врачу, тот повернулся к матери Кристофера. И прошептал что-то охранникам. Больничное освещение делало их всех похожими на призраков. Бледных, нездорово-зеленоватых. Все взгляды устремились на нее. В этот миг она поняла, как чувствовал себя ее параноик-муж в ночь перед смертью.

Я слышу голоса, Кейт! Пусть они заткнутся!

Охранники покивали врачу и, выйдя из палаты Кристофера, направились к его матери.

– В антикварную лавку. – У Эмброуза наступило просветление. – Дэвид безнадежно испортил этот шкаф, но хозяйка магазина в незапамятные времена дружила с нашей матерью. Вот она и взяла на комиссию эту рухлядь – по доброте душевной.

– Но как, каким образом Дэвид безнадежно испортил шкаф?

– Оклеил его утиными обоями.

Мать Кристофера проглотила язык. Единственным звуком в палате было капанье раствора морфина: кап, кап, кап.

– Мистер Олсон, – прошептала она. – Вы сможете подежурить возле Кристофера вместо меня?

– Смогу, – в замешательстве ответил он. – А вы куда?

– Я знаю, где стоит этот шкаф, – сказала она.

Мать Кристофера посмотрела через коридор на сына. Щупленький, весь переломанный. Тревожный ум. Если температура будет расти с такой же скоростью, к полуночи у него будет сорок один и шесть – и мозг начнет плавиться. А решение находилось на другом конце города.

Здесь очень большой выбор. Чем тебя привлек этот шкаф, солнце?

Тем, что от него пахнет бейсбольными перчатками.

Шкаф этот стоял в спальне ее сына.

Глава 93

В ванне кто-то сидел. Окутанный облаками пара.

Кристофер прирос к полу. Огляделся по сторонам. В ванной комнате все оставалось по-прежнему. Запотевшее зеркало. Аромат крема для бритья «Ноксзема». Брошенная на раковину отцовская рубашка. Пропахшая сладковатым табаком.

– Знаешь, где ты находишься? – спросил голос.

Кристофер лишился дара речи. Отрицательно помотал головой. Нет, не знаю.

– А хочешь узнать?

Кристофер кивнул.

– Да, хочу.

– Хорошо, только это секрет. У меня могут быть неприятности. Так что подходи ближе. Я тебе на ушко шепну.

Кристофер не сдвинулся с места.

– Не бойся, малыш. Я тебя не обижу. Присядь сюда.

Говорящий похлопал рукой по бортику ванны. Из запястий на белый фаянс тонкими ручейками потекла кровь. Кристофер хотел развернуться и убежать, но не тут-то было: ноги сами понесли его вперед. Сквозь пар. Сквозь облака.

– Вот умница. Подойди к папе. Вскоре ты все поймешь.

Кристофер сделал микроскопический шажок. Второй. Третий. К нему потянулись руки. Ладонь оказалась мягкой и гладкой, с табачными пятнами между пальцев.

– Молодец, Кристофер. Давай, обними меня.

Кристоферу на плечо легла чья-то рука. И, как одеяло, закутала его целиком.

– Где я нахожусь, папа? – спросил Кристофер.

Кристофер стоял совсем близко; до него долетало табачное дыхание.

– Ты не на асфальте.

Облака развеялись и открыли ухмыляющуюся фигуру.

Это была шептунья.

Глава 94

41,5°

биИп.

Сквозь застекленное окно на противоположной стороне коридора мать Кристофера смотрела на своего сына: тот боролся за жизнь. Она была обязана его спасти. Она была обязана раздобыть послание Дэвида Олсона, хранившееся у нее дома, на старом книжном шкафу.

Но по милости Мэри Кэтрин она осталась без машины.

Оба охранника, пробежав по коридору, распахнули дверь в палату шерифа. Они чесали свои красные лица. Одутловатые, потные. Загораживали собой выход. Из-за их спин появилась медсестра, которую мать Кристофера прежде не видела.

– Миссис Риз, все в порядке? – спросила она.

– Да. Все хорошо, – солгала мать Кристофера.

Улыбаясь, медсестра закашлялась от гриппа, который не был гриппом. Она чуть дольше, чем требовалось, задержала взгляд на матери Кристофера.

– Что почитываем? – спросила медсестра.

Вопрос на один тягостный миг завис в воздухе. Медсестра почесала локоть.

– Стесняюсь сказать, – вступил Эмброуз. – Она читает подборку писем моей покойной жены. Некоторые из них довольно откровенны. Если хотите – можете тоже почитать их мне вслух. Миссис Риз как раз собиралась отлучиться – принести мне кое-что из моей машины.

Эмброуз выудил из кармана ключ и поднял его перед собой.

– Вы же помните, где я обычно паркуюсь, правда? Старый битый «Кадиллак» на углу? Весь щербатый и помятый, как я.

– Помню, мистер Олсон, – сказала мать Кристофера.

– Вот и хорошо. Я посижу с Кристофером, пока вас не будет.

Он вручил ей ключ в обмен на дневник брата.

– Спасибо вам, мистер Олсон, – сказала она.

– Не за что. Это вам спасибо, мэм, – исправил положение старый солдат.

Сжимая в руке ключ, мать Кристофера протиснулась мимо двух сомнительного вида охранников и вышла из палаты. Она направилась прямо к выходу из отделения интенсивной терапии; там пришлось подождать автоматического открытия дверей. От боли под ребрами она содрогнулась. Действие обезболивающего заканчивалось, но время поджимало.

Да открывайтесь же. Ну. Быстрее, черт побери.

Она обернулась: медсестра везла Эмброуза на кресле-каталке обратно в палату Кристофера. Сын лежал на больничной койке.

41,6°

биИп.

Двери зажужжали, как стая саранчи. Мать Кристофера выбежала из отделения.

Глава 95

Внезапно миссис Хендерсон содрогнулась. От противного холодного сквозняка, который дул откуда-то изнутри. И напоминал зубную боль. Она понимала, что опаздывает. Это недопустимо. Так твердил ей голос.

Недопустимо.

Она ускорила шаг. Прошла мимо кранов и бульдозеров строительной компании «Коллинз Констракшн» – они застыли без движения, точь-в-точь как ее благоверный в больнице. Огромные бесполезные железяки, совсем как те, что поддерживают жизнь в этом мерзавце. В отличие от нее, врачи не могли взять в толк, почему он не умер. Но она-то соображала, что к чему. Знала, как это аукнется. Всем. И в первую очередь Кристоферу.

Припарковав автомобиль шерифа на обочине, миссис Хендерсон вошла в Лес Миссии.

Бывать здесь ей не доводилось, но куда идти – она знала назубок. Голос подсказывал. У дерева – налево. За валуном – направо.

Прямо по этой тропе, миссис Хендерсон.

Миссис Хендерсон бросила взгляд на грунт под ногами. И увидела следы всевозможных размеров. Все они вели к одному и тому же месту. Куда направлялась и она сама.

Быстрее. Еще быстрее.

Еле передвигая усталые ноги, миссис Хендерсон пустилась бежать. Из-за раны в боку, которая с каждым шагом раскрывалась, чувствовался легкий дискомфорт. Но, как любили повторять школяры, не надсадишь пупок – не срубишь дубок. В походных ботинках она пробиралась сквозь снег с грязью. Пробежала через тоннель, где за ней вприпрыжку, по-щенячьи, увязалось с десяток оленей. Голос в голове подгонял все громче и громче.

Шевелись. Время поджимает.

Миссис Хендерсон добралась до поляны и остановилась.

Вид был прекрасен. Прекрасней, чем ее муж, стоявший рядом с нею у алтаря. Прекрасней их клятвы верности. И первой брачной ночи. Миссис Хендерсон в жизни не видела ничего прелестнее. На поляне расположилось великолепное старое дерево, а на ветвях – красивейший домик.

Дерево окружили сотни людей.

Все хранили молчание, как в церкви.

Кое-кого из присутствующих она знала по школе – например, миз Ласко, Брэйди Коллинза, Дженни Херцог. Некоторых выпускников, которые в мгновенье ока превратились из милых ребятишек в лысых пожилых мужчин. Знакомы ей, однако, были не все. Кого-то она, возможно, видела в продуктовом, на заправке или во время краткого пребывания за решеткой. Так что в целом создавалось впечатление, будто она знала всех. Поэтому она чувствовала себя непринужденно.

Поэтому все они чувствовали себя непринужденно.

Она шла через поляну, и толпа расступалась перед ней, как воды Красного моря[71]. Все лица повернулись в ее сторону. Все лица улыбались. Все были рады друг другу. Наступил день славы. Никакой боли. Никакого страдания. За всю свою жизнь миссис Хендерсон не ощущала духа Рождества как чуда.

Миссис Хендерсон подошла к миз Ласко. Женщины улыбнулись и кивнули в знак приветствия, а потом рассмеялись над этой глупой чопорностью. Потом обнялись, как некогда разлученные родные сестры. А они случаем… не родные? А все присутствующие? Миссис Хендерсон удержала миз Ласко в объятьях. Затем каждая по-матерински положила руки на плечи тех, что помоложе: Брэйди Коллинза и Дженни Херцог. Всем им вдруг стало легко. В какой-то миг всех посетила одна и та же мысль.

Наконец-то меня понимают.

Ведь миз Ласко больше не придется изображать трезвенницу, Брэйди Коллинзу больше не придется ночевать в конуре, а Дженни Херцог больше не придется раздеваться перед сводным братом. А если какие-нибудь презренные личности, вроде матери или дружков Кристофера, вроде шерифа или Эмброуза Олсона, будут путаться под ногами, их можно просто пырнуть ножом столько раз, сколько потребуется. От непонимающих надо избавляться. А коли дело дойдет до войны – понятно, кто победит.

Потому что в войнах побеждают хорошие парни.

Все четверо опустились на колени и вместе прикоснулись руками к дереву. Дерево излучало приятное тепло, как попка младенца. Они испытали ни с чем не сравнимое умиротворение. Для них будто бы смешались ощущения от прохладной стороны подушки и от теплой ванны. В одно мгновенье лихорадка улеглась. Зуд в руках прекратился. Они наконец обрели покой. Затишье перед бурей.

Мир перед войной.

– Час настал, – изрекла миссис Хендерсон.

Она подтащила свой дорожный чемоданчик. Руки ощупали мягкую кожу. Холодная молния податливо разошлась, будто позвонки разлетелись в стороны. Порывшись в чемоданчике, миссис Хендерсон достала остро заточенный мясницкий нож.

– Вам помочь? – предложил Брэйди Коллинз.

– Конечно, Брэйди. Спасибо. Ты так любезен. Бабушка могла бы тобой гордиться, – ответила она. – Почему бы тебе, к примеру, не постоять на страже?

Улыбаясь, Брэйди Коллинз достал из своего рюкзака пистолет. И начал расхаживать взад-вперед, охраняя соратниц от Тормоза Эда, который, понятное дело, прятался где-то в лесу.

– Можно мне тоже? – с горячностью спросила Дженни Херцог.

– Конечно, можно, Дженни. Не прохлаждаться же тебе тут попусту, голубушка.

С гордой улыбкой Дженни запустила руку в чемоданчик. Она выудила оттуда дюжину швейных иголок и моток черной шерстяной пряжи. Тогда миссис Хендерсон повернулась к собравшимся и пристально вгляделась в беспокойные лица.

– Можно первым вызвать моего сводного брата? – тихо спросила Дженни Херцог.

– А ты точно не хочешь приберечь его напоследок? – уточнила миссис Хендерсон.

– Точно, мэм, – ответила Дженни.

– Хорошо. Скотт… прошу сюда.

Сводный брат Дженни подошел и улыбнулся.

– Вызывали, мэм? – пылко спросил он. – Чем могу быть полезен?

– Можешь до скончания века испытывать то, что ты делал с Дженни, и никто этого не прекратит. Как тебе такой вариант?

– Супер, – ответил он.

Скотт в трансе кивал, а его сводная сестренка Дженни тем временем отмотала черную нить, вдела ее в игольное ушко и передала миссис Хендерсон. Старушка ласково погладила девочку по голове и двинулась к Скотту. Левой рукой она сомкнула ему губы, а правой, натренированной на уроках домоводства, принялась наглухо зашивать мальчишеский рот.

За этим занятием она даже не слышала его душераздирающих криков из-за белого шума в собственной голове. Улыбаясь, миссис Хендерсон лелеяла какие-то воспоминания. Раньше было проще. Когда девочкам предписывалось посещать уроки домоводства, а мальчикам – ручного труда. Когда мужчины хранили верность женам и даже не помышляли о разводе. Когда старые добрые времена еще были новыми добрыми временами. Когда все было лучше. И снова будет, как тогда. Тонкий голосок обещал, что это непременно сбудется. Вот тогда-то муж станет ее ценить.

А требовалось от нее всего ничего: играть свою роль.

И остальных натаскивать.

Накладывая стежок за стежком, она разглядывала дом на дереве. Прелестный маленький домик. По ту сторону двери находился ее муж. Она почти разбирала его шепот.

– Дорогая, давай-ка уедем прямо в пятницу на все выходные.

– В смысле? – удивилась она.

– Хочу провести время с женой. Жаль, что у нас не собраны вещи.

– Ну почему же: собраны! Я в библиотеке припрятала. Вот, смотри!

– Ты лучшая жена, о какой только можно мечтать.

На сей раз можно будет забросить чемоданчик в багажник его автомобиля и уехать. Не важно куда. Ведь она вновь станет молодой. Рыжеволосой. Прекрасной телом. И будет проживать этот день до скончания века. Глядишь – и закалывать мужа ножом не придется.

– Куда же мы отправимся, дорогой? – в конце концов спросила она.

– В домик на дереве, куда же еще? Здесь такая красота.

Миссис Хендерсон, погрузившись в мечты о новой реальности, даже не заметила, что уже превратила Скотта в почтаря.

– Скотт, до Рождества – всего ничего. А тут ветви голые. Украшений бы раздобыть, – сказала она.

Дженни вручила Скотту веревку, которую миз Ласко обрезала мясницким ножом до нужной длины. С этой веревкой Скотт стал взбираться на дерево по лестнице из маленьких колобашек, похожих на молочные зубы. Нащупав первый толстый сук, долез до его края. Затем привязал к нему один конец веревки, а другой обмотал вокруг шеи. Когда Скотт прыгнул вниз, шея хрустнула, будто вилочковая косточка, но он не умер. Миссис Хендерсон так и предсказывала: он не умрет. Никто больше не умрет.

– А когда можно будет умертвить его в потопе? – спросила Дженни.

– Как только мы выиграем эту войну, Дженни, – улыбнулась миссис Хендерсон. – Следующий!

Миссис Хендерсон повернулась к сторожу со стройки «Коллинз Констракшн», который прикидывал размер сверхурочных, положенных ему за ночное дежурство, причем в сочельник. Толстыми черными нитками старуха зашила ему веки; его истошные крики утонули в ее беспокойных мыслях. За годы работы в государственной школе она научилась обходиться подручными средствами. У нее на примете имелись сотни горожан, которые прямо напрашивались на превращение в почтарей. Она бы и рада была прошить их всех вручную, как Скотта, но, увы, время поджимало. Близилась полночь. А ведь им еще предстояло подготовиться к жертвоприношению Кристофера. А значит, ей придется отпустить бразды правления и доверить людишкам зашить себе глаза и рты самостоятельно, тогда как миз Ласко, Дженни и Брэйди будут выдавать иглы, застежки-молнии, шерстяную пряжу и простые нитки.

Мне одной нипочем не управиться.

– Следующий!

Глава 96

Шептунья поднялась из ванны. Нагая. Испещренная пулевыми отверстиями, колото-резаными ранами и ожогами. Кристофер завопил. Рванул к двери. Шептунья ступила на мокрый кафельный пол. Кристофер дотянулся до дверной ручки. Заперто.

Его заманили в ловушку.

Шептунья напала сзади. Приподняла его над полом, хотя он трепыхался, как рыба. И распахнув пинком дверь, вышвырнула его на сук. Кристофер и рад был бы отползти подальше, но руки приклеились к дереву, как липучки.

А шептунья остановилась на пороге домика на дереве. На ней было ее лучшее выходное платье – изодранное в клочья, с кровавыми потеками. Затворила за собой дверь. И мертвыми кукольными глазами уставилась на Кристофера.

– Криссстоффферрр. Часссс нассстал, – прошипела она.

Шептунья неспешно подступала к нему. Кристофер вскрикнул.

– НЕТ! ПРОШУ!

Натянув улыбку, она подтащила к себе Кристофера за уши. Потом обхватила его обеими руками и змеей скользнула вниз по стволу.

Ф

Ш

Ш

Ш

Ш

Ш

Ш

Ш

Ш

Ш

Ш

Ш

Ш

Ш

Ш

Ш

Ш

Ш

Кристофер оглядел поляну. Там, внизу, собралось все ее войско. И не сводило с него глаз. Шептунья ползла дальше. Вниз. Они миновали десятки домов на деревьях. Двери всюду заперты. Шторы задернуты. Что там внутри – не видать, зато Кристофер уловил голоса. Детское хихиканье. Тут заерзала одна дверная ручка.

– Не сейчас. Устроим ему сюрприз, – шепнул голосок.

И ручка замерла. Шептунья скользила все ниже. Вот и следующий домик на дереве. С розовой дверью. Откуда слышалось дыхание.

– Из него бы получился чудный домашний зверек, – прошептала маленькая девочка.

Она скребла дверь ногтями, как школьную доску. Они поравнялись со следующим домиком. Занавески сине-белые, как платье сказочной девочки Дороти.

– Он хоть знает, где находится? – раздался тихий мужской голос.

– Скоро узнает, – чуть слышно ответил женский.

Шептунья приземлилась у самого корневища. Прямо перед огромной дверью в гигантском стволе. Она окинула победным взором свое войско. И воздела руки Кристофера. Сонм взревел, как Таймс-сквер в новогоднюю ночь. До Кристофера доносился барабанный бой. Четверо почтарей ухватили его за руки, за ноги. Придавили к стволу. Спиной он чувствовал не кору. А живую плоть. Влажная и теплая. Кристофер испустил вопль.

– Прошу! Не убивай меня! Пожалуйста!

– И не собираюсь, – невозмутимо сказала шептунья.

– Тогда что ты со мной сделаешь? – Кристофер испугался еще больше.

– Не скажу. – Шептунья улыбнулась.

Она запустила длинные грязные ногти себе под кожу. Выдрала из груди ключ. И кистью руки пронзила древесную плоть. Ладонь ее завертелась в утробе дерева, будто там ее перемалывал измельчитель отходов. Вместе с кровью. И с мясом. Наконец она нащупала в трухлявой плоти замочную скважину. И повернув ключ, отомкнула замок…

Щелк.

Наверху тут же заревел сонм обитателей домов на деревьях. Истошный крик ворвался в голову Кристофера. Он обшаривал поляну. В поисках спасения. Но на всех тропах дозором стояли человеки-почтари.

– Час настал! Час настал! – хором взывали голоса.

Шептунья погрузила ключ обратно под кожу, как в жидкий цемент. Кожа тотчас же стянулась. Ключ замурован. Шептунья открыла дверь. Из ствола хлынул свет. Прямо на Кристофера. Его ослепило. По телу пробежал холодок.

– Что это за место?! Где я?! – кричал Кристофер.

– Я-то думала, ты вспомнишь, – произнесла шептунья.

Дерево – Кристофер чувствовал – излучало энергию. Статическое электричество от миллиона воздушных шариков. Он вспомнил, как шел по следам. И дерево ощущалось ладонью как плоть. Вспомнил. Как провел тут шесть дней. Как его согревали. Как выхаживали. Наделили мозгами. Оставили на верхушке этого дерева, чтобы он напитался всем.

Но внутри он никогда не бывал.

– Кристофер, ради твоего же блага, – сказала шептунья.

И подтолкнула его к свету. Слепящему глаза. Из древа пушистыми белыми облаками валил пар. Не переставая кричать, Кристофер упирался ногами. Царапался. Вырывался. Шептунья подняла его над землей. Он брыкался. Различал запахи внутри света. Кухня. Ржавые ножи. Вода в отцовской ванне. Больничный дух.

– НЕТ! НЕТ! – заголосил он.

А сам руками вцепился в ствол. Горячий, будто в лихорадке. Шептунья отодрала руки Кристофера. Но он извернулся. Уперся ногами в дверную коробку. Тут его облепили человеки-почтари. Кристофер отбивался что было сил. Раскидал почтарей во все стороны. С его силой им не совладать. Но Кристофера опять сгребли изрытые шрамами лапы шептуньи. Шершавые, как наждак. Сжав его мертвой хваткой, она притянула к себе его лицо. И буравила взглядом. Горевшим злобой и безумием.

– ЧАС НАСТАЛ!!!!!!!

Кристофер оглядел поляну. Там проступили десятки следов. Хотя сами люди были недоступны его взору. Но они там. Он их чувствовал. Горожане на реальной стороне. С заштопанными глазами. Превращенные в почтарей. Весь мир кричал от боли. Глаза слепило. Размывались границы миров. Воображаемого и реального. Разделявшее их стекло вот-вот грозило разлететься вдребезги.

Кристофер запрокинул лицо к небу. Падали звезды. На миллионы кусочков разбивались созвездия, точно рассыпанный по полу пазл. До полуночи оставалось шесть минут. Шесть минут до Рождества. Кристофер закрыл глаза. Успокоил рассудок. И прошептал:

– Молю, Господи. Помоги мне.

Откуда ни возьмись на горизонте замаячило облако. Облако-лицо. Заполонявшее собой все небо. И тотчас по телу Кристофера разлилось спокойствие. Шумы вокруг умолкли, будто на пульте выключили звук. Он слышал только собственное сердцебиение. Пиканье медицинских аппаратов. Голос ветра.

– Кристоферрррр, – позвал ветер.

Шептунья подтолкнула его вперед. Кристофер почувствовал, как его левая ступня пересекла границу света и тьмы.

– Не преступай светового порога, Кристофер. Сразись с ней, – шептал голос.

Не могу. Она сильнее.

Руки Кристофера налились свинцом. Теперь и правая нога переступила ту же черту. Он хотел одного: уснуть. Крепко-крепко.

– Надо убить ее до полуночи! – завывал ветер.

Мне не справиться с ней в одиночку.

– Почему же не справиться? Ночной кошмар – это всего лишь сон наизнанку. Повтори, Кристофер!

– Ночной кошмар – это всего лишь сон наизнанку, – произнес Кристофер вслух.

Шептунья перевела на него взгляд.

– Ты с кем там болтаешь?! – возмутилась она.

– Еще разок повтори! – шептал ветер.

– Ночной кошмар – это всего лишь сон наизнанку, – возвестил Кристофер.

И тут шептунья заверещала.

– С кем ты болтаешь? – без остановки повторяла она, но Кристофер уже не слышал ее голоса.

Все вопли стихли. Воцарилась тишина. Воцарился мир. В воздухе повеяло свежестью и прохладой. И только ветер нашептывал:

– А во сне мои возможности безграничны.

– А во сне мои возможности безграничны, – повторил Кристофер.

– Потому что здесь… – продолжал ветер.

Кристофер закрыл глаза. Мысленным взором он представил, как шарит в темноте у себя под веками в поисках выключателя. А когда удалось зажечь свет, ему открылось нечто большее, чем просто знание. Это была сила. Дикая и яростная. Подняв веки, Кристофер уставился на шептунью. Глаза у нее забегали. Она пришла в ужас.

– …я – Бог, – закончил Кристофер.

Одним прыжком он отскочил от светового проема, отшвырнув с дороги шептунью. Она грохнулась на краю поляны, в сотне метров от него. Почтари с оленями, замерев, вылупили свои глазищи. Руки Кристофера казались ему чужими. Он не мог поверить в свое могущество.

Шептунья поднялась с земли. Кипящая гневом. Или это розыгрыш? Почтари с оленями обернулись в сторону Кристофера. Тысячи глаз. И все горели жаждой мести за властительницу. Но Кристофер застыл. Не бежал. Не прятался. А медленно опустил руку в карман и вытащил кожаный чехол. Из которого достал тупой серебряный клинок.

– Ты сошла с асфальта, – спокойно изрек Кристофер.

Он разглядел замурованный под кожей ключ. Потом занес над головой серебряный клинок и бросился прямо на нее.

Глава 97

Мать Кристофера бежала по шоссе. За пятнадцать минут она домчалась до пансионата «Тенистые сосны», возле которого Эмброуз держал свой видавший виды «Кадиллак». Пятнадцать минут езды мимо горящих магазинов, вдоль брошенных разбитых автомобилей, где в полутьме хозяйничали устрашающего вида субъекты. Ни такси. Ни полиции. Кругом – только насилие. У нее разламывались ребра. От болеутоляющего остались одни воспоминания. Мать Кристофера держала в поле зрения часы на приборной панели.

Десять минут до полуночи.

Свернув с девятнадцатого шоссе, она сбросила скорость почти до нуля. Ей представлялось, что весь район будет сверкать иллюминацией, что семьи будут поднимать предпраздничные бокалы. Что детей будут загонять в постель – ведь Санта-Клаус обходит стороной дома тех, кто не ложится спать вовремя.

Но ей открылось совсем иное.

Улицы застыли в жуткой тишине. Ни один фонарь не горел. По обеим сторонам дороги столбами застыли олени. Их черные глаза сверкали в лунном свете. Наблюдали за ней. Выжидали.

Она свернула на Хейз-роуд.

Там заглядывала в каждый дом. На елках мерцали украшения. Но гостиные пустовали. Никто не смотрел рождественские телепередачи. Люди как сквозь землю провалились.

Остались одни олени.

А вот и поворот в ее квартал. Мать Кристофера проехала угловой дом – бывшее жилище Олсонов. Не увидела ни Джилл, ни Кларка. Миновала дом Херцогов. Ни Дженни Херцог, ни ее сводного брата не заметила. Ни следа автомобилей на подъездных дорожках. На улице, ведущей в Лес Миссии, она тоже не увидела никого и ничего.

Но что-то почувствовала.

На кончиках волос. Назойливое. Нечто жуткое исходило от этого леса. И ширилось. И бежало.

Она продвигалась по улице.

К своей подъездной дорожке.

И тут на крыльце бревенчатого особнячка напротив показалась жившая там старуха. В белой ночной рубашке. С кружевными оборками. Босая. И бросилась под колеса. Фары выхватили ее лицо. Старушечьи глаза и рот были зашиты черной шерстяной нитью. Мать Кристофера с криком ударила по тормозам. Старуха замычала сквозь стежки…

– Ууууж тааакой был вииииидныыый паааарень!

…и ринулась в Лес Миссии, как вставшая на дыбы олениха. Мать Кристофера вгляделась в лес – посмотреть, что будет дальше. Но ничего не произошло. Витало лишь ощущение. Смерть уж близко. Все мертво. Мы умрем на Рождество. Мать Кристофера взглянула на часы.

До полуночи оставалось шесть минут.

Шесть минут до Рождества.

Глава 98

Миссис Хендерсон лихо владела иголкой и ниткой – только пальцы мелькали. К ней выстроились в очередь терпеливые почтари. Сквозь кроны деревьев она взглянула в ночное небо. Ветви гнулись под тяжестью удачной добычи – оберегов. Те брыкались, вертели шеями, натирали себе раны-ожоги. Но ни один не умер. Да и не должен был умереть.

– Следующий, – подозвала миссис Хендерсон.

От полуночи ее отделяло всего шесть минут, но и в очереди оставалось не так уж много душ. Успеть можно. Все будет готово к сроку! Миссис Хендерсон покосилась на миз Ласко. Молоденькая учительница зашивала глаза Джилл и Кларку – прелестной паре молодоженов, которые вознамерились наполнить домик на дереве, как чрево, ребятишками. Сегодня ночью они получат все, о чем мечтали. Сегодня ночью мечты сбудутся у всех.

23.54

Миз Ласко ощущала этот вкус. Когда она облизывала губы, ощущение только усиливалось. Это был вкус алкоголя. И не просто алкоголя. А именно виски, который ее мать наливала в простую чайную ложку, когда у миз Ласко в младенчестве резались зубки. От виски у нее переставали болеть десны. Миз Ласко провела языком по губам. И виски превратился в сладкое вино, знакомое еще с той поры, когда мать водила ее причащаться. Миз Ласко пригубила это красное вино, но не успела она его проглотить, как вино превратилось в шампанское. Шампанским мать поздравила ее с окончанием колледжа. «У нас в роду до тебя, дочка, образованных не было», – сказала она. Сейчас мать ждала ее в домике на дереве. Там в честь миз Ласко готовилось многолюдное застолье. Ей опять светила хмельная радость. Ей светило безнадежное, радостное забытье.

– Следующий, – вызвала миз Ласко, соединив последним стежком веки Джилл.

23.55

Дженни Херцог провела Джилл и Кларка в конец очереди, которая выстроилась под лестницей, ожидая внимания миссис Хендерсон. Дженни посмотрела на дрыгающего ногами сводного брата Скотта, который болтался на нижней ветке. Затем подняла глаза на прекрасный домик на дереве, что стоял у него над головой. Она втянула носом воздух, но лесного запаха почему-то не почувствовала. А почувствовала запах своей матери. Запах духов, лосьона, лака для волос и мягкой, теплой материнской кожи. Мать шептала: «Заходи, Дженни. Устроим с тобой ночной девичник. Попкорн сделаем, кино посмотрим в твоей комнате. Скотт больше тебя не потревожит. Ты теперь в безопасности на веки вечные».

– Следующий, – выкликнула миссис Хендерсон.

23.56

В очереди остались всего двое. Дебби Данэм и Даг. Пока Даг не вошел в лес, он был в тоске. В глубокой тоске. Покуда не узрел Дебби Данэм. И ее улыбку. Такой восхитительной, откровенно похотливой улыбки он и представить себе не мог.

– Что случилось, Даг? – спросила она.

– Мэри Кэтрин мне изменила, – ответил он.

Дебби Данэм сочувственно покивала.

– Мне сто раз изменяли, – шепнула она. – Не хочешь ей отплатить той же монетой?

Даг притих. Он думал о Мэри Кэтрин, и тоска росла у него внутри, прямо как дитя, которым наградил Мэри Кэтрин неизвестно кто.

– Хочешь посмотреть на меня голенькую, Даг? – предложила Дебби.

Он кивнул, надеясь отвлечься. Невзирая на холод, она стала медленно освобождаться от униформы магазина «Джайэнт Игл». Даг увидел ее нагое тело, свежее, как спелый персик. Затем она подарила ему долгий поцелуй с языком. Язык у нее был верткий, как змея.

– Даг, не надоело тебе быть правильным с неправильной девочкой? – спросила она.

Эти слова были так же сладостны, как ее дыхание. А уж когда ее рука скользнула вниз и коснулась Дага, тоска разлетелась вдребезги, выпустив на свободу то, что за ней скрывалось. Ярость.

Столько лет он оставался образцовым бойфрендом. Столько лет уважал нравственные устои Мэри Кэтрин. Ничего не требовал. Вместо того чтобы дать волю своим желаниям, притворялся, будто нечаянно задел через свитер ее грудь. А потом узнал про этот обман. Образцовая девочка стояла на коленях в машине. Образцовую девочку обрюхатил неизвестно кто.

– Вот поднимемся в домик на дереве – и там я буду целиком принадлежать тебе, – пообещала Дебби. Тут она отпустила руку Дага, чтобы миссис Хендерсон без помех зашила ей рот.

Ну наконец-то, говорила про себя Дебби. Наконец-то ей встретился приличный парень, от которого она наберется хорошего. Ну наконец-то, говорил про себя Даг. Наконец-то ему встретилась дрянная девчонка, от которой он наберется плохого. Уже в полночь они будут принадлежать друг другу, и он сможет забыть Мэри Кэтрин. Навсегда.

– Ты следующий, Даг, – объявила миссис Хендерсон, стягивая последним стежком веки Дебби.

23.57

Брэйди Коллинз увел Дебби Данэм в конец очереди. Он впервые видел перед собой голую девчонку, но все мысли были о том, что она мерзнет. Ему не раз и не два доводилось мерзнуть в собачьей конуре. Сняв куртку, Брэйди Коллинз отдал ее девушке. Куртка оказалась ей мала, но пригодилась, чтобы укутать замерзшие ноги. Эта голая красотка погладила его по голове и попыталась улыбнуться, но стежки на губах помешали. Без куртки Брэйди озяб, но не обращал на это внимания. Мать сидела в домике на дереве. Сверху доносился ее голос:

– Брэйди, вылезай из конуры. Мамочка здесь, в теплой кухне. Хватит торчать на холоде. Твоя мама любит тебя.

23.58

Миссис Хендерсон зашила Дагу глаза. И наконец-то опустила иголку с ниткой. Обведя глазами дерево, она поняла, что их работа завершилась.

Остались только ее сообщники.

Их четверка обменялась взглядами и гордо улыбнулась. Управились до полуночи. Миссис Хендерсон вручила миз Ласко свою иглу с ниткой. Молоденькая учительница почти не стонала, зашивая себе рот. Но миссис Хендерсон все равно бы не услышала. Она помогала Брэйди Коллинзу и Дженни Херцог накладывать стежки.

Руки-крюки.

Вскоре и дети были готовы; осталась только миссис Хендерсон. Игла входила ей в кожу легко, как нож – в горло мужа. Кричала она, как в первую брачную ночь. От боли, смешанной с наслаждением. Почему-то мать заранее не рассказала, как это больно и как приятно.

– Я тебя жду, дорогая, – крикнул ей муж из домика на дереве. – Давай отправимся в путешествие прямо сейчас.

С зашитыми глазами и ртом миссис Хендерсон ухватилась за первый брусок лестницы. За первый молочный зуб.

И стала взбираться по лестнице в домик на дереве.

А следом – ее паства.

До полуночи оставалась одна минута.

Одна минута до Рождества.

Глава 99

биИп.

Эмброуз выпрямился в кресле. Прислушался к звукам аппаратуры, поддерживающей жизнь Кристофера.

биИп.

Он пообещал Кейт Риз не отходить от ее сына. Эмброуз был не из тех, кто нарушает свои обещания.

Помоги ему, Дэвид.

Это было сказано безмолвно и торжественно. Он не заметил, как у него за спиной отворилась дверь.

биИп.

Но почувствовал скачок температуры.

– Кто здесь? – спросил он.

Тишина. Дыхание.

– Сестра, это вы?

биИп.

– Или доктор? – переспросил он. – У мальчика рука – словно раскаленный металл. Какая у него температура?

Молчание затягивалось. А потом…

– Сорок один и семь, – прошептал голос. – Но я не доктор.

Эмброуз нахмурился. Но пытался сохранять спокойствие.

– Его мозг начинает плавиться, – сказал Эмброуз. – Вызовите специалиста.

– Уже, мистер Олсон, – ответил тот же голос.

Эмброуз прислушался. Он не знал, кто это. Мужчина. Женщина.

– Когда придет врач? – спросил он.

– Скоро, – ответил голос.

Эмброуз слышал, как эта личность кружит рядом с ним. Тихий топоток. Потом легкое эхо. Посторонних в палате было более одного.

– А если точнее? – упорствовал Эмброуз.

– Трудно сказать. В больнице нехватка персонала. Все слегли с гриппом, – был ответ.

Голос приближался. Еще шажки. Вкруговую.

биИп.

– Ну что ж, – спокойно сказал Эмброуз, вцепившись в край постели Кристофера. – Я понимаю.

Тут вдруг Эмброуз услышал насмешливый хохот полудюжины людей.

– Он понимает, «ну что ж», он понимает, – кудахтали голоса.

– Полагаю, в ваших рядах нехватки персонала нет, – сказал Эмброуз.

Смех умолк, а за ним раздался знакомый звук. Хиссссссс.

Это был газ.

– Мистер Олсон, – позвал голос.

У Эмброуза застыла в жилах кровь.

– Да, миссис Кайзер? – откликнулся он.

– Смерть уже здесь, Эмброуз. И не говорите, что я вас не предупреждала, – проскрипела она.

Внезапно в него вцепилось с десяток рук. Он пытался заслониться, но толпа его одолела. Его рот накрыл холодный пластик наркозной маски. Газ вырывался из баллона с шипеньем, как змея. Хисссс.

– Пошли вон! – вскричал Эмброуз.

Старый солдат откинулся назад и вслепую замахал руками. Схватил кого-то за вихры. Кому-то вдавил глаза. Лес рук пригвоздил его к креслу. Кресло перевернулось, и Эмброуз вывалился на пол. В считаные секунды на него напустилась вся свора. Он отбивался что было мочи, но одолеть их не смог. Руки и ноги не слушались. Он же старик. Слепой. Беспомощный. Из последних сил он сорвал с лица маску. Но ее тут же вернули на место. Ему оставалось только ждать, когда лопнут легкие.

– Дышите глубоко и считайте вслух от десяти до одного, – сказал первый голос.

До полуночи – одна минута.

Он глотнул воздуха.

И услышал длинный сигнал остановки сердца Кристофера.

бииииИИИИИИИ

Глава 100

Кристофер бросился на шептунью.

Ее войско паутиной опутало Кристофера. Олени норовили укусить. Почтари преграждали дорогу. Своими телами они поднимали ураган, и Кристофер был в эпицентре.

– ДЕРЖИ ЕГО! – взвизгнула шептунья.

Кристофер выхватил взглядом болтающийся у нее на шее ключ. И с серебряным клинком в руках взвился в воздух. Он приземлился на обе ноги; под ним была оленья спина. Перепрыгнул на плечи почтарей. Те стали тянуть к нему руки. Кристофер поспешил ускользнуть. Он бежал все дальше, все быстрее. И чувствовал: тело его с каждым шагом меняется. Почему-то его сопровождал свет от дерева. Голова уже болела как-то по-другому. Лихорадка обернулась знанием. Он даже сам не верил, что бежит с такой скоростью.

– АТУ ЕГО! ПОЙМАТЬ НЕМЕДЛЕННО! – надрывалась шептунья.

Олени наступали со всех сторон, но чересчур неспешно. Кристофер юркнул меж оленьих ног. Перемахнул через рога. И сам удивлялся, до чего же стремительно проносятся мимо деревья. Ощущение было такое, словно он оказался за пределами собственного тела.

Но боль прочно засела в тех пределах.

Она крепла с каждым шагом. Душила его своими руками. Из носа капала кровь. Кристоферу вспомнился Дэвид, лишенный энергии, как использованная батарейка. А ему самому надолго ли хватит заряда, после которого останется только боль? Близилась полночь. Либо убьет он, либо убьют его.

Шептунья стояла впереди, пристально следя за клинком в его руке. Кристоферу на мгновенье померещилось, будто у нее во взгляде мелькнул страх. Обугленной рукой она прикрыла ключ. Затем развернулась и удалилась в лес. Кристофер помчался за ней. Глядя под ноги, он видел ее следы на грязной, кровавой тропе.

По этим следам он вышел к ручью вблизи козьего мостика. Ботинки насквозь промокли, ноги окоченели. На миг он вспомнил, как замерзал в больнице, на реальной стороне. Замерзал в больничной рубахе.

Знаешь, где ты находишься?

Кристофер перебежал через ледяной поток. От холода он весь одеревенел, а потом его бросило в жар. Ноги теперь горели не меньше, чем лоб. Из ручья Кристофер выпрыгнул обратно на тропу. Вдалеке мерцал одинокий фонарь. Кристофер заметил перед собой развилку. Глянул на землю: задумался, куда свернуть.

А следы вдруг оборвались.

Кристофер остановился. Запаниковал. Это какой-то обман. Ловушка. Очередной способ тянуть время, чтобы потом убить его. Он огляделся по сторонам. И не увидел ничего, кроме деревьев. Шептунья могла прятаться где угодно. Он сам шел ей в руки. Кристофер прислушался: не выдаст ли она себя шорохом. И ничего не услышал. Только ветер и собственное дыхание.

Хрясь.

Запрокинув голову, Кристофер вгляделся в древесные кроны. Там, в полумраке, таились сотни почтарей. Они свисали с верхних сучьев, будто сосульки. Кристофер пустился наутек – и все почтари разом спрыгнули на тропу.

Кристофера окружили.

Весь лес кишел почтарями. На Кристофера бросились олени. Он ухватился за ветку: хотел залезть на дерево. Подтянулся на один сук. На другой.

Но шептунья уже затаилась на дереве, как змея.

Изогнувшись, она поймала его за руку.

Кристофер вскрикнул и свалился на тропу. Где олени прижали его к земле. Искусали. От них веяло больничным духом. Вроде антисептиков. У Кристофера не осталось сил кричать. Он понял, что пришла его смерть. В ожидании неизбежного он прикрыл глаза, но вдруг услышал, как оленей расшвыривают в стороны. Кристофер поднял голову.

Это был славный человек.

– А НУ, ПРОЧЬ ОТ НЕГО! – закричал он.

Олени набросились на славного человека. Выгрызли куски мяса на плечах. Кровь заливала рубашку. Стекала с пальцев. Он схватил Кристофера за руку.

– ЗА МНОЙ!

– НЕТ!!!!!!! – взвизгнула шептунья. – ХВАТИТ ЕМУ ПОМОГАТЬ!!!!!

Она спрыгнула с дерева; Кристофер со славным человеком пустились наутек. Олени и человеки-почтари бросились в погоню.

– Как тебе удалось бежать? – задыхаясь, спросил Кристофер.

– Дэвид.

– Где же он?

– Отправился за подмогой. Я не единственный, кто стремился вырваться на свободу. Вперед!

Они бежали бок о бок. По тропе. Держа курс на свет уличного фонаря. Голубой, как луна. Из леса они выскочили на опушку. И устремились к дороге. Перед Кристофером, словно цирковой шатер, раскинулся его квартал.

Воображаемый мир бесповоротно сошел с ума.

Кристофер увидел, как над городом прицельно собираются облака. Услышал сотни людских воплей. Человек в девичьей скаутской форме затащил себя в кусты. Другой человек подтянул себя в какой-то фургон. Влюбленная парочка самозабвенно целовалась. Никого из них он прежде здесь не встречал. Все они кричали одно и то же.

– Вытащи нас, Кристофер. Умоляем!

Кристофер со славным человеком ринулись к дороге. Ее обступили человеки-почтари, которые веером выступали из тлеющих дворов. Из-за деревьев выскочила шептунья со своим оленем и, как молния, бросилась прямо на беглецов.

– ОТДАШЬ ЕГО МНЕ! – прошипела она.

Шептунья запрыгнула на плечи славному человеку в тот миг, когда тот перебросил Кристофера через почтарей на асфальт: там безопасно. Кристофер упал в знакомом тупике и расцарапал все тело о шершавую поверхность. Но тут же вскочил. И увидел, как шептунья рвет на части славного человека. Впивается обгорелыми руками, будто когтями, в его плоть.

– Хватит ему помогать! – твердила шептунья.

Славный человек оттолкнул ее и пополз на проезжую часть. Шептунья скользнула на тротуар. У нее задымилась и вспыхнула пламенем нога. На асфальте оставалась жидкая кожа, которую смывало кровью. С воплями и проклятьями шептунья тут же отпрыгнула на подъездную дорожку.

И подозвала оленей. Те, будто фишки на игровом столе рулетки, расположились на мостовой вплотную один к другому. По их спинам шептунья устремилась за славным человеком, ползущим по проезжей части. Задрала ему голову и вонзила зубы в горло. Шея у него хрустнула, как вилочковая косточка из индейки. Шептунья пожирала его заживо. Сейчас или никогда. Кристофер услышал гул церковного колокола. До полуночи оставалось десять секунд. Десять секунд до Рождества.

10

Олени атаковали славного человека. Лязгали зубами, кусались. Кристофер понимал, что шептунью необходимо убить сейчас же. Он осмотрел ее тело. Следы пуль. Ножевых ран. Многочисленных ожогов.

Все тело было сплошь испещрено шрамами. Однако убить ее ничто не могло. До поры до времени.

9

Кристофер сжал в руке тупой серебряный клинок. Закрыл глаза, чтобы собраться с духом, но слышал лишь крики. Эти голоса взрывали ему мозг. Люди сами себя истязали. Снова, и снова, и снова.

8

Он почувствовал, как два мира кровью переливаются друг в друга. Стекло между воображаемым и реальным миром треснуло. Мать бежала в его спальню.

7

Внезапно Кристофер услышал шелест ветра на проезжей части:

– Кристофер, взгляни на меня.

Кристофер встретился взглядом со славным человеком. Его разорвали на куски, но сейчас он спокойно улыбался. Без единого слова. Однако Кристофер кожей чувствовал царапины шепота и мыслей славного человека.

Асфальт.

6

– Хватит ему помогать! – кричала шептунья, выцарапывая ему глаза.

На асфальте она сгорит.

5

Облака расступились, и Кристофер увидел ключ, блестевший в складках ее шеи. При голубом лунном свете он, подобно бриллианту, играл всеми цветами.

4

Славный человек пинком оттолкнул шептунью. Ей на помощь высыпала очередная рота почтарей. Но рука шептуньи выскользнула на асфальт. И начала с шипением закипать.

3

Кристофер посмотрел на обугленную руку шептуньи. Закрыл глаза и успокоил рассудок. Секунда длилась целую вечность. Господь сотворил в этом кошмаре спасительную реку. И в этих водах Кристоферу хотелось совершить над шептуньей обряд крещения.

2

Кристофер мысленно бросился прямо на шептунью, оседлавшую славного человека. Заметил, что олени кинулись за ним. Но Кристоферу теперь было все равно. Ему казалось, что они еле ползут. Все будто замедлилось.

Умом ты можешь превзойти Тони Старка.

Кристофер перепрыгнул через оленей.

Силой ты можешь превзойти Халка.

Кристофер перепрыгнул через стоящих на земле почтарей.

Могуществом ты можешь превзойти молот Тора.

1

Кристофер что было сил ринулся на шептунью. И почувствовал, как хрустнули ее кости. Она перелетела по воздуху назад и грудой приземлилась на асфальт.

– НЕЕЕЕЕТ! – вскричала она.

На глазах у Кристофера шептунья загорелась.

Глава 101

В доме царила тишина.

Мать Кристофера решила пробежаться по комнатам, но что-то было не так. Что-то подступало к ней со всех сторон.

Она начала подниматься по лестнице. Медленно. Бесшумно.

Куда собралась, Кейт?

Мать Кристофера пропустила голос мимо ушей. Она чувствовала своего сына. Чувствовала, как он борется за жизнь. В воздухе веяло холодом, будто мир оставил окно нараспашку. Нечто заполонило дом. Распространилось повсюду. Сейчас нужно помочь сыну. Ему без нее не справиться.

Она поднялась в комнату Кристофера.

Чем ты тут занимаешься, Кейт?

Бросила взгляд на старый книжный шкаф в углу. Неумело завернутый в обои – так ребенок завернул бы рождественский подарок. Один скотч – даже углов не видно.

Она подошла ближе.

Бросила сына в больнице. Да что ты за мать, Кейт?

Взглянула на фотографию покойного мужа, стоявшую на шкафу. Портрет уставился на нее ответным взглядом. Застывший во времени. Она задыхалась. Вокруг сына смыкается опасность. Она ее чувствовала, как в тот раз, когда Кристофер проглотил стеклянный шарик. Тогда она сидела в другой комнате, но все поняла. И бросилась к нему. Он подавился и чуть не умер. Она спасла сыну жизнь.

Кристофер умирает, Кейт. Нужно вернуться в больницу!

Мать Кристофера убрала фотографию покойного мужа, а шкафчик повалила на пол. Книги рассыпались. Начался бой часов. До полуночи – десять секунд.

Она подцепила ногтями плотные обои с уточками на дне шкафа. Оторвала первый клочок. И обнаружила там два слова, написанные почерком Дэвида. Не мешаниной печатных и письменных букв. А его настоящим почерком. Где отчетливо читалась каждая буква.

НЕ УБИВАЙ

Что это, Кейт?

ШЕПТУНЬЮ

Кейт, прекрати читать.

ТОЛЬКО ОНА СПОСОБНА УДЕРЖАТЬ

Кейт, остановись же.

ДЬЯВОЛА В АДУ

Глава 102

Знаешь, где ты находишься?

Кристофер смотрел, как горит шептунья: она рыдала и кричала, охваченная, как ему показалось, яростью и безумием.

Но что-то было не так.

– Кто она? – спросил Кристофер.

Вопрос оказался настолько простым, что застал славного человека врасплох. Он перевел взгляд на Кристофера – шептунья продолжала кричать.

– Кто она? – повторил Кристофер.

– Она – зло, – ответил славный человек. – А зло мы предаем смерти.

От раската грома содрогнулось небо. Облака врезались друг в друга, как японские золотые карпы в тесном пруду. Почтари силились распороть швы на губах, чтобы с ним заговорить, но кроме стонов ничего не было слышно.

– А теперь достань-ка этот ключ, сынок, – ласково произнес славный человек.

Знаешь, где ты находишься?

Кристофер сжал в руке тупой серебряный клинок. Взглянул на шептунью: она еле-еле тащила свои переломанные кости на лужайку. В глаза бросились следы от удавки на шее. Химические ожоги на коже.

– Но когда-то и она была маленькой. Откуда она пришла? – поинтересовался Кристофер.

– Она родилась в здешних краях.

– Это вряд ли. Посмотри на нее.

Кристофер снова указал на шептунью. В ее глазах он увидел муки. Не гнев. Не безумие. Она отчаянно ползла по асфальту. Пыталась добраться до газона. И по какой-то не очевидной для Кристофера причине никто ей не помогал. Ни почтари. Ни олени. Они как будто застыли перед огненным пламенем.

– Кристофер, я знаю, тебе ее жалко. Но не дай себя обмануть. Она сотни лет подвергала меня пыткам; пытала она и Дэвида. Могла бы замучить и вас с мамой. Но ты ее остановил. Ты один.

Кристофер посмотрел в лицо славному человеку: тот улыбался сквозь выбитые зубы. За сотни лет издевательств изодрались одежда и кожа. От него исходила какая-то необыкновенная теплота. Отдаленно напоминавшая Кристоферу отца. Не запах ли табака от рубашки? При том, что Кристофер никогда не видел, чтобы славный человек курил.

– Нельзя выпускать ее с асфальта, пока не сгорит дотла. Ну же, сынок. Достань ключ, – опустив ладонь на голову Кристофера, поторопил славный человек.

Под ладонью славного человека Кристоферу стало так уютно. Как на прохладной стороне подушки. Стихли все окружавшие их крики, воздух сделался свеж и чист. Запахи кошмаров растворились. Им на смену пришли ароматы зимнего леса. Здесь пахло… пахло, как…

Пахло, как на Небесах.

Славный человек с улыбкой повел Кристофера через дорогу. Шептунья тянула пальцы к газону. Кристофер опустился на колени, преграждая ей путь. Грубые пальцы, исполосованные шрамами, беспорядочно хватали его за одежду.

– ХВАТИТ ЕМУ ПОМОГАТЬ! – крикнула шептунья славному человеку.

– Не дай ей улизнуть с асфальта, Кристофер, – спокойно произнес славный человек.

– У нее еще слишком много сил. Мне нужна твоя помощь.

– Нет, сын мой. Это должен сделать ты. И только ты. Ты здесь Бог.

Кристофер занес серебряный клинок. Шептунья горела, в ее взгляде застыл дикий страх. Она хотела проползти мимо Кристофера, но ее скрючило. Кристофер понимал: до газона ей нипочем не добраться.

Шептунья была обречена умереть.

– Ты наш спаситель, Кристофер! – обратился к нему славный человек. – Твой отец мог бы тобой гордиться. А теперь, сын мой, отбери у нее ключ.

Славный человек похлопал его по плечам. Кристофер улыбнулся и приставил шептунье к горлу серебряный клинок. Только он собрался вырезать ключ из обожженной, исполосованной кожи, как заметил кое-что краем глаза.

Фигуру-тень.

Выходящую из леса.

Оторопелый, исступленный, этот человек влачился через опушку. Руки-ноги у него тряслись. На глазах у Кристофера он ступил в световой круг уличного фонаря.

Это был Дэвид Олсон.

Пепельно-бледный. С расцарапанной шеей. С резаной раной через всю щеку. Руки в синяках. Из носа хлестала кровь.

– Дэвид, – возликовал Кристофер. – Все кончено! Ты в безопасности! Ты свободен! Смотри!

Кристофер указал на шептунью, сгорающую на асфальте. Дэвид, открыв рот, размотал змеиный язык. За этим последовал такой страдальческий вопль, что Кристофер содрогнулся. Дэвид бросился к шептунье. Схватил ее за руку и, напрягая все свое изувеченное тело, попытался уволочь с дороги.

– Дэвид? Что ты делаешь? – поразился Кристофер.

Дэвид тянул что есть мочи, но сил не хватало. Кристофер заглянул шептунье в глаза, освещенные уличным фонарем. Только сейчас он впервые заметил у нее на глазах слезы.

– Хватит ему помогать, – увещевала она.

Внезапно Кристофер понял, что шептунья обращается вовсе не к славному человеку.

А к нему самому.

На плечи Кристоферу опустились ладони славного человека. Погладили. У Кристофера вспыхнули уши. Зашлось сердце. Он шагнул вперед и обернулся. Славный человек стоял в сером костюме. И выглядел безупречно. Ни единого изъяна. Ни единого шрама. Хорошая улыбка, идеальные зубы. На шее – галстук-бабочка. Глаза зеленые – почти все время.

– ПрИвет, Кристофер.

И голос такой приятный. Как теплая кружка со свежим кофе.

– Твоя мама в безопасности, все теперь буДет хорошо, сынок.

У Кристофера на затылке волосы встали дыбом.

– Кто ты? – спросил Кристофер.

– Как кто? Я твой дрУг.

– Но ты совсем не такой.

– Не суди по одежке. Ты просто снял наложенное ею заклятье. ВоТ и все. Ее убывает, меня прибывает. Так было всегда.

Славный человек двинулся вперед. Его идеально начищенные ботинки оставляли следы на кровавом тротуаре. Причем все – разные. Будто прошлись здесь и маленькая девочка, и солидный мужчина.

Знаешь, где ты находишься?

Кристофер попятился. От воплей мира у него лопались барабанные перепонки. Человек в девичьей скаутской форме нырял в кусты. Влюбленные целовались так крепко, что лица у них кровоточили. Человеки-почтари были связаны, словно каторжане, скованные одной цепью. И вопли… Без конца и без края.

Это ничем не напоминало воображаемый мир.

– Где мы находимся? – в ужасе спросил Кристофер.

– Это просто сон, крИстофер, – спокойно ответил славный человек.

– Нет, я же вижу.

– Ночной кошмар. А ночной кошмар – это всего лишь сон наизнанку.

– Да нет же, ничего похожего.

Кристофер кожей чувствовал лихорадку. Гриппозный жар внутри всех и каждого. Даже не лихорадку. А пламя.

– Это ад. Я попал в ад.

Кристоферу вспомнились шесть дней и ночей, проведенных в лесу. Шестеро суток он висел на том дереве под шепот славного человека. «Крисссстофер. Крисссстофер». Его наделяли всеми знаниями, какие только мог вместить его детский разум. Его наделяли могуществом. Его превращали в Бога. Или в солдата. Или в убийцу. Готовили к важной миссии. Убить шептунью. Раздобыть ключ. Освободить славного человека. Кристоферу думалось, он спит. Ему думалось, он видит сон.

Шесть дней и ночей я провел в аду.

– Да что тЫ, опомнись, – сказал славный человек, вылезая из мыслей Кристофера. – Это просто ночной кошмар. А ночной кошмар – это всего лишь пара часов в аду. Так что сейчас нам предстоит тебя отсюда вытащить. Ступай, забери ключ.

Улыбка славного человека успокаивала и ободряла. Но глаза не улыбались. Кристофер попятился к шептунье и Дэвиду Олсону. Славный человек заговорил размеренным тоном.

– Куда это ты собрался? – спросил он, приближаясь к Кристоферу спокойными, короткими шажками. – Без ключа нам не обойтись, сынок. Ты же не хочешь, чтобы зеркало между мирами раскололось? Ты же не хочешь, чтобы шептунЬя вырвалась на волю?

Среди его слов, как заметил Кристофер, мысли играли в прятки. Никакого зеркала между мирами не существует. Нет такого стекла, которое невозможно разбить. Славный человек просто хотел сбежать через домик на дереве. А для этого требовалось ни много ни мало убить шептунью и заполучить вросший ей в кожу ключ от двери.

– Она и не думала отсюда вырываться. Это ты хочешь вырваться на волю.

Славный человек приблизился еще на шажок. На лице у него застыла улыбка. Кристофер смотрел на Дэвида Олсона, который отчаянно дергал шептунью за руку. И заглядывал ей в глаза, полные слез, обезумевшие от мучений.

– Хватит ему помогать, – всхлипывала она.

Кристофер взял ее за правую руку, огрубевшую от вековечных мучений. И почувствовал, как из ее ладони в его ладонь, подобно шепоту, перетекает истина. Он увидел, как пытал ее славный человек. Как славный человек превращал ее слова в один сплошной ужас. Все это время она не собиралась пугать Кристофера. Она собиралась его предостеречь. Свет внутри дерева означал не смерть. Свет внутри дерева означал жизнь.

Она хотела спасти ему жизнь.

Кристофер силился ее приподнять, но она оказалась тяжелой, как мир, который оберегала. Как он ни старался, дотащить ее до газона в одиночку нечего было и думать. А потому двое мальчишек объединили усилия и мало-помалу сдвинули ее с горящего тротуара.

– Не делай этого, кристоФер. Прошу, не нАдо.

Улыбка славного человека превратилась в тошнотворную хмарь.

– Ату его! – выкрикнула шептунья.

По ее команде на славного человека ринулись сотни оленей. Они щерились. Смыкали ряды. Готовились разорвать его на куски.

Славный человек не сдвинулся с места.

Он только поднял руку. Олени тотчас же остановились и стали переходить на его сторону. Один за другим. С оскаленными зубами. Но на сей раз они не собирались кусаться. Они ему кланялись. И ластились, как домашние кошки. Кристофер заметил, как на лице шептуньи проблеск надежды сменился ужасом.

– Это не твое войско, дорогуша. А мое. Не забыВайся.

Славный человек преспокойно пошел через дорогу. Олени, щеря зубы, потянулись за ним. Кристофер и Дэвид все еще пытались совладать с тяжестью шептуньи.

– Возвращайся сюда, сыН мой, покуда я не осерчал.

Кристофер тянул ее через кровавую реку на асфальте. Кровавая река натекла у него из носа. Облака натыкались друг на друга. Небо раздирали молнии. Славный человек придвинулся еще чуть-чуть.

– Возвращайся, не заставляй меня применЯть силу.

У Кристофера сердце выскакивало из груди. Славный человек подобрался еще ближе. Кристофер опустил взгляд. Для воина у него какие-то неправильные ноги. Они оленьи.

– Я не хочу этого делать. Не вынуЖдай меня.

Кристофер ступил на газон. Шептунья закрыла глаза. Считаные мгновения отделяли ее от смерти.

– Оттащишь ее на траву – я сделаю тебе болЬно.

Еще один шаг.

– Спасешь ее – уБью твою мать.

Кристофер с Дэвидом Олсоном перетащили шептунью на газон. Охвативший ее огонь тут же погас. Она поднялась – на нетвердых ногах и с незажившим телом. И встала между славным человеком и мальчиками. Львица, защищающая свое потомство. Славного человека передернуло от злости; он направился в их сторону. Олени крались позади. В свете луны Кристофер видел их очертания. Но это уже были не олени. Это были охотничьи псы. Сверкающие глазами. Шептунья повернулась к мальчикам. Вырвала из толщи своей кожи ключ и вложила его в трясущуюся руку Дэвида. А потом выкрикнула:

– Уведите его!

Глава 103

Миссис Хендерсон начала взбираться по лестнице в домик на дереве. Из-за пулевого ранения в боку поднималась она медленно. И каждое движение отдавалось невыносимой болью. Она бы туда не полезла, да муж, находящийся в домике на дереве, ее звал.

Ну же, милая. Давай на выходных отправимся в путешествие. Хочу показать, как сильно я тебя люблю.

Миз Ласко даже подсадила старушку, лишь бы ускорить подъем. Зачем терять время? Ведь в домике на дереве ее тоже кое-что ждет. Она это чувствует: холодное, терпкое, обжигающее губы. Знакомое ощущение трепета бабочек в животе и в крови. Румянец на лице.

Тебе не составит труда захмелеть. Все необходимое ждет прямо здесь, внутри.

Брэйди Коллинз был вполне доволен. Миссис Хендерсон похвалила его за то, как он держит в узде почтарей. И теперь настал его черед забираться по лестнице в домик на дереве. Оттуда доносился голос его матери. Она находилась внутри, в теплой кухне, среди ароматов горячего супа и хлеба.

Вылезай из конуры, Брэйди. Мамочка тебя любит. Тебе больше никогда не придется мерзнуть.

Сквозь швы на веках Дженни Херцог наблюдала, как Брэйди взбирается по лестнице. Он миновал первую ветку, на которой все еще дергался ее сводный брат Скотт. Дженни была счастлива, но не понимала, почему Скотт до сих пор не умер. Она посмотрела наверх, где ожидал домик на дереве: оттуда ее звал нежный мамин голос. В лесу пахло маминой комнатой. Сладкими духами и маслянистым попкорном.

Входи, Дженни. Устроим с тобой пижамную вечеринку.

Сделаем попкорн, убьем твоего сводного брата и посмотрим кино.

Больше ни один обидчик не войдет к тебе в спальню.

Вместе смоем Скотта в потоп. Потоп.

На веки вечные.

Мимо веток, гнущихся под тяжестью множества тел, которые елочными украшениями болтались на дереве, эта четверка душ поднималась к домику. Им просто необходимо было туда попасть. Им просто необходимо было преступить световой порог.

А потом – свобода.

Глава 104

Шептунья преградила путь славному человеку, а Дэвид с Кристофером кинулись к Лесу Миссии. Славный человек улыбнулся, обнажив зубы – короткие кинжалы. Обгоревшая, истекающая кровью шептунья не сдавалась. Свернулась кольцами. Приготовилась к броску.

– Я сошла с асфальта, – заулыбалась она сквозь выбитые зубы.

– А я набрался сил у мальЧика, – послал ей ответную улыбку славный человек.

Эти двое ходили друг против друга кругами. Шептунья чуяла, что к ней подкрадываются олени. Она знала: окно вот-вот закроется. И с неистовым воплем бросилась на славного человека, целясь ногтями ему в глаза.

Славный человек и бровью не повел. Он просто застыл в ожидании, как будто на него, медленно кружась, опускался сухой листок. Но в последний момент резко ушел в сторону и нанес удар, словно прихлопнул муху. Шептунья отлетела метров на тридцать и проломила спиной входную дверь в доме Кристофера. Только щепки полетели во все стороны. Олени тут же прижали ее к земле, стали кусать и царапать.

А славный человек пустился в погоню за мальчиками в чащу леса.

* * *

Кристофер с Дэвидом Олсоном бежали по тропе. Дэвид сжимал в руке ключ. Кристофер – серебряный клинок. Они миновали козий мостик. Кристофер знал: поляна – прямо по курсу. Но тут Дэвид схватил его за руку. И потянул в сторону.

– Стой! Нам не туда – поляна впереди! – выкрикнул Кристофер.

Дэвид помотал головой: нет. Стиснув руку Кристофера, он резко свернул вправо, под густой полог ветвей. Кристофер оглянулся на тропу: со стороны поляны, как огненные муравьи по склону муравейника, бежали олени. Засада. И Дэвид это предвидел. Дэвид знал все потайные места. Все кратчайшие пути. Дэвид прожил здесь пятьдесят лет.

Олени рассеялись, как гончие псы, натасканные на механических зайцев.

Кристофер, следуя за Дэвидом, петлял меж деревьев; тропинка завела их в столь густые заросли, что передвигаться там мог только ребенок. Преследователи-олени замедлили бег. Но не останавливались, а продирались дальше сквозь чащобу до тех пор, пока не изранили о ветки гладкие бока.

Небо вдруг потемнело. Кристофер услышал, как за спиной хрустят, будто прутики, толстые сучья. Он обернулся – и увидел вдалеке кровожадные зеленые глаза. Это был славный человек. Не замедляя погони, он расчищал себе путь. Снова Дэвид схватил за руку Кристофера. И через кожу передал ему зуд. Вместе с жаром. Волосы у Кристофера топорщились сосновыми иголками.

Каждый из мальчиков закрыл глаза и успокоил рассудок. Оба представили себя в полете. Сзади верещали олени. Славный человек голыми руками выламывал сучья, лишь бы поскорее настичь мальчишек. А те воображали, как летят все выше и выше. Быстрее и быстрее. Через облака. С ветерком.

Две ракеты, устремленные к луне.

Но Дэвид начал выдыхаться. Из носа у него закапала кровь, как горючее из подбитого самолета. Он еле-еле успел передать ключ Кристоферу.

За могущество надо платить.

Через его тонкую мальчишескую кожу Кристофер ощутил боль. От порезов и ран на шее Дэвида. Глазами Дэвида он увидел, как это было. Вот славный человек вырывается из домика на дереве. Нещадно терзает мальчика, чтобы заткнуть ему рот. И оставляет на детской шее не раны. А следы укусов.

Дэвид начал падать.

Кристофер собрал в кулак всю свою волю, но сам тоже выбивался из сил. Его хватило лишь на то, чтобы обвить туловище Дэвида и тем самым облегчить ему спуск на землю: они падали вместе, как будто прыгнули «бомбочкой» в бассейн без воды.

Из-за облаков они спланировали на небесную гладь, как раз над поляной. Внизу, в самой середине Леса Миссии, Кристофер увидел злобный глаз. А в центре его темнело гигантское дерево – ни дать ни взять обезумевший зрачок. Всевидящий. Разъяренный. На поляну тянулись олени. Тонкие цепочки следов кровеносными сосудами прорезали снежный белок глаза.

Мальчики рухнули оземь, подняв шквал ветра. До дерева было примерно тридцать шагов. Тридцать шагов – до заветной двери. Тридцать шагов – до жизни. Кристофер вскочил и рывком поднял с земли Дэвида. Мальчики понеслись через поляну к дереву. Славный человек пробирался через лес, с хрустом ломая ветви, как косточки. И оказался на краю поляны.

– Ну здравствуйте, ребята, – окликнул он.

Мальчики обернулись. Дэвид Олсон раскрыл рот, чтобы закричать. Кристофер застыл на месте. Славный человек улыбнулся. Так по-доброму.

– Кристофер, прости, не сдержался. Я нечаянно. Просто мне позарез нужно отсюда выбраться. Не сердись, прошу тебя.

В голосе славного человека зазвучало такое отчаяние. Как в далеких раскатах грома.

– Я томлюсь здесь не одно тысячелетие. И не могу очнуться от этого кошмара. Я тут. День за днем. Ночь за ночью. Отдай мне ключ, и тогда, обещаю, я никого больше не обижу. Мне бы только отсюда выбраться.

Он двинулся в сторону Кристофера. Маленькими детскими шажками.

– Ты меня знаешь. Сколько раз я тебя спасал, Кристофер. Маме твоей подарил дом. А все потому, что ты добрый и самый сердечный мальчик. Таких, как ты, я еще не встречал. Тебе по силам спасти мир от него самого. Не противься, Кристофер.

Голос его звучал так искренне. Все сказанное было сущей правдой. Славный человек и впрямь спасал Кристофера. Он действительно подарил маме дом. Он оказался единственным из всех известных Кристоферу мужчин, который его не бросил.

– Ты – мой лучший друг, – сказал славный человек.

Кристофер почувствовал, как отделяется от своего тела. Ему было не привыкать: в тех снах, которые посещали его после отцовской смерти, он падал прямо на улице и не мог пошевелиться. Сейчас он поднял руки: в одной был ключ. В другой – тупой серебряный клинок. Славный человек приблизился еще на шаг. С улыбкой.

– Вот так, молодец, Кристофер. МолодеЦ, сынок.

И в этот миг Дэвид Олсон выхватил у Кристофера серебряный клинок. Перерезал невидимую нить и отшвырнул Кристофера назад, к дереву. Чья кора – как живая плоть. Живая плоть мира.

– Нет! – взвыл славный человек и бросился туда.

Трясущимися пальцами Дэвид выхватил ключ. Оперся ладонью о ствол. Кора была скользкой от крови. Сунув руку в трухлявую плоть, Дэвид нащупал замочную скважину. Вставил туда ключ и со щелчком – КЛИК – повернул. Дверь начала открываться. С дерева полился свет.

– Смерть уж близко –

Миссис Хендерсон карабкалась по лестнице в дом на дереве. Позади стонали новоиспеченные человеки-почтари, а из домика тем временем звал муж.

– Забирайся, дорогая! На выходных отправляемся в путешествие! Ты только открой дверь, дорогуша. Жду тебя в постели. Час настал.

– Все мертво –

Кристофер всмотрелся в этот свет. Перенес ногу через порог. И почувствовал, как что-то мчится на него с другой стороны. Что-то невидимое глазу, однако грохот был оглушительный. Как от бешеного табуна. Они приближались. Люди с реальной стороны. Мчались, чтобы ворваться сюда.

Миры начали расплываться.

Если он не выберется, они все проникнут сюда. Дверь в оба мира откроется. Тогда Ад и Земля сольются, и наступит кровавый «ПОТОП! ПОТОП!».

– Мы –

Миссис Хендерсон взялась за дверную ручку дома на дереве.

– У тебя нет причин закалывать меня ножом, дорогая. Смотри, какой у нас милый номер в отеле – входи, – звал из-за двери ее муж. – Никогда еще я не любил тебя так сильно.

Миссис Хендерсон повернула дверную ручку.

– умрем –

Славный человек бросился к дереву. Глаза у него были в точности как глаз поляны. Кристофер почувствовал, что вокруг веет холодом. А свет – это жизнь.

– Дэвид, идем со мной! – прокричал он.

Дэвид тоскливо покачал головой и коснулся руки Кристофера. Их глаза встретились. Кристофер мгновенно понял. Дэвиду суждено остаться здесь. У него не осталось тела, в которое можно вернуться. Когда славный человек с истошным криком подбегал к дереву, Дэвид успел вернуть ключ Кристоферу.

– на –

Миссис Хендерсон, повернув ручку, отворила дверь. Заглянула в дом на дереве – и увидела Тормоза Эда, Майка и Мэтта, которые поджидали ее, сидя на корточках.

– Домик – наш. Мы сами его построили, – заявил Тормоз Эд.

А потом достал отцовский револьвер и выстрелил ей промеж глаз.

Миссис Хендерсон слетела на землю, утянув за собой Дженни, Брэйди и миз Ласко.

– Рождество –

Дэвид затолкал Кристофера в световой порог и захлопнул дверь в тот самый миг, когда славный человек налетел на дерево. Кристофер запер дверь с внутренней стороны.

Щелк.

Кристофер вырвался из Ада.

Глава 105

сЛавнЫй чЕловек задержал взгляд на дереве. сей миг на земле длился лишь секунду. для нЕго же – еще одну вечность. оН не ошибся. этот ребенок – избранный. за две тысячи лет никого даже отдаленно подобного этому мальчику оН не встречал. оН в нем нуждался. и знал: сломив мальчика, оН отсюда выберется. как его сломить, оН тоже знал. знал, как раздобыть ключ. чтобы вырваться на свободу наконец-то.

оН повернулся к лесу: вокруг Дэвида Олсона роились олени. Искусав мальчика, они потащили его, как мышонка, к своему хозяину. одной рукоЙ оН взял Дэвида за шею и приподнял в воздух: тот болтался, словно в петле. сЛавнЫй чЕловек выхватил из руки Дэвида тупой серебряный клинок и опустил себЕ в карман.

– я предупреждал, что с тобой будет, если надумаешь меня предать, дэвид, – произнес оН.

одну частицу себя оставил оН прямо там, чтобы наглухо зашить Дэвиду глаза и рот, а сам направился к миссис хендерсон. любезная миссис хендерсон, она лежала на земле, оглушенная пулей, срикошетившей от ее лба. повезло ей, что оН даровал людям бессмертие, иначе ей бы уже не представилось возможности снова увидеть мужа.

– вставай, дорогая, – позвал оН голосом ее супруга. – мы еще успеваем отправиться в путешествие на эти выходные.

– правда? – с надеждой переспросила она.

– да. хочу, чтобы ты знала, как я ценю созданный тобою домашний очаг. и твое тело, которое ты мне отдаешь. но прежде окажи мне услугу. хорошо, дорогая?

оН оСтавил себя шептать на ушко миссис хендерсон и, пРевратившись в запах теплой кухни, направился к брэйди коллинзу.

– брэйди, вставай же. заходи в кухню. тебе больше не придется мерзнуть.

– правда? – спросил мальчик.

– ну конечно. мамочка тебя любит. но прежде окажи мне услугу. хорошо?

оН остался с брэйди коллинзом, а для дженни херцог тут же стаЛ запахом ее безопасной комнаты…

– хочешь смыть Скотта в потоп? – голосом матери дженни спросил оН.

…тем временем для сводного брата дженни он превратился в запах ее комнаты.

– возьми меня, скотт, – голосом дженни произнес оН. – но прежде окажи мне услугу.

оН змеей влез по гигантскому дереву к домику кристофера – к своей новой и самой любимой безделушке. посмотрел через окно, как три мальчика, три поросенка, загородились револьвером отца тормоза эда: он все еще дымился в его ручонке. оН знал: мальчиков защищает любовь кристофера. вот в чем крылась опасность превращения кого-либо в бога. хотя оН искренне удивился такому повороту событий. оН приложил немало усилий, чтобы вооружить тормоза эда пулями. оН превратил его в маленького рьяного цербера, способного держать дверь домика на дереве открытой. не запертой. а теперь оН столкнулся с трудностями. но все поправимо. защита кристофера не вечна. кого не удалось обратить, можно обмануть. так легко оказалось вынудить мальчиков играть в войну. почти так же легко, как и взрослых. когда действительно понадобится, дом на дереве будет принадлежать емУ. надо просто шептать. и ждать. шептать и ждать.

– в войнах побеждают хорошие парни, эдди. слушай бабушку.

– они хотят убить твоего брата, мэтт.

– защити мстителей, майк.

так и не зайдя внутрь дома, оН скользнул вниз по лестнице.

ф

ш

ш

ш

ш

оН крался вдоль поляны, оставляя позади следы, похожие на клочки облаков. оН шептал всякому, как шептал мэри кэтрин, когда та в машине наехала прямо на кристофера. шептал миссис хендерсон, чтобы та делала пометки в книге. шептал кристоферу, когда тот шестеро суток проспал на дереве. гладил его по волосам, всегда улыбчивый. всегда спокойный. всегда ласковый. касался людских рук. тот самый едва ощутимый зуд. люди думают, это кожа пересохла. как бы не так. этО Я. оН был вкусом алкоголя на губах у миз ласко, таким настоящим, что, отходя от пьяного дурмана, она рыдала. оН был экстазом, который всякий раз испытывала дебби данэм, покуда ею снова не овладевало чувство стыда и одиночества. оН был мыслью, мечущейся в голове дага.

она тебе изменила, даг. она шлюха и она тебе изменила.

хочешь девственницу? ты получишь девственницу, даг.

ты знаешь, что делать. и куда идти.

оН был обещанием семидесяти двух гурий[72] и хОхОтком в семьдесят третью ночь.

больше никаких гурИй. только семьдесят две несчастные жЕны и прожитое время. час настАл.

оН был их мечтами и памятью, мыслями и тайными желаниями.

коими оставался сотни лет.

но с кристофером оказалось иначе.

с кристофером оказалось лучше.

сперва оН даже не понял, так давно это произошло. но через несколько мгновений все стало ясно. оН снова почувствовал запах. то было не воспоминание о запахе. а истинный запах. сосновой хвои, свежей и влажной, как секс. десятки лет оН не чувствовал себЯ настолько живым. пока не появился дэвид олсон. дэвид мог егО отсюда вызволить. но оН оступился – и дэвид ускользнул у негО между пальцев, как песок. и емУ пришлось искать другого ребенка. не на земле. а во времени. он наблюдал через стекло за реальным миром. ждал. шептал. как долго он этого ждал. десятки леТ, как дети ждут школьный автобус. и автобус наконец пришел. в этот самый день. к эТому самому мальчику.

славный человек снова обогнул поляну. мокрая трава щекотала емУ стопы. поскрипывал талый снег. как замечательно. оН миновал козий мостик. человек, спрятавший в выдолбленном бревне блудницу, кричал, а лицо его поедали олени. снова. «пожалуйста, положи этому конец!» – я виноват.

оН удалился из леса.

оБвел взглядом пейзаж, озаренный голубой луной. по скользкому лугу вышел на дорогу, которуЮ построил, чтобы сжечь ее. дорога, подобно прогретым над очагом чулочкам, согревала еГо озябшие стопы. из кустов с криками вынырнул человек в девичьей скаутской форме. парочка бросила целоваться и сквозь безумие в глазах даже успела на нЕго взглянуть.

– сожалеем, мы виноваты!

оН шептал им в уши. они забывали. и лишь продолжали заводить друг с другом тайные романы. чувствуя боль, причиненную каждым поцелуем умирающим супругам. как тот мужчина, который открывает полиции дверь и узнает об убийстве сына. десять минут беспокойства. десять минут отчаяния. тридцать секунд восторга с появлением на свет ребенка. затем – десять минут беспокойства. десять минут отчаяния. до бескОнечности. по еГо расчетам, убивший того ребенка человек сейчас уже один миллион триста четырнадцать тысяч раз испытал боль, которую причинил родителям. люди считали, что в конце концов привыкнут к вечности. неужели не понятно, что нельзя привыкнуть к тому, чего не испытывал? ответ, конечно же, – нет. но оН полагал, что уж теперь кто-нибудь да уразумеет, как все устроено.

здесь каждый день был первым.

вскоре так же будет и на земле.

оН взглянул на выстроившихся по обеим сторонам дороги человеков-почтарей. они ждали своей очереди в вечность. и не знали, что увидят, когда, наконец, расстегнутся у них на веках застежки-молнии. то ли верхушку облака. то ли это место. до бескОнечности.

и тут оН заметил

ее.

она ползла по газону. отчаянно пыталась вернуться в стоявший на углу дом дэвида. причем уже начала исцеляться. она всегда умела исцеляться. и всегда исцелялась. оН мог довести ее до безумия. из всех ее слов оН мог сделать пугающие крики. оН мог запросто взять и превратить все ее материнские порывы и возгласы «убегайте. он зло. не надо ему помогать». в шипение, кошмары и неистовство, которые приводили в ужас тех самых детей, которых она пыталась спасти. оН мог обратить всю ее доброту в террор с такой же легкостью, с которой емУ удавалось превращать человеческую любовь в народные войны. неважно, сколько раз оН вонзал в нее нож. сколько раз оН в нее стрелял.

убить ее оН не мог.

и она держала еГо здесь.

до бескОнечности.

они друг друга уравновешивали, как двое ребятишек на качелях. энергия между ними переплеталась, как океанические приливы и отливы. власть не принадлежала ни одному из них. они всего лишь ее направляли через воду, как силу притяжения луны. несколько десятков лет она. потом оН. за исключением тех редких случаев, когда емУ удавалось отыскать еще более уникального ребенка. такого чистого. такого доброго. такого доверчивого. достаточно сметливого, чтобы понять все, кроме одной детали, которую приходилось скрывать, как задыхающегося в шляпе кролика.

кто из них двоих на самом деле дергает за веревочки.

за сотни лет оН опробовал множество историй. и емУ удавалось извлекать из своИх ошибок уроки. в конечном счете оН, как бы иронично это ни звучало, понял, что лучшая стратегия – честность. в любом случае кристофер был слишком умен, чтобы не обнаружить в истории противоречий. таким образом, львиная доля егО рассказов оказалась правдой. миры действительно разделяло некое одностороннее зеркало. и можно было шепотом обращаться к людям из реального мира. на самом деле дом на дереве представлял собой портал между этими мирами. существовало четыре входа. три выхода.

но

воображаемый мир был не совсем воображаемым. для третьего выхода всего-то требовался ключ. и из них двоих злом сочли бы отнюдь не шептунью.

все, кроме неГо.

оН ее поднял, переломанную, истекающую кровью. она еГо оплевала. обругала последними словами. смерила пристальным взглЯдом. глаз да глаз. глас да глас. достав тупой серебряный клинок, оН заточил его о зубы, как цирюльник правит опасную бритву о кожаный ремень. клинок этот он вонзил ей в грудь. затеМ вытащил лезвие из ее плоти. рана тут же затянулась. раз за разом оН вонзал в нее серебряный клинок, как дятел долбит клювом древесный ствол. он чувствовал, как хрустят ее кости, затупляя клинок, покуда серебро вовсе не сточилось. и она действовала так же. Всякий раз. до бескОнечности.

– когда же ты, наконец, сдохнешь? – сокрушался оН.

а затеМ поцеловал шеПтунью.

оН оСтался с шептуньей – в то же мгновенье рассыпался на мельчайшие частицы и затянул город, словно облако. он гулял по больничным коридорам. восторгался позицией на игровой доске. это не могло быть простым совпадением: каждый находился в нужное время в нужном месте. столько злости. все эти зараженные гриппом. весь этот жар. в воде корчились лягушки.

знаете, почему вы все перестали умирать?

он прошел насквозь и богадельню, и храм.

знаете, что это означает?

оН шел мимо ротозеев на девятнадцатом шоссе. в каждой машине садился на пассажирское место. шептал. терся о людей, как трутся две палочки, высекая искру.

вы все перестали умирать.

знаете, что это означает?

две тысячи лет оН находился в одиночном заключении. наблюдал. ждал. расшатывал ограду, пока в ту самую ночь не обнаружил того самого мальчика. на мгновенье оН собрал себя по частицам воедино. от ближнего востока, где прогремел очередной выстрел нескончаемой войны, до европы и африки, а потом и дальше, до этого захолустья в пенсильвании. отличное место, чтобы спрятать еГо запасной выход. вот уже несколько десятков лет оН этого не делал. оН измерял глаЗом небеса. сквозь голубую луну, повисшую над головой шерстяным клубком для льва. Неотрывно смотрел на Отца: Тот прятался в россыпи ста миллиардов звезд. ста миллиардов людей, некогда живших и покинувших этот мир. оН всегда терял людей, и те попадали к Отцу. оН всегда терял людей, и те попадали к звездам. когда люди умирали, их можно было у нЕго забрать. потому что боГ предает смерти, папОчка.

но все вы перестали умирать.

знаете, что это воистину означает?

это означает, что лягушки будут жить.

и вариться в кипятке.

до бескОнечности.

вечность есть не что иное,

как отсутствие смерти.

и скоро будет мое приШествие,

дабы все вы уразумели,

что на земле воцарился ад

и кто-то должен им повелЕВАть.

оН подобрался так близко. и знал. что выберется. из леса. из тени. из мурашек на чьей-то шее. емУ представилась возможность заглянуть в глаза божьим детям и явить им всем себя. оН подчинит маленькую голубую планету своеГо Отца. оН вырвет голубизну прямо из эТих чертовых глаз Отца. из этих глаз, затянутых облаками. А всего-то требуется – позволить умереть горстке людей.

кристоферу и всем, коими он дорожит.

и бродил оН по городу, разнося свою весть, как грипп, всеми доступными способами. где шепотом. где намеком. где забытым сном. где родственным прикосновением. где страхом, не дающим уснуть старикам. где злостью, снедающей тех, что моложе. а за минувшие полгода – еще исподволь: через посредство того самого молока, которое отец эмили бертович, потратив целое состояние, превратил в надежду на возвращение дочери.

хотя оН-то знал, что надежды нет.

всяк в городе хранил воспоминания о давно умерших близких и слышал их шепот. испытавшие прикосновение кристофера не обращали на него внимания. им он казался странным шепотком или грозным предупреждением. но для всех остальных шепот нарастал и нарастал, покуда в их ушах не превращался в крик. вот на кого можно свалить вину. вот в ком причина их несчастий. вот из-за кого жизнь не удалась. наконец что-то встало на свои места. наконец что-то послужило объяснением всех тягот мира. нашелся ответ на все молитвы. люди наконец вслух признали, что… они не знают почему… но просто знают, что делать, чтобы на земле воцарился рай…

– нужно убить этого мальчишку Кристофера и всех, кто перейдет нам дорогу. Ведь тот и есть враг. Это война. А в войнах побеждают хорошие парни.

оН улыбнулся, да так широко, что молочные зубы чуть не выпали у негО изо рта.

Часть VI. Бегство

Глава 106

биИп.

Кристофер открыл глаза.

Под резким флуоресцентным освещением он заморгал. Напрягся, чтобы понять, где находится. Взглядом нашел аппаратуру, которая за него дышала. Вдох-выдох. Вверх-вниз.

Бип.

К нему пришел звук. А вместе с ним – боль. Все могущество, которое было при нем на воображаемой стороне, врезалось, как волнолом, в его тело. Никогда прежде такая агония его не накрывала. Создавалось впечатление, что его сбила машина; и это соответствовало истине. Создавалось впечатление, что он не открывал глаза с момента аварии; и это соответствовало истине. Все это время глаза его были закрыты. Все это время он лежал без сознания на больничной койке. Оставался на волосок от смерти, но не умер. Пока.

Бип.

Кристофер с трудом сглотнул. Горло стало шершавым, как наждачная бумага. Дыхательная трубка проталкивала ему в горло холодный воздух, как твердую пластиковую рвоту. От этой дыхательной трубки требовалось избавиться. Он огляделся в надежде на помощь, но увидел только белую занавеску вокруг своей кровати.

Зато по правую руку он разглядел кнопку вызова медсестры. Потянулся, чтобы нажать, но что-то ему помешало.

В руке у него до сих пор был ключ шептуньи.

Бип. Бип.

Из коридора донеслись приглушенные голоса. Он знал, что происходит. Это роилось вокруг него.

Славный человек…

Славный человек… начинает войну.

Бип. Бип. Бип.

У Кристофера заколотилось сердце. Пришлось немножко его притормозить, чтобы сестры не прознали, что он очнулся. Протянув правую руку, израненную в аварии, синюшную, он наткнулся на гель для крепления датчиков к груди.

Мама сейчас… в доме.

Мама сейчас… в опасности.

Он вырвал изо рта дыхательную трубку. Тут же перевернулся на живот и выплюнул рвотные массы воздуха. Рвота пахла едкой желчью. Омерзительной кислятиной.

Бип. Бип. Бип. Бип.

Придерживая зажим на пальце, Кристофер свесил ноги с койки. Босые ступни коснулись ледяных кафельных плиток. Он запихнул подушку под одеяло – как будто это он сам до сих пор спит. А потом медленно отодвинул белую занавеску. Оказалось, к нему в палату положили еще одного человека.

Миссис Коллинз.

Она лежала неподвижно. С закрытыми глазами. Аппарат искусственной вентиляции легких двигался вверх-вниз, грохоча, как шарик в баллоне с краской.

Хсссссс.

Кристоферу захотелось убежать. Залезть в стенной шкаф. Достать свою одежду. Унести отсюда ноги. Но его останавливал пальцевой датчик. Стоит его сбросить, как в палату ворвутся медсестры. Есть только один способ их обдурить.

Прикрепить датчик к пальцу миссис Коллинз.

Кристофер медленно снял с руки манжету тонометра. На цыпочках подкрался к соседней койке. Услышал за дверью чьи-то голоса. Действовать нужно было незамедлительно. Теперь оставалось только отсоединить и заново подсоединить зажим. Но сделать это стремительным движением. Он глубоко вдохнул. Миг настал. У него была только одна попытка. Он сорвал зажим с пальца; сердце колотилось как бешеное.

Бип. Бип. Бип. Бип. Бип. Бип. Бип.

Резким движением Кристофер перенес датчик на указательный палец миссис Коллинз. Бип. Бип.

Хсссссс.

Голоса за дверью сделались громче. Задернув занавеску вокруг своей кровати, Кристофер бросился к стенному шкафу. А по пути прихватил с тумбочки мобильный телефон миссис Коллинз. Заряженный наполовину. Штрихов не было. Связи не было. Кристофер сорвал с себя больничную рубаху и переоделся в свое. Мобильный перекочевал к нему в карман вместе с ключом.

Дверь в палату распахнулась.

– Кристофер? Ты не спишь?

Кристофер подглядывал из шкафа через неплотно прикрытую дверцу. В палату вошла сестра Тэмми с обедом на подносе. Она подошла к его кровати и осторожно отдернула белую занавеску. Бросила взгляд на подушку под одеялом. Очевидно, камуфляж выглядел убедительно. Она аккуратно опустила поднос на тумбочку.

– Я только что говорила со своим отцом, Кристофер. На заднем дворе его напугал олень, и мой папа выронил бутылку «мерЛОТА». Она разбилась, а магазины закрыты. Теперь папа на Рождество останется без «мерЛОТА». Отец трудился ночами, чтобы дать мне образование, а ты отнял у него любимый напиток.

Сестра Тэмми достала из кармана скальпель.

– Я могла бы купить ему другую бутылку «мерЛОТА», но вынуждена работать за троих. Ты всех достал. Лишил меня рождественского праздника. Я торчу здесь только из-за тебя.

Сестра Тэмми замахнулась скальпелем и принялась яростно пронзать постель. Не увидев крови, она пропорола одеяло. И увидела подушку там, где должен был лежать мальчик. Она взвилась и зашипела.

– Крисссстофер, где ты прячешшшшься?

Бип. Бип. Бип. Хсссссс.

Кристофер перевел взгляд на миссис Коллинз, лежавшую на своей койке. Широко раскрытыми глазами она смотрела на него сквозь щель неплотно прикрытой дверцы шкафа. У нее в легких клокотала краска.

– …ииииииззззззз, – простонала она, пытаясь вытолкнуть имя Кристофера через свою дыхательную трубку.

– В чем дело, миссис Коллинз? – спросила сестра Тэмми.

И бросилась к ее кровати. Воспользовавшись тем, что медсестра повернулась к нему спиной, Кристофер выбрался из шкафа и бесшумно выскользнул в коридор.

В коридоре не было ни души.

Но он знал, что это временное затишье.

Он чувствовал присутствие людей, затаившихся в койках.

Они просыпались, чтобы начать охоту.

По всему отделению интенсивной терапии распахивались двери. На глазах у Кристофера в своей койке сел мистер Хендерсон и ткнул пальцем в его сторону. Закричал, чтобы призвать остальных, но из горла не вырвалось ни звука. Он сжал руками горло. В том месте, где жена полоснула его ножом. И принялся расшвыривать аппаратуру, чтобы перебудить весь этаж.

Медлить было нельзя. Кристофер помчался в конец коридора – в подсобку. Как только он захлопнул за собой дверь, в отделение интенсивной терапии хлынули люди из соседних коридоров. Кристофер осмотрелся, надеясь, что хотя бы в подсобке он сейчас один. Но в центре помещения лежала большая черная груда. В мгновение ока он понял, что это такое.

Мешок для трупа.

Он надувался и сдувался, как пакет попкорна в микроволновке. Внутри что-то таилось. Дышало. Кристофер оказался в ловушке. Выйти не было возможности: в коридоре сновали преследователи.

– Он где-то рядом, доктор, – сказала сестра Тэмми.

Кристоферу нужно было схорониться. Он понимал, что подсобку проверят в первую очередь. Но один-единственный шанс все же оставался. Кристофер подошел к черному мешку. Проведя рукой по пластику, нащупал и медленно открыл застежку-молнию. От находящегося внутри тела веяло жаром. Кристофер разглядел пятна крови на больничной рубахе и пятидневную щетину.

Шериф.

Бледный. В глубоком сне. Дыхание слабое. Кристофер прикоснулся к мужской руке. И на коже у него задрожал зуд.

– Просыпайтесь, – шепнул Кристофер.

Шериф не шелохнулся.

– Что за этой дверью? – спросила сестра Тэмми.

Шаги приближались. И стихли у двери. Преследователям оставалось сделать всего один шаг. Кристофер скользнул в мешок и застегнул молнию изнутри. Он чувствовал сердцебиение шерифа. И слабое, поверхностное ды– хание.

– Очнитесь, пожалуйста, шериф, – зашептал Кристофер.

Тут распахнулась дверь. Кто-то вошел в подсобку.

– Он здесь? – спросил незнакомый голос.

– Нет, доктор, здесь никого, – ответила сестра Тэмми.

– Ладно. Пойдемте искать дальше.

Застучали шаги; хлопнула дверь. Кристофер уже хотел выбраться из мешка, но понял, что в помещении по-прежнему кто-то дышит.

Они никуда не ушли.

После длительного молчания из перерезанного горла вырвался хрип.

– И верно, мистер Хендерсон. Мешок-то шевелится, – сказала сестра Тэмми.

Шаги вновь приблизились.

– Ау, Кристофер. Ты там?

Кристофер затаил дыхание. И почувствовал, как мешок отрывают от пола.

– Тяжесть какая. Похоже, за последний час шериф прибавил двадцать кило.

По ощущениям Кристофера, мешок взгромоздили на какую-то твердую поверхность. Она сдвинулась с места. Это была каталка. Их повезли бог весть куда.

Скрип. Скрип. Скрип.

– А ну-ка, все дружно. Давайте перевезем Кристофера к остальным, – скомандовала сестра Тэмми.

Кристофер услышал, как кто-то стукнул по настенной кнопке безопасности. Защитная дверь открылась. По коридору пронесся шепот. Схватив шерифа за руку, Кристофер напряг свой ум. Температура резко подскочила, на лбу выступил пот. Он перекачал шерифу жар своего тела. Исцелил раны. Придал цвет бледной коже.

Очнитесь, шериф.

Каталка заехала в лифт.

– Вам не трудно будет нажать на кнопку подвала, мистер Хендерсон?

Мистер Хендерсон захрипел сквозь перерезанные голосовые связки. Лифт пикнул и начал спуск.

Пожалуйста, шериф! Нас хотят убить.

Каталка со скрипом остановилась.

– Ну вот, мы на месте, – объявила сестра Тэмми.

Чья-то рука открыла молнию на черном мешке. В легкие Кристофера хлынул прохладный воздух. Рядом поблескивали инструменты. Стояли металлические столы. И стеллажи – такие огромные, что стена смахивала на массивный конторский шкаф.

Это был морг.

Глава 107

Мать Кристофера стояла в спальне сына. Она разглядывала книжный шкаф Дэвида Олсона и слова, нацарапанные рукой перепуганного ребенка.

НЕ УБИВАЙ

ШЕПТУНЬЮ

ТОЛЬКО ОНА СПОСОБНА УДЕРЖАТЬ

ДЬЯВОЛА В АДУ

Что-то кольнуло ее в шею. Электрический разряд, пробежавший по всему дому. Пушок на руке встал, словно на невидимом свитере, который потерли воздушным шариком.

привеТ, кейт. Помнишь его?

Она перевела взгляд на фото покойного мужа. Безжизненное, в серебряной рамке. Муж смотрел на нее в упор. Та же поза. Та же улыбка. Застывший во времени.

Но что-то переменилось.

Его фланелевая рубашка намокала.

Запястья краснели.

Он двинулся к ней.

Муженька твоего я забрала, Кейт.

Улыбка не сходила с лица мужа. Он дошел до стекла серебряной рамки. Сделался больше. Протянул руки. Забарабанил в стекло. Отчаянно. Выпусти меня! Выпусти!

Да и сынка твоего забрала.

Мать Кристофера бросилась прочь из комнаты. Вниз по лестнице. Нужно было побороть этот голос. Нужно было попасть к Кристоферу. Вдоль всей лестницы висели фотографии.

Ты допустила, чтобы все твои мужчины умерли.

На каждой фотографии муж двигался прямо на нее. Дотрагивался рукой до стекла рамки. Готовился постучать. Запястья изрезаны. По стеклу с внутренней стороны течет кровь.

Тук. Тук. Тук.

Мать Кристофера остановилась. На крыльце ее дома кто-то был. Она смотрела на фотографического мужа. Тот барабанил в стекло, а она слышала, как некто барабанит в дверь.

Тут. Тук. Тук.

Динь-динь.

Мать Кристофера на цыпочках отошла от двери. Нужно было уносить ноги. Дверная ручка начала поворачиваться. Замок ее остановил. Мать Кристофера пятилась в гостиную. Не отводя взгляда от входной двери.

До тех пор, пока не наткнулась на тело.

Она резко развернулась. И увидела его. С пистолетом.

– Давно не виделись, Кейт, – сказал Джерри.

Глава 108

Мальчики попали в окружение.

Поглядев сверху на поляну, Мэтт увидел на земле мистера Хендерсона. Ленивый глаз защипало, как будто врач закапал ему лекарство. Тот самый ленивый глаз, который исцелил Кристофер. Этим глазом Мэтт сейчас видел мужскую тень, которая двигалась по поляне от одного человека к другому. И что-то шептала.

Беспорядочное движение становилось единообразным. Люди, болтавшиеся на сучьях, высвобождали шеи из удавок. А потом желудями падали на землю и собирались вокруг миссис Хендерсон, которая растянулась на земле с глубокой раной между глаз, оставленной пулей Тормоза Эда.

– Господи. Жива еще, – поразился Майк.

– Быть такого не может, – сказал Эд, подходя к окну.

В молчании ребята наблюдали, как горожане бережно поднимают ее на ноги. Миссис Хендерсон кивала, выражая свою благодарность человекам-почтарям. Затем она любовно опустила руку на ближайшее к ней плечо и спокойно заговорила:

– Убейте Кристофера и верните его на дерево.

Половина ее приспешников молча бросилась в лес. Другая половина осталась, дожидаясь новой команды. Миссис Хендерсон распорола нить на губах Дага и Дебби Данэм.

– Ступайте к Мэри Кэтрин. Она потешается над вами. Заставьте ее умолкнуть.

Дружно кивнув, эти двое побежали через лес. Миссис Хендерсон опустила нож. Вынула из своего набора для рукоделия тонкую иголку с ниткой. Запрокинув голову, оглядела домик на дереве, нашла глазами Тормоза Эда и наложила себе на лоб шов в виде креста, как будто нанесенного прахом в Пепельную среду[73].

А потом дала знак свите взбираться следом за ней по лестнице.

– О боже, – вырвалось у Мэтта.

Тормоз Эд проверил револьвер. В барабане оставалось пять патронов. В рюкзаке – двести. Открыв дверь, он направил дуло вниз. Как в безумной видеоигре, десятки людей взбирались по лестнице и сотни поджидали внизу, чтобы прийти им на смену. Тормоз Эд выстрелил. Подъем замедлился. Тела навзничь посыпались на землю. Но никто не собирался умирать. Никто не собирался останавливаться.

Мэтт наблюдал за этим безумием; жжение в ленивом глазу не проходило. Человек-тень был вездесущ. Нашептывал что-то людям. Тень его превращалась то в теплую кухню. То в гостиничный номер. То в дом мечты. В мальчика, который в конце концов ответил им любовью на любовь. В девочку, которая в конце концов сказала «да». В давно пропавшего отца. В блудного сына. Шептала. А от них требовалось всего ничего: открыть дверь. Захватить домик на дереве. Наказать эту троицу, стоящую у них поперек дороги, а потом жить в счастье.

До бесконечности.

– Этак нам никогда боеприпасов не хватит, – сказал Тормоз Эд.

Мэтт посмотрел вниз. Эдди был прав. Две сотни патронов – что слону дробина, а плохие парни лезут и лезут. Майк, вооружившись молотком, ринулся к лестнице.

– Прикрой меня, – попросил он Тормоза Эда.

– Стой, Майк! – завопил Мэтт.

– Если обрубить лестницу, они до нас не доберутся. Я не отдам тебя им на растерзание.

В мгновенье ока Майк преодолел десять ступеней. Поляна внизу будто взбесилась. Размахивая молотком, Майк сумел ослабить крепление первого бруска. Мэтт выхватил у Тормоза Эда револьвер. И выжидал до тех пор, пока кто-то из человеков-почтарей не потянулся к ноге Майка.

А потом выстрелил.

Почтарь стал падать, сшибая других, словно костяшки домино. Майк отодрал от ствола брусок и подбросил вверх, прямо в руки Тормозу Эду. А затем, поднимаясь, отбивал за собой бруски один за другим. И один за другим забрасывал их наверх. Мало-помалу туда перекочевали все ступеньки.

– Сбейте его с дерева! – заорала миссис Хендерсон.

Людишки начали запускать в Майка булыжники. Острые камни. Все, что попадалось под руку. В него летел какой-то хлам, но ничто не могло его остановить. Еще один шаг. Еще. Вот и последний брусок. Последний шаг. До земли – добрых три с половиной метра. Никто не смог бы добраться до их штаба. Теперь можно дожидаться Кристофера с подмогой. Можно дожидаться шерифа. Победа оставалась за ними.

Покуда Брэйди не достал свой пистолет.

Мэтт, оцепенев от ужаса, смотрел, как человек-тень обвился вокруг Брэйди наподобие древесного корня.

– Молодчина, Брэйди, – прошептал голос. – Вылезай из конуры, заходи в дом.

Когда Майк отбил последний брусок, Брэйди начал прицеливаться.

– Гони этого мальчишку из нашей кухни.

Майк передал младшему брату молоток.

– Тебе никогда больше не придется мерзнуть.

Брэйди Коллинз выстрелил.

* * *

сЛавнЫй чЕловек улыбнулся, когда на поляне разгорелась бойня не на жизнь, а на смерть за домик на дереве. оН увидел, как пуля попала майку в плечо. оН увидел, как майк упал. а миссис хендерсон подоспела с иголкой и ниткой. оН шепнул мэтту, что его брата еще можно спасти. оН видел, как мэтт спустил потайную веревочную лестницу и начал спускаться в туман. оН видел, какое у мэтта было лицо, когда тот увидел брата, который превратился в почтаря и теперь бежал к нему с иголкой и ниткой. Минутой позже он уже смотрел, как тормоз эд прислушивается к отдаленному крику.

эдди.

– Мэтт? Это ты?

я. спускай лестницу.

– Назови пароль.

шоколадное молоко.

оН смотрел, как тормоз эд спускает лестницу. как натягиваются веревки. как из темноты появляются руки. какое у тормоза эда было лицо, когда тот увидел, что это вовсе не мэтт.

а брэйди коллинз.

сЛавнЫй чЕловек улыбался, видя как две собаки зарычали по невидимому свистку, способному заставить их гоняться друг за дружкой по лесу. как в ход пошло оружие. это просто двое маленьких мальчиков играли в войнушку. как легко заставить людей убивать друг друга из-за территории, над которой, на самом-то деле, властно только время. как легко заставить их всех думать, что они – хорошие парни.

между тем домик на дереве опустел и остался без охраны. чего оН и добивался. оН не мог прийти на землю. посколькУ шептунья еще жива. но портал уже открыТ.

теперь еМу нужен был только кристофер.

и ключ, лежащий у того в кармане.

просто сперва еМу требовалось разобраться с некоторыми другими людьми.

Глава 109

– Господь наш Иисус Христос, помоги мне.

Стоя на коленях, Мэри Кэтрин смотрела вверх, на единственное окошко ее обитой войлоком палаты. Белая ночная сорочка не закрывала озябшие ноги. Мэри Кэтрин находилась в больнице.

Нет, ты в психушке.

Она стряхнула с себя этот голос, который липнул к ней, как вирус, с той минуты, когда врачи с родительского согласия поместили ее в психиатрическое отделение. Ей дали снотворное, и проснулась она уже в этой войлочной палате. Три на три метра. С одним окошком. И белыми стенами. Ее мучил голод.

Это потому, что ты беременна. Родители тебе не поверили.

Они же и упекли тебя сюда, Мэри Кэтрин.

Мэри Кэтрин звала хоть кого-нибудь, кто мог бы ее накормить и напоить. Младенец у нее во чреве слабел от голода. Толкался в стенки живота. Но на ее зов никто не откликнулся. Ни медсестра. Ни врач. Ни родители. Она была одна.

– Господь наш Иисус Христос, умоляю, помоги мне.

Мэри Кэтрин смотрела на голубую луну, которая светила в окно. Потом встала и, поднявшись на цыпочки, окинула глазами город. На горизонте полыхали пожары. Горели здания.

Происходило что-то страшное.

Да, родители сдали тебя в приют, и ты отсюда уже не выйдешь.

При помощи ровного дыхания Мэри Кэтрин пыталась погасить панику. Напомнила себе, что слово «приют» означает кое-что еще. Оно обозначает безопасное место. Если взять Деву Марию – та две тысячи лет назад жила в хлеву, правда ведь? А здесь условия намного лучше. За одно это надо быть благодарной, правда же? Иисус ей помог, правда же? Он ее любит, правда же? Успокойся, Мэри Кэтрин. Успокойся. Ты в безопасном месте.

Ты сама-то чувствуешь, что здесь безопасно?

Мэри Кэтрин услышала шаги по коридору.

– Эй, кто тут есть? – спросила она.

И стала ждать ответа. Ответа не было. А шаги стучали все ближе.

– Эй! Кто там? – вскричала она.

Человек остановился прямо за войлочной дверью. Мэри Кэтрин смотрела на дверную ручку. Вот, поворачивается. Наверное, это доктор. Или сестра со шприцем. Ей с трудом удалось сдержать крик. Дверь отворилась.

На пороге стояла ее мать.

Мэри Кэтрин заплакала. Бросилась к матери, обняла. В уме приготовила безупречную фразу.

– Мне нужно поесть, мама. Ребенок голодает. Но я клянусь: у меня никогда не было секса. Не знаю, как я забеременела. Спасибо, что ты за мной пришла. Спасибо за помощь. Спасибо, что ты меня спасаешь. Спасибо, что все еще меня любишь.

Но из-за рыданий и хлюпанья носом это прозвучало совершенно нечленораздельно. Очевидно, для матери это был просто поток безумия, потому что она держала Мэри Кэтрин, как холодную сторону подушки.

– Нам пора, Мэри Кэтрин, – грустно сказала она.

Отдышавшись, Мэри Кэтрин в конце концов заговорила более отчетливо.

– Куда, мама? – спросила она.

– В церковь. Пора.

Глава 110

Джерри выступил вперед, на свет. В одной руке бутылка. В другой пистолет.

– Ты почему от меня сбежала? – спросил он.

Кейт попятилась. Джерри влил в себя оставшийся виски и осторожно поставил бутылку на письменный стол.

– Не пугайся, – сказал Джерри. – Я завязал. Прости, что так получилось. А где, кстати, Кристофер? Хочу покидать с ним мячик.

У нее заметались мысли. Ей нужно было уходить. Спешить в больницу к сыну. Джерри вытащил четыре пачки банкнот, стянутые, каждая по отдельности, белым бандерольным кольцом.

– Вижу, ты мне не веришь, но обещаю… Я больше не лузер. Могу позаботиться о вас обоих. Я сорвал куш – сорок одну штуку баксов. И почти ничего не промотал. Вот, только ствол себе прикупил.

Тук. Тук. Тук.

Динь-динь.

– Кейт, ты дома?! – прокричали с крыльца.

Пришла мать Тормоза Эда.

– Бетти! Я здесь! – крикнула она в ответ.

Джерри подошел на шаг ближе.

– Не открывай, Кейт, – забормотал он. – Не убегай от меня. Прости. Я себя не помнил. Торчу здесь не один час. Приехал с кучей задумок в голове. Воздушные шары привели меня в школу. В директорском кабинете полный бардак, но я все же откопал твой адрес.

Тук. Тук. Тук.

Динь-динь.

– Открой! В городе творится какая-то жуть! – выкрикнула Бетти.

Джерри вытянул вперед руки с пачками денег.

– Умоляю, Кейт. С этого дня ты меня не узнаешь. У тебя классный сын. Я заменю ему отца. И многому смогу его научить. И даже если не будет слушаться, я не стану поступать с ним так, как поступал мой отец.

Джерри поспорил на сто баксов. Но у нее был один козырь. Той женщины, которую Джерри знал в Мичигане, больше не существовало.

Смирись или борись.

Она сунула руки в карманы. Где перцовый баллончик? Да он же в сумке. А сумка где? В машине. Зато ключи тут. Ключи от машины.

Брелок. С тревожной кнопкой.

Джерри сделал еще один шаг. Прямо в кармане Кейт нажала тревожную кнопку. Взвыла сигнализация. Джерри обернулся, чтобы посмотреть в окно. Проскочив мимо него, Кейт рванула на себя входную дверь.

Но цепочку заело.

Это западня! Через щель шириной с ладонь Кейт видела мать Тормоза Эда. У нее за спиной стояли другие. Отец Тормоза Эда. Матери Майка и Мэтта.

– Где наши сыновья, Кейт? – потребовала ответа Бетти.

– Да. Мы проснулись, а Эдди нету дома.

– Майка и Мэтта тоже нет.

– Я не знаю! Помогите! – завопила она.

– Помочь тебе? Да твой сын увел наших мальчиков. Где его черти носят, Кейт?

– Вот-вот. Колись, пока он наших детей не погубил, – голосила Бетти.

Родители ломились в дом. Стучали, орали. Пытались сорвать цепочку. Кейт толкала дверь от себя, чтобы не дать им войти.

Джерри стоял рядом.

С пистолетом в руке.

– Тебе было сказано: не убегать. А ты не послушалась, – ледяным тоном выговорил он, потирая налитые кровью глаза. – Нового хахаля себе завела? Верно я говорю? Чем же он лучше меня? Вы с ним надо мной насмехаетесь? Ты надо мной насмехаешься, когда он тебя трахает? Да ты, я вижу, и сейчас лыбишься? Не советую, лучше прекрати.

До слуха Кейт Риз донесся стук по стеклу раздвижных дверей, ведущих на задний двор. Она обернулась. На заднем дворе собирался лесной народец. Старуха из мансарды сжимала в руке огромный мясницкий нож.

Дзынь. Дзынь. Дзынь. Нож бил в стекло.

Джерри поднял пистолет.

– Нечего мне пудрить мозги, Кейт. Не смей надо мной глумиться! Больно много о себе возомнила. Я ради нее из Мичигана примчался, а она нос воротит! Смотришь, над чем бы еще поглумиться, стерва?!

Джерри взвел курок.

– Ты прав, Джерри! – вскричала она. – Я поступила, как последняя стерва. Хотела тебя испытать. Замела следы. Но ты все равно меня отыскал. Поехали в Мичиган прямо сейчас.

– Что?

– Я думала, тебе на меня плевать, но ты выдержал проверку. Ты – настоящий мужик, Джерри. Увези меня в Мичиган, только ехать надо прямо сейчас. Где твой пикап?

Тук-тук-тук.

Дзынь-дзынь-дзынь.

– На улице, – обалдело выдавил он.

– Тогда забираем Кристофера и возвращаемся в Мичиган.

– Продинамишь, – сказал Джерри.

– Нет. На меня тогда просто накатило. Ты меня ударил. Я хотела, чтобы ты за это поплатился.

Дверная цепочка еле держалась.

Раздвижная стеклянная дверь треснула.

– Это твой последний шанс, Джерри. Не заберешь меня прямо сейчас – больше не увидишь.

Человеки-почтари смели раздвижную дверь. Изранили руки стеклом. Вслед за ними в дом вбежала старуха с мясницким ножом.

БАХ!

Джерри прострелил ей ногу.

В прихожей рассыпалась дверная цепочка.

Первой через парадный вход ворвалась Бетти, остальные родители тоже не мешкали. Кейт схватила Джерри за руку и потащила в гараж, заперев за собой дверь. Резко ударила по кнопке пульта от гаражной роллеты. Напряглась. И приготовилась к бегству.

Гаражная дверь ползла вверх с хриплым стоном. Кейт видела чьи-то ноги. У нее в ушах стучала кровь. Кристофер оставался наедине с этим безумием. Ее спасение было теперь спасением Кристофера. Нужно было спешить к сыну.

– Джерри, – поторопила она. – Вези меня домой.

Джерри осклабился; дверь наконец открылась. Он повел Кейт сквозь толпу.

БАХ! БАХ! БАХ!

Одному он прострелил руку. Двум другим – грудь. На подъездной дорожке Кейт увидела «Кадиллак» Эмброуза. Шины проколоты. Лобовое стекло разбито. Она побежала к пикапу Джерри и рванула на себя дверь. Джерри впрыгнул на водительское место.

– Заводи, Джерри, – крикнула Кейт.

Он достал из кармана ключи. Связка выскользнула у него из руки.

– Да заводи же свое корыто!

Из леса бежала миз Ласко. Обезумевшая от трезвости. Пикап взревел. Джерри включил первую передачу. И направил автомобиль в тупик. Сдать назад не было времени. К ним бежали десятки человеков-почтарей во главе с миз Ласко. Джерри резко объехал эту свору. Пикап занесло, но колеса все же нашли тротуар; из тупика удалось выбраться, и безумие осталось позади.

Чувствуя прилив адреналина, бывшие любовники переглянулись; Джерри неудержимо хохотал. Кейт старалась улыбаться, невзирая на боль в боку. Взгляд ее остановился на пистолете в руке Джерри.

До больницы оставалось десять минут.

Глава 111

Кристофер посмотрел вверх с прозекторского стола.

Все столпившие в морге не сводили с него глаз. Сестра Тэмми. Мистер Хендерсон. Врач со скальпелем. Вооруженная охрана. Все предвкушали, как умрет Кристофер, разрезанный на тысячу кусков.

Кристофер огляделся в поисках подмоги. На столах по левую руку лежали неподвижные тела. Помощники шерифа. Несколько стариков и старушек из «Тенистых сосен». Все с закрытыми глазами. Все дышали. Все были еще живы.

Старики, застонав, начали садиться.

Кристофер перевел взгляд на ближайшую к нему металлическую поверхность. И увидел выцветшую татуировку орла на дряблой коже. Марлевую повязку на глазах. Это был Эмброуз Олсон. Похоже, старика ударили ножом.

– Мистер Олсон! Мистер Олсон! Проснитесь! – закричал Кристофер.

Он схватил Эмброуза за руку, пытаясь исцелить. Из носа хлынула кровь. Но старик затерялся где-то глубоко во сне.

– Криссстоффферрр, – шептали голоса за спиной.

Старики поднимались. Их глаза были злыми от мучительных болезней. Кристофер видел, как они сползают со столов и встают. Один за другим. Морщинистые ноги опускались на холодный кафельный пол. Бедренные кости трещали, как сверчки.

– Почему ты не даешь нам умереть? Нас терзает боль.

Старики устремились к нему. Он уже ощущал прикосновения их тел. Дрожь в суставах. Черные массы в легких. Он чувствовал у себя на лбу их дыхание. С кислым запахом старости. Старческие пальцы мешали ему сомкнуть веки. Морщинистые руки оторвали его от Эмброуза. И грубо развернули лицом к толпе.

– Каков будет порядок действий, доктор? – спросила сестра Тэмми.

– Думаю, надо отдать Кристофера этим, – сказал врач.

– Правильно! Отдать его этим! – согласились старики.

Охранники двинулись к стене, сплошь заставленной стеллажами холодильных камер с выдвижными ящиками для трупов. И забарабанили прикладами по дверцам.

– Просыпайтесь там! Просыпайтесь!

Окружив Кристофера, старики подняли его со стола.

– НЕТ! – завопил он.

Кристофер отбивался изо всех сил. Правой рукой он цеплялся за руку шерифа. Левой – за руку Эмброуза. В отчаянии. Крепко. Посылал обоим свой самый громкий шепот. От ламп дневного света исходило электрическое жужжанье. В прозекторской повеяло озоном. Запахи облаков сталкивались один с другим.

Шериф! Надо просыпаться!

Мистер Олсон! Мы еще успеваем спасти вашего брата!

Старики отдирали его пальцы один за другим, и вскоре Кристофер просто дрыгал руками и ногами, хватаясь за воздух. Ящики-лотки начали выдвигаться. Руки впивались в металлические борта. Находившиеся внутри тела извивались. Вопили: «Дайте нам умереть!» Кристофер выхватил взглядом тело в среднем ящике. Оно было завернуто в белую простыню.

Туда и затолкали Кристофера, а потом заперли. В ящике сделалось темно – хоть глаз выколи. Вопли Кристофера эхом отдавались от холодных металлических стенок. Он ничего не видел, но ощущал рядом с собой чужое тело. Неужели оно шевельнулось? Неужели задышало? Кристофер коснулся рук покойника, выпростанных из-под белого полотна. На ощупь они были холодны и безжизненны. Без следов электричества. А этот запах… который запомнился Кристоферу с похорон отца. Похожий на смертоносную детскую присыпку. Исходит ли он от живого тела? Или от мертвого? Кристофер напряг все свои извилины. Чтобы найти хоть какой-нибудь выход. Он принялся обшаривать собственное тело.

Телефон.

Чуть не забыл. Мобильник миссис Коллинз. Так и остался у него в кармане, вместе с ключом шептуньи. Кристофер включил телефон. На стенки металлического ящика упал слабый свет. Теперь можно было оглядеться. Он увидел старческие, иссохшие руки. А штрихи с дисплея исчезли.

Свет погас.

Кристофер повторно включил телефон. И еще раз осмотрел эти руки. Теперь они лежали ладонями кверху. В темноте труп сменил позу.

Дисплей погас. Кристофер снова включил телефон. Руки шевелились.

Дергались. Пальцы тянулись вверх. Задевали шею Кристофера.

– Крисссстофер, – раздался шепот.

Кристофер вскрикнул. Труп приподнялся.

– Как меня зовут? Напомни-ка мне мое имя, Кристофер.

На шее Кристофера сомкнулись руки миссис Кайзер. Он, как мог, отбивался, но ее хватка отличалась нечеловеческой силой. Воздух уже выходил из его тела, когда вдруг по всему моргу разнесся чей-то голос:

– НЕТ! ОН – МОЙ!

В прозекторской настала тишина. Руки миссис Кайзер разжались. Ящик со щелчком отомкнулся и медленно выехал в зал. Кристофер поднял взгляд и увидел, что из центра зала его сверлят глаза. Черные, налитые кровью. На лице читалось воплощенное зло.

Это был шериф.

– За что ты убил ее, Кристофер?

Кристофер оцепенел. Шериф пылал ненавистью. Его бледное лицо приобрело восковой оттенок. Этот шепот царапал руку Кристофера. Уже пропорол кожу. И готовился расцарапать до кости.

– Она была всего лишь маленькой девочкой. За что ты ее убил?

– Я ничего такого не сделал, сэр. Честное слово.

– А его за что убил? Он был всего лишь маленьким мальчиком, – раздался другой голос.

Кристофер обернулся. И увидел, как с каталки поднимается Эмброуз Олсон. Глаза его были черны от ярости.

– Я не убивал Дэвида, сэр. Мы еще можем его спасти! – взмолился Кристофер.

Одновременно нагнувшись, шериф и Эмброуз выдернули Кристофера из ящика. Тот старался не потерять рассудок.

– Стоит мне уснуть, как ты убиваешь ее снова и снова. У меня нет сил раз за разом смотреть, как она умирает. Я должен тебя остановить, пока ты снова не взялся за свое! – орал шериф.

– Стоит мне уснуть, как ты убиваешь Дэвида снова и снова. У меня нет сил раз за разом смотреть, как умирает мой брат. Мы должны тебя остановить, пока ты снова не взялся за свое! – шипел Эмброуз.

Шериф протянул руку к собравшимся.

– У кого есть ствол – дайте сюда, – приказал он.

Охранник протянул шерифу пистолет. Мистер Хендерсон удерживал Кристофера за правую руку. Врач с сестрой Тэмми – за левую. Миссис Кайзер, изогнув позвоночник, словно хищница, поднималась из ящика. Эмброуз попятился, пробился сквозь толпу и присоединился к шерифу. Они загораживали спинами входную дверь. Все остальные стояли позади Кристофера. Шериф направил пистолет в его сторону.

– Ты сам напросился, – сказал он. – Сейчас все закончится.

С этими словами шериф передернул затвор и сделал четыре выстрела. Пули, просвистевшие мимо ушей Кристофера, сразили врача, сестру Тэмми, мистера Хендерсона и миссис Кайзер. Вся четверка повалилась к ногам толпы, отрезав путь к выходу. Шериф подхватил на руки Кристофера и выскочил с ним за дверь. Эмброуз мгновенно запер толпу в морге и, повернувшись к Кристоферу, бережно положил руку ему на плечо.

– Ну вот. Теперь надо поскорее тебя отсюда вытащить.

Глава 112

Сжавшись на заднем сиденье отцовского «Мерседеса», Мэри Кэтрин смотрела в окно. В городе было тихо. Дороги опустели. В витринах магазинов и окнах домов сверкали праздничные украшения. Но праздника не ощущалось. Всюду витала какая-то мрачность. На улице не было ни души. Издалека доносился запах пожарищ. Она хотела спросить, в чем причина, но родители, забрав ее из лечебницы, так и не проронили ни звука, и Мэри Кэтрин побоялась сказать что-нибудь не то.

– Приехали, – негромко сообщил отец.

«Мерседес» свернул на парковку.

Мэри Кэтрин загляделась на храм. Нынче он был особенно прекрасен. Оазис на фоне зловещего ночного неба. Да и Рождество у них в семье всегда было особенным праздником. Один день в году родители стряхивали напряжение. Мама пила красное вино. Отец пил хмельной «гоголь-моголь» и, размякнув, даже обнимал маму.

Их «Мерседес» остановился на постоянном месте.

– Пошли, – скомандовал отец.

– Но… – выдавила Мэри Кэтрин.

– Что еще? – взорвался отец.

Мэри Кэтрин хотела сказать, что ее привезли сюда в больничной рубахе. Хотела попросить хоть какую-нибудь пару обуви и пальто. Но побоялась раскачивать лодку и ответила одним словом:

– Ничего.

Все трое вышли из машины. Мэри Кэтрин брела следом за родителями. На парковке было холодно. Босые ноги ступали по грязной снежной жиже.

Мэри Кэтрин знала, что произошла какая-то чудовищная ошибка, но возвращаться в лечебницу не хотела. Она хотела одного: чтобы родители вновь ее полюбили. И всеми своими мыслями обратилась к храму. Вокруг царила тишина, хотя на парковке яблоку негде было упасть. Великолепные гирлянды радовали глаз. Ей вспомнилось, как в детстве она сочиняла истории про человечков, которые живут в цветных витражах. Это были ее воображаемые друзья.

Родители отворили церковную дверь.

Мэри Кэтрин заглянула внутрь. Церковь освещалась мягкими, теплыми огоньками свечей. Сюда, будто ко всенощной, стянулись все прихожане. Но люди не переговаривались. Не подпевали хору. И даже не преклоняли колени, чтобы помолиться.

Они попросту таращились на нее.

Мэри Кэтрин огляделась в поисках какого-нибудь дружелюбного лица. Она узнала своих бывших одноклассников из молодежного приходского клуба. В раннем детстве все эти ребята и их родители перезнакомились в Общинном католическом центре. Но теперь она общалась только с Дагом, который сейчас сидел на скамье рядом с Дебби Данэм. И держал ее за руку. В его лице появилось нечто странное. Как будто следы от иголочных уколов вокруг рта. Да и все здесь было чужим. Мэри Кэтрин невольно попятилась к выходу.

И наткнулась на кого-то спиной.

– Мэри Кэтрин, – окликнул чей-то голос.

Она обернулась и встретила милую улыбку миссис Рэдклифф, своей наставницы из Общинного католического центра.

– Ничего не бойся. Мы собрались, чтобы тебе помочь. Даже место для тебя приготовили, – указав рукой, проговорила миссис Рэдклифф.

Кивнув, Мэри Кэтрин выжала ответную улыбку. Она растерялась. А потому направилась к обычному месту их семьи во втором ряду.

– Нет. Не там, деточка, – остановила ее миссис Рэдклифф. – У алтаря.

Мэри Кэтрин обернулась к родителям, чтобы те подсказали, как ей быть. Отец хранил суровый вид. Мать нервно отводила глаза. Взяв Мэри Кэтрин за руку, миссис Рэдклифф мягко потянула ее к алтарю. У наставницы был жар: на коже поблескивали капельки пота.

– На колени, дитя мое, – приказала миссис Рэдклифф.

Мэри Кэтрин обернулась к матери, но та не решилась встретиться взглядом с дочкой.

– Прошу тебя, Мэри Кэтрин: преклони колени, – взмолилась мать.

Мэри Кэтрин повиновалась. Пропасть у нее внутри опустилась еще ниже. Кожа зудела.

– Хорошо, Мэри Кэтрин. А теперь… исповедуйся, – сказала миссис Рэдклифф.

Мэри Кэтрин стала подниматься с колен. Чтобы этого не допустить, миссис Рэдклифф положила ей на плечо пышущую жаром ладонь.

– Куда это ты собралась? – удивилась она.

– В исповедальню, – ответила Мэри Кэтрин.

– Нет. Прямо здесь, – потребовала миссис Рэдклифф.

– Ммм… будь по-вашему, миссис Рэдклифф… но где же отец Том? Он должен выслушать мою исповедь.

– Насчет отца Тома не волнуйся. Можешь исповедаться перед нами.

Мэри Кэтрин покивала. Ей грозила жуткая опасность. Подняв глаза, она остановила взгляд на прекрасной статуе распятого Иисуса, как делала каждое воскресенье, сколько себя помнила.

– Покайся, – мягко поторопила миссис Рэдклифф.

У Мэри Кэтрин в горле застрял ком. Пропасть внутри ширилась. Краем глаза она увидела, как миссис Рэдклифф подошла к боковому входу. Отворила дверь. На обледенелом тротуаре лежал отец Том. С многочисленными ножевыми ранениями. Над каждой раной, как над решеткой люка, поднимался пар.

– Кто отец, Мэри Кэтрин? – преспокойно спросила миссис Рэдклифф.

Она вырвала из рук отца Тома корзину для пожертвований. Вернулась. И пустила корзину по рядам.

– Я не знаю, кто отец, – ответила Мэри Кэтрин.

И повернулась к матери. Мать застыла от ужаса.

– Прошу, скажи им, Мэри Кэтрин, – взмолилась она.

– Я не могу сказать того, чего не знаю.

– Молю! Скажи им, кто отец!

– Не знаю. Я – девственница.

Обернувшись, Мэри Кэтрин увидела, как по храму плывет корзина для пожертвований, передаваемая из рук в руки. Но прихожане почему-то не спешили опускать туда деньги.

На сей раз они доставали из корзины камни.

– СКАЖИ ИМ! УМОЛЯЮ! – вскричала мать Мэри Кэтрин.

– Мама, я девственница. Как Пресвятая Дева Мария.

– Богохульство! – пронеслось по рядам. – Покайся!

– Назови любое имя, Мэри Кэтрин, – зарыдала мать.

– Мама, не заставляй меня лгать в храме Божьем. Прошу тебя.

– ПОКАЙСЯ ПЕРЕД НАМИ! А НЕ ПЕРЕД НЕЮ! – заорала миссис Рэдклифф.

Теперь она не сводила глаз с алтаря. Мэри Кэтрин в больничной рубахе с разрезом сзади стояла на коленях. Вся паства видела ее голую спину. Мэри Кэтрин замерзала, как Дева Мария в яслях. Под рубахой не было даже белья. Прихожане поднялись со своих мест и столпились у нее за спиной. Корзина переходила из рук в руки. Люди разбирали камни, как яблоки.

– Боже милосердный, Иисус Христос. Помоги, – молила Мэри Кэтрин.

– Покайся! – выкрикнула миссис Рэдклифф и бросила первый камень.

Камень угодил в оконный витраж.

– ПОКАЙСЯ! – эхом подхватили остальные.

По храму носилось одно слово. Покайся. Покайся. Покайся. Мэри Кэтрин, сдаваясь, воздела руки над головой. И повернулась лицом к прихожанам. Те сжимали в руках камни. Отец Том лежал на улице в луже запекшейся крови. Паства одержала верх. В приюте распоряжались безумцы. Готовые забить ее до смерти.

– ХОРОШО! Я КАЮСЬ! КАЮСЬ! – вскричала Мэри Кэтрин.

Все умолкли. В ожидании. Мэри Кэтрин обернулась к матери.

– Мама, – начала она дрогнувшим голосом. – В ту ночь я не могла успеть домой к назначенному времени.

Когда у нее с языка сорвалась правда, Мэри Кэтрин расплакалась.

– Что? – Мать не поверила своим ушам.

– В ту ночь, когда я нашла Кристофера. Мне было никак не успеть домой к двенадцати часам. Я солгала вам с папой. Чтобы не лишиться водительских прав. Я поступила плохо. И теперь расплачиваюсь.

– В этом нет греха. Говори: кто отец? – завопила миссис Рэдклифф.

– Мама, скажи я тогда правду, вы бы отняли у меня права. Не выскочи я тогда на шоссе, мне бы не пришлось объезжать оленя, и я бы не врезалась в машину с ребенком. Я причинила страдания мальчику, потому что боялась попасть в Ад. Я проявила себялюбие. ТОЛЬКО В ЭТОМ мой грех. Но клянусь… я не знаю, кто отец. Душой своей клянусь: я – девственница. Ты мне веришь?

Сквозь слезы она смотрела на мать. Та посветлела лицом, как будто увидела перед собой ту девочку, которую воспитала.

– Верю, дочка, – кивнула она.

– А ты, папа?

– Я верю тебе, Мэри Кэтрин, – ответил отец.

У нее внутри прорвало дамбу: толпа подступала все ближе, занося камни для убийства.

– ДЭН! – вскричала ее мать.

Отцовский инстинкт вспыхнул мгновенно. Ее муж бросился на помощь своей дочке, но толпа недолго думая избила его в кровь.

– Не смейте трогать моих родных! – выкрикнула мать, и тогда паства повалила ее на пол.

Теперь Мэри Кэтрин бросилась на помощь родителям, но вмешались миссис Рэдклифф и Дебби Данэм. Они удерживали ее перед крестом.

– Даг, – шипели они. – Час настал.

Даг поднялся со скамьи. У него были черные, потусторонние зрачки. Безумные. В каждой руке он держал по камню.

– Даг! Ну-ка подсоби!

Даг не ответил. Он молча подступил к Мэри Кэтрин. Та сквозь слезы вглядывалась в своего парня. Это лицо было ей дорого с одиннадцати лет. Сейчас она видела отметины вокруг рта. Из кожи торчали обрывки пряжи. Он так и стоял, стыдливо прикрывая ладонью рот, пока до него не дошло, что Мэри Кэтрин вовсе не смотрит на него, как на чудовище.

– Что они с тобой сделали, Даг? – встревожилась она.

– Да не слушай ты ее. Она тебя дураком выставила, Даг, – вмешалась Дебби Данэм.

– Брось в нее камень, Даг, – прошипела миссис Рэдклифф. – Брось камень в блудницу!

Прихожане заголосили как один:

– Брось в нее камень. Брось в нее камень.

Все друзья по католическому центру и по молодежному клубу скандировали его имя. Даг занес камень и посмотрел в глаза Мэри Кэтрин.

– Я люблю тебя, Даг, – сказала она. – Я тебя прощаю.

Его черные зрачки блестели от слез. Он замахнулся над головой и что было сил метнул камень.

Прямо в лоб миссис Рэдклифф.

– БЕГИ! – крикнул Даг.

Он сунул ей в руку ключи от машины и повернулся, чтобы сдержать толпу. Мэри Кэтрин через боковую дверь выбежала на парковку. Там было не повернуться; машину Дага она не нашла. Из церкви донесся леденящий душу крик. В оконные витражи летели камни. Тогда она нажала тревожную кнопку. В дальнем конце стоянки замигала фарами машина Дага.

Мэри Кэтрин бросилась туда, в кровь раня босые ноги камнями и гравием. Она открыла дверцу и повернула ключ зажигания. На холоде двигатель замерз. Прихожане высыпали на парковку через главный вход. И с криками устремились в ее сторону. Она вновь повернула ключ. Двигатель с ревом вернулся к жизни. Мэри Кэтрин сорвалась с места и запетляла по парковке. На автомобиль сыпались камни; лобовое стекло треснуло. Мэри Кэтрин вырулила на дорогу. В зеркале заднего вида отражалась толпа. На стоянке распахивались дверцы. Оживали фары, как сверкающие в лихорадке глаза.

– Господи Иисусе, – выговорила она. – Помоги нам.

Глава 113

Эмброуз с шерифом бежали по коридору. Кристофер обмяк на руках у шерифа. Эмброуз слышал, как сзади беснуются запертые в морге людишки. Колотят в двери. Голыми руками бьют стекла. Шериф крепче прижал к себе Кристофера, и они припустили так, как Эмброуз не бегал никогда в жизни. Его подгоняло нечто большее, чем страх. Нечто большее, чем адреналин. Ему и раньше приходилось спасаться бегством. Но сейчас эта скорость исходила не от него.

Она исходила от Кристофера.

Всего час назад шериф лежал на больничной койке со стреляной раной в груди. А Эмброуз, искалеченный и слепой, лежал на столе в морге. Теперь Эмброуз будто бы сбросил половину своих лет, а шериф несся вперед, как молодой здоровяк. А всего-то и потребовалось для этого – коснуться руки Кристофера. Одно касание – и им впору было принимать на себя командование армией.

Но Кристофер висел на волосок от смерти.

– Машина нужна! Давай за мной! – выкрикнул Эмброуз.

И рванул вперед, чтобы придержать дверь для шерифа и Кристофера. Он до сих пор не мог поверить в происходящее. Последнее, что ему запомнилось – это накрывшая рот пластиковая маска. А потом на его руку легла детская ручонка и зарядила его жаром, который потек по предплечью к шее и в конце концов остановился…

У него в глазах.

Операции не потребовалось. Но он до сих пор видел вокруг ламп круги, яркие, как в минуты солнечного затмения. Он вновь ощущал себя воином и ориентировался в этой больничке, как на поле боя. Мог ли он подумать, что будет с благодарностью вспоминать свои визиты к хирургу-офтальмологу, но благодаря этим посещениям он, как опытный разведчик, запомнил тут все ходы и выходы. Двери черного хода. Самые короткие пути. Коридоры цокольного этажа, ведущие в прачечную. Его отряд, при всей своей малочисленности, мог загнать неприятеля в бутылочное горлышко.

Ему уже доводилось выполнять такие маневры.

Эмброуз направил своих к задней лестнице. Она вела к больничному гаражу.

Щелчок – и отползла дверь вверху лестничного марша.

За ней, вооружившись гвоздепистолетом со своей стройки, поджидал мистер Коллинз. У него за спиной толпилось десятка два людишек.

Щелк – это сработала дверь внизу.

Людишки из морга пытались разглядеть, что происходит на ступенях выше. Руки их были искромсаны осколками.

Эмброуз повел шерифа вверх по лестнице. Им непременно нужно было добраться до гаража первыми. Лестничный пролет огласили жуткие крики: мистер Коллинз с приспешниками во весь опор несся вниз, а людишки из морга – наверх.

Достигнув гаражного этажа, Эмброуз рванул на себя дверь аварийного выхода. На всю больницу завыла сирена. Они бежали по пустому коридору, а сзади столкнулись две шайки. Было два фронта – остался один. Эффект бутылочного горлышка сработал. Коридор впереди раздваивался. Эмброуз указал вправо, но Кристофер вдруг шепнул:

– Налево.

Шериф резко свернул налево; Эмброуз поспешил следом. Напоследок оглянувшись, он увидел, как преследователи ринулись в другой отсек. Стало быть, мальчик знал наперед. Эмброуз посмотрел на Кристофера. У того кровь капала из носа и – как слезы – из глаз. Впереди возникла еще одна развилка.

– Направо, – еле слышно выговорил мальчик.

Эмброуз свернул направо. Кристофер вел их по лабиринтам задних коридоров и боковых дверей. Держа преследователей на определенном расстоянии. В конце концов перед ними возник черный ход в больничный гараж. Они захлопнули за собой дверь.

В гараже не оказалось ни одного водителя.

Повисло зловещее молчание. Неприятельские шаги эхом отдавались от бетонных стен. Шериф инстинктивно побежал вниз по пандусу – на выход.

– Внизу засада, – слабо пролепетал Кристофер.

– Тогда на крышу, – предложил Эмброуз.

– Там тоже, – шепнул Кристофер.

– Надо их отвлечь, – сказал Эмброуз. – За мной.

И припустил вперед. До предела напрягая мышцы и легкие. На бегу он пинал автомобили, чтобы сработала сигнализация. Сколько раз ему доводилось взрывать боеприпасы, чтобы направить противника по ложному следу? Кто бы мог подумать, что подобный навык еще пригодится? Особенно в отношении «Форда». Под вой сирен Эмброуз привел их ко входу в родильное отделение. Их троица помчалась по коридору. Мимо палаты новорожденных. Все младенцы плакали. А вот и первая развилка.

– Куда теперь, Кристофер? Налево? Направо?

* * *

Кристофер закрыл глаза. Они ему больше не требовались. Он кожей чувствовал раскаленную добела ярость людишек. Его мозг пронзили вопли: это преследователи громили каждый автомобиль с работающей сигнализацией в поисках беглецов. Головная боль стучала, как кровь, что разрывает вены. Воображаемый мир слился для него с реальным. Он уже не понимал, где находится.

– В какую сторону, Кристофер? – закричал шериф.

Открыв глаза, Кристофер не увидел ничего, кроме злой, черной пустоты. Слишком много голосов обрушилось на него. Мертвые тела бежали через стоянку. Другие такие же рассыпались по всей больнице. В коридорах, как опухоли, росли толпы. Здесь было столько тьмы, что он уже не понимал, в какую сторону надо бежать.

– Мы его теряем, – услышал Кристофер голос Эмброуза.

– Кристофер, ты нас слышишь? – спросил шериф.

Ответить Кристофер не смог. Злоба стояла вокруг сплошной стеной. Их обволакивала тьма. Во всем мире не осталось ни огонька.

Кроме одного.

Посреди всей этой ненависти он почувствовал свет. Теплый и добрый. Он метался по больнице.

А исходил от его матери.

Кристофер мог следовать за ее светом.

– К нам на помощь идет моя мама. Бегите в реанимацию, – прошептал Кристофер.

– Но… – усомнился Эмброуз.

– Доверьтесь мне, – сказал Кристофер.

Они послушались. Хотя и непросто было вернуться в чрево зверя. Кристофер чувствовал приближение света. Это шла к ним его мать. А позади, как подсказывало чутье Кристофера, мистер Коллинз вломился в родильное отделение. Свернув за угол, они оказались в отделении скорой помощи и реанимации. Оно было запружено разгневанной очередью: больные и раненые неделю ожидали койки, которая не обещала освободиться. Торговые автоматы обломками громоздились на полу. Между этими кучами мусора блуждали люди. В поисках съестного. В поисках воды. В поисках того, на ком сорвать злобу. При виде Кристофера все отделение слилось в едином крике и в единой погоне.

Трое беглецов выскочили на промерзшую парковку. Там кружила метель. Необъятное злое небо затягивали облака. Гигантские стонущие лица.

– Мистер Олсон! Берегитесь! – вскричал Кристофер, завидев бегущую к ним миссис Кайзер.

– Помоги моей дочери забыть свое имя! – визжала она.

Старуха замахнулась скальпелем. Эмброуз в броске перехватил ее руку, не дав ей вонзить лезвие в Кристофера. Миссис Кайзер поскользнулась на черной наледи и упала на бедро, которое хрустнуло, как вилочковая косточка. С противоположной стороны донесся другой вопль. Вырвавшийся из залитых краской легких миссис Коллинз.

– Полюбуйтесь, что вы сделали с моей матерью! Верните моей матери ее имя!

Шериф обернулся и увидел, как прямо на них несется миссис Коллинз в кресле-каталке. Она бойко крутила руками колеса, а потом вскочила с кресла и пулей бросилась на них. В руке у нее был скальпель. Шериф содрогнулся: лезвие пропороло ему бок. Выронив Кристофера, он рухнул на колени. Истекая кровью. Миссис Коллинз нацелилась на Кристофера. Она кашляла и харкала белой слизью. И не было такой силы, которая могла ее остановить.

Кроме матери Кристофера.

Кейт Риз перехватила руль и направила пикап Джерри на черную наледь. Машина врезалась в миссис Коллинз, которая перелетела через обледенелую стоянку и плашмя рухнула на спину. Мать Кристофера, распахнув пассажирскую дверь, бросилась к сыну.

– Джерри, помогай! – прокричала она на бегу.

Оставив включенным двигатель, Джерри спрыгнул с подножки. И побежал следом за Кейт. С перезаряженным и взведенным пистолетом. Расстреливая всех, кроме Кейт Риз, бегущей к сыну. А та схватила Кристофера и побежала с ним обратно к пикапу. Эмброузу и шерифу было за ней не угнаться. Уложив сына на пассажирское сиденье, она впрыгнула за руль и едва дождалась, чтобы шериф и Эмброуз вместе с Джерри забрались в кузов. Мистер Коллинз выбежал из больницы во главе своей своры и поравнялся с пикапом, вскинув свой гвоздепистолет.

Бах.

Из табельного оружия шерифа вырвалась последняя пуля. Мистер Коллинз упал навзничь рядом с женой и тещей. Пикап двигался вперед по черному льду; мать Кристофера увозила сына прочь от этой больницы.

– Живой? – спросила она.

Кристофер с улыбкой поднял взгляд на мать, которая даже не догадывалась, что ее окружает свет сотни миллиардов звезд.

Глава 114

Шериф оглянулся: больница гремучей змеей выползала на парковку. Потом повернулся в другую сторону: Кейт Риз левой рукой держала руль. А правой – сына. Она опустила глаза на своего мальчика, обескровленного, бледного.

– Погоди минутку, – сказала Кейт.

Порывшись в бардачке, она достала коробку патронов и передала ее шерифу, лежащему в кузове. Говорить ничего не стала. Просто кивнула ему через зеркало заднего вида. Шериф так же кивнул в ответ и удостоверился, что она смотрит на дорогу.

Он пообещал себе, если, конечно, они выживут, сделать предложение этой женщине.

Внезапно шериф почувствовал, как Эмброуз Олсон потуже затягивает импровизированную повязку на его ране. Шериф содрогнулся. У него застучали зубы.

– Холодно тебе? – спросил Эмброуз.

– Нет. Наоборот, даже потеплело, – ответил шериф.

– У тебя начинается шок.

Эмброуз быстро пошарил в кузове, где нашел комбинезон и старую куртку строительного рабочего.

– А ты как же? – спросил шериф.

– У меня все путем.

Шериф понимал, что старик не лжет. В больничной рубахе Эмброуз давно должен был окоченеть, но почему-то не чувствовал холода. Почему-то они с Эмброузом сохраняли здравый рассудок, пока мир вокруг них сходил с ума. Он не знал, от кого исходит эта защита: от Кристофера или от Дэвида.

Скорее от обоих.

Как бы то ни было, дополнительная одежда согревала тело, а душу переполняла преданность этому мальчонке на пассажирском месте и его матери – на водительском. Эмброуз не заговаривал о брате, которого не сумел спасти. Шериф не заговаривал о девочке с накрашенными ноготками, которая называла его папой. Но он не сомневался, что они понимают друг друга.

Невзирая на все неудачи прошлых лет, оба были полны решимости спасти Кристофера и его мать.

Или погибнуть.

– Салют, Кристофер, – сказал голос из кузова.

Шериф следил, как Кристофер поднимает глаза на Джерри, примостившего в кузове. Подбородком на маленькое окошко в перегородке, отделяющей кабину. С пистолетом в руке.

– Язык проглотил? – насмешливо спросил он. – Не дрейфь. Мы с твоей мамой уже столковались. Будем жить одной семьей. Она, я и ты прямо сейчас едем в Мичиган. Верно я говорю, Кейт?

Шериф видел: Кристофер чуть не задохнулся.

– Верно, Джерри, мы едем в Мичиган, – сказала Кейт, напрягаясь всем телом.

Джерри ухмыльнулся. Он оглянулся на поток машин, преследующих пикап. А затем повернулся к шерифу, дрожащему под ворохом тряпья, и Эмброузу в больничной рубахе.

– Слышь, Кейт, а это вообще кто такой? – спросил Джерри.

– Мистер Олсон, – рассеянно ответила она.

– Да нет. Не старикашка. А вот этот – кто он такой? – Джерри ткнул стволом в сторону шерифа.

– Шериф.

– Угу. И как же тебя угораздило с ним законтачить? – спросил Джерри.

– Он нам помог.

– С какой радости?

– По службе.

– Хм-м-м, – промычал Джерри с кривой усмешкой. – И часто он к тебе захаживает?

Шериф кожей ощущал повисшее молчание. Зловещее, черное.

– Нет, Джерри, – ответила она.

– Кристофер, шериф частенько к вам в гости захаживает? – не унимался Джерри.

– Ребенка оставь в покое, – сказала она.

Джерри покивал. Усмехнулся. Молча. А затем повернулся к шерифу и Эмброузу.

– Шикарная семейка, да? – бросил он.

Шериф и Эмброуз кивнули человеку, сидящему с ними в кузове. Шериф с первой минуты узнал его физиономию. В сентябре, когда пропал Кристофер, он наводил справки об этом наглеце, который стал первым подозреваемым. Склонен к домашнему насилию. К жестокости. А вдобавок это животное посмело ударить женщину, которую он полюбил. Шериф посмотрел на пистолет в правой руке Джерри. Его собственный пистолет по-прежнему был пуст.

– Самая лучшая, – ответил шериф. – А ты кто?

– Джерри. Жених Кейт.

Шериф протянул ему руку. Джерри переложил пистолет из правой руки в левую. Трое мужчин держали друг друга в поле зрения. Даже не моргали.

– А сам-то кто будешь? – недоверчиво спросил Джерри.

– Эмброуз Олсон, – встрял Эмброуз и протянул руку к двум другим, как бывалый коммивояжер просовывает ступню в дверь.

– Ты, дед, не лезь, когда не спрашивают, – отрезал Джерри. – Я вот с этим потолковать хочу.

– Я – шериф Томпсон, – представился шериф.

И взялся за руку Джерри. Они обменялись рукопожатием.

– Пялишь ее, шериф? – спросил Джерри.

Джерри даже не понял, что произошло, зато шериф понял. Ребром ладони он нанес Джерри резкий удар в кадык. Джерри рухнул на днище кузова. И скорчился от боли. А потом в ярости подхватил пистолет и сел.

– Так я и знал: ты с ним трахаешься! – заорал Джерри.

Тут шериф увидел в зеркале глаза Кейт.

– Прощай, Джерри, – сказала она.

И ударила по тормозам. Пикап остановился, но Джерри не умолкал. Он бился о кабину. Сгибаясь в три погибели.

– Сучка похотливая! – бросил он.

В следующий миг Кейт Риз втопила педаль газа, и Джерри на глазах у шерифа пролетел через весь кузов. Он грохнулся на проезжую часть и откатился на обочину.

Больничный конвой проехал мимо него; десятки автомобилей продолжили погоню. Затишье окончилось.

Начиналась буря.

Глава 115

Мать Кристофера увидела, как порыв злого ветра накрыл город облаками. Ураган гнул деревья. Ветви падали, как отрубленные руки, преграждая дорогу транспорту. Она резко свернула налево, в чей-то сад. Ее примеру последовали другие водители. Автомобили застревали среди деревьев и кустарников, замедляя преследование. Она лихорадочно соображала, как быть дальше. Нужно выбираться на магистраль. Это оптимальный выезд из города. Мать Кристофера включила радио в отчаянной надежде услышать сводку дорожного движения.

– «…небывалая метель обрушилась на границу трех штатов…»

– «…в последнюю минуту: “Плохой Кот в 3D” на видео – самый умурррительный подарок под елку…»

«…голубая луна, ты стояла одна…»

«…так называемая миграционная война на Ближнем Востоке…»

«…на местных дорогах в течение пятнадцати минут в начале каждого часа…»

Остановившись на этой частоте, мать Кристофера прибавила звук.

«Тоннель Форт-Питт заблокирован. Так, отличная работа. Мы их не упустим. Они попытаются выскочить на семьдесят девятое шоссе. Стало быть, перехватим их у гимназии».

Мать Кристофера мгновенно развернулась на сто восемьдесят градусов и оставила гимназию позади. Одна дорога, по всей видимости, оставалась открытой. Ее и требовалось отыскать.

«Они развернулись, – сообщил радиоголос. – Едут обратно. Удаляются от гимназии».

Мать Кристофера увидела, что те же самые машины опять сидят у нее на хвосте. Они настигали пикап. Оторваться не получалось.

– Выключи фары, мам, – слабо сказал Кристофер.

– Как это? – не поняла она.

– Не волнуйся. Я подскажу, куда ехать.

Без малейшего колебания мать Кристофера выключила фары. Радио проскрипело голосом диджея:

«Мы их потеряли. Вероятно, они нас слушают. Переключаемся на запасную волну».

Радио замолчало. Закрыв глаза, Кристофер начал рассказывать, что видит. Мать Кристофера почти видела то же самое. Гигантский лабиринт улиц, забитый машинами, которые ищут их, как призраки в компьютерной игре «Пэк-мэн». Джерри утирает кровь после «асфальтовой болезни». Подсаживается в трейлер к преследователям. С дьявольским упорством пытается ее разыскать. Чтобы прикончить на глазах у шерифа.

– Здесь налево, – сказал Кристофер и откашлялся, сплевывая кровь в ладонь.

Мать Кристофера свернула налево. Потом резко направо. Она слепо выполняла все инструкции сына. И посматривала в зеркало заднего вида. Они начали отрываться от больничной своры. План действовал. У них появился шанс. Она смотрела в лобовое стекло. Глаза мало-помалу привыкали к свету голубой луны. Мать Кристофера занесла ногу над педалью тормоза: в садах и на подъездных дорожках мелькали олени. За деревьями и кустарниками. В ожидании приказа к атаке.

Один выбежал на дорогу прямо перед пикапом.

Она втопила педаль, и на заснеженной дороге пикап занесло. Мать Кристофера сумела выйти из заноса. Выровняла курс и помчалась к девятнадцатому шоссе. Впереди уже виднелся наклонный въезд на главную дорогу. Значит, шанс еще оставался.

– Мам, езжай прямо. Быстрее, – сказал Кристофер.

Олень был впереди: он прорывался садами. Мать Кристофера прибавила газа, чтобы добраться до въезда прежде оленя. Скорость нарастала. В ушах завывал ветер. Вся улица начала заполняться машинами, неизвестно откуда взявшимися именно на этом сопряжении дорог.

Мать Кристофера давила на педаль газа с таким усилием, что рисковала проломить днище. До цели было уже совсем близко, но другие машины их опередили. И столкнулись на въезде; авария сопровождалась взрывом стекла, металла и живой плоти.

Путь к спасению был отрезан.

– Куда теперь, Кристофер?! – спросила она.

Кристофер молчал.

– Нам необходимо попасть на трассу. Куда теперь?!

– Трассы больше нет, – ответил он.

Новость потрясла всех. Без этой трассы город, можно сказать, превратился в остров. Милл-Гроув их не отпускал. Кейт Риз напрягла все извилины. Можно же как-то пробраться городскими улицами. Доехать до какого-нибудь другого населенного пункта. В городском поселении Питерс, в Бетел-парке или Канонсберге обстановка наверняка была лучше.

я никогда еГо не отпущу, кейт.

Стряхнув этот голос, она продолжила путь. Падал снег, делая дорожное покрытие скользким, как стекло. Каждая улица оканчивалась новым тупиком. Брошенным автомобилем. Поваленным деревом. Стихийной парковкой. Куда бы она ни свернула, пикап выезжал на ту или иную знакомую улицу.

Они продвигались к своему району.

Они продвигались к Лесу Миссии.

я убью его, кейт.

– Куда теперь ехать, Кристофер?

– Ехать больше некуда, мам, – бессильно сказал он.

– Нет, так не бывает!

Кристофер дотронулся до ее колена ладошкой, горевшей от жара: на ощупь казалось, что температура у него – все сорок два градуса, если не больше.

– Он ни за что не даст мне уехать, мам, – сказал Кристофер.

Олени скакали, как лошади под невидимыми всадниками. Они десятками пересекали газоны. Целыми стадами. Мать Кристофера отказывалась принимать неизбежное.

Олени уже обгоняли пикап.

я убью твоего сына, кейТ.

Мать Кристофера мчалась к перекрестку. Впереди образовалось скопище оленей. А сзади напирало еще столько же.

Надежды на спасение развеялись. Все закончилось крахом.

Им не суждено было выжить.

Глава 116

Мэри Кэтрин с силой опустила ногу на педаль газа. Двигатель работал на пределе. Другой передачи не было. Запаса по скорости не было. Она посмотрела в зеркало заднего вида. Прихожане мчались следом. Сигналили. Сжимали в руках камни.

– Господи Иисусе, молю, спаси нас, – всхлипывала она.

Из леса выбежал олень. Мэри Кэтрин вскрикнула. Она резко свернула влево, едва не задев его круп. Едва не задев Ад. Сердце сжалось от ужаса.

– Боже, почему так происходит?

Голоса, летящие по ветру, завывали; с неба валил снег. Близился конец света. Она знала. Это и есть конец. Мэри Кэтрин свернула в сторону девятнадцатого шоссе. Куда ей соваться строго-настрого запрещалось. Еще один олень выскочил прямо перед бампером. Мэри Кэтрин вильнула вправо, еле избежав столкновения.

– Боже, почему Ты такое допускаешь?

Теперь на проезжую часть выбежала пара оленей; они перегородили въезд на девятнадцатое шоссе. Господь не собирался оставлять ей путь к спасению. Слишком велик ее грех. По Его воле она должна была сбить оленя. По Его воле она должна была отправиться в Ад. На предельной скорости Мэри Кэтрин преодолевала наклонный въезд. Вперели на горизонте злым глазом маячила голубая луна.

– Чем я это заслужила?

У нее в сердце проклюнулся маленький темный росток. Из всех вопросов, которые она не смела задать. Из всех посещавших ее сомнений.

– Я сказала матери всю правду. Что плохого я сделала? Ничего плохого. Да, знаю, я об этом думала, но подумать – отнюдь не все равно что сделать. Это несправедливо. Зачем Ты дал человеку тело, которым нельзя распоряжаться? О котором даже нельзя думать? Не понимаю. Я каюсь во всех грехах. Разве этого не достаточно?

За ней летели машины. Завывали клаксоны. По обеим сторонам дороги под прикрытием домов крались олени. Ее губы скривились от гнева.

– Ну и какие, к черту, выводы я должна сделать? Прости, конечно, но зачем Ты установил правила, которым никто не может следовать? Зачем Ты посылаешь нам испытания, которые заведомо невозможно выдержать?! Хочешь знать мое мнение? Когда Ева надкусила яблоко, она не совершила первородный грех. Его совершил ТЫ!

Мэри Кэтрин так распалилась, что уже не знала, как остановиться. С каждым словом она казалась себе все более скверной. Но в то же время это чувство почему-то пьянило.

– Не нужно было ее изгонять! Она Тебя любила! Ты был ей Отцом! Когда любишь, не назначаешь испытаний. А просто доверяешь. Беседуешь. Но Ты ни разу со мной не говорил. Ты помалкиваешь, а говорю только я. Я делаю всю работу, а Ты не делаешь ничего! И после этого я должна ТЕБЕ сострадать?

Мэри Кэтрин воздела глаза к небу. Где злыми лицами плыли облака.

– Я выполняла все, что Ты велел! Я верила всему, что ТЫ говорил! Я молилась Тебе каждый день, и в поощрение Ты принудил моих родителей отвезти меня на побиение камнями?! Ты принудил меня опуститься перед Тобой на колени? А с какой стати я должна стоять перед Тобой на коленях? Чем плохо, если я буду стоять на ногах?! Что, черт побери, Тебя страшит?

Мэри Кэтрин въехала на следующую улицу.

– Боже, умоляю, разъясни, а то я уже начинаю Тебя ненавидеть, хотя мне этого вовсе не хочется! Но на этот раз молчать нельзя! Я потеряла все. Мать. Отца. Моего парня. Моего духовника. Церковь. Дом. Город. Свободу. И заслуживаю ответа. ПОГОВОРИ ЖЕ СО МНОЙ, БОЖЕ, ЧЕРТ ПОБЕРИ! ПОЧЕМУ ТЫ СО МНОЙ ТАК ПОСТУПИЛ?

Потому, что я не люблю тебя, Мэри Кэтрин.

Голос звучал так спокойно. Так уверенно. Так мягко.

– Что? – опешила Мэри Кэтрин.

Я тебя не люблю.

У Мэри Кэтрин по спине пробежал холодок. Впереди она увидела оленей, выбегающих из леса. Готовых броситься под колеса ее машины.

– Ты не Бог, – сказала она.

Я Бог, Мэри Кэтрин.

– Бог любил всех, так что никакой ты не Бог. Ты дьявол.

Мэри Кэтрин задумалась о своем бедственном положении, и вдруг ее осенило.

– А я – не Пресвятая Дева Мария, – без затей сказала она. – Я – Иов.

Она посмотрела вперед. По переулку несся пикап с застывшим на капоте оленем. Пикап преследовали десятки оленей. Машина Мэри Кэтрин понеслась к четырехстороннему перекрестку. Откуда-то ей было известно, кто находится в этом пикапе.

Тот самый мальчик.

Кристофер.

Мэри Кэтрин поняла, что это испытание. Трижды она встречала Кристофера на дороге. Трижды выезжала на перекресток. В первый раз она остановилась по знаку «стоп». Во второй раз она протаранила машину, в которой ехали этот мальчик с матерью. Сейчас был третий раз. Святая Троица.

Отец. Сын. Святой дух.

Лед. Вода. Облака.

Она не понимала, почему Богу понадобилось ее испытывать, но знала, что конец света близок, а у Него осталось не такое уж большое воинство. Она была лишь точкой масляной краски на Его обширном полотне.

И дело ведь не в ней, правда?

Мэри Кэтрин сохраняли жизнь не ради нее самой. Ей сохраняли жизнь ради Кристофера. Как только она это осознала, голос умолк. Самозванец исчез.

И на нее снизошло великое утешение.

Она поняла, что сейчас живет со всем тем, чего вечно страшилась. Она беременна. Отвергнута. Загнана. На Землю пришел ад. Она попала в долину смертной тени.

Но не убоялась зла, потому что Господь ее не оставил[74].

Машина мчалась к перекрестку. Деваться было некуда. Либо врезаться в оленей, либо позволить им разорвать Кристофера на куски. Мэри Кэтрин повесила голову.

– Господи Иисусе, я грешница. Я не чужда тщеславия. Не чужда самолюбования. А самый тяжкий мой грех в том, что из-за страха перед Тобой я до этой самой минуты никогда Тебя не любила. Но страха больше нет, потому что рай и ад – это не пункты назначения. Это наш выбор.

Пикап с Кристофером промчался через перекресток. Ее автомобиль летел вдоль по улице.

– Я Тебя люблю, Иисусе, – сказала она.

Мэри Кэтрин вывернула руль и врезалась в стадо бегущих оленей. Крыша прогнулась. Рога пронзили лобовое стекло и окна. А потом пронзили живую плоть. Автомобиль, раз десять перевернувшись, наконец приземлился на четыре покореженных колеса. Сквозь заливающую глаза кровь Мэри Кэтрин смотрела, как уносятся прочь Кристофер и его мать. На какое-то время они были в безопасности.

Мэри Кэтрин улыбнулась.

– Храни их, Иисусе, – сказала она.

Прежде чем потерять сознание, она почувствовала, что Он опустился рядом с ней. Десница Его была теплой, как кровь, что струилась по ее руке. Ее охватило умиротворение, потому что веру в Него она пронесет через всю жизнь, до конца своих дней. Не из страха. А из любви.

Мэри Кэтрин была свободна.

Глава 117

Мать Кристофера посмотрела в зеркало заднего вида в тот миг, когда машина Мэри Кэтрин переворачивалась на дороге. Эта девушка уберегла их от оленьего стада.

У них оставался шанс на спасение.

Она втопила педаль газа. Вдали замаячил Лес Миссии. Повсюду отворялись двери, и на улицу высыпали десятки почтарей. С воплями.

– Отдааааашшшь… он нашшш…

В зеркало было видно, что почтари уже взбежали на вершину пригорка. Они вылезали отовсюду. Забивали каждую дорогу, как тромбы забивают артерии в последние минуты перед разрывом сердца. Сквозных проездов не осталось.

Кроме одного.

Монтерей-драйв.

Она вдруг вспомнила, как в сентябре они сворачивали на эту улицу с агентом по недвижимости. Тогда впервые в жизни перед ней забрезжила надежда на собственный дом. Наконец-то она могла обеспечить сыну надежное жилье, хорошую школу и хороших друзей. Она посмотрела на Кристофера. Он был бледен, как призрак. Из носа текла кровь.

– Я никогда тебя им не отдам, – сказала она.

И стала смотреть вперед – туда, где темнел Лес Миссии, над которым, как раковые опухоли, ползли облака. Возвращался туман, чтобы отвоевать землю и погрузить ее в потоп. Весь мир вытесняла его собственная тень. Если у матери Кристофера и был какой-то страх, то лишь страх за сына. Ради него она будет жить, ради него умрет, ради него убьет. Она пойдет на все, только бы сохранить ему жизнь.

Они въехали в знакомый тупик. Она ударила по тормозам и подхватила на руки больное тельце сына, как тряпичную куклу.

Мы добежим.

Есть еще шанс.

Мать Кристофера вынесла его из пикапа. Эмброуз выпрыгнул из кузова. Потом помог шерифу. Шериф содрогнулся: рана в боку разошлась. Они вчетвером стояли в тупике, а облачность надвигалась, как грозный линкор. Такого густого тумана мать Кристофера еще не видела. Вдалеке мелькали автомобили; их фары заливали улицу призрачным светом. Открывались гаражные двери. По пригорку веером неслись почтари. Окружали. Загоняли в угол.

Путь к отступлению только один – в Лес Миссии.

Из тупика нужно было перебежать через опушку. Густой облачный туман мерцал в голубом лунном свете. Видимость приблизилась к нулевой. Мать Кристофера слышала крепнущие голоса. Со всех сторон в лес устремлялись горожане.

– Куда теперь, Кристофер? – спросила она.

Сын в испуге приник к ее груди.

– Коллинзы припарковались возле стройки, – хрипло прошептал он. – Мистер Хендерсон попал в лес с северной стороны, с ним доктор и сестра Тэмми. Машина, подобравшая Джерри, только что остановилась. Джерри вбежал в лес с оружием, мам.

Мать Кристофера устремилась вперед, прижимая к себе сына. Рядом бежали Эмброуз и шериф. Мимо с поразительной скоростью проносились деревья. Она не разбирала дороги. Но знала, что Кристофер начеку. Не пропустит ни одной пары глаз. Соглядатаев. Лесных тварей. Птиц. У славного человека глаза были повсюду.

Чтобы спастись, нужно случиться чуду.

Глава 118

У Эмброуза перед глазами расплывались круги. Он видел впереди обледенелую тропу. Подошвы при каждом шаге взрывали снег. Что-то гнало его вперед. Запах бейсбольных перчаток. Голос в голове.

Мой брат полвека назад ступил в этот лес.

Моего брата еще можно спасти.

В воздухе висел небывалый туман. Эмброуз не видел дальше своего носа. Но как старый солдат он знал, что маскировка работает в обе стороны. Если он их не видит, то и они не видят его. В конце концов он различил впереди силуэт бегущего ребенка. Эмброуз обернулся.

– Шериф, вы это видели? – спросил он.

Но шериф исчез.

– Шериф? – повторил Эмброуз.

И остановился. Он слышал только стук собственного сердца. Вгляделся сквозь пелену глаз, но не увидел вокруг ничего, кроме тумана.

– Миссис Риз? Кристофер?

Мертвая тишина. Миссис Риз и ее ребенок скрылись из виду. Как ни странно, Эмброуз оказался слишком далеко. Бежал слишком быстро. Оторвался от своих спутников.

Остался совсем один. Вдруг его шею овеяло ветром.

– Эммммбррроооуууззз, – нашептывал ветер. – здессссь я, дээээвввииид.

Эмброуз слушал; сердце сжималось от ужаса и в равной степени – от надежды.

– Дэвид? – позвал он.

– да-сссСсссс, – отвечал ветер.

– Где ты?

– в двууууухххх шшшшагахххх, – отвечал ветер.

У Эмброуза по коже пробежал холодок. На тропе плясала хмарь облаков, туман плыл, как дым из отцовской трубки.

– ссссюдаааа на поооомощщщщь эммбрроооузз, – умоляла хмарь.

Эмброуз пошел на голос. Сквозь круги в глазах он видел со всех сторон один лишь туман. Но рядом что-то было. Неизвестно что, но он это чувствовал. Шепоток в волосах на затылке.

И шаг.

– ониии спешшшшатт ссссюдааа эммммбррроуззз, – зудел ветер в древесных кронах.

Еще один шаг.

Эмброуз прибавил ходу. Он двигался сквозь туман, а ветер вокруг крепчал. Как будто лес глубоко дышал легкими, заполненными масляной краской.

Еще шаг.

Нечто бежало прямо на него.

Ветви вдруг исчезли. Древесных крон над головой не стало. Только голубая луна фонарем прорезала туман над обширной лесной поляной. Эмброуз заметил какой-то след. Некие очертания. Возможно, рядом был олень. Или кто-то из этих людишек. Вглядевшись сквозь круги в глазах, он понял.

Мимо бежал мальчик.

– Дэвид! – вскричал он.

Но мальчик не остановился. Это был не Дэвид. Следом бежал еще один ребенок – гнался за первым и вопил:

– Это все наше! Мы сами его построили!

Мальчики пронеслись через поляну. Мимо гигантской тени, видневшейся в тумане. Эмброуз не вдруг различил ее форму. Уж очень она была велика, неимоверно. Подойдя на несколько шагов ближе, он в конце концов понял, что это.

Дерево.

Все инстинкты подсказывали: от этого дерева надо бежать. Однако ноги сами несли Эмброуза вперед. На голос.

– Дэвид? – окликнул он.

– я выыышшшше, – завывал ветер.

Эмброуз понимал: может статься, это засада. Скорее всего, без обмана тут не обошлось. Голос был не Дэвида. Но что-то заставило его сделать следующий шаг. Мысль, которую вложил ему в голову Кристофер.

Моего брата еще можно спасти.

Ветер прорывался сквозь сучья. Эмброуз смутно видел веревочную лестницу, спущенную, насколько можно было судить, из какого-то домика на дереве.

– на пооомощщщщь! на пооомощщщщь! – шептал голос откуда-то сверху.

Эмброуз стал подниматься. Поднял глаза на открывшийся вверху люк. В домике на дереве брезжил свет. Не иначе как за дверцей люка находился Дэвид. Где-то там. Внутри этого дома. Эмброузу не терпелось узнать, какая участь постигла его младшего брата.

– на помощщщщщь эмммммбррроуззззз! – звал голосок.

Эмброуз добрался до дома на дереве. Проник внутрь через люк. Внизу какая-то сила дергала за веревочную лестницу. Хихикала. Лезла вверх. Эмброуз захлопнул крышку люка. В доме на дереве стало темно – хоть глаз выколи. Не было видно ни зги. Эмброуз шарил по стене в надежде нащупать лампу или фонарик.

В помещении послышалось дыхание.

– эмбрррроуззз, – зашелестело из темноты.

– Дэвид? – спросил он.

Голос не отвечал. Рука Эмброуза с дрожью продвигалась по стене. И наконец на что-то наткнулась. Выпуклое, пластмассовое. Это был выключатель. У Эмброуза волосы встали дыбом. Такое не укладывалось в голове. Откуда в домике на дереве выключатель?

– эмбрррроуззз, – звал шепот. – хооочешь узззнаааать????

Он вглядывался в темноту. Завывания ветра прекратились. И началось шипенье.

– сссейчассс увидишшшь, где он ессссть. ххххочешшшь?

Эмброуз сглотнул сухой ком.

– проссссто зажжжжги ссссвет.

Он весь подобрался; лицо горело от ужаса.

– зажжжжги ссссвет, эммброузЗз.

Эмброуз включил свет. Он был вовсе не в доме.

Глава 119

Кристофер прильнул к матери, которая несла его сквозь туман, втаптывая ногами грязь обратно в землю. Рядом, содрогаясь от раны в боку, бежал шериф.

– Теперь куда, Кристофер? – спросила мать.

Он закрыл глаза в поисках выхода. Но увидел только темноту. Эмброуз потерялся. Их загоняли в угол. Точно крыс, насильно толкали в лабиринт. С ними пребывал только свет его матери.

– Через мост, – прошептал он.

Кристофер чувствовал, что козий мостик как раз впереди. Отсюда он с закрытыми глазами мог бы показать выход из леса. Еще можно было успеть. Он еще мог спасти свою мать. Они перешли ручей по козьему мостику. Кристофер вглядывался в материнский свет. Где-то здесь была дорога к его дому. Пока у них оставался домик на дереве, найти выход из леса не составляло труда.

но домик на дереве теперь мой.

У него в голове этот голос стучался в стекло. Вдруг мир затих. Материнские следы исчезли.

я вас поджидаю.

Кристофер смотрел вниз, на тропу: они вновь перешли через козий мостик.

– Мы только что здесь проходили, – сказала его мать, сбитая с толку.

– Где мы?! – поразился шериф.

– Поворачивай, мам, – сказал Кристофер.

Она побежала обратно через тот же мост. Прибавляя ходу, мчалась к их дому.

Пока они вновь не очутились на том же месте.

тебе отсюда пути нет, кристофер.

Куда бы они ни сворачивали, дорога приводила их обратно в лес. Все глубже и глубже в чащу. Где тени. Где голоса в тумане. Вели на них охоту. Кристофер вспомнил, как в самый первый раз облако заманило его в лес. Вспомнил детский плач, потом хихиканье. Тогда ребенок бежал на четвереньках.

Как олень.

Сейчас на тропе прямо перед ними стояло двое детей. Дети не сходили с места. Они просто стояли.

– Майк! Мэтт! Это я! – закричал Кристофер.

Мальчики обернулись. У них были зашиты глаза и уши. Они тыкали пальцами в воздух и кричали.

– …ХХХИСССТОФЕР!

Эм-энд-Эмсы бросились им навстречу. Мать Кристофера посторонилась. Он слышал приближающийся топот. На них, как на кроликов, охотились сотни горожан. Размахивая ножами, откуда-то выпрыгнули Дженни Херцог и ее сводный брат Скотт. Следом неслась миз Ласко, вооруженная отбитым бутылочным горлышком, и чесалась, как наркоманка. Мать Кристофера бросилась по тропе в обратную сторону, но пути к отступлению больше не было. Остался только инстинкт выживания. В тумане повсюду виднелись люди. Кристофер ощущал их ярость. Которая выжигала лес. Голоса шумели все ближе. Ветер разносил заклинание.

«Смерть уж близко. Все мертво. Ты умрешь на Рождество».

Кристофер чувствовал, как через лес бежит Джерри с пистолетом. Семья Коллинз вооружилась пилами и молотками со стройки. Славный человек, подобно ножу, корежил людские умы. У Кристофера из носа и глаз потекла кровь. Жар нарастал с каждым новым голосом. С каждым новым преследователем, врывавшимся в лес.

– Мам, – пролепетал он. – Ты во что бы то ни стало должна спастись.

– Нет! – вскричала она, а ноги прибавили скорости. – Говори, куда бежать!

– Бежать некуда, мама.

Но мать не останавливалась. У нее и в мыслях не было сдаваться. Она искала дерево, чтобы спрятаться или залезть повыше, но деревья внезапно исчезли. Остались только свет и туман. Кристофер запрокинул голову и увидел луну. Сверкающую голубизной.

Кругом хрустели ветки. Со всех сторон слышались голоса. Они выкрикивали заклинание.

«Смерть уж близко. Все мертво. Ты умрешь на Рождество».

Откуда ни возьмись выскочило чье-то тело и запрыгнуло на шерифа. Мать Кристофера обернулась. Шериф исчез. Она стала его звать.

«Смерть уж близко. Все мертво. Ты умрешь на Рождество», – скандировали голоса. И приближались.

Кристофер поискал материнский свет, но увидел только облака. Только тьму. Заклинание повторял один-единственный голос ветра.

Смерть уж близко. Все мертво. Ты умрешь на Рождество.

С этим голосом ветер летел через лес, унося с собой туман. Исполинские закрученные смерчи выдыхали эти облака обратно в небо. Ни ветвей. Ни деревьев. Кроме одного.

Они очутились на поляне.

Весь город гнался за ними по пятам. Шерифа бросили на землю под дерево. Поляну сплошь заполонили горожане.

Домик на дереве затерялся.

Ждать спасения было неоткуда.

Человеки-почтари вооружались кто ножом, кто камнем. В Кристофера под разными углами целились оружейные стволы. Мать Кристофера заслоняла его собой.

– Не подходить! – прокричала она.

Толпа прибывала. Впереди этой своры вышагивала миссис Хендерсон. Миссис Коллинз держалась рядом с мужем, влажно клокоча краской в легких. Миссис Кайзер припадала на сломанное бедро. Кристофер задрожал.

– Мама! Ты им не нужна! Они пришли за мной! Умоляю, беги!

Она прижала его к груди еще крепче и не сходила с места. Толпа наступала. Мать Кристофера попятилась к дереву. Шериф кое-как поднялся с земли.

– Все назад! – оглушительно прокричал он. – Пока еще закон – это я!

Толпа приближалась. Как один человек. Дышала, как один человек. Кристофер вглядывался в лица, тонущие в страхе и ненависти. Боль была нестерпима. Наткнувшись на дерево, он упал навзничь. И увидел сцену, страшнее которой не знал.

Тормоз Эд и Брэйди Коллинз.

С оружием наизготове они сошлись в центре поляны. У них в глазах белело убийство. Каждый заговорил голосом своей бабки.

– Брэйди убьет твою мать, Эдди! Пристрели его! – требовал Тормоз Эд.

– Тормоз Эд убьет твою мать, Брэйди! Пристрели его! – требовал Брэйди.

В последний момент они подняли оружие и прицелились, как им казалось, друг в друга.

Но на деле стволы были направлены прямо на Кристофера.

– Слушай бабушку, – в унисон сказали два голоса.

И каждый из мальчиков спустил курок.

Кристофер закрыл глаза, готовясь принять две пули.

Но до него не долетела ни одна.

Кто-то заслонил его собой.

Это был шериф.

Он оказался перед Кристофером и его матерью; одна пуля попала ему в плечо, другая в спину. Шериф упал на землю. И потянулся к матери Кристофера. В глазах была растерянность, как у брошенного ребенка. Он пытался произнести ее имя, но слова тонули в крови. Он силился не потерять сознание. Остаться в живых. Ради нее. Ради ее сына. Мать Кристофера выкрикивала его имя, но он, истекая кровью, рухнул ничком без чувств. Толпа в один голос вскрикнула, и тут вперед выскочил Джерри. При виде Кристофера его перекосило от злобной ревности.

– Ты у меня ее отнял, – выговорил он. – Она способна любить только одного из нас двоих.

Джерри направил пистолет на Кристофера.

Мать Кристофера схватила сына и бросила на землю. Кристофер почувствовал, как она обернула его своим телом, словно одеялом, в тот самый миг, когда Джерри открыл огонь. Пули разрывали ее плоть.

Но Кристофера не коснулось ничто.

Только ее свет.

Свет ее полыхнул перед ним. Сто миллиардов слайдов маленькой девочки, отвергнутой миром. Исключительно силой своей воли девочка выросла и стала девушкой. Девушка повстречала мужчину, который оказался к ней добр. А потом она, молодая женщина, увидела, как этот мужчина закончил свой путь в ванне. Но он успел подарить ей сына.

Сын стал ее светом.

Кристофер смотрел в материнские глаза. Ее свет помогал ему видеть. Помогал ему разглядеть ответ. Надежда будет жить до последнего лучика этого света.

Свет начал меркнуть.

– Нет, мама! – закричал он.

Ее тело лишалось сил. Из носа текла кровь.

– Пожалуйста, не уходи!

Огонек свечи замерцал на ураганном ветру.

– Я люблю тебя, Кристофер, – шепнула она.

И вспыхнул свет сотни миллиардов звезд.

Глава 120

Кристофер закрыл глаза. Единственным звуком остались его слезы.

– Проснись, мама. Пожалуйста, проснись.

Прижав к себе ее тело, он молился, чтобы его жар оказался способен ее исцелить. Толпа прибывала. Кристофер слышал, как заряжается орудие, пуля за пулей.

– Не уходи, – зарыдал он. – Пожалуйста, не уходи.

Внезапно толпа вырвала у него материнское тело, а его прислонила к дереву. Теперь это были не люди: это был улей. Ярость прижимала их пальцы к спусковым крючкам. Но мишенью оказался не Кристофер. Мишенью оказалась его мать. Подняв руки, Кристофер вскричал:

– ОСТАВЬТЕ В ПОКОЕ МОЮ МАТЬ!

Его голос прогремел на всю поляну. Толпа в испуге оцепенела. Пальцы-курки на миг замерли. Тут Кристофер почувствовал небольшое покалывание в волосах, как статическое электричество от воздушного шарика. Он смотрел прямо перед собой. Первой заговорила миссис Хендерсон – без выражения, как манекен чревовещателя.

– Что значит «оставьте в покое», Кристофер? – спросила она.

Но не голосом миссис Хендерсон.

А голосом славного человека.

– Неужели ты не понимаешь? Это не закончится никогда, – сказал славный человек устами Дженни Херцог.

– Это и есть вечнОсть, – не шевеля губами, подхватил Брэйди Коллинз. – Я могу заставить их делать все что угодно.

Брэйди подбежал к матери Кристофера, взводя курок. Он уже готов был нажать на спусковой крючок, но замер. Вся толпа заговорила разом. Каждый голос принадлежал славному человеку. Город был его рупором. Тысячью стереоусилителей.

– Я заставлю их делать это веЧно, – заявил он. – Буду убивать твою мать раз за разом, и в мире никогда не возникнет дефицит патронов.

Кристофер почувствовал резкий скачок температуры тела. До него наконец-то дошло, что это такое. У него под кожей клокотал Ад. Через толпу пробивался Тормоз Эд, за ним – Майк и Мэтт. Все трое заговорили одновременно.

– Все твои приятели у меня. Твой домик на дереве принадлежит мне. Вот увидишь, на что я теперь способен, – сказал славный человек.

Тормоз Эд подошел к шерифу и помог ему подняться. У шерифа так и не открылись глаза. Но смотрел он в сторону Кристофера, в отчаянии тщетно пытаясь разомкнуть веки.

– Прошу тебя, Кристофер, не давай мне больше спать. Всякий раз, когда я засыпаю, она меня ждет, но я ее не спасаю. Каждый раз опаздываю. Прошу, положи этому конец. Я не вынесу, если она вновь скажет мне «папочка».

Шериф боролся с собственным телом, но не мог ему помешать. Против своей воли он полез на дерево. Прибитые в беспорядке маленькие бруски смахивали на изломанную ухмылку.

– Нет! Я туда не хочу! – кричал шериф.

Кристофер дернулся вперед, чтобы ему помочь, но толпа отрезала его от шерифа.

– Нет! Стой! – завопил Кристофер.

Невидимые руки управляли шерифом, как марионеткой. Он преодолел всю лестницу и распахнул дверь в домик на дереве.

– Умоляю! Мне невыносимо смотреть, как она умирает снова и снова!

– Отпустите его! Проснитесь, шериф! – закричал Кристофер.

Но шериф был потерян. Домик на дереве осветился мягким сиянием. Шериф шагнул внутрь и затворил за собой дверь. Тотчас же раздались его вопли.

Потом все стихло.

Славный человек заговорил вновь. Его голос сверлил Кристоферу мозг хуже бормашины.

ктО пойдет следующим?

На глазах у Кристофера толпа приближалась к телу его матери. Ее подняли на плечи, как носят гроб, и потащили к дереву.

– НЕТ! – завопил Кристофер.

Он стал прорываться сквозь толпу к матери. Мистер и миссис Коллинз схватили его за руки. И зашипели:

– А знаешь ли ты, что увидит, проснувшись, твоя мать?

– НЕТ! НЕ НАДО! УМОЛЯЮ! – взвыл Кристофер.

Вырвавшись, он побежал к матери. Джерри сбил его с ног.

– Она проснется с Джерри. УгаДай: что будет дальше?

Кое-как поднявшись, он стал опять продираться к матери. Температура тела ползла вверх.

– Она увидит, что некто подглЯдывает за ней из ванны. Твой отец. Он поднимется из воды с ножом.

– НЕТ, ВЫ ЭТОГО НЕ СДЕЛАЕТЕ! НЕ ТРОНЬТЕ МОЮ МАМУ! ПОЖАЛУЙСТА!

– Но он не собирается ее убивать. Он уБьет тебя.

Толпа уже втаскивала его мать по лестнице за волосы. Она болталась из стороны в сторону, словно карманные часы на цепочке.

– Она посмотрит, как ты будешь умираТь, а наутро проснется с Джерри. Потом заметит, как некто следит за ней из ванны. Это окажется твой отец. Он поднимется из воды с ножом. Но он не собирается ее убивать. Он уБьет тебя. Она только будет смотреть. А на другое утро…

– НЕТ!

Подскочив к дереву, Кристофер успел схватить маму за ноги. Попытался стянуть ее с лестницы. Но сам рухнул на колени, утопая в боли. Удержать ее он не смог. К нему подошли Майк и Мэтт. Каждый положил руку ему на плечо и одновременно с братом открыл рот.

– кристофеР. я большЕ не могУ за тобоЙ гонятьсЯ. я выжидаЛ двЕ тысячИ леТ, чтобЫ вырватьсЯ иЗ этоЙ тюрьмЫ. либО тЫ принесешь мнЕ клюЧ и убьешЬ шептуньЮ, либО я навеК оставлЮ у себЯ твоЮ матЬ вместО игрушкИ. иныХ возможностеЙ неТ. кто-тО определеннО умреТ на роЖдествО. либО шептуньЯ, либО твоЯ матЬ. а сейчаС…

– выбираЙ.

Мистер и миссис Коллинз распахнули дверь, готовясь втолкнуть в дом на дереве мать Кристофера.

– Ладно! Стойте! Я сам. Отпустите ее! – прокричал Кристофер.

Настал миг тишины, а потом из тысячи ртов вырвался шепот:

– спасибО, кристофеР…

Город бережно спустил мать Кристофера по лестнице на землю. У нее был такой мирный вид. После всего, что выпало на ее долю. После всего, что делала с нею жизнь.

Опустившись на колени рядом с ее телом, Кристофер погладил мать по лбу, как делала она, когда он лежал с температурой. Взял ее за руку. Если и был у нее пульс, Кристофер не сумел его нащупать.

– Мама, теперь я должен идти, – вполголоса сказал он.

У него разгорался жар. Какого не было еще никогда. Волосы на затылке встали дыбом. Нагретый живот потрескивал от электричества. По всему телу нагревался колючий шепот, но для его матери начинался он не в мозгу и не в руках у Кристофера.

Начинался он в сердце.

Закрыв глаза, Кристофер прижимал ее к груди. Колючий шепот двигался сквозь него, как великие облака. Он втягивал носом растирание, которое она наносила ему на грудь, когда он болел. Пиво со льдом, которое он наливал, как Мэри Кэтрин – церковное вино, странно похожее на кровь, хлеставшую сейчас из носа Кристофера.

Различия стерлись.

Кристофер ждал, что из него вот-вот вытечет вся кровь, но остановиться уже не мог. Невзирая на муки. Не зная, что можно для нее сделать. Колючий шепот заставил Кристофера прочувствовать застрявшую у нее в теле пулю. Каждую надежду и каждый страх, нажимавший на курки. Каждое нарушенное обещание, каждую изломанную жизнь.

Жар нарастал. Голова у Кристофера вопила. Череп раскалывался пополам. Сейчас ему стало известно все. Все, что пережила его мать. Все, что мать для него сделала. Глядя на ее жизнь, он наконец-то разобрался в своем потаенном ощущении.

Это было не ощущением мук.

Это было ощущение могущества.

Он был всеведущ. И всемогущ. Он приблизился к Богу, насколько способен приблизиться просто смертный. Он нагревал ее сломанные ребра. Каждую впадинку. Каждую морщинку. Каждую тупую боль и острую муку. Все это бежало сквозь него, чтобы исчезнуть в облаках.

Мать Кристофера открыла глаза. Она была жива.

– Кристофер, – шепнула она. – Что происходит?

– Ничего, мама. Теперь с тобой все в порядке.

Он не прерывал касаний. Давал ей все больше и больше жизни. Видел все ее воспоминания. Не только фактическую сторону. Но и ощущение от каждого. Слезы, гнев. Ненависть к себе. Незримые шрамы.

– Мама, я могу забрать все твои муки. Ты позволишь?

– Что-что? – тихо переспросила она.

– Тебе не придется больше испытывать боль. Ты позволишь мне это для тебя сделать?

– Да, солнце. Все, что захочешь, – ответила она.

Положив ладонь ей на плечо, он скользнул по коже между ее грудью и ключицей. В первый миг она не почувствовала никакой разницы.

А потом это началось.

Она подняла взгляд на сына. У него из носа капала кровь.

– Что не так, солнце? – спросила она Кристофера. – У тебя носовое кровотечение?

– Я не пострадаю, мама. Ты просто наблюдай, – сказал он.

Инстинктивным движением она утерла его лицо от крови. Он с улыбкой взял ее руку в свою. У нее по коже разливалось его тепло, и она видела, как вся ее жизнь проходит у него перед глазами. Раз от раза она прятала слезы, не собираясь учить сына бояться. Раз от раза улыбалась, чтобы он чувствовал себя в безопасности, а потом уходила в другую комнату и пересчитывала оставшийся у них тридцать один доллар. Раз от раза принимала на себя все удары. Раз от раза отдавала все ради него. Ночами поправляла ему одеяло. Вскакивала с постели, потому что не могла махнуть рукой на Кристофера, как махали рукой на нее. Вновь и вновь пропускала через себя каждое мгновение, проведенное с сыном.

Но не так, как все это виделось ей.

А так, как все это виделось ему.

Поначалу она не узнавала это ощущение, но когда узнала, из глаз полились слезы. Она почувствовала, как это бывает, когда тебя ставят превыше всего. Как это бывает, когда тебя безоглядно любит кто-то большой, способный защитить и решить все трудности. Она стала сама себе родительницей. Она оказалась в безопасности. Никогда еще за всю свою жизнь не знала она такого счастья. Здесь было даже нечто большее, чем счастье. Большее, чем надежность. Ощущение это сводилось не к тому, что она чувствовала. А к тому, чего не чувствовала.

Она больше не чувствовала боли.

Боль ушла. Ушло все чувство вины. Ушел страх. Ушли терзания из-за его дислексии. Из-за их бедности. Из-за их положения. Все это растаяло. Не осталось неудач. Она видела себя только такой, какой видел ее он. Героиней. Всемогущей. Всезнающей. Самой потрясающей из всех людей, когда-либо ходивших по этой земле.

Она посмотрела на сына: тот улыбался ей, как улыбался каждую кинопятницу. Каждый раз, когда выбирал для нее книгу. Каждый раз, когда ради нее притворялся, будто ему нравится фильм. Каждый раз, когда приносил ей пиво со льдом. Она испытала ощущение своих объятий. Своей стряпни. Своей красоты. Вечность мгновений, протянувшихся перед ними во время созерцания света сотни миллиардов звезд.

– Мам, – окликнул он. – На самом деле ты такая и есть.

В этот миг Кристофер закрыл глаза и отдал матери такую же любовь, какую она всегда дарила ему.

Для нее это был рай.

У Кристофера остановилось носовое кровотечение. Он положил ей на лоб теплую ладонь, и она свернулась калачиком, как девочка, готовая погрузиться в сон.

– Поспи, мама, – сказал он. – Это все был дурной сон. Утро вечера мудренее.

– Хорошо, солнце. Спокойной ночи, – выговорила она.

– Спокойной ночи.

Наклонившись, Кристофер поцеловал ее в теплый лоб. Чтобы она видела хорошие сны.

– Я никогда не позволю им причинить тебе зло, – сказал он.

Потом Кристофер встал. Он принял на себя всю ее боль. У него распухли суставы. Затрещали колени. Руки ослабели и высохли. Он оглядел поляну. Горожане ответили ему взглядом своих мертвых глаз. Славный человек забрал их всех к себе. Всех, кроме матери Кристофера. Не осталось больше никого. Кристофер был один.

Подняв свое разбитое тело, он захромал к дереву.

Город расступился, как воды Красного моря. Как сотни лягушек, не понимающих, почему им вдруг стало так паршиво. Кристофер знал, что движется навстречу собственной смерти, но ему оставалось идти только вперед. Ради нее. Ради них. Он дошел до основания дерева. Вскинул тощие руки и стал подниматься по мелким брускам, похожим на молочные зубы.

Кристофер достиг домика на дереве.

Открыл дверь, заглянул внутрь. Тесная комнатка, холодная и пустая. Только шериф и Эмброуз лежали на полу, подергиваясь от ужаса во сне и бормоча о страшном. Запах неправильный. Свет слишком яркий. Что-то переменилось. Теперь властелином портала был славный человек. Кристофер не знал, что изменится, если затворить дверь. Знал он только одно, причем наверняка: без его помощи славный человек не сможет убить шептунью.

И единственной преградой между Адом и Землей оказался Кристофер.

Кристофер переступил порог, держа в кармане ключ шептуньи, как проверенный амулет – кроличью лапку. Обернулся и посмотрел на мать, мирно спящую на земле. Единственный свет, оставшийся в мире.

– Я люблю тебя, мама, – выговорил Кристофер.

А потом затворил дверь и сошел в Ад.

Часть VII. Смертная тень

Глава 121

Кристофер открыл глаза.

Он по-прежнему находился в домике на дереве. Физическое его тело – он это видел – потерянное, подрагивающее, лежало рядом с Эмброузом и шерифом. Но кое-что стало по-другому. Кое-что изменилось. Кристофер переместился к двери. Припал к ней ухом. Проверил, не слышно ли каких-нибудь признаков славного человека. Но услышал только шепот. Незнакомых голосов. Шипящих его имя.

– Криссстофер.

– Мы знаем, ты слышшшишь наасссс.

Он выглянул изо всех окошек – посмотреть, кто ему шепчет, но стекла так запотели, что разглядеть ничего не удалось. Кругом висели облака. И плотной повязкой скрывали обе стороны мира.

– Криссстофер… у тебя кончается воздух.

Голоса были правы. Внутри домика на дереве воздух сделался горячим и плотным, будто дыхание под одеялом. Шепотки скреблись в дом.

– Так случается с теми, кого кладут в гроб.

– У них кончается воздух.

– А вообще-то под землей они еще живы, Кристофер.

– Они извиваются.

– Не выйдешь – умрешь, как они, – шептали голоса.

У Кристофера не осталось выбора. Он потянулся к дверной ручке. Приоткрыл совсем чуток, чтобы только немного проветрить. Ветерок оказался сладким, с привкусом угля – ни дать ни взять сахарная вата, приготовленная на открытой жаровне. Кристофер поглядел в щелку. Увиденное повергло его в ужас.

Воображаемый мир был прекрасен.

Трава зеленая. Небо голубое. И черное. И звездное. И ясное. Все разом. Солнце яркое, а рядом – такая же яркая луна. Листья шевелятся от ветерка, зеленые, сочные, как плоды. Погода – идеальная смесь тепла и прохлады. Упоительная, сухая. Чудный весенний день с примесью осенней ночной свежести. Лучший сезон. Лучшее время. Не то чтобы день. Не то чтобы ночь. Лучшее из всего – и ничего худшего.

Лес Миссии уподобился райским кущам.

Кристофер опустил взгляд на этот прекрасный мир и увидел.

Сотни оленей.

На знакомой поляне.

Уставились на него.

Голоса спрятаны в глубине ветра.

– Ну здравствуй, Кристофер.

– Привет, друг.

– Спускайся. Никто тебя не съест. Еще не время.

Эти шепотки он чувствовал шеей. Резко обернулся – и увидел, что одна из ветвей тянется вниз, как змея с головы Медузы. Ветка простерла к нему руку и помогла спуститься по ступеням. Легкая, точно перышко.

– Вот сюда, Кристофер, – позвал дружелюбный голос.

Этот голос был повсюду. Этого голоса не было нигде. Кристофер посмотрел на голубую луну, что рядом с оранжевым солнцем. Они, как один фонарь, освещали поляну. Гирляндами рождественских огней мигали звезды.

Кристофер ступил на лестницу. Сырую и склизкую. Белую и блестящую. Брусочки превратились в молочные зубы. Он начал путь.

Вниз по гигантскому дереву.

В теле Кристофера с каждой ступенькой нарастала боль. После исцеления матери он был еще слаб. И мог полагаться только на рассудок. Где-то здесь, внутри, затерялся шериф. И Эмброуз тоже. У них заканчивалось время. На поляне сгрудились олени. Старались не показывать, как они отощали – кожа да кости. Облизывали носы длинными, шершавыми языками.

– Вот, хорошо, Кристофер. Не оступись, – предупредил голос.

Кристофер спускался, не останавливаясь. Туда, где его мать. Где его друзья. Где его город. Ступив на землю, он увидел, что олени зашевелились. Стали ему кланяться. Отвешивали земные поклоны у его ног. Каждый норовил ткнуться носом ему в ладонь.

От слабости Кристофер не мог убежать. Не мог взлететь. Но заставил себя шагать вперед. Олени обступали его, как стража. Обеспечивали ему безопасность. Давали возможность продвигаться дальше. Он посмотрел вперед, туда, где чаща. Ветви деревьев теперь улыбались, извиваясь кошачьими хвостами. Больная хмурость.

Ветерок старательно маскировал все звуки, но Кристофер все же различал отдаленные вопли. Крики «Положи этому конец!» на воображаемой стороне смешивались с криками «Вот и мы!» на стороне реальной. Оба мира вместе истекали кровью. У лягушек начинался зуд.

Миз Ласко откупорила бутылку виски. Понюхала. Запах восхитительный. Поднесла горлышко ко рту. А рот зашит.

Кристофер слышал, как миз Ласко всхлипывает через стежки. Времени у него оставалось совсем мало. Он шел через дивный лес. Ветви похлопывали его по плечам. Ерошили волосы. Мягко направляли вдоль по тропе.

– Мама? – почувствовал он вопль миссис Коллинз. – Мама?! Почему же ты не впускаешь меня в кухню? Ты ведь обещала! Ну пожалуйста! Здесь такой мороз!

Кристофер ковылял по тропе. Смотрел под ноги и видел следы. Каких здесь только не было. Тут прошли мужчины. Женщины. Юноши. Девушки. С каждым шагом следы уменьшались. Люди исчезали.

– Мама?! – почувствовал он крик Брэйди Коллинза. – Мама?! Почему же ты не впускаешь меня в кухню? Ты ведь обещала! Ну пожалуйста! Здесь такой мороз!

Путь лежал мимо козьего мостика. Кристофер чувствовал, как на реальной стороне в ручье что-то плещется.

Дженни Херцог заталкивала своего брата Скотта под воду, чтобы умертвить в потопе. Но не может взять в толк, почему ручей вдруг превратился в ее кровать. «Мама! Умоляю! Положи этому конец!»

Кристофер – теперь дело оставалось за ним – окинул взглядом козий мостик. Дженни нужно было спасать. Нужно было спасать их всех. Плеск ручья становился все настойчивей.

Старушка-соседка из дома напротив пошла с мужем купаться, но не может взять в толк, почему он так обессилел. Нужно выплывать, родной! Умоляю тебя! О Боже! Он тонет!

Кристофер знал, что должен одолеть славного человека, или мир будет раздирать злейшая вражда. Скопившиеся на поляне люди восстанут друг против друга. Поднимется раздор. Славный человек собрал их вместе, чтобы свести в дворовых матчах. По пояс голые против тех, кто в майках. А из небольших команд легко составить целые племена. И начать на этой поляне. Один сосед ударит другого. За того впишется двоюродный брат. Потом еще кто-нибудь из сородичей. И следующий. Чтобы в конце концов оказалось: у каждого есть мать с отцом, или брат с сестрой, или законный супруг, или сын с дочерью, которых обидели чужие мать с отцом, или брат с сестрой, или законный супруг, или сын с дочерью. Вот тогда-то и разгорится нескончаемая вражда двух сторон. Никто не будет умирать. Никто не будет слушать другого. Все будут просто истекать кровью. И на Землю придет Ад.

Пока Кристофер смотрел вверх и вперед, вдоль тропы, ведущей из Леса Миссии, распускались цветы.

Кристофер вышел на улицу.

И там остановился при виде этого зрелища. Его район. Его дом. Бревенчатый особнячок. Тупик, в котором прекрасный ночной туман смешивался с утренней росой. Все, что он видел, отчаянно пыталось создать ощущение счастья, а на деле горело в пламени. До его слуха из домов доносились приглушенные вопли. Были еще тысячи тех, которые угодили в западню стежков. Эти пытались издавать крики радости.

– Он вернулся! Вернулся! Здравствуй, Кристофер! – говорили они.

Кристофер увидел человека в девичьей скаутской форме, который приветственно поднял софтбольный солнцезащитный козырек. Громко чмокая, целовалась парочка, да так крепко, что зубы камешками сыпались на асфальт. Человеки-почтари стояли плечом к плечу, как пассажиры переполненного вагона. Без дверей. Без скамей. Без надежды. Улица тянулась в вечность, а почтари стояли по обочинам, чтобы все знали свое место, а про́клятые неумолчно кричали одно и то же под масками улыбок.

– Положи этому конец! Смилуйся, Господи!

И только на одном лице не было улыбки. На лице той, которая лежала на газоне у асфальта. Связанная по рукам и ногам. Окруженная оленями.

Это была шептунья.

– Ты сошел с асфальта, – сказала она, поверженная.

Кристофер шагнул в тупик. Олени принялись ходить кругами, как змея вокруг своего выводка. В сторону Кристофера направился силуэт, окутанный тенями. Протянул руку. А потом медленно снял с себя тени, как другие снимают одежду после долгого дня.

Это был славный человек.

Видный собой. И чистый. Обаятельный человек в сером костюме. Так приветливо улыбался. Полным ртом молочных зубов.

– Ну здравствуй, – сказал он. – К сожалению, тебе придется ее убить. Час насТал.

Кристофер воззрился на него. У славного человека в руке не было оружия. Он смотрел приветливо. И покровительственно кивал.

– потому что бог пРедает смерти.

Глава 122

Папочка.

Шериф отворил дверь.

Окинул взглядом коридор старого жилого дома гостиничного типа. На миг удивился, почему он сейчас не в домике на дереве. Ему ясно помнилось, что он отворил дверь домика на дереве, но здесь-то определенно старый жилой дом с коридорной системой. Дверь с тяжелым щелчком замкнулась у него за спиной.

Дзынь.

В прихожей остановился лифт. Оттуда вышла юная парочка. Парню было лет шестнадцать. Девушке – семнадцать. Он – чернокожий. Она – белая. На руках она держала ребенка.

Ребенок плакал.

– Папочка!

Шериф на мгновение замер с таким чувством, будто уже здесь бывал. Будто все это с ним уже происходило. Но это чувство он поспешил стряхнуть.

Его привели сюда служебные обязанности.

– Прошу прощения. Мне поступила жалоба на неприятный запах из квартиры номер двести семнадцать. Не знаете, кто проживает…

Парочка тотчас же отвела глаза и без единого слова проскользнула к себе. Шериф услышал, как изнутри задвигают засовы. Щелк. Щелк. Щелк. К тому, что население не жаждет общаться с полицией, он привык. Но впервые после своего перевода в пригород столкнулся с тем, что к двери приварено три засова. У него внутри что-то оборвалось.

Он направился по коридору в сторону лифта. Лифт был допотопный, с позолоченным механическим индикатором этажей. Похожим на половину часового циферблата с одной стрелкой, двигающейся от девяти до трех.

Но тут стрелка показывала точно на цифру шесть.

Видимо, индикатор был неисправен.

Шериф нажал на кнопку. Золоченая стрелка заскользила по шкале не в ту сторону.

Дзынь.

Дверь лифта открылась. Шериф увидел пару средних лет. Мужчина – чернокожий. Женщина – белая. С ними была их дочка, одетая как для церкви – в нарядное белое платьице. Девочка плакала: она чем-то закапала платье. Похоже, виноградным соком. Или кровью.

– Папочка! – вскричала она.

– Прошу прощения, – сказал шериф. – Мне поступила жалоба на неприятный запах из квартиры номер двести семнадцать. Не знаете, кто там проживает?

– Нет, – ответила мать. – Зато вы зНаете.

И улыбнулась. У нее не было зубов. Ее муж приобнял их обеих, быстро увел в квартиру и запер дверь изнутри. Щелк. Щелк. Щелк.

Шериф вошел в лифт и нажал на кнопку с номером двадцать один. Дверцы закрылись, и включился музыкальный фон. «Голубая луна». Эти звуки почти отвлекли его внимание от запаха нечистот. Шериф давно притерпелся к запахам нечистот, но здесь пахло, как от грязной пеленки младенца. Младенец плакал поблизости.

Лифт остановился на двадцать первом этаже.

Из лифта шериф ступил в темноту. Мерцали огоньки. Под ногами был вытертый ковер. Оглядевшись, шериф разобрал номер двести семнадцать в самом конце коридора.

Дверь была приоткрыта.

Шериф зашагал туда. За каждой дверью что-то скреблось. Он прислушался: не выдадут ли какие-нибудь звуки присутствие кошек или собак, но никаких звуков не услышал. Только это царапанье. И дыхание.

Вот и квартира двести семнадцать.

Шериф попытался заглянуть внутрь, но в квартире не горел свет.

– Добрый день. Управление шерифа. По поводу жалобы на запах.

Тишина. Шериф толкнул дверь – и пожалел, что вышел из лифта. Из комнаты несло сладковатым дымом, тухлым мясом и прогорклым молоком. Шерифа чуть не вырвало; он прикрыл лицо носовым платком. Глаза слезились; из-за этого все было как в тумане. Или там действительно висел туман? Не исключено. Сейчас уже не вспомнить.

Он щелкнул выключателем.

Заглянул в холодную кухню. На столе стояла картонная упаковка молока. Сновали тараканы. Здесь же были коробка хлопьев для завтрака и миска.

И тут он увидел эту женщину.

Она упала лицом в миску. Туловище вздулось и начало разлагаться. Из вены торчал шприц. Перетягивавший плечо ремень был ослаблен. Судя по всему, труп находился там уже давно, и никто о нем не знал.

Кроме собачонки.

Шериф бросился к женщине. Оттолкнул тощую псину от обглоданных хозяйкиных ног. Поднял женскую голову из миски. Быстро проверил пульс – скорее по привычке.

Из спальни донесся какой-то скрип. Скриип. Скриип. Скриип.

Шериф подскочил. По коже побежали мурашки.

– Кто здесь? – спросил он.

И подошел к дверям спальни.

Скриип. Скриип. Скриип.

– Кто здесь? – повторил он.

Шериф медленно открыл дверь. Заглянул в комнату и увидел ее. Руки и ноги, каждая по отдельности, были привязаны мужскими галстуками к ржавому железному каркасу. Вся грязная, она умирала от голода. По весу не потянула бы и на двадцать кило. Она так яростно пыталась вырваться, что на запястьях и лодыжках запеклась кровь. Но кисти рук и ступни почему-то оставались чистыми.

Это была девочка с накрашенными ноготками.

Сперва он подумал, что это похищение, но по старой фотографии узнал в девочке дочь мертвой наркоманки. Шерифу не потребовалось проводить экспертизу, чтобы определить: ребенка продавали извращенцам за дозу для матери.

Он бросился к девочке. Пульс оказался крайне слабым. Но она была жива! На сей раз он мог ее спасти! Не заносило ли его сюда раньше? Он хотел включить радио, но репродуктор отсутствовал. Телефона, чтобы набрать девять-один-один, тоже не было. Развязав ей руки, он наклонился, чтобы освободить ноги. И вдруг почувствовал на локте крошечные пальчики.

– Папочка? – прошептала она.

Шериф отпрянул и оглянулся. За окном спальни открывался вид на чахлую рождественскую елку, как в мультфильме про Чарли Брауна, из окна больницы Милосердия, куда доставили эту девочку. Что-то тут не срасталось. Они сейчас находились в ее спальне. Или в больничной палате? Так где же?

– Папочка? – шептала она.

– Нет, детка. Я офицер полиции. Это я тебя нашел.

– Меня не обманешь. Я все время знала, что ты меня спасешь, папочка, – сказала она.

Отвязав ей ноги, он поднял ее на руки. Как тряпичную куклу. Потом уложил на больничную койку и поправил одеяло. От нее исходил запах тепла и чистоты.

– Почитаешь мне сказку? – спросила она. – Мне никто еще сказок не читал.

Шериф взял с тумбочки потрепанную книжку «Красная шапочка», оставленную кем-то в больничной палате. Но как только он начал читать, девочка подняла глаза на телевизор, включенный без звука. И спросила, откуда берутся такие яркие картинки. Она никогда в жизни не бывала за пределами своей квартиры. Она никогда не ходила в школу. Она не знала, как пишется ее имя.

Он слышал, как в ее руку поступает раствор морфина.

Кап. Кап. Кап.

Шериф дошел до последней страницы. Почему у тебя такие большие зубы?

– Папочка, можешь дать мне молока?

– Нет, детка, не могу, – ответил он.

– Почему?

– Потому, что на этом месте ты умерла, – сказал шериф.

– Больше такое не повторится. Обещаю.

– Но тебе нужно дослушать сказку до конца. Чтобы понять: волк своего не добился.

– Папочка, принеси мне, пожалуйста, молока.

Шериф посмотрел в эти прекрасные большие глаза. Послушал, как, подобно дождику, капает раствор морфина.

Кап. Кап. Кап.

Дав ей в руки книжку, он вышел в коридор. Быстро разыскал сестру и попросил принести пакет молока. А пока ждал, принял решение. В жизни этой девочки он оказался первым из мужчин, который ею не воспользовался, вот она и решила, что он – ее папа. Так почему бы не оправдать ее ожиданий? Верующим он не был, но впервые в жизни подумал, что способен сделать этот мир лучше. Он мог забрать ее домой на Рождество. Накупить подарков. Мог ее удочерить. После всего, через что ей пришлось пройти, она была совершенно невинна. Она была самым замечательным ребенком из всех, какие ему попадались.

– Вот молоко, сэр, – сказала сестра.

Шериф посмотрел на маленький картонный столбик. С фотографии улыбалась второклассница Эмили Бертович.

Шериф поспешил вернуться в палату.

– Ну вот. Давай сперва дочитаем сказку, – сказал он. – Хорошо, детка?

Девочка лежала без признаков жизни.

– НЕТ! – заорал шериф.

Он бросился к ней и подхватил ее на руки. Стал звать медсестру, но та не пришла.

– УМОЛЯЮ!

Шериф содрогнулся от рыданий. И тут вдруг вспомнил все. Да, он здесь бывал. Он уже все это проделывал. Сегодня он в пятидесятый раз увидел, как она умирает.

– ПОЛОЖИ ЭТОМУ КОНЕЦ!

Уже зная, что будет дальше, он бросился к дверям. Сейчас он захочет выбежать в коридор и привести врача, чтобы тот спас девочке жизнь. Однако вместо этого откроет дверь в многоквартирный дом гостиничного типа. Как делал уже пятьдесят раз. Но теперь он поклялся себе, что запомнит все. Кристоферу грозила серьезная опасность. Его матери тоже. Равно как и Эмброузу. Помочь им мог он один. Но прежде нужно бежать к этой девочке. На этот раз он должен был спасти ее первой. И выбраться отсюда. У него не было сил еще раз смотреть, как она умирает.

но бог предает смерти.

Папочка.

Шериф отворил дверь.

Окинул взглядом коридор старого жилого дома гостиничного типа. На миг удивился, почему он сейчас не в домике на дереве. Ему ясно помнилось, что он отворил дверь домика на дереве, но здесь-то определенно старый жилой дом с коридорной системой. Дверь с тяжелым щелчком замкнулась у него за спиной.

Шериф обернулся, чтобы покинуть здание, но дверь оказалась запертой.

Дзынь.

Глава 123

Эмброуз включил свет. Огляделся, ожидая увидеть домик на дереве. Но на поверку он очутился совсем в других стенах.

Очутился он в своем бывшем доме.

В подвале.

Что-то было до ужаса неправильно. Эмброуз инстинктивно это понял. Он оказался в тылу врага. Оглядел подвал. Здесь ощущалось какое-то присутствие. Он ничего не видел, ибо в глазах стояли круги, но чувствовал. Уж слишком тут все было знакомо. Волосы у него на затылке встали дыбом, как телевизионная антенна.

Эмброуз двинулся к лестнице.

Стал подниматься. Деревянные ступени скрипели от каждого шага. Что-то ощущалось в подвале, позади него. Резко обернувшись, он ничего особенного не увидел. Разве что деревянные облицовочные панели, которые как-то летом устанавливал вместе с отцом. Младший братишка умолял, чтобы ему разрешили помогать. Отец сказал «нет». Эмброуз сказал «да».

Он открыл дверь подвала.

И вошел в материнскую кухню. Увидел дверной косяк, на котором мать карандашом отмечала его рост. Рост Эмброуза составлял ровно метр восемьдесят. Дэвид застрял на метре двадцати. В горшке на плите что-то булькало. С запахом… с запахом… вроде как… оленины.

Динь-дон.

Кто-то звонил во входную дверь. У Эмброуза внезапно похолодела кровь. Он медленно двинулся к двери. Остановился в материнской жилой комнате. В углу, рядом со швейной машинкой, стояла виктрола.

– Есть кто живой? – прошептал он.

И тут раздался детский плач.

Эмброуз быстро подошел к окну и с усилием раздвинул старые материнские шторы на латунном карнизе. Вытянув шею, он попытался разглядеть того, кто стоял у входной двери, но увидел только детскую коляску. Когда до Эмброуза дошло, что происходит, у него замерло сердце. Он уже не понимал, где это все происходит. Но хорошо понимал, когда.

В ту ночь, когда пропал Дэвид.

– Дэвид? – окликнул Эмброуз, задрав голову. – Дэвид, ты там, наверху?

Ответа не было, только…

Бух. Бух. Бух.

Как будто по ступеням медленно скакал бейсбольный мяч.

Эмброуз поймал этот мяч. Пахло от него, как от бейсбольной перчатки Дэвида. Эмброуз припустил вверх по лестнице, насколько позволяли старые ноги. Миновал семейные портреты и свадебные фотографии. Сто лет фамильной истории Олсонов истлевали на стенах, как выцветшие объявления о пропавших лицах. В живых оставался он один. Больше никого. С верхней площадки он подошел к спальне Дэвида. Открыл дверь и заглянул в темноту.

– Дэвид? Ты здесь? – позвал он.

Щелкнул выключателем. В комнате было пусто. На стенах сохранились царапины – следы безумия, которые оставлял Дэвид, когда по воле отца бывал заперт в комнате наедине с собственным страхом. На кровати, под одеялом, Эмброуз увидел ком. Размером с ребенка.

– Дэвид? Это ты? – прошептал он.

Эмброуз стал внимательно изучать этот ком. Уж не шевелится ли? Не дышит ли? Подойдя к кровати, он сорвал одеяло, пока его не удержал страх. Под одеялом не оказалось никого. Только две подушки, сложенные вместе, чтобы обдурить взрослого. И еще детский фотоальбом Дэвида.

Замедленным движением Эмброуз взял его в руки. Кожаный переплет сохранил запах бейсбольной перчатки. Сохранил запах Дэвида. Открыв альбом, он пробежал пальцами по маленьким биркам из роддома. Д. Олсон. Изучил контур младенческой ступни, а потом фотографии, какие хранятся, похоже, в каждой семье.

Дэвид голышом лежит в детской ванночке и смеется.

Дэвид с испуганным видом барахтается в лягушатнике.

Дэвид рождественским утром распаковывает подарки.

Эмброуз так часто рассматривал эти снимки, что сейчас уже мог не вникать. Знал он и последнее фото. Дэвид с бейсбольной перчаткой – подарком старшего брата. Вглядевшись в это изображение, Эмброуз закрыл эту страницу.

Но сейчас фотолетопись продолжилась. В ней появились новые снимки.

Дэвид вылезает из окна.

Дэвид бежит через лес.

Дэвид кричит в могиле.

Эмброуз повернулся к окну. На стекле виднелись отпечатки пальцев его младшего брата. Ветер, взявшись за старую ветку дерева, царапался в стекло. Распахнув окно, Эмброуз посмотрел вниз, на увивавшие стену побеги плюща. Именно по ним спустился в ту ночь его братишка. Сейчас и была та ночь.

Моего брата еще можно спасти.

Он залез на подоконник и соскользнул по стене, увитой плющом. Ноги нашли пружинистую, как мох, траву. Приглядевшись, Эмброуз заметил следы младшего брата на лужайке. Понятно, что это могло быть уловкой, но других вариантов он не видел. И двинулся по следам. Ему нужно было отыскать брата. На сей раз нужно было его спасти.

Моего брата похоронили заживо.

Эмброуз прибавил шагу. Он не видел ничего, кроме следов брата, отпечатавшихся в уличной слякоти. Ему даже почудилось, что где-то в отдалении слышится голос Дэвида. Его плач. По следам Эмброуз добежал до тупика.

И до Леса Миссии.

Собравшись с духом, старый солдат направился через опушку. Он чувствовал, как лес впереди оживает. Ветер летал туда-обратно, как через невидимый рот. И создавал облака.

По следам брата Эмброуз вошел в лес.

Над тропой тут же стемнело. Эмброуз стал бы тыкаться, как слепой, если бы не круги в глазах. Сердце застряло в горле. Здесь умертвили его брата. Сюда его заманили обманом. Сейчас Дэвид находился где-то поблизости.

Моего брата еще можно спасти.

Эмброуз искал признаки похищения. Вырытую яму. Потайной лаз. Но видел только следы брата. Которые вели к старой угольной шахте. Эмброуз вступил в темноту, держась за воспоминания, как ребенок держится за фонарик. До него доходили слухи об этой шахте. Дед его деда трудился там в числе малолетних рабочих. В жестких условиях, которые выдерживали не все мужчины. Не говоря уже о семьях. Эмброуз оставался последним из Олсонов. Но пока еще мог спасти своего брата.

– Дэвид! Ты тут?

Голос его эхом отскакивал от стен. Во тьме что-то ощущалось. Молчаливое присутствие. Кто-то наблюдал. Выжидал. Извивался. Собрав в кулак волю, Эмброуз шел вперед, пока не увидел свет на другой стороне штольни. Тропа привела к мостику. К скрытой от глаз поляне. По следам Эмброуз зашел в небольшой сквер. Поднял голову и от увиденного остановился как вкопанный.

Домик на дереве, построенный Дэвидом.

Сквозь густой туман Эмброуз видел тень ребенка, несущего что-то в домик на дереве.

– ДЭВИД?! – окликнул Эмброуз.

У Эмброуза в уме были приготовлены нужные слова. Но, слетая с языка, они превращались в молчание.

Мальчик даже не обернулся.

Эмброуз бросился следом, но его ноги так отяжелели, что он прирос к месту. Онемел. И мог только наблюдать, стоя на мерзлой земле. Мальчик обернулся, и Эмброуз в конце концов увидел лицо. Прекрасные черты. Изумительные волосы. Это Дэвид. Бог мой. В самом деле он. Живой.

И он плакал.

Эмброуз хотел закричать, но слово камнем застряло в глотке. Дэвид его не слышал. Дэвид считал, что рядом никого нет. Одной рукой утер капающую из носа кровь, а другой выхватил из груды сложенных под деревом инструментов молоток. На глазах у Эмброуза его брат стал крушить домик на дереве. В щепки. А древесные обломки бросал в кучу, словно кости для собаки.

Вскоре осталась только лестница.

Мальчик хотел по ней подняться, но слишком ослаб. Тогда он занес хрупкой ручонкой молоток и попытался сбить со ствола одну из колобашек, составляющих лестницу, но и это оказалось ему не под силу. В конце концов он не устоял на ногах и с глухим стуком рухнул оземь. Встал, стиснул пульсирующие виски.

– Эй, кто-нибудь. Помогите мне, – прокричал он. – Я должен это разрушить.

– ДЭВИД! – заорал Эмброуз. – Я ЗДЕСЬ!

Эмброуз кричал до хрипоты, но ответом была только тишина. Он пытался подняться с земли, но мог лишь беспомощно наблюдать, как в сад входит какой-то человек. Видный собой. И чистый. В сером костюме, улыбающийся. Но что странно: он держался, где потемнее. Голос – ветерок.

– Привет, Дэвид, – сказал он. – Чем занимаемся?

Дэвид попятился к дереву. В ужасе.

– Я… я… – залепетал Дэвид.

– Не бойся. Мы же с тобой по-прежнему лучШие друзья.

Человек медленно подступал к Дэвиду, который прятал за спиной молоток.

– Что ты там прячешь, дэвИд? Неужто молоток? Ты сносишь домик на дереве?

– Да, – только и сказал Дэвид, обретя, наконец, голос.

– Но мы строили его вместе, – с обиженным видом указал человек. – Дом на дереве – это наШенский дом. ПрипоминаеШь?

Дэвид украдкой смахнул слезы, будто их и не было.

– На реальной стороне никто не узнает, что он тут побывал, – храбрился Дэвид.

Человек двигался, как вздыбленный дракон. С приклеенной улыбкой.

– Как же у тебя рука поднялась? С домиком на дереве ты – боГ. Я наделил тебя могуществом, чтобы ее убить, – дружелюбным тоном продолжал человек.

– Убивать шептунью в угоду тебе я не собираюсь, – сказал Дэвид. – Я не позволю тебе сбежать.

С этими словами Дэвид повернулся к дереву и быстро посшибал бруски, как дантист удаляет зубы. Ненужные деревяшки он бросал в общую кучу. У человека улыбка спала с лица. Он шел за Дэвидом по пятам. Невозмутимый и опасный.

– Ты знаеШь раСклад, дэвид. Кто-то должен умереть. Либо шептунья, либо твой брат. Других возмоЖностей нет.

– Нет, есть, – сказал Дэвид. – Есть кое-кто другой, кто может умереть.

На глазах у Эмброуза его младший брат швырнул в кучу последний брусок. А потом взялся за лопату.

– Ты же сейчас на реальной стОроне, – хохотнул человек. – Ты меня даже не видишь. Я существую только у тебя в голове. Как, интересно знать, ты собираешься зарубить мЕня лопатой?

– Я не собираюсь убивать тебя, – сказал Дэвид.

С этими словами он вонзил лезвие в грязь. Хохот тут же затих. Спокойствие в голосе человека дало трещину.

– ЧтО ты деЛаешь?

Дэвид не отвечал. Он продолжал выворачивать пласты земли. Человек подбежал к нему.

– ПреКрати!

Но Дэвид не останавливался. Казалось, его тонкие руки вот-вот хрустнут под тяжестью лопаты.

– Если не прекратишь, я убью твоего браТа.

– Нет, не убьешь. Если я умру, умрет и могущество, которым ты от меня подпитываешься. Она снова превзойдет тебя силой. И не допустит, чтобы ты добрался до Эмброуза.

Эмброузу оставалось только беспомощно наблюдать. Он чувствовал запах бейсбольных перчаток. Который, впрочем, слабел. Подойдя к Дэвиду, человек по-доброму опустил руку ему на плечо.

– Ты должен меня понять, Дэвид, – заговорил он голосом Эмброуза. – Я тебя никогда не найду. Мыслимо ли так поступать со старшим братом.

– Ты мне не брат, – отрезал Дэвид. – Ты – ничто.

Это слово упало на землю птицей с неба. Человек от злости зажмурился. По его коже светляками заплясали солнечные пятна. На него навалились созвездия, и тогда он, отломив один палец, вонзил его в Дэвида, как иглу.

– Вот что такое для шептуньи вечность, и если ты ее не убьешь, то Же самое сделаетСя вечностью и для тебя.

У Дэвида потекла кровь из носа. Из глаз. Из ушей. Он закричал, будто его заживо сжигали на костре, но не перестал копать. Пока яма не достигла нужного размера. Тогда он бросил лопату поверх кучи деревяшек и вытащил из заднего кармана какой-то флакон.

Жидкость для розжига.

Дэвид отвинтил колпачок и полил жидкостью останки домика. А потом, выливая струйку на землю, понес флакон к яме. Человек завопил ему в ухо, и Дэвид в агонии рухнул на колени. Теперь мальчик мог только ползти, приближая свое разбитое тело к могиле.

Там Дэвид достал из кармана книжечку спичек «лаки страйк», некогда принадлежавших его старшему брату. Чиркнул одной спичкой; раздалось

Фшшш.

Человек не сводил глаз с горящей спички. Пламя было цвета его глаз. А потом заговорил, как полицейский со стоящим на карнизе самоубийцей.

– Дэвид, если ты сейчас покончишь с собой, то проснешься здесь же и больше никогда отсюда не уйдешь, – увещевал он. – Эту ночь ты будешь вечно проживать заново.

– И ты тоже, – сказал Дэвид, бросая спичку.

Огненная дорожка протянулась по саду к обломкам домика на дереве. Пламя взметнулось вверх, бросая отсветы, отчего младший брат Эмброуза казался согретым лучами восхода.

Эмброуз оцепенел: Дэвид стоял в своей могиле, голыми руками бросая в нее комья грязи. Принося себя в жертву. Ради своих родных, которые махнули на него рукой. Ради города, который о нем почти забыл. Человек в сером костюме не верил своим глазам: этот маленький мальчик ставит мир выше себя.

– Почему ты так поступил, Дэвид? – спросил он.

– Потому что люблю своего брата.

Схватив последний ком сырой земли, Дэвид залепил себе рот и глаза, перед тем как погрузиться в жидкую грязь и в кровь мира. Запаха горелой плоти Эмброуз не почувствовал, но и запах бейсбольной перчатки развеялся без следа.

Дэвид похоронил себя заживо.

– Нет!!! – вскричал Эмброуз, но крик его заглушил все тот же человек, ополчившийся на небеса.

– неТ!!!

Человек в сером костюме принялся крушить дерево Дэвида в щепу. Громоздкие обломки впивались ему в тело до тех пор, пока от дерева ничего не осталось. Одно пустое место, отчего поляна сделалась еще обширней.

Когда домик на дереве превратился в угли, а дерево – в прах, человек потащился обратно через сад. Ничто в его изможденном теле не напоминало о былой красоте. Оно превратилось в старую развалину. А костюм, на взгляд Эмброуза, стал больше похож на серую тюремную робу.

Когда он скрылся из виду, к Эмброузу наконец-то вернулось его тело. Он бросился к могиле младшего брата и принялся раздирать пальцами плоть земли. Копал он истово. Вот же, вот. Совсем не поздно.

Моего брата еще можно спасти.

Эмброуз продирался через грязь. Он искал тело брата. Но не находил. Копал дальше. На локоть. Еще на локоть. Быстрее, еще быстрее. Грязь забивала ему рот. Глаза. По телу ползали черви. Легкие требовали воздуха. Вот что испытал его брат. Вот что такое вечность.

нА Веки вЕчные

Вдруг опустилась тьма. Запустив руку в грязь, Эмброуз нащупал что-то холодное и твердое. Из пластмассы. Электрический выключатель. Эмброуз включил свет. Огляделся, ожидая увидеть домик на дереве. Но на поверку он очутился совсем в других стенах.

Очутился он в своем бывшем доме.

В подвале.

Глава 124

Мать Кристофера открыла глаза.

Проснулась она в удобной, теплой постели. Простыни чистые, из электросушилки. Над головой белый потолок в трещинках, который встречал ее по утрам. Она потянулась, зевнула, и разные мелкие болячки растопились, как масло на сковороде.

– Джерри? – позвала она.

Ответа не было. Оно и к лучшему. Будь он рядом, пришлось бы наблюдать его глуповатую ухмылку, которая тоже встречала ее по утрам с тех пор, как они с ним сошлись. Когда он впервые ее ударил, она решила от него уйти. Но, пораскинув мозгами, успокоилась. Мужчину надо воспитывать. Учить. Разве не это усвоила она из материнских наставлений?

Мать Кристофера выбралась из постели.

Посмотрела на подушку, белую и пышную, как облако. По какой-то причине ей не давал покоя тот первый случай – преследовал ее, как назойливый мотив. И почему она тогда не ушла, в первый же раз? Почему не собрала вещи и не дала деру, захватив карту «виза», о которой он не знал, и заначку из комода?

Потому.

Это единственное слово застряло в голове, как его машина на вечном приколе у дома. Ну ушла бы тогда – и что такого? Но это как посмотреть. Ее мать всегда говорила: когда у тебя неприятности, говори себе, что это еще не самое страшное, могло быть и хуже. Колесо спустило? Значит, Господь тебя уберег: если бы не эти двадцать секунд промедления – попала бы в аварию со смертельным исходом. Эта философия помогала ее матери два десятилетия терпеть (или привечать) вереницу мужиков, сменявших друг друга с такой скоростью, что стоило бы, как мать сама говорила, установить в квартире дверь-вертушку и не заморачиваться с ключами. Мать Кристофера не могла представить, какая авария могла поджидать ее после бегства от Джерри, но уж всяко фингал под глазом (или даже два) – это далеко не самое страшное.

Правда ведь?

Чистая правда. Это не конец света. К тому же у ее матери сожители бывали и похлеще Джерри. В детстве маленькая Кейт чего только не наслушалась за перегородкой ванны. Как же она ненавидела этих мужиков. Особенно когда оставалась с ними наедине. Но когда подросла, еще сильнее возненавидела свою мать. Допустим, Кейт сама недалеко от нее ушла, но по крайней мере сына ее никто пальцем тронуть не смел. Пусть бы кто попробовал…

Хорошо бы Кристофер это когда-нибудь оценил.

Мать Кристофера подошла к окну. Разглядела себя в стекле. Оно чуть запотело. Ровно настолько, чтобы сгладить предательские морщины. Слава Богу, еще терпимо. Она достала из тумбочки тональный крем.

И натренированной рукой замазала свежий синяк.

Почти ничего не заметно, сказала она себе. По крайней мере, в запотевшем стекле. Да и выходить из дома сегодня особо незачем. Ночью, после того случая, он плакал. Настоящими слезами. Джерри, в сущности, мужик не злобный. Детство у него было такое же паршивое, как у нее. Наверно, по этой причине они друг друга понимали. Наверно, по этой же причине он в свое время сделал ей предложение, и она согласилась.

Убрав тональник, она выглянула в окно на задний двор и там, как всегда, увидела качели, которые давным-давно выклянчила у Джерри для сына. Стойки заржавели, но сиденье шевелилось на ветру, как будто здесь только что играли Кристофер и его приятель Ленни Кордиско.

В ту пору сын еще с ней разговаривал.

Накинув свой любимый халат, мать Кристофера вышла в коридор. Заглянула в бывшую комнату сына. В каком году Джерри заставил ее вынести оттуда вещи? Она долго упиралась. И он тоже. Скверная была ночь. Лучше не вспоминать.

Она спускалась по лестнице. И всматривалась в семейные фотографии, давно утратившие цвет, как ее волосы. Вот свадебное фото. Вот снимки, сделанные во время их медового месяца в Западной Виргинии, в этом казино… под названием?.. Сейчас как-то подзабылось. Подзабылось почти все, что происходило за стенами этого дома. Только фотографии освежали память. Выпускной Кристофера. Получение школьного аттестата. Дальше – военная академия. Дальше – венчание. Дальше – ее первый и единственный внук. А потом то ли Кристофер, то ли его жена решили, что лучше будет навсегда вычеркнуть Джерри из их жизни.

– Мам, либо я, либо он, – сказал сын с запозданием на два десятка лет.

Она помедлила у нижней ступеньки: сюда были вышвырнуты пожитки Кристофера, когда она в конце концов сдалась в том споре.

В каком еще споре? В драке, мама! Очнись!

На нее вдруг накатило жуткое чувство. Спину пронзил холод, как в тот раз, когда она в зимнюю стужу лежала на снегу. Вот зачем она это вспомнила? Забыть – да и все.

Чтобы продержаться утро, мать Кристофера стряхнула прошлое и сварила кофе. Целый кофейник. После Джерри в гостиной остался полный бардак. Обычное дело. Миллион раз ему говорилось, что она не для того живет на свете, чтоб за ним дерьмо разгребать, как его мамаша, и убила лучшие годы жизни на то, чтоб за ним дерьмо разгребать, как его мамаша. Но такова семейная жизнь. Барахло – на помойку. Клятвы тоже. Поцелуи тоже. Разве не этому научилась она у своей матери?

Первым делом нужно было прибраться в гостиной. Потом расчистить обеденный стол от пустых бутылок и полных пепельниц – это все, что оставалось от его пенсии. Яичницу себе пожарила. Сериал посмотрела. Только вот не смогла вспомнить, что там произошло во вчерашнем эпизоде. Но все лучше, чем гробовая тишина. Сжевала яичницу и, дождавшись рекламной паузы, отнесла на кухню картонную тарелку.

Выбросила в мусорку, как раз возле ящика.

Дала себе слово, что сегодня перетерпит. Не смей выдвигать ящик. Нечего попусту слезы лить. Но не удержалась. Только этот ящик их теперь и связывал, а больше ничего не осталось.

Выдвинув кухонный ящик, мать Кристофера уставилась на пачку писем. Первое – аффект. Второе – безнадежность. Третье – возмущение.

Все эмоции, от А до Я, а смысл один.

«Умоляю, Кристофер, давай с тобой вместе вернемся в твою жизнь».

На каждом нераспечатанном конверте – от пожелтевшего до девственно-белого – один и тот же равнодушный штамп.

возврат по адресу отправителя.

Мать Кристофера со стуком задвинула ящик. Нюни распускать нельзя. Уж во всяком случае сегодня. Когда столько дел. Нужно посидеть в теплой кухне, глядя в окно на зимний холод. И вспомнить сына маленьким мальчиком, который ее боготворил. А не взрослым парнем, который взирал на нее с тем же презрением, с каким она когда-то смотрела на свою мать.

Все эти события прокручивались у нее в голове, как старая виниловая пластинка, которую заело на последних аккордах. И ни туда ни сюда. Доводилось ли ей, кстати, бывать тут прежде? Разве не сиживала она в одиночестве у окна этой теплой кухни, надеясь, что он придет с холода? Разве не договаривалась с почтальоном, чтобы тот доставлял ей письма до порога? Надеялась. Молилась. Чтобы хоть раз получить конверт без штампа «возврат по адресу отправителя». Хоть одно письмецо, написанное рукой взрослого сына. Мам, прости. Мам, я знаю, как тебе было тяжело. Мам, ради меня ты поставила крест на собственной жизни, но я тебя не осуждаю. Я тебя понимаю. И для маленького мальчика ты до сих пор – героиня.

Спрятав лицо в ладони, мать Кристофера зарыдала. Всхлипы отдавались эхом от кухонных стен, и ей на миг показалось, что даже слезы падают со стуком, как деревья в лесу, где никто этого не слышит.

Тук. Тук.

Мать Кристофера встрепенулась. Сердце екнуло. Она бросилась в прихожую. В свое время во входной двери была сделана прорезь для почты – ходить до почтового ящика на тротуаре стало уже невмоготу. Или это Джерри запретил ей выходить за порог одной? Что-то она подзабыла.

– Кто там? – спросила она.

Но почтальон не ответил. Он никогда не отвечал. А просто бросал почту в прорезь, как школьник – записочку, и шел себе дальше. Она даже лица его ни разу не видела.

Рухнув на колени, мать Кристофера сгребла рассыпанную по полу корреспонденцию. Перебрала книжные купоны, разные каталоги – и наконец обнаружила то, что искала. Ее надежды и мечты привычно застряли в горле. Перевернув конверт, она прочла:

«возврат по адресу отправителя»

Из-за ее слез конверт расплывался. Как от стариковской катаракты. Почему в подобных случаях ей вспоминался какой-то старик? Взяв себя в руки, она поднялась с колен, пытаясь сохранять последние крохи достоинства. Пошла на кухню, выдвинула ящик. И уже собралась бросить очередное поленце в костер своего житейского краха, чтобы затем подняться в спальню и прилечь, надеясь хотя бы сегодня не увидеть тот кошмарный сон, в котором родной отец Кристофера закалывает сына ножом.

Но что-то ее остановило.

Она еще раз посмотрела в окно. На стылый задний двор. Качели шевелились от легкого ветра. Напоминая ей о сыне. Напоминая о чем-то важном. Как его ручонка легла ей на сердце. Когда же это было? За качелями уже брезжил свет. Начинался восход солнца. Почему-то ей представилось рождественское утро. И как будто Кристофер спрашивает: «свет солнца» – это мой свет, свет сына? А свет матери бывает?

Мать Кристофера поднесла конверт к глазам и проверила на свет – так ребенок высматривает денежное вложение внутри рождественской открытки. Помнится, она даже это записала. Помнится, Джерри тогда сказал, что ради такого бреда на почтовую марку тратиться жалко, а потом поставил ей фингал в их последнем споре.

В каком еще споре? В драке, мама! Очнись!

Но она, помнится, все же положила в конверт письмо на одном листке.

А сейчас листков было два.

И тогда мать Кристофера сделала то, о чем не смела даже помыслить за все годы обманутых надежд.

Она вскрыла конверт.

И выудила оттуда свое письмо. Потом извлекла второй листок и расплакалась, увидев почерк сына. Точь-в-точь такой, как прежде. Когда сыну не давалось чтение. Когда она была ему нужна. Когда была для него героиней.

Мам. Я тебя люблю. Вскрой старые письма. В них – все, что тебе нужно знать.

Глава 125

С ключом в кармане Кристофер стоял в середине тупика и смотрел на славного человека. Такого спокойного. Такого мягкого. Терпеливого, вежливого. От устрашающего вида не осталось и следа. В глаза бросалась его ободряющая улыбка, которая открывала два ряда идеально белых, идеально ровных молочных зубов.

– От тебя только и требуется – убить шептунью, – сказал он, – и тогда, обещаю, все будет хорошо.

Кристофер окинул глазами улицу. Человек в девичьей скаутской форме лучился счастьем и невинностью.

– Я не хочу никому причинять зла, Кристофер, – продолжал славный человек. – Я хочу только вырваться на свободу. Вот и все.

Человек в девичьей скаутской форме нырнул в кусты.

– Я хочу вырваться из этой тюрьмы, чтобы вершить добрые дела. Видишь того типа в кустах? Тебе известно, что он сделал с одной маленькой девочкой?

– Положи этому конец, – заорал человек в девичьей скаутской форме.

– Это было ужасно. А теперь он вошел во вкус. Я всего лишь хочу, чтобы плохие люди больше не причиняли вреда хорошим. Вот чего я пытаюсь добиться.

Человеки-почтари застонали, дергая стежки. Из-за уличного шума Кристофер не слышал тех, кто находился в лесу, но знал, что они там. На реальной стороне он почувствовал миссис Хендерсон. Она увидела своего мужа, сидящего в кухне. У нее хлынули слезы радости. Он вернулся домой! Наконец-то ее муж вернулся домой! Она бросилась к нему, чтобы обнять. Но по какой-то причине не удержалась: схватила нож и нанесла ему удар.

– НЕТ! Я не переживу, если он сейчас умрет! Он же вернулся домой!

Кристофер поднял взгляд. В тот миг, когда улица стихла, глаза славного человека приобрели дивный зеленый цвет. По воздуху поплыл запах – вроде как трубочного табака. Этого человека Кристофер хорошо помнил. Этот человек помог матери Кристофера обзавестись собственным домом.

– А что будет с горожанами? – спросил Кристофер.

– Ты хочешь спасти тех, кто причинил зло вам с матерью? – уточнил славный человек.

– Да, – подтвердил Кристофер.

– Другого такого, как ты, нет и не будет. – Славный человек улыбнулся. А потом вгляделся в этого маленького мальчика и кивнул. – Как только освободишь меня, сможешь освободить их тоже.

Кристофер заглянул ему в глаза, страдальческие и мудрые.

– Почему я должен тебе доверять? – спросил он.

– Тебя никто не заставляет мне доверять. Ты всемогущ. И всеведущ. Здесь ты – Бог. Тебе по плечу спасти любого. Но чтобы все остальные могли жить, кто-то один должен умереть. Либо шептунья, либо твоя мать. Другого выбора нет. Сожалею, но это так.

Закончив свою речь, он умолк. Лицо его оставалось неподвижным и торжественным. Но мысли – Кристофер чувствовал – играли в прятки. Этот человек не хотел, чтобы Кристофер себя убил, как это сделал Дэвид. Выбор был обозначен.

Либо шептунья, либо его мать.

Кристофер перевел взгляд со славного человека на связанную шептунью, кучей лежащую у него во дворе, поодаль от уличного асфальта. Она задыхалась, как сбитый машиной олень.

– Мне жаль, что так получилось, – сказал ей Кристофер.

И направился в ее сторону. Она кричала, не в силах сбросить путы. Содрогалась от страха. Корчилась от боли.

– НЕТ! НЕ НАДО! ОСТАНОВИ ЭТО! – молила она.

На газоне Кристофер сгреб ее в охапку.

– ТЫ СОШЕЛ С АСФАЛЬТА! – вопила она.

Держа ее на руках, Кристофер ощущал судьбу мира. Шептунья вырывалась. Кристофер чувствовал ее страдания. Страдания мира. Не упуская ни единого мгновения, она старалась его отпугнуть. Она пребывала здесь вечно. Она была измучена. До неузнаваемости обезображена пытками. Кристофер поволок ее к тротуару.

– НЕТ! НЕТ! – вопила она.

На улице, как на горячей сковороде, все зашевелилось. Человек в девичьей скаутской форме лихорадочно заползал в кусты. Влюбленные целовались с такой страстью, что уже начали пожирать друг друга. Лягушки силились выпрыгнуть из котла. Тротуар раскалился, как сотня миллиардов солнц. Как сотня миллиардов сынов. И горел.

– ХВАТИТ ЕМУ ПОМОГАТЬ! – молила она.

Кристофер опустил взгляд и увидел отражение у нее в глазу. Она металась по лесу в отчаянных поисках. Нашла зарытого в землю Дэвида Олсона. Откопала его голыми руками и прижала к себе. Дэвид обмирал от страха. Она взяла его под защиту. Научила, как утолять голод, как устраиваться на ночлег. Показала, где спрятаться, где искупаться. Полвека они не разлучались. Она стала ему хранительницей. Здесь Дэвид был ей сыном.

– Кто ты? – спросил Кристофер.

– ТЫ СОШЕЛ С АСФАЛЬТА! – вопила она.

– Прошу, открой мне, кто ты? – молил Кристофер.

– ХВАТИТ ЕМУ ПОМОГАТЬ! – прокричала она, но слова ее уже были едва различимы.

Кристофер дотащил ее до края газона. До асфальта оставалось полшага.

– Ты должна мне открыться! – настаивал Кристофер.

Она приподняла голову и осторожно коснулась его руки. Слов у нее не осталось. Все слова давно вытянули из нее пытками. Но Кристофер что-то почувствовал. Обернувшись, он взглянул на всю округу ее глазами. Но не из нынешнего времени. А с расстояния в две тысячи минувших лет, когда здесь не было ни людей. Ни домов. Ничего, кроме покоя и звезд, мерцающих в прозрачном, еще не замутненном небе. В ту пору облака были чисты. И Кристофер увидел, как мир вдруг вырос, а люди, подобно деревьям, мгновенно распространились по континентам.

У Бога был сын, который служил на земле.

Шептунья всмотрелась в него. У нее в глазах вспыхнула искра узнавания.

Но была у Него и дочь.

Кристофер, взяв ее за руку, почувствовал, как через его кожу струится ток истины, подобный электрическому.

И вызвалась она служить здесь.

У Кристофера осталось совсем немного сил, чтобы ощутить ее последнюю боль. Тепло ушло из его тела. Угасший и опустошенный, он остановился – и увидел неподалеку славного человека.

– Нет, – сказал Кристофер.

Славный человек повернулся к нему.

– Что ты сказал? – спокойно переспросил он.

Кристофер не отвечал. Славный человек подошел ближе.

– Дом на дереве превратил тебя в Бога. Я дал тебе могущество, чтобы еЕ убить. И теперь ты меня отвергаешь?

Он улыбнулся. Его молочные зубы изо всех сил старались не походить на клыки.

– Я бы на твоем месте поостерегся, Кристофер, – доброжелательно сказал он. – Я ведь могу сделать еще хуже.

И по-отечески тепло поднял Кристофера на руки.

– Нет! – беспомощно пролепетала шептунья.

Славный человек с улыбкой изучал Кристофера, как рассеченную лягушку.

– Думаешь, ты уже все здесь повидал, сын, но нет. Известно ли тебе, как выглядит воображаемый мир без моего покровительства?

По жилам славного человека пробежала злость, и от этого вокруг глаз пролегли морщины, как трещины на земле в засушливое лето.

– воТ каковО этО местО на самоМ делЕ!

Кристофер запрокинул голову и с ужасом увидел, как в белых облаках полыхают души, требуя убийств и крови. Облака кривились, превращаясь в лица про́клятых. И те люди не требовали «Положи этому конец!». Люди кричали «Еще! Давай еще!».

– я пущУ тебЯ пО рукаМ – отдаМ на растерзаниЕ самыМ плохиМ людяМ и скажУ, чтО этО иМ подароК небеС, а твоЯ матЬ будеТ смотретЬ. И пустЬ онИ забавляютсЯ с тобоЙ до теХ поР, покА боГ не перестанеТ тебЯ узнаватЬ.

Славный человек изогнул губы и повернулся лицом к Кристоферу. А мальчик заглянул ему в глаза и увидел, что горят они разным цветом. Плавились горы. Война длиною в вечность. Она будет распространяться и бушевать, но никто в ней не погибнет. Все будут убивать и беспомощно смотреть, как каждый квадратный сантиметр земли покрывается людьми, спрессованными, как скотина в вагоне-скотовозе. С запертой дверью. Жар будет разгораться у них под кожей. До бесконечности.

– я даЛ тебЕ могуществО богА, чтобЫ тЫ еЕ убиЛ. воспользуйсЯ иМ и вызволИ менЯ отсюдА!

– Но я не могу убить госпожу шептунью. У меня больше нет могущества.

– каК этО пониматЬ? чтО с ниМ сталО?

– Я от него избавился, чтобы тебе не досталось, – дерзко выпалил Кристофер.

– и гдЕ онО?!?!?! гдЕ тЫ егО спрятаЛ?

– Я его не прятал. Я им воспользовался, чтобы создать нечто могущественнее тебя.

Славный человек расхохотался.

– могущественнеЕ менЯ? и чтО этО зА созданиЕ? боГ?

– Нет, – сказал Кристофер. – Матерь Божья.

Кристофер заметил, как осекся славный человек, спиной почувствовав это присутствие. Он обернулся и увидел ее.

Мать Кристофера.

В ее глазах полыхал свет сотни миллиардов звезд. Голос гремел.

– К СЫНУ МОЕМУ НЕ СУЙСЯ.

Глава 126

В детстве я была такой злой, что думала: можно закрыть глаза и уничтожить весь мир.

Кейт бросилась на негО.

Ее захлестнул инстинкт – в таком состоянии женщина способна даже поднять легковой автомобиль, если под ним лежит ее ребенок. Но сейчас дело не ограничилось адреналином: она ощущала в себе нечто другое.

Всемогущество.

Она взмыла в воздух. Тела их столкнулись. Славный человек рухнул навзничь и выронил Кристофера.

– Мама! – закричал он.

– Беги! – скомандовала она.

Славный человек выталкивал ее на асфальт. Они упали в реку крови. Царапаясь. Рвали друг друга. Ей придавала сил злость разъяренный львицы. Жизнь, потраченная на ублюдков. Которые ее избивали. Предавали. Унижали. Бросали. Сейчас их лица слились в одно.

– Ну, давай, урод, – прохрипела она. – Схватись с тем, кто ЗНАЕТ твою натуру.

И бросилась на него всем туловищем. Слов больше не было. Только инстинкт. Она растопырила пальцы с острыми, как ножи, ногтями и, словно плугом, пропахала ему лицо. Славный человек вскрикнул. Из шеи у него хлестала кровь. Он двинулся на нее, покачиваясь, как пьяный. Его кулак прилетел ей в челюсть и расшатал зубы. Но она давно научилась держать удар.

А теперь училась наносить.

* * *

Как только Кристофер двинулся на помощь шептунье, по улицам, как лист, подхваченный ветром, пролетел устрашающий шепот. Он исходил от славного человека. Его тело сражалось с матерью Кристофера. А мелкие обломки егО голоса шептали сквозь ветер.

просыпайтесЬ…

На глазах у Кристофера человек в девичьей скаутской форме перестал вонзать в себя нож.

просыпайтесЬ всЕ…

Влюбленная парочка перестала целоваться. Дети опустили свое лакомство – мороженое и оленьи ножки. Мужчина стоял в дверях – он только что узнал о смерти сына. Женщина смотрела на свои часики: она дожидалась свидания вслепую. Секундная стрелка настенных часов преодолевала одно деление за семьдесят пять лет.

хотитЕ, чтобЫ этомУ пришеЛ конеЦ?

– ДА! – прокричали они.

Кристофер разорвал путы на ногах шептуньи. Она сжималась от страха.

– Ты на асфальте! – предостерегла она.

хотите, чтобЫ вашиМ мученияМ пришеЛ конеЦ?

– ДА! СЖАЛЬСЯ! – молили они.

видитЕ воТ таМ мальчикА?

Все взгляды устремились на Кристофера. Шептунья отчаянно дергала веревку.

– Уноси ноги с асфальта! – скомандовала она.

этО оН ваС истязяеТ.

– Беги, Кристофер! – пронзительно выкрикнула его мать.

Мать Кристофера напрыгнула на славного человека и заткнула ему рот. Он впился зубами ей в ладонь.

этО оН ваС нЕ отпускаеТ.

Кристофер заметил, что на него надвигается распутная парочка.

– привеТ, кристофеР, – услышал он.

Мать Кристофера сделала захват ногами и сдавила славного человека. Тот заорал, изо рта хлынула кровь. Но шепот его не останавливался.

потомУ чтО боГ предаеТ ваС смертИ!

Из кустов вылез человек в девичьей скаутской форме. С занесенным ножом.

– привеТ, кристофеР, – сказал он.

таК чтО убитЬ егО надО срочнО!

Кристофер ослабил узел на запястьях шептуньи. Она высвободила руки и принялась развязывать путы на ногах.

ктО убьеТ богА, тоТ вырветсЯ нА свободУ!

Человек в девичьей скаутской форме оттолкнул с дороги парочку.

– поДи сЮда, кристофеР. я тебЕ кое-чтО покаЖу.

Славный человек посмотрел в упор на мать Кристофера. Шепота как не бывало. Раскрыв рот, он издал мощный рык, от которого содрогнулась земля.

– убеЙ богА – и вЫ свободнЫ!

Одним мановением руки славный человек превратил голубую луну в огненно-красную. Улица переполнялась кровью. Лягушки повыпрыгивали из котла и поскакали в сторону Кристофера, яростно вращая глазами. Из домов неслись вопли. Кулаки разбивали окна. Двери домов распахивались. Все про́клятые вырвались наружу.

– привеТ, кристофеР, – загалдели голоса. – можнО наМ с тобоЙ потолковатЬ?

Они наперегонки устремились к нему. Каждый расталкивал других, чтобы стать первым.

Мать Кристофера бросилась спасать сына. Славный человек свалил ее на землю и тоже упал. Она извернулась и откусила ему кусок плеча. Славный человек взвыл от неожиданности и боли. Из леса высыпали олени. Про́клятые нацелились на Кристофера. И только одна ватага не сдвинулась с места.

Человеки-почтари.

Они частоколом окружили улицу. Глаза зашиты. Рты заморожены. Каждый сжимал веревку, которая удерживала на месте следующего. Улица была полностью заблокирована.

Кристофер оказался в кольце.

Шептунья в конце концов освободила туловище от пут. Она заслонила собой Кристофера перед лицом надвигающегося войска. Глаза ее стреляли по сторонам в поисках пути к спасению.

Бежать было некуда.

Разве что вниз.

Нагнувшись, шептунья схватила крышку люка. Для этого ей пришлось ступить одной ногой на асфальт, отчего мышцы плеч стали рваться на тончайшие сухожилия, а нога тут же начала поджариваться. Крышка подалась и с металлическим скрежетом приоткрылась. Из-под нее вырвался воздух. Зловонный. Кристофер заглянул в люк. Там было темно – хоть глаз выколи.

– Прочь с асфальта! – воскликнула шептунья, сталкивая его в темноту.

Ноги Кристофера с хлюпаньем приземлились в лужу крови. Тут до него дошло, что люк – это вовсе не люк. Это угольная шахта. Она тянулась под улицей, как сеть вен через труп. Задрав голову, Кристофер увидел, как шептунью схватило войско славного человека. Увидел атаку оленей и про́клятых. Одни кусались. Другие орудовали ногтями. Шептунья отбивалась как могла. Чтобы не подпустить их к Кристоферу. Но нападавших было слишком много. Ее облепили. Кристофер видел, как она из последних сил с лязгом захлопнула люк. Как раз в тот миг, когда в темноте уже начали шарить руки. Исходившую криком, ее поволокли прочь.

Кристофер побежал по угольной шахте. У него подгибались ноги. Он ловил каждый звук, но слышал только шарканье ног. Его окружала непроглядная тьма. Что его тут ожидало? Он двигался, как незрячий беглец без трости.

И остановился как вкопанный, дотронувшись до руки.

Кристофер вскрикнул. Его крик эхом отскочил от забетонированных стен.

– оН таМ, внизУ! – заголосили сверху. – приСлушайтесь!

Кристофер хватался за темноту. И нащупал локоть. Еще одну кисть руки. Обернулся. Метрах в тридцати вздымалась пыль: про́клятые не прекращали погоню. Тоннель осветил сноп лунного света. Теперь стало видно, как по шахте бегут тени про́клятых.

– БыстреЙ! оН где-тО туТ, внизУ!

Кристофер углублялся в тоннель, выставив перед собой руки. Он слышал шевеленье тел. Голая нога терлась о шершавую стену, как будто там стрекотал сверчок. Из темноты высунулся палец и прошелся по его волосам. Другой палец вцепился ему в руку.

Сзади работали лопатами. Ярусом ниже тоже копали. Тоннель заполнялся про́клятыми. Над головой, где кровь залила улицу, цокали и чавкали оленьи копыта. За Кристофера хватались руки. В уши лезли стоны. Его глаза уже привыкли к темноте. И в конце концов он разглядел тех, что тянулись к нему и норовили схватить.

Человеки-почтари.

Они стояли в шеренгу бок о бок, похожие на вереницу летучих мышей, повисших вверх тормашками в пещере. И каждый держал на привязи следующего.

Веревка.

Откуда ни возьмись появилась идея. Не выведет ли отсюда веревка, если идти вдоль нее? Приглядевшись, Кристофер понял: она тянется во все стороны. Тоннели замыкались сами в себе. Он угодил в лабиринт.

– кристофеР? – окликали голоса сзади. – мЫ тебЯ видиМ! мЫ тебЯ чуеМ!

Оглянувшись, он увидел, что погоню возглавляет человек в девичьей скаутской форме. Кристоферу ничего не оставалось, кроме как бежать вдоль веревки дальше во мрак. Мимо запахов. Мимо тлена. Земля, уголь и древесина смешались в цементную гущу. Сквозь трещины тоннеля виднелись основания домов. Трубы, подвалы. Убежища крыс и светящихся глаз. Потом дома сменились корневищами деревьев, которые сталактитами свисали с потолков пещер. Сверху теперь был Лес Миссии. На бегу Кристофер заметил впереди нечто вроде проема. Ринулся туда – и увидел спальню, вырубленную в угольном пласте. Грязную. Мерзкую. Увешанную изображениями голых мужчин и женщин с выжженными сигаретой дырками в тех местах, где у людей находятся потаенные части тела.

На топчане спал человек.

Рядом горел детский ночник.

В конце помещения виднелась дверь. А этот человек – не иначе как сторож. По другую сторону двери что-то было. Туда. Это единственный выход. Кристофер на цыпочках прокрался мимо топчана. Прошел мимо зеркала и взглянул на свое изображение. Лицо отсутствовало. Только затылок. Человек на топчане заворочался.

– я сейчаС охочусЬ зА шерифоМ, кристофеР, – забормотал он во сне. – эмброуЗ опятЬ хорониТ себЯ заживО. и опятЬ угадАй, чтО ждЕт тебЯ! я ужЕ идУУУУУУУУУУУ!

Кристофер обернулся и увидел тени про́клятых, наперегонки бегущие по его душу.

Чтобы уцелеть, ему бы требовалась целая армия.

Тяжелая металлическая дверь в дальнем конце караульного помещения отворилась со скрипом. Замок натужно щелкнул, когда Кристофер захлопнул ее снаружи.

А там он погрузился в такой мрак, о каком даже не подозревал.

Воздух внезапно переменился. Ощущение было – как в духовке. На миг у Кристофера перехватило дыхание. Он прислушался и разобрал какой-то шелест, будто по ширме ползали жуки. Он подал голос, чтобы сориентироваться, но ответом ему было чудовищное эхо, отразившееся от стен. Это напомнило Кристоферу старые фильмы о войне, в которых показывали, как люди, находящиеся вдали от мест сражений, все равно страдают. Но ему мир казался спокойным.

Пока глаза не привыкли к темноте.

Никогда еще он не видел такого кошмарного зрелища.

Над головой застыло гигантское скопище почтарей.

Размером со знакомую лесную поляну. Кристофер посмотрел еще выше и понял, что они находятся под знакомым исполинским деревом. А корнями служили эти человеки. Они охраняли единственную дверь, ведущую на поверхность. Он попал в ловушку. Взгляд Кристофера пробежал по веревке, которая удерживала почтарей на местах. У него забрезжила последняя надежда: отыскать первого человека-почтаря, держащего веревку. С кого все начинается? Там, наверное, и есть выход.

Кристофер пошел вдоль шеренги. Веревку держал каждый. Туловища раскачивались древесными кронами, руки плясали, как ветви на тошнотворном ветру. Марионетки на веревочках. Все соединены. Вот одна рука, вот следующая. И еще один человек. И еще. Взрослые. Дети. Разного возраста. Разного пола. Кристоферу предстояло найти хозяина. Главного кукловода. Он бежал дальше. Быстрее, быстрее. К выходу. Но услышав за спиной стук в запертую дверь, он понял, что вернулся ко входу.

Замкнутый круг.

Цепь.

Никакого хозяина.

Все держатся за веревку.

Кристофер вгляделся в темноту. Никаких признаков жизни. Никаких признаков смерти. Только вечность. Смертный приговор после прекращения всех смертей.

Он оказался в долине смертной тени.

Закрыв глаза, Кристофер опустился на колени. Он сцепил перед собой руки, чтобы помолиться об освобождении. Своей матери. И госпожи шептуньи. И Дэвида Олсона. И шерифа. И Эмброуза. Список имен получился длинный, как эта вереница человеков-почтарей. К нему добавились миссис Кайзер. Миссис Коллинз. Мистер Коллинз. Брэйди. Дженни. Эдди. Майк. Мэтт. Даже Джерри. В особенности Джерри.

– Молю тебя, Боже. Если я Тебе нужен, забери меня. Но их спаси и сохрани.

Вдруг из темноты протянулась рука и взяла его за локоть. Кристофер вскрикнул и резко обернулся. Рука не отдернулась, и Кристофер вскоре понял, что она отлична от других. Она не дергала и не впивалась. Это было всего лишь бережное касание. Кристофер ощупью нашел запястья со шрамами. Скользнул глазами вверх – и увидел лицо последнего человека-почтаря в этом улье.

Это был его отец.

Глава 127

Глаза его были зашиты.

Отец Кристофера стоял в фаянсовой ванне. На нем была больничная пижама. Брюки промокли насквозь. Но не от воды. А от крови.

папашА твоЙ – псиХ

Кристофер подступил ближе. Шрамы на отцовских запястьях все еще кровили. Отказывались подсыхать. Наполняли вечную ванну.

БУЛЬ. БУЛЬ.

Сзади них грохнула железная дверь. Это шли про́клятые.

– Пап? – окликнул Кристофер.

Он подался вперед и взял отца за руку. Ему запомнились похороны. Прощание с телом. Помещение с пепельницами. Он чмокнул отцовский лоб. Такой безжизненный. Не наэлектризованный. Холодная рука.

Но сейчас рука оказалась теплой.

– Папа, это взаправду ты? – усомнился Кристофер.

Отец дернулся. Застонал через шов на губах. Кристофер почувствовал, как ему жжет уши предостережение славного человека.

Я распорол пряжу на губах одной маленькой девочки и ее сестры.

Они чуть не сожрали меня живьем.

Кристофер полез в карман – поискать, чем бы разрезать шов. Под руку попалось что-то твердое и зазубренное.

Шептуньин ключ.

Привстав на цыпочки, он поднес ключ к отцовскому рту. Перепилил суровую нить, соединявшую губы отца. Отец пошевелил челюстью, которая онемела и затекла от старых стежков.

– Кристофер, – слабо заговорил он. – Ты ли это?

– Я, папа, – ответил Кристофер.

– Ты живой?

– Да.

Мужчина заплакал.

– Я все время вижу твою тысячекратную смерть, – всхлипнул он. – Ты раз за разом тонешь в ванне.

– Нет, пап. Это был не я.

Отец ненадолго задумался. Наморщил лоб и наконец нашел нужное воспоминание.

– Значит, это я умер в ванне?

– Да, пап.

– Я так себя виню, что тебя покинул.

– Понимаю.

– Дай посмотреть на тебя, солнце.

Кристофер поднес ключ к отцовским глазам и перепилил толстую пряжу, делавшую отца незрячим. Потом вытащил шерстяную нить, соединявшую веки, и бросил под ноги. Отец ошалело смотрел перед собой, будто эта темная пещера была ярчайшим из солнц. Потом заморгал, как новорожденный, пока глаза не привыкли к свету. Опустил взгляд на сына. И наконец улыбнулся.

– Совсем большой стал.

Отец хотел его обнять, но локоть был прихвачен бечевой. Кристофер помог ему высвободиться. Коснувшись бечевы, которую сжимал в пальцах отец, Кристофер удивился. Самая что ни на есть обыкновенная веревочка. Не стальная же цепь. И тут ему вспомнился один старый фильм, который они смотрели с мамой. Там циркового слоненка приковали к столбу цепью. Слоненок вырывался, дергал цепь, но разорвать стальные звенья не сумел. А дальше показали большого слона, которого привязали простой веревкой. Кристофер тогда спросил у мамы, как такое может быть. И мама объяснила: слонят держат на цепи, чтобы они притерпелись.

А взрослый слон привычно думает, что простая веревочка – все та же цепь.

Сейчас Кристофер призадумался. У него не было уверенности, что все получится, но, как-никак, попытка – не пытка.

– Папа, – сказал он, – думаю, веревка больше не понадобится, брось ее.

– А можно?

Кристофер бережно взял отца за руку. И почувствовал миг смерти. В последнюю секунду его отец передумал. Он хотел жить. И отдал бы все, чтобы не покидать родных. Но было уже слишком поздно. Но было еще не поздно. Слишком поздно не бывает никогда.

Отец Кристофера выпустил веревку из пальцев.

Немного постоял, ожидая, что небо вот-вот упадет на землю. Но этого не произошло. Выбравшись из ванны, он опустился на колени и обеими руками прижал к себе сына. От его рубашки пахло табаком. Кристофер тоже обнял отца и оглядел целый рой из сотен почтарей. Они все были связаны воедино. Город и тоннели. Все связаны невидимой веревкой. Почтарей никто не удерживал. Они удерживали себя сами. Человеки-почтари оказались не солдатами славного человека.

Они оказались рабами.

До Кристофера долетели стоны. Все человеки-почтари молили об избавлении. Наконец-то Кристофер разобрал, из чего состоят их крики. Из гнева. Из остервенения. Из слов «помоги мне» – только их он теперь и слышал. Он чувствовал, как некто все сильнее нагнетает жар. Лягушки, ничего не подозревая, оставались в кипящем котле; им было неведомо, что жар этот – у них под кожей. Они угодили в долину смертной тени, но долина простиралась не где-нибудь снаружи. Долина таилась у них внутри.

Долина эта – мы сами.

Кристофер подобрал отцовскую веревку и крепко сжал в руках. Затем поднес к губам, сделал глубокий вдох и пустил по ней слова. Так ребенок делает телефон из двух консервных жестянок.

– Теперь вы свободны.

Глава 128

У шерифа в висках застучала кровь. На больничной койке он увидел девочку с накрашенными ноготками – мертвую. И, как делал сотни раз, бросился в коридор, чтобы найти врача. Как белка в колесе, он пытался обогнать прошлое, которое всякий раз оказывалось впереди. Бежать не было нужды, но ему это даже в голову не приходило.

До этой самой минуты.

«Теперь ты свободен».

Голос доносился непонятно откуда. Прорастал где-то в голове, словно семечко в почве. Шериф остановился. Повернул обратно и обычным шагом вернулся в палату. Остановился над детским тельцем. Сердце застряло в горле. Он опустился на колени. И здоровенный, как медведь, вдруг сделался маленьким. Он закрыл глаза и обнял мертвую девочку, как родной отец. У него под веками плясал свет.

Когда шериф открыл глаза, он все еще смотрел на девочку с накрашенными ноготками. Только это была уже не девочка. А взрослая женщина. Лет, наверное, тридцати. С яркими глазами и теплой улыбкой. Ее наготу скрывала только белая больничная рубаха. На руках она держала младенца. Крошечный младенец спал.

– Где мы? – не понял шериф.

– В больнице Милосердия, – ответила она. – Ты стал дедушкой.

– Как это?

Она терпеливо улыбнулась. Шериф отметил, как засияли ее голубые глаза. Крапинки света проникали в ее личную вселенную.

– Неужели забыл? – спросила она. – Ты вернулся в палату, принес мне молоко и дочитал сказку. Потом отвез меня к себе домой на Рождество – самое первое настоящее Рождество в моей жизни. Увез меня из города, чтобы я была в безопасности. Выросла я в Милл-Гроув, в том небольшом домике. Ходила в настоящую школу. Играла в школьном театре. И как-то раз даже исполнила роль Энни[75], когда заболела Мэри Коско. Окончила школу. Поступила в Питтсбургский университет. На каждой выпускной церемонии ты плакал. Ты вел меня к алтарю. На свадьбе мы с тобой исполнили танец невесты с отцом. Теперь вспомнил?

Она взяла его под руку. Рука ее была теплой и мягкой. Как у ангела.

– Теперь да, – сказал он. – Теперь вспомнил все.

– Значит, ты должен помнить и тот день, когда я сказала, что ты будешь дедушкой. И тот день, когда я сообщила, что родится мальчик. И что мы с мужем решили назвать его Бобби… в честь того, кто спас мне жизнь.

Шериф посмотрел на своего мирно спящего внука. Воспоминания нахлынули лавиной. О той судьбе, которая ожидала эту девочку. О той повседневности, которая проживалась ею день за днем и была уготована ей навек. Шериф смотрел на свою дочь, и та улыбалась ему. Она накрыла своей ладонью его руку. Медленно погладила то место, которое он расчесал до кости. В тот же миг зуд прошел.

– Бог не предает смерти, папочка, – сказала она.

Шериф покивал, и лицо его стало мокрым от слез. Он даже не понял, что уже давно плачет.

– Можно мне остаться с тобой здесь? – спросил он.

– Еще не время, папочка. Сначала нужно прожить свою жизнь, а уж потом проживать свои Небеса.

Шериф обнял ее, не сдержав рыданий.

– Нам требуется твоя помощь, папа. Идет война. И на сей раз хорошие парни должны победить. Поэтому сейчас ты должен проснуться. Ты должен ей помочь. Она рядом с тобой. Тебе придется открыть глаза.

– Они открыты.

– Нет, папа. Я у тебя под веками. А нужно открыть глаза.

Шериф медленно поднял руку и ощупал нитку, сомкнувшую ему веки. Ощупал и другую нитку, которой был прихвачен его рот. И зажатая в пальцах бечева.

– Брось шпагат, папочка. Она стоит прямо возле тебя. Спаси ее.

Шериф кивнул; его приемная дочь улыбнулась. Он бросил бечеву и вытащил нитку, доселе не позволявшую открыть глаза.

– Вот теперь ты свободен.

Шериф открыл глаза. Свои настоящие глаза. Осмотревшись в лесу, он увидел, что человеки-почтари тысячами растянулись до горизонта. Они стонали и корчились. Пытались освободиться. Он выпустил из рук бечеву и повернулся направо в надежде увидеть Кейт Риз.

Но вместо нее увидел маленькую девочку с зашитыми глазами и ртом. Он опустился перед ней на колени и осторожно разжал ей пальцы, державшие обрывок бечевки. А потом вынул стежки из ее губ и снял швы с глаз.

– Я офицер полиции, детка. Пришел тебе помочь.

Открыв глаза, девочка с плачем упала ему в объятия. Шериф прижал ее к груди. Эту девочку он бы узнал где угодно.

Звали ее Эмили Бертович.

Она его не отпускала, и тепло ее ладоней растекалось по его телу. В один миг перед ним развернулись все картины. Человек, который увел ее с подъездной дорожки у дома. Охвативший ее страх. Боль. Место, где было закопано ее тельце. И, наконец, покой.

– Расскажешь моим родителям? – спросила она.

Шериф кивнул, и глаза его увлажнились.

– Да, Эмили, – ответил он. – Теперь ты свободна.

Глава 129

Руки Эмброуза раскапывали могилу его младшего брата. А сам он будто бы затерялся в холодной сырой земле. Грязь забивала ему рот. Глаза. На теле извивались черви. Он хоронил себя заживо, но остановиться не мог. Он твердо вознамерился найти тело брата. На сей раз у него была возможность спасти Дэвида. Наконец-то появилась возможность его обнять.

«Теперь ты свободен».

Эмброуз не знал, откуда долетает этот голос. Спускается с макушек лесных деревьев? Или поднимается от земли? А может, рождается у него в уме? Так и не разобравшись, он не стал дальше ломать голову. Руки продолжали разгребать грязь. Он не мог позволить, чтобы брат умер заново. Он не мог позволить, чтобы…

«Теперь ты свободен».

На этот раз ошибки быть не могло. Голос звучал чисто и долетал откуда-то из ветвей. Детский голос. Мягкий, невинный. Вынуждающий его сделать то единственное, что он отказывался сделать за истекшие полвека.

Отпустить.

Эмброуз остановился. Он молча опустился на колени прямо в месиво, сжал грязными руками голову и зарыдал. Тело содрогалось от раскаяния и скорби, а воспоминания возвращались одно за другим. Как мама с новорожденным ребенком вернулась домой из больницы. «Его зовут Дэвид». Как брат начал ползать, потом ходить, потом бегать, потом спускаться из окна по веткам плюща. Как повадился пропадать в лесу, чтобы спасти мир, который в конечном счете от него отвернулся.

– Дэвид, прости, что я не сумел тебя спасти.

Старик выпрямился; с плеч падала грязь. Лицо показалось над поверхностью земли, и он наполнил легкие свежим воздухом. Посмотрел вокруг через круги в глазах и увидел, как нечто выходит из тени.

Свет.

Задержался перед Эмброузом и поплыл дальше подобно облаку, поймавшему в ловушку все молнии. Эмброуз поднес дрожащие пальцы к губам и потянул за кончик суровой нитки, застрявшей в углу рта. Губы свело от легкого покалывания. Но вскоре подбородок расслабился, и старик сообразил, что у него зашит рот. Тогда Эмброуз провел пальцами по векам. Зашитым той же богомерзкой суровой ниткой.

Подергав нитку так и этак, Эмброуз наконец освободил глаза. И увидел, где находится в действительности. Никакого сада поблизости не было. Никакого домика на дереве. Никакой могилы. Был только лес, а в нем толпа народу, навскидку – многотысячная. И все пытались освободиться от этих стежков. Огромное покрывало возвращалось к состоянию нитки. А свет, остановившийся перед ним, – то был вовсе не свет.

А Дэвид.

Все тот же маленький мальчик. Щуплый. Без двух передних зубов. Вот только язык сменился раздвоенным змеиным жалом. Эмброуз видел, как брат смущается, прикрывая рот ладонью. Как однополчане Эмброуза, которые выйдя из-под огня и шрапнели, не узнавали себя в зеркале. Покачав головой, Эмброуз отстранил руку брата от губ.

– Стыдиться нечего. Ты герой.

Дэвид улыбнулся. Эмброуз развел руки в стороны, и братишка растаял у него на груди. От него пахло бейсбольными перчатками. Он до сих пор сохранил необыкновенную шевелюру.

– Прости, Дэвид. Прости меня.

Дэвид отстранился и помотал головой. Не надо. Потом опустился на колени и провел пальцем по жирной земле. Эмброуз увидел три слова. Почерк брата он узнал бы где угодно.

ТЕПЕРЬ ТЫ СВОБОДЕН

Глава 130

Эти слова плыли по ветру. Пересекая облака и поляну, они тянулись из воображаемого мира в реальный.

Миссис Кайзер стояла посреди поляны. В тумане ей мерещился ее муж.

– Прошу тебя, – взмолилась она, – скажи, какая у меня была девичья фамилия? Я не могу жить, не зная своего подлинного имени.

– Ты твердо решила больше не зваться миссис КайЗер? – спросил голос.

– Да! – выкрикнула она.

Муж с улыбкой остановился и щелкнул пальцами.

– Ладно. Ты больше не миссиС КайЗер.

Он тотчас же забрал фамилию Кайзер и оставил жену бесфамильной. Она так и не вышла замуж. Не произвела на свет красавицу-дочку Кэти. Тело ее усохло. Пальцы скрючил артрит, бедро скособочилось от перелома. Казалось, она постарела на пятьдесят лет за какие-то пятьдесят секунд. Слух начал слабеть. И ум. И память. Миссис Кайзер стояла посреди поляны. В тумане ей мерещился ее муж.

– Прошу тебя, – взмолилась она, – скажи, какая у меня была девичья фамилия? Я не могу жить, не зная своего подлинного имени.

– Ты твердо решила больше не зваться миссиС КайЗер? – спросил голос.

Но в этот раз миссис Кайзер не услышала вопроса. Зато услышала кое-что другое. Слова на ветру. Или у себя в голове?

«Теперь ты свободна».

Миссис Кайзер остановилась. Уж очень знакомым был момент. По ее убеждению, она проделала то же самое буквально пять минут назад. Сказала «Да», и муж отобрал у нее фамилию Кайзер. Она так и не вышла замуж. Не произвела на свет красавицу-дочку Кэти.

– Ты твердо решила больше не зваться миссиС КайЗер? – повторил муж.

Миссис Кайзер обернулась. И посмотрела через поляну на свою доченьку, мерзнущую на заднем дворе.

– Да. Отныне я буду зваться именно миссис Кайзер, – заявила она. – Моя дочка мерзнет.

С этими словами она сошла с места и пошла назад, к своей Кэти.

– чтО? толькО попробуЙ впуститЬ еЕ в кухнЮ – я тебЕ шеЮ свернУ, линН, мерзавкА!

Миссис Кайзер не слушала мужа. Пусть сегодня лупит ее хоть целый день. Она его больше не боится. У нее дочка мерзнет на заднем дворе. Ее дочка никогда больше не будет мерзнуть.

– толькО попробуЙ впуститЬ еЕ в кухнЮ – тЫ у менЯ живО вылетишЬ иЗ этогО домА. хочешЬ житЬ каК тупаЯ подзаборнаЯ сучкА – я тебЕ этО устроЮ, линН…

– Уилкинсон, – громогласно объявила она. – Линн Уилкинсон – вот как меня звали.

Она отперла дверь и привела свою окоченевшую дочку в теплую кухню.

– Кэти, – сказала она ей. – Теперь ты свободна.

Миссис Коллинз оглянулась на мать. Она вдруг снова почувствовала себя маленькой девочкой. Вспомнила, как мама после ванны укутывала ее в полотенце. Пар от душа оседал на зеркале, как туман. Миссис Коллинз больше не мерзла. Но кто-то другой мерз. У нее на заднем дворе.

Обернувшись, она увидела своего сына Брэйди, который съежился в собачьей конуре, дрожа от холода. Она отперла дверь и привела своего окоченевшего сына в теплую кухню. Муж был с нею заодно. Они снова стали семьей.

– Прости меня, Брэйди, – сказала она. – Ты теперь свободен.

Эта весть разнеслась по всей поляне. Миссис Хендерсон выронила нож и обняла мужа. Миз Ласко отодвинула стакан. Джерри перестал давать волю рукам и наносить себе увечья.

Дженни Херцог услышала сладостный мамин голос.

– Погоди, Дженни! Не надо его топить!

Дженни перестала ублажать своего сводного брата и нашла лучшее применение своим рукам: распорола швы на губах и выдернула нитки. У нее с языка тут же слетела правда и обрушилась потопом на ее отца. Отец снял швы со своих век. Молчание закончилось. Началось исцеление.

Эта весть разнеслась далеко за пределы поляны: от Тормоза Эда к Мэтту и Майку, к их родителям и ко всем горожанам. Вначале освободили умы. Следом – тела. Температура не поднималась выше нормы. Зуд прекратился. Температура больше не зашкаливала. Страх растаял вместе с безумием. Каждая лягушка обходилась котелком воды, который носила под кожей. Грипп больше не возвращался.

«Теперь вы свободны».

Глава 131

Мать Кристофера и славный человек упали на асфальт. Ее руки вырывали ему глаза. Пальцы пропарывали плоть. Она отбивалась, но силы были на исходе. В ушах звучало предостережение Кристофера.

За могущество надо платить.

Она кое-как поднялась и отшатнулась. Славный человек змеей обвился вокруг нее. Его кожа залепила ей рот, а он тем временем приготовил иглу с ниткой для ее вечности. Он шептал ей на ухо. Чтобы она чувствовала безумие мира. Все зло, заставлявшее Бога плакать ночами. С каждым словом она слабела.

– Кейт, твоего сына сожрут живьем. Только таК можно теперь его спасти.

Она увидела шептунью. Вокруг той голодными акулами кружили олени. Про́клятые запрыгивали ей на спину. Один за другим. Кусались. Царапались. Вонзались ногтями.

– Кристофер наделил тебя могуществоМ. Если ты пустишь его на то, чтобы ее убИть, я тебя отпущу.

Мать Кристофера чувствовала, как внутренняя сторона век слизывает влагу с ее глаз. Глаза кипели от жара. От увиденного она обрела всемогущество, но он находился на своей территории. Она сохраняла способность его видеть. Он был в страхе. И страшен. Горел холодной ненавистью.

– Видала я таких, как ты, – сказала она.

– Нет, ошибаешься, кейТ.

С этими словами он зашил ей рот.

– Таких, как я, ты еще не видалА.

Славный человек отгрыз ей кусок шеи. Он был везде и нигде. Он был каждым – и никем. Простой человек – и нечеловек.

– Так вот: не убьешь ее – в нее же и превратишьсЯ.

Мать Кристофера отбивалась как могла. Вся переломанная, она истекала кровью. Пока он не выжал из нее всю кровь, как из мокрой губки, чтобы отшвырнуть в сторону. Сдирая кожу об асфальт, она неуклюже рухнула на газон подле шептуньи. Теперь про́клятые вперемежку с оленями обступали обеих. А им не под силу было сражаться против всего Ада. Им требовалось войско. Но по крайней мере сын ее отсюда выбрался. Все остальное не имело значения.

– Мам.

Обернувшись, мать Кристофера увидела своего сына.

Выходящего из леса.

В одиночку.

– НЕТ! – вскричала она, разрывая стежки ниток на губах. – ОСТАВЬ МЕНЯ! БЕГИ! БЕГИ!

Олени метнулись к нему.

– Все в порядке, мам, – сказал Кристофер.

– ПРОЧЬ С АСФАЛЬТА! – завопила шептунья.

– Не надо тревожиться, – отозвался он. – Я тут.

Пока мать Кристофера силилась подняться, из тоннеля выбрался человек в девичьей скаутской форме и вместе с охвостьем про́клятых бросился к ее сыну.

* * *

Кристофер и бровью не повел. Он преспокойно вышел из леса. Без тени страха. По веревке ему передавались голоса. Эти голоса больше не раскалывали ему череп. Головная боль ушла. Лихорадка ушла. Теперь он просто слушал голоса, которые передавались по веревке. Прошлое каждого. Все сокровенное. Утрата невинности. Страдания. Ощущения себя. Крушение надежд. Ярость. Смятение. И знакомая тоска. Знакомая вина. Знакомая любовь. Знакомая горечь потерь. Всего человечества. Сейчас это приходило к нему не через муки. Это приходило к нему через могущество. Страх – вовсе не страх. Это волнение, что пугается собственного света. Ему открывались дали всего мира. Все живущие на Земле люди. Никогда еще Кристофер не испытывал такой любви. Такой надежды. Такой благодарности. Каждая душа была перед ним как на ладони. Всех и каждого он различал по именам, по привязанностям, надеждам и мечтам. Он знал каждого и был в каждом. Точно так же, как они были в нем.

«Теперь вы свободны».

Кристофер чувствовал: человеки-почтари разрывают веревки – ни дать ни взять дюжие слоны, которые вдруг вспомнили, что веревка – это не цепь. Они открывали глаза солнцу, словно шахтеры, выходящие на свет после ста лет под землей. Распарывали суровую нить на губах. Слова рассыпались по всей долине. По всему лесу. По всей поляне. Война еще не окончилась. Славный человек еще не взял верх. Война есть война, и хорошие парни будут сражаться до последнего. Им не требуется войско.

Войско – это они сами.

Глава 132

Кристофер вывел из леса Эмброуза, Дэвида, шерифа и тысячу почтарей. Они оглядели улицу, вдоль которой, насколько хватало глаза, тянулись остальные человеки-почтари. У них под ногами валялись суровые нитки, прежде стягивавшие им губы. Глаза наконец-то раскрылись: молнии были расстегнуты.

В молчании все обратили взоры на славного человека. В каждом кипела ненависть веков. За все несчастья. За миллионы смертей близких, на которые он заставил их смотреть. За страдания матери. За вред, причиненный ребенку. Кристофер сжал в руке бечеву, и, прежде чем он заговорил, тело его зарядилось энергией.

– Теперь мы свободны, – сказал он.

И разжал кулак.

Почтари рванули к славному человеку.

Впереди всех бежал отец Кристофера.

Кейт потеряла дар речи. На миг она забыла, где находится. Ей немало довелось повидать, но она вначале не понимала: они ли это? Пока не встретились их глаза, пока шепоты не передались взглядами. Она узнала: он сожалеет, что забыл, кем она для него была. Она узнала: он надеется, что шериф – добрый человек. Она узнала: он прощается. До поры до времени.

– Постой. Ты куда? – спросила она.

– На сей раз я намерен защитить свою семью, – сказал он. – Я люблю тебя, Кейти.

С этими словами он поцеловал жену. В этот миг покоя она не думала о своих сожалениях и потерях. Затем он развернулся и бросился к славному человеку, призывая остальных почтарей:

– ИДИТЕ ЗА МНОЮ К СВЕТУ!

Он налетел на славного человека. Когда они схватились, отец Кристофера преобразился в свет. Полыхнул пламенем огненным, точно солнце. Сын. Звезда. Душа. Возносящиеся к Небесам.

Славный человек закричал; кожу его охватило пламя.

Костяшки домино упали. Человеки-почтари по примеру отца Кристофера во весь опор бежали к славному человеку. Запрыгивая ему на спину, как блохи на собаку, они взрывались светом. И уплывали в небо искрами походного костра. Весть долетела до всех.

«Мы свободны!»

Человеки-почтари все подступали. Как обезумевшее стадо, они топтали про́клятых. Славный человек отбивался. С каждым взмахом его могучих рук десятки атакующих взрывались искрами. Но их прибывало. Они ускоряли бег. Свет распарывал их изнутри, увлекая в небо. Вечно свободные. Он размахивал кулаками, однако неприятелей было слишком много. Они прыгали на его тело и жгли светом. А небо полнилось падающими звездами.

Каждая душа забирала у славного человека силы. Каждое солнце. Сын. Дочь. Отец. Мать. Эмили Бертович улыбнулась шерифу и нацелилась прямо в сердце славному человеку, чтобы рассыпаться на миллионы частиц света. Небо так сверкало, что олени приросли к месту и уставились на эту исполинскую фару. Тела громоздились одно на другое; за этими горами уже не стало видно славного человека. Он кричал от боли, погребенный в громаде света.

Кристофер посмотрел в небо. Там собирались облака.

– Мам? – в страхе позвал он.

Шериф увидел, как моргают олени. Приспосабливаясь к свету. Они зашипели, а про́клятые, шатаясь, начали подниматься на ноги. Эмброуз почувствовал, как младший брат дергает его за рукав.

– Что такое, Дэвид?

Дэвид указал в небо. Эмброуз посмотрел сквозь круги в своих глазах: из облаков составлялось лицо. А на нем брезжила улыбка. С крупными зубами. Человека в сером костюме.

– МАМ! НАДО БЕЖАТЬ! – завопил Кристофер.

Не успел он договорить, как мать Кристофера подхватила на руки своего маленького мальчика и бросилась обратно в лес. За ними последовал шериф. Дэвид и Эмброуз поддерживали шептунью; позади корчились злые темные облака.

– криСстофеР! – прогремел голос.

Кристофер выглянул из-за материнского плеча и увидел огненные вихри, кружившиеся с невообразимой скоростью. Каждый вихрь походил на клык в пасти славного человека.

– тЫ никогдА нЕ покинешЬ менЯ!

Стена огня разлилась приливной волной. Она прокатилась через всю округу. Будто через соломенную хижину. Раздался скрежет, а потом оглушительное «БУМ» – это славный человек встал, расшвыривая тела человеков-почтарей, как ночных светляков. Он увидел, что Кристофер, его мать, шериф, Дэвид, Эмброуз и шептунья бегут в лес. Став ногами на свою прекрасную улицу, он спустился в своей тоннель.

Этого пути никто не знал.

Глава 133

Мать Кристофера бежала с сыном на руках. Сзади – олени и про́клятые. Кристофер чувствовал панику шептуньи; та вглядывалась в каждую тропинку. Что-то было не так. Она это понимала. Лес изменился.

Где же дверь?

Кристофер ощущал ужас Дэвида. За минувшие полвека тот не видел в лесу ничего похожего. Деревья просыпались. Ветви тянулись к беглецам. Кровожадные руки, веками не разгибавшиеся. Чувства подсказывали Кристоферу, что Дэвид пытается успокоить рассудок и перенести Эмброуза по воздуху за гряду деревьев, но ветви, сцепив руки у них над головами, образовали тоннель. Их, как скот, гнали на бойню.

Кристофер оглянулся. Облака были не просто облаками. Это был дым от одного жуткого костра. Их настигал жар. Кристофер пытался обрести свой мысленный взор, но эта бечева и человеки-почтари вытянули из него все жилы, и он, беспомощный, просто лежал на руках у матери. Чувствовал он и ее, обессиленную битвой со славным человеком. Только материнский инстинкт заставлял ее с неимоверной быстротой перебирать ногами.

– ГДЕ ЖЕ ДВЕРЬ? – вскричала его мать.

Устремив взгляд на тропу, Кристофер увидел впереди стену деревьев. Лес сомкнулся. Они бежали к тупику. Под ними дрогнула земля.

– ИзвеСтно ли тЕбе, поЧему мертвеЦов зарываюТ в зеМлю нА дВа метРа? – спросил голос.

Кристофер заметил, что под ногами у матери шевелится грунт.

– чтОбы не слЫшать, каК оНи просыпАются, КрИстофер. сеЙчас оНи всЕ как раз просЫпаются! оНи иДут!

Он чувствовал всех, лежащих в земле. Почву взрывали корни.

– ГДЕ ЖЕ ДВЕРЬ?! – повторила мать.

Кристофер успокоил рассудок. И нашел воспоминание. Ему доводилось бывать здесь и раньше. Здесь он провел шестеро суток. И знал это место.

– Не останавливайтесь, – сказал он.

Перед беглецами вставала стена деревьев. Ветви, как гигантские копья, готовились пронзить каждого.

– Мы в тупике! – воскликнула мать Кристофера.

– Нет. Это уловка. Верьте мне.

Мать Кристофера поверила без колебаний. Она побежала прямиком на стену деревьев, готовясь быть разорванной ветками.

Но деревьев там не было.

Были только отражения в водной дымке. Иллюзия внутри лабиринта славного человека. Водопадом прорезав туман, их маленький отряд достиг поляны на другой стороне. Она светилась под огненно-красной луной. Они подняли головы и увидели его.

Гигантское дерево.

Древо познания. Сломанное, измученное. Ветви дергались, как марионетки. На каждой притулился домик. Внутри царапались и скреблись в дверь тени. В желудях червячками наклевывались ростки. Готовились родиться на свет.

– КЛЮЧ! – потребовала шептунья.

Кристофер достал из кармана ключ. Шептунья выхватила его и повела их к дверце, вырезанной в стволе. Облака снижались. В них призраками маячили лица.

Ветер вырвал ключ у нее из руки.

– НЕТ! – вскричала шептунья.

Ключ носило ветром вокруг ствола. Дэвид Олсон закрыл глаза. Кристофер почувствовал, как Дэвид, протиснувшись сквозь боль, нашел свой мысленный взор. И вообразил, как летит за ключом. Перепрыгивая с ветки на ветку. За ним открывались двери домиков на дереве. Тени выползали наружу и пускались в погоню, извиваясь вокруг ствола.

– дэввввввииддддддд…

Все больше и больше домиков открывало свои двери. На ветки выливались тени. Одни гнались за Дэвидом. Другие устремлялись вниз.

– крисстттоффферрр…

Пелена тумана камуфляжем надвигалась со всех концов леса. В этом тумане олени и про́клятые играли в прятки. Охвостье войска славного человека. Человек-долбунец. Парочка. Человек в девичьей скаутской форме. У каждого глаза пылали горячими угольями. Кристофер чувствовал, как они спускаются со всех концов поляны.

Они попали в окружение.

Взрослые взяли в кольцо Кристофера; олени и про́клятые бросились в атаку. Шептунья и мать Кристофера стали спиной к спине. Между ними находился Кристофер. Олени кишели вокруг, разрывая плоть шептуньи острыми, как бритва, зубами. Человек в девичьей скаутской форме прыгнул на спину Кейт. И принялся лизать ей шею. Эмброуз смотрел сквозь круги в глазах, как тени капают с дерева на землю, точно сок. И подползают к ним.

– Шериф! – заорал он.

Шериф оглянулся в тот самый миг, когда разверзлась земля. Из недр потянулись ручонки детских скелетов. Останки тех пропавших без вести душ, которые испокон веков строили домики на деревьях. Детские скелеты надвигались на шерифа.

– шерифффффффф… – пересмеивались они.

Дети набросились на него, кусаясь и оставляя зубы в его коже. Шериф свалился на землю, а снизу тянулись все новые детские руки, которые поволокли его к центру земли.

Кристофер. На помощь!

Мольбу Дэвида принес ветер. Кристофер запрокинул голову и увидел, что ключ летит по воздуху быстрее Дэвида. Нужно было перехватить этот ключ, но Кристоферу недоставало сил. Ему требовались тысяченогие орудия. Ему требовались руки.

Ему требовалось дерево.

Всю свою силу Кристофер отдал матери.

Но сохранил рассудок. Закрыв глаза, он позволил шепоту забрать его тело. Дотронулся до дерева, пульсирующего, как сердце. Под ладонью ощущалась не кора. Под ладонью ощущалась живая плоть.

Я провел здесь шестеро суток.

Кристофер вытолкнул из разума шепот и вогнал его в древесную плоть. Растопырил пятерню, шевеля верхними ветвями, будто пальцами перчатки. На глазах у Кристофера ключ пролетел мимо веток. А следом – Дэвид Олсон. Тени продолжали погоню. Все вокруг замедлило свое движение. Ветер. Воздух. Древесные сучья над головой. Ключ носило по ветру. Он поднялся почти до макушки дерева. Настал решающий миг: сейчас или никогда. Кристофер забросил верхнюю ветвь, как удочку.

И подцепил ключ из воздуха.

Он протянул свой улов Дэвиду, и тот, едва уворачиваясь от настигающих его теней, сорвал ключ с ветки. Кристофер открыл глаза и увидел, что Дэвид увенчал собою верхушку дерева.

Там кружил славный человек.

– прИвет, дэвИд.

Опустив руку, он как громом поразил Дэвида Олсона; тот упал, будто глиняный голубь с неба. И рухнул оземь у ног Эмброуза. Изо рта и глаз потекла кровь.

– НЕТ, – раздался страдальческий крик шептуньи: Дэвид выронил ключ.

Глава 134

Ключ лежал на земле. Эмброуз в ужасе следил, как снижаются облака. Через круги в глазах он видел славного человека, укутанного туманом. Славный человек взмыл в воздух и неслышно приземлился. Потянулся за ключом. Эмброуз нанес бешеной силы удар тому, кто похитил его брата. И пятьдесят лет подвергал того пыткам. Но схватки не получилось.

Удерживая стариковские руки, славный человек вонзил большие пальцы ему в глаза. Эмброуз не удержался. Скрюченные артритом пальцы. Спина. Колени. Занемевшие в окопах ноги. Остатки целительского дара Кристофера улетучились. Эмброуз опять стал слепым и беспомощным стариком.

Славный человек потянулся за ключом.

Эмброуз слышал, как шептунья разбросала оленей и сбила с ног славного человека. Они сцепились в драке, и вопли заполонили ночь багрянцем. Ему оставалось только беспомощно слушать, как про́клятые атакуют Кристофера и его мать. Детские скелеты с хихиканьем затягивали шерифа в могилу.

Эмброуз слепо шарил руками в поисках ключа. Запускал руки в жирную грязь и в конце концов нащупал его в луже крови. Подняв с земли тельце младшего брата, он на шатких коленях поковылял к двери. Он держал ключ в изуродованной артритом руке и сквозь облака в глазах выискивал замочную скважину.

– тебЕ вовеК еЕ не найтИ, стариК, – издевался ветер.

– Я – слепой, но не тупой, ты, сучонок, – бросил ему Эмброуз.

Руки Эмброуза нащупали замочную скважину. Он вставил в нее ключ и со щелчком провернул. Эмброуз открыл дверь на…

Свет.

– Сюда, Дэвид! – прокричал он.

Подхватив на руки младшего брата, Эмброуз бросился к свету. С каждым шагом круги в глазах темнели. Но одновременно возвращалась радость. Он нашел брата. Он приготовился его спасти. Он приготовился вытащить его из этого жуткого места. Внезапно Эмброуз наткнулся на невидимую стену. На невидимую ограду. Он выронил брата, которого нес на руках. Обернулся и понял, что Дэвид кое-как поднимается на ноги. В полном отчаянии.

– Поспешим, Дэвид!

Дэвид покачал головой. Нет.

– Тебе отсюда не уйти? – спросил Эмброуз.

Дэвид кивнул. Да. Он привалился к старшему брату. И стал проталкивать его к свету, чтобы спасти.

– Пятьдесят лет я тебя искал. Я тебя не оставлю, – сказал Эмброуз.

Дэвид заплакал. Он толкал брата, но тот, как вековой дуб, не сдвинулся с места.

– Не трудись, Дэвид. Больше я тебя никогда не оставлю.

Старик бережно отвел ручонки брата. Потом опустился на колени и положил ладонь Дэвиду на плечо. У брата внутри он различил свет. И посмотрел сквозь круги в своих глазах.

– Дэвид… ты знаешь, как попасть на Небеса? – спросил Эмброуз.

Дэвид кивнул. Да.

– Тогда почему ты еще здесь?

Дэвид посмотрел на Эмброуза.

– Ты задержался ради меня? – поразился Эмброуз.

Дэвид кивнул. Да.

– Ты меня защищал?

Дэвид снова кивнул. Эмброуз оглянулся на поляну. И увидел, как славный человек рвет шептунью на куски. Все тени и скелеты сползались к шерифу. Про́клятые отрывали Кристофера от матери; олени шли в атаку. Все пропало.

– Дэвид? Хочешь повидать маму с папой?

Дэвид замер. Он знал, почему Эмброуз задает такой вопрос. Мальчик кивнул. Да.

– Тогда в путь, Дэвид, – сказал Эмброуз. – Мы идем домой.

Он взял Дэвида за руку, и они побежали к славному человеку. С каждым шагом Эмброуз все явственней ощущал себя семнадцатилетним. Больные колени. Артрит. Шрамы многих войн. Все мелкие недомогания и хвори. Все это улетучилось. Боли не было и быть не могло, потому что не было плоти, в которой она гнездится.

Братья Олсон взапуски бежали к поляне.

А потом… удар.

Они сбили славного человека, который в агонии свалился на землю. Ему под кожу картечью проник их свет. Такой яркий, что все тени исчезли. Олени, терзавшие мать Кристофера, ослепли. Скелеты и про́клятые разом отлетели от шерифа и Кристофера, будто карточный домик.

Время замедлилось. Эмброуз открыл глаза. Кругов в глазах больше не было. Перед ним был нимб. Все скорби. Все тревоги. Пятьдесят лет пустоты. Все ушло. Он наконец-то нашел своего младшего брата. Теперь он мог не ходить как потерянный. На один миг он увидел, как Дэвид повернулся к шептунье. Своей заступнице. Своей хранительнице. Оберегавшей его полвека, когда этого не мог делать Эмброуз. Помахав ей на прощанье, он улыбнулся, выдавая отсутствие двух передних зубов. У нее вырвался крик радости, когда она смотрела, как он навек уходит из этих мест. Ее Дэвид наконец-то возвращался домой. Братья Олсон встали. Два сына. Два солнца. Они лучились таким ярким светом, какого Эмброуз еще не видел, но рези в глазах не было. У него в комнате вспыхнул свет. Эмброуз оторвал голову от подушки и увидел младшего брата, который стоял у выключателя.

– Привет, Эмброуз, пошли мяч покидаем? – предложил Дэвид.

Глава 135

На глазах у Кристофера последние отблески их света помигали на ветру, а потом опустилась тьма. Лес возвращался к жизни. Кристофер подбежал к матери, которая истекала кровью на земле. Он помог ей подняться на ноги. Она перенесла вес тела на ногу, объеденную оленями до сухожилий. Кристофер провел ее через могилы, оставшиеся от скелетов, а шептунья тем временем подняла шерифа и закинула его руку себе на плечо, как делают солдаты.

Все четверо поковыляли к дереву.

Дверь открылась навстречу свету. Шептунья подтолкнула шерифа к стволу. Чтобы вернуть к жизни. Чтобы вернуть на реальную сторону. И обернулась к матери Кристофера. Один взгляд длиною в жизнь.

– Вперед! – скомандовала она.

Мать Кристофера направила сына к свету. Оглянувшись на шептунью, он вдруг увидел, что за ними гонится славный человек. Кристофер знал, что двоим отсюда не выбраться. Значит, выбор стоял между ним и его матерью. Он вытолкнул на свет мать.

– Нет! – вскричала она.

Славный человек сгреб в охапку Кристофера и отшвырнул его обратно на поляну. К нему бросилась шептунья. В своей неизбывной ярости он бросил ее оземь, как жевательную игрушку – оленям.

– крисссСтоферрр, – заговорил он, – еслИ уходитЬ нельзЯ, значиТ, нельзЯ.

Славный человек прижал Кристофера к дереву.

– тЫ забраЛ всеХ моиХ питомцеВ.

Заперев дверь, он повертел ключом перед носом у Кристофера.

– с тобоЙ придетсЯ начинатЬ сначалА.

Он сунул ключ в рот и проглотил. Кристофер видел, что металл застрял у него в горле, едва не протыкая кожу. Дверь заперта. Ключ пропал. Кристофер оказался в ловушке.

– тебЕ никогдА нЕ уйтИ с моеЙ сторонЫ.

Кристофер искал пути к побегу, но бежать было некуда. Все свое могущество он отдал матери. Дэвид ушел. Шептунью передавали от оленей к про́клятым. Человек в девичьей скаутской форме вытащил нож. Поцелуйная парочка отрастила себе зубы вдвое длиннее нормальных. Человек-долбунец хихикал, как ребенок. Все ждали своей очереди.

На горизонте – Кристофер это видел – над деревьями мерцал мягкий свет. Вставало солнце. На рассвете ожидались какие-то перемены. Он чувствовал их во всем. Голоса скандировали:

Смерть уж близко.

Все мертво.

Ты умрешь на Рождество.

А над горизонтом – Кристофер видел – занимался восход. Вдруг послышался новый голос. Тонкий голосок, прорезающийся сквозь общий гомон. Он узнал бы его где угодно.

Голос был его собственный.

– Я тебя прощаю, – сказал он.

– чтО? – переспросил славный человек.

Кристофер рассмотрел славного человека в лучах рассвета. Он понимал, что перед ним фокусник. Такой всегда заставляет тебя следить за одной рукой, а другой передвигает предметы. В этом на поверку и заключалась его реальная сила.

Кристофер перевел взгляд на свою руку. И увидел бечеву. Невидимую. Тот всю жизнь носил ее при себе. Сам того не ведая. Он отдал всю свою власть матери Кристофера не потому, что власть Бога – это всезнание. Власть Бога – это и не всесилие.

Власть Бога заключается в любви.

– Я тебя прощаю, – повторил он.

Кристофер преклонил колени перед славным человеком. Он любил всех. И в вышних пределах. И в нижних. Он знал, что обречен умереть в этом лесу. Не раскрывая славному человеку истины: чтобы выйти наружу, ему достаточно заглянуть внутрь. Потому что внутри – это и есть снаружи. Чтобы сохранить могущество, его нужно отдать. Чтобы убить зло, насилие не требуется. Требуется добро.

– Я тебя прощаю, – повторил Кристофер.

Славный человек посмотрел на него, как на воющего пса.

– хвАтиТ талдычитЬ однО и то жЕ! – прошипел он.

– Можешь меня убить, – сказал Кристофер. – Я займу места их всех.

Кристофер повесил голову, приготовившись к смерти.

– я нЕ даМ тебЕ умеретЬ! тебЕ никогдА отсюдА нЕ уйтИ! я запеР дверЬ.

– Запереть дверь ты не можешь, – сказал Кристофер.

– этО почемУ? – расхохотался славный человек.

Покосившись на шептунью, Кристофер улыбнулся. Кругом царили тишина и покой.

– Да потому, что никакой двери нет.

Подняв руку, Кристофер дотронулся до своих глаз. Как легко заметить это у других и как трудно – у себя. Глаза его были зашиты. Подняв руку, Кристофер сорвал со своих глаз все стежки. Теперь он видел все вокруг при ясном свете дня. Вот поляна. Совсем небольшая, в сущности. Это все равно, что зайти в свой старый детский сад и увидеть маленькие шкафчики. Тени – совсем не страшные. Они всего-навсего доказывают существование света. Адские муки – это мираж. Облака – не более чем пар над ванной. Всего-то требуется – протереть зеркало.

А ключ ему не требовался.

Ключ – это он сам.

Кристофер повернулся к славному человеку и посмотрел на него реальным взглядом. Впервые он увидел, что тот –

бес

славный.

Готовый нанести удар. Спокойный. Тихий. Падший. Безумный. Угодивший в ловушку, которой саМ не видит. оН одинок. егО глаза зашиты. егО рот наглухо застегнут на молнию. саМ носит на шее своЮ веревку. оН ничего не создает, а только смотрит на отражения своегО дыма в зеркалах и называет их облаками. Никакой он не Бог. оН – трус.

Подняв руку, Кристофер расстегнул себе рот. Кристофер расслабил челюсть и впервые заговорил в полный голос.

– Теперь я свободен.

Он бросил бечеву к ногам. Внутри домика на дереве открылась дверь.

– нЕЕЕЕЕт! – заверещал дьявол.

Дерево лопалось по всей высоте. Свет пробивался сквозь трещины в его коже и каскадами ниспадал по гигантскому стволу. Олени и про́клятые бросились врассыпную. Их глаза обезумели от паники. Кристофер разбирал только два слова внутри их безумия. Внутри всех их воплей.

– Помоги мне.

Свет поглотил их всех и смыл потопом. Одни зарыдали. Другие голосили. А потом в мгновенье ока все исчезли. Осталась только шептунья, лежащая в безопасности на земле, и свет уже принялся ее исцелять.

Кристофер посмотрел на славного человека.

– Я тебя люблю.

Потом он развернулся и пошел обратно в свет.

* * *

К нему бежал славныЙ человеК. Свирепствуя.

– тЫ никудА не уйдешЬ…

оН вслепую ворвался в свет и протянул руку, чтобы затащить Кристофера назад. Но стоило емУ наткнуться на невидимый забор – и кожа егО загорелась. оН яростно протиснулся сквозь преграду.

– гдЕ жЕ дверЬ?!

егО жглО, но оН не останавливался. Кристофер оставил проем. Только неизвестно где. Но оН чуял. Где же, где? емУ еще удастся сбежать! оН вырвал у себя из горла ключ и принялся ощупывать забор, обжигавший все тело. Где же? Где?

– выведИ менЯ отсюдА!

оН увидел, что Кристофер возвращается на землю. Кристофер был на реальной стороне, в своем домике на дереве. оН втягивал носом запахи зимней свежести. Сосен. Кристофер вышел из домика. еМу было хорошо видно.

Дверь домика на дереве стояла открытой!

– выведИ менЯ отсюдА!

Снаружи оН испытал прилив энергии. Почувствовал мокрую траву и зиму. У негО еще оставалась возможность выбраться! оН протиснулся в проем, сжигая своЮ кожу до рубцов. И очутился в домике на дереве с реальной стороны. Кристофер захлопнул дверь. оН глядел из окон на реальный мир. Диким, обезумевшим взглядом. По ту сторону двери была свобода. оН бросился к выходу. Спасение близко!

– теперЬ я свободеН! – заорал он.

Кристофер всем телом навалился на дверь. СлавныЙ человеК напирал с другой стороны. Раскалывал древесину в щепки. Расшатывал когтями. Бился, как зверь в клетке.

– выпустИ менЯ! выпустИ менЯ! выпустИ менЯ!

На подмогу Кристоферу поспешил шериф. Весь город удерживал дверь. СлавныЙ человеК со стонами царапался в застекленные окна.

– вЫ всЕ сгоритЕЕЕ!

Внезапно оН увидел, что оконное стекло плотным потоком заливает вода. емУ подумалось, что это дождь, но облаков оН с собоЮ не приносил. И не понимал, что это за струи, покуда не вдохнул носом запах. Зимний воздух и замшелые сосны оттеснило кое-что другое.

Бензин.

оН увидел, как мать Кристофера спускается по лестнице с крыши, держа в руке канистру. С логотипом коллинз констракшн. В руке у нее появилась зажженная спичка. СлавныЙ человеК стал отчаянно скрестись в стекло, чтобы потушить пламя. Кристофер прижал к стеклу ладонь, и руку славногО человекА оцарапал шепот.

– Теперь ты свободен, – сказал он.

Мать Кристофера бросила спичку в домик на дереве.

беС славный заголосил.

Кристофер беззлобно посмотрел на славногО человекА. Никакой ненависти не было в его взгляде. Ничего, кроме сострадания и прощения. Кристофер взял егО руки в свои, чтобы беС славныЙ получил назад все, что в свое время дал миру. оН стал одинокой миссис Хендерсон, нежеланной даже в собственной кухне. оН стал Майком, зашивающим глаза родному брату. оН стал Скоттом и Дженни, утонувшими в потопе. оН вволю пил вместо миз Ласко. оН не мог согреться на заднем дворе ни с Брэйди Коллинзом, ни с его матерью. оН стал первым родителем, который причинил вред своему ребенку и всем детям после того.

– положИ этомУ конеЦ!

Пламя вгрызалось в оконные рамы. В дверь. оН заметался, чтобы избавиться от этого чувства. оН кричал через окна домика на дереве. Каждое слово – другим голосом.

– тушитЕ пожаР! хорошиЕ парнИ побеждаюТ в войнаХ. слушаЙ бабушкУ!

И спокойный голос из многовековой давности.

– Убивать именем Бога – значит служить дьяволу.

В егО глаза пролился свет. Ослепил егО. Связал егО. СлавныЙ человеК чувствовал, что свет егО окружает. Домик на дереве был деревянным костюмом. Пламя разгорелось слишком сильно. Шептунья вытолкала егО через свет обратно. Туда же, к гигантскому дереву на кровавой поляне.

Дьявол вернулся в Ад.

оН посмотрел на шептунью, которая наклонилась и вынула ключ из егО обугленной ладони. Она со щелчком заперла за собою дверь. И вернула ключ себе на шею. Дверей больше не было. Больше не было путей к отступлению. Не было оленей. Не было про́клятых. Не было теней.

Были только он и она.

– Ты сошел с асфальта, – усмехнулась она.

оН посмотрел на нее. Поверженную. Изломанную. Глаза егО застила ярость, крещенная слезами. И оН бросился на нее со всей ненавистью своегО сердца. Шептунья стояла тихо и неподвижно. На нее снизошел покой.

– умрИ! – вскричал оН.

Размахнувшись, оН ударил ее изо всех сил Ада.

* * *

Боли она не чувствовала. Только слышала голос. Сладкоречивый мягкий голос.

– Вернись домой. Прости. Отец любит тебя.

Брат ее умер на земле. А она выбрала для себя – умереть здесь. Шептунья раскололась на миллион частиц света. СлавныЙ человеК наблюдал вознесение шептуньи на Небеса. По небу струились звезды. Все мы становимся океаном. Все мы становимся звездами.

– Прошу. Вернись домой. Ты уже натворила достаточно. Отец так сильно по тебе скучает.

Шептунья подошла к дому Отца. На заднем дворе коченела женщина в летах. Она постучалась в дверь и дождалась, когда Он откроет. Ощутила теплый кухонный воздух. Шептунья подняла глаза на своего Отца. Отец раскрыл объятия и прижал ее к груди.

– Я каюсь в содеянном, – сказала она.

– Знаю. Я тоже каюсь, – сказал Он.

– Я люблю Тебя, Отец, – сказала она.

– Я тоже тебя люблю, Ева, – сказал он, целуя ее в лоб. – Добро пожаловать домой.

Эпилог

пОдмораживало; стоя на заднем дворе, славныЙ человеК заглянул в кухню через оконное стекло. В этот миг его захлестнула такая ненависть, что оН готов был вынести дверь и прикончить их обоих. Подбежав к двери, оН грохнул по ней кулаком.

– впуститЕ менЯ! впуститЕ!

Тишина. оН колотил в дверь, пока не разбил руки в кровь. Но никто егО не услышал. оН был деревом посреди леса. И мог лишь смотреть на падающие звезды. Каждая звезда – солнце. Каждое солнце – душа. Одно мгновение – и звезды исчезли. На планетах вокруг земли больше не было света.

А сам оН остался один.

СлавныЙ человеК вдруг испугался.

Потому что понял: с ниМ такое уже бывало, сотню миллиардов раз.

Лица всегда менялись, но конец оставался неизменным. Бог бросил егО в этой западне. Чтобы пытка закончилась, нужно найти выход. егО окружала бесконечная вселенная, но оН видел только тесную камеру размерами два на два шага. Смотрел на белые стены, не замечая, что бечеву держит оН один. оН ни разу не потянулся к глазам, чтобы ощупать стежки на веках. Ни разу не ощупал и молнию, на которую был застегнут его рот.

– Теперь ты свободен, – был емУ голос.

Но оН этого не слышал. емУ оставалось только прозябать в своеЙ одиночке. Наблюдая за горожанами. Подыскивая следующего ребенка.

оН пересек поляну. Неотрывно следя за ними. Лягушки просыпались, ковыляли, трезвели. Смотрели, как горит егО домик на дереве, а дым улетает в

Облака.

оН знал: некоторые предпочтут забыть эти воспоминания, как страшный сон. А иные, наверное, даже попытаются изгнать их силком. Но оН всегда будет здесь. У них в ушах. У них в сновидениях.

«миссиС хендерсоН… псст… миссиС хендерсоН…»

оН шептал ей прямо в ухо, наклоняясь так близко, что она принимала егО дыхание за ветерок. Поскребла в ухе, а егО все равно не услышала. Ей все заслонял муж, который смотрел на дерево, невольно взяв жену за руку. Теперь, когда кошмар закончился, ему хотелось только одного: уехать с нею куда-нибудь на выходные. К счастью, она даже сумку собрала.

«дженнИ, милаЯ. скотТ всЕ ещЕ топчеТ землЮ. даваЙ умертвиМ егО в потопЕ».

Но Дженни егО не слышала. Она была в безопасности: отец уносил ее на руках подальше от сводного брата. Дженни дала себе слово заявить на Скотта в полицию, решив, что добиться справедливости для нее важнее, чем избежать огласки. Откуда ей было знать, что Скотт тем же вечером явится к шерифу с повинной. Только так мог он спастись от утопления в том ручье. В потопе.

«брэйдИ… убеЙ тогО мальчишкУ… слушаЙ бабушкУ».

Брэйди Коллинзу было не до голоса – он слушал, что говорит его родная бабушка. Линн Уилкинсон повинилась перед дочерью за то, что не приструнила тогда своего ныне покойного мужа, а миссис Коллинз пообещала сыну никогда больше не загонять его в конуру.

«эддИ… псст… эддИ… слушаЙ бабушкУ…»

Тормоз Эд почесал ухо, а потом вновь открыл себя для поцелуев и обещаний бесчисленного множества пирожных и пирожков, а также кабельных каналов и ночных телепередач. Той ночью Тормоз Эд вернет отцовский пистолет на место. Заберется в кровать и будет смотреть, как дерево за окном болезненно ухмыляется своими ветвями. Испугавшись, побежит к родителям и обнаружит, что мать с отцом снова спят в одной кровати. Той ночью Тормоз Эд втиснется между ними, заснет и увидит во сне свою бабушку. Настоящую.

– Я так горжусь тобой, Эдди. Ты победил в войне.

В славноМ человекЕ закипала злость, пока оН шел поляной и видел, как родители забирают своих детей. Майка и Мэтта обнимали их матери. оН знал, что Мэтт и Майк вырастут вместе. И на всю жизнь останутся друг для друга опорой. Мэтт будет нацеливать на брата свой магический глаз. Больше никто и никогда не разлучит Эм-энд-Эмсов.

«послушаЙ менЯ…»

Шепотом оН напомнил миз Ласко, как приятно ощущение бабочки на коже, но та больше в этом не нуждалась. А значит, больше «мерЛОТА» останется для сестры Тэмми, которая смутно помнила, как задремала на работе, а теперь проснулась неизвестно где, рядом с доктором, который решил поначалу, что это горячечный сон, вызванный гриппом. Позвонив отцу, она пообещала приехать домой и отпраздновать Рождество, как только они с доктором поставят на ноги горожан. Отец поддразнил: «Не тот ли это симпятага-доктор, что не сходит у тебя с языка?» – «Прекрати, папа».

«послушаЙ менЯ!»

оН кричал прямо им в уши, а они знай отскребали егО и успокаивались – покой был им необходим. Джилл с Кларком вернулись в свой дом. А старуха – в бревенчатый особнячок. Этой ночью, сидя в комнате, она будет смотреть из окна на прекрасные звезды, мерцающие почище солнечных бликов на реке Огайо. И заметит, что муж делает ей знак войти в реку, дабы воссоединиться им навек. А она и без того готовилась очень скоро с ним воссоединиться. Уж очень был он видным парнем.

«джеррИ! онА собираетсЯ переспатЬ с шерифоМ, джеррИ. этА стервА наД тобоЙ насмехаетсЯ».

Но даже до него было не достучаться. Чтобы заманить сюда Джерри, оН встряхнул Ад и Землю, но теперь оставалось только наблюдать, как Джерри бормочет два простых, бесхребетных слова…

– Прощай, Кейт.

Джерри кивнул Кристоферу. Потом забрал в казино свой выигрыш и поехал домой в Мичиган. Где ждала Салли-Мустанг.

«нО боГ всЕ равнО предаеТ смертИ, шериФ. боГ убьеТ женщинУ, которуЮ тЫ любишЬ…»

Шериф смотрел на Кейт Риз, перепачканную грязью и кровью. Никогда в жизни не видел он никого прекраснее. Шериф понимал, что отпущено им не так уж много, а потому не хотел терять ни минуты. Он хотел, чтобы у них были общие воспоминания. Хотел, чтобы она родила ему ребенка. Чтобы каждое Рождество и все выходные до конца своей жизни он проводил с нею и Кристофером.

«оН покинеТ тебЯ, кейТ. совсеМ каК твоЙ муЖ».

Обернувшись, Кейт Риз жестом пригласила шерифа присоединиться к их с Кристофером маленькой семье. На миг ей вспомнился покойный муж. Воспоминания вернулись, но боль – нет. Она посмотрела на Кристофера: сын полностью восстановился. Температура покамест не лезла вверх. И у нее тоже. Дети не плачут от умиления, когда смотрят фильмы со счастливым концом, и уж от нее-то сын тем более этому не научится. Кейт Риз поцеловала шерифа. Зная, что выйдет за этого человека. И они заживут семьей. А конец, как ни крути, приходит всем и каждому. Вопрос только в том, счастливый или нет, но это зависит от них самих.

«я наблюдаЮ зА тобоЙ».

оН смотрел, как шериф целует на прощание Кейт Риз и приступает к служебным обязанностям, чтобы помочь жителям города спокойно вернуться домой. Шериф решил с утра наведаться в город Эри, штат Пенсильвания, чтобы немного поддержать родных Эмили Бертович. Но сейчас он нужен здесь, в этой точке. СлавныЙ человеК смотрел, как рассеивается толпа и шериф следит, чтобы каждый благополучно добрался до дома. Вот что всегда поражало егО в людях. Не важно, сколь тягостна война. Сколь жестока битва. Когда все заканчивается, лягушки прыгают себе дальше. На пожарищах пробиваются молодые побеги. Вечная история.

Ротозеи.

«я наблюдаЮ зА вамИ».

оН смотрел, как жители расходятся с поляны и идут домой через Лес Миссии. Смотрел на своЙ мир. Пустота. Тишина. Посередине леса рухнуло дерево, но вблизи никого не осталось и треска никто не услышал.

Кроме Кристофера.

Кристофер смотрел прямо на негО.

«я наблюдаЮ зА тобоЙ, крисСстофер», – сказал оН.

Теперь Кристофер смотрел сквозь негО. Туда, где облако. Лицо. Голубая луна. Затмение. Край света. Звезды, падающие на фоне хрупкого неба. Вот и еще одна. И еще. Каждая – дочь. Сын. Солнце. Душа. Цветная крапинка в очах Бога.

– Я тоже за тобой наблюдаю, – сказал Кристофер.

оН увидел, как мать Кристофера повернулась и со всей яростью Небес посмотрела прямо емУ в глаза.

– И я, – сказала она.

Взяв за руку своего маленького мальчика, она вышла из Леса Миссии. СлавныЙ человеК на миг задержался у древесной кроны. Последний домик на дереве превратился теперь в горсть углей на земле. Дым поднимался к небу, и оН отправился следом.

оН плыл к середине облака, взмывая над лесом. Выше и выше. И наконец увидел поляну с деревом – устремленное ввысь злобное исполинское око.

Увидел горизонт. Единственное солнце. Земля была головой на исполинском теле. По лицу букашками ползали люди. оН всматривался в мир. Наблюдал. Выжидал. Искал очередную душу.

оН покружил над городом. Там, где выли сирены. Увидел машину скорой помощи, мчащуюся по дороге. Поплыл за ней до самой больницы и увидел, как санитары с каталкой бегут по коридору в операционную.

Пока врачи по мере своих сил играли в Бога, оН пролетел по коридору. Увидел спящего в койке отца Тома. От него не отходила миссис Рэдклифф, державшая его за руку. «Слава Богу, жив, – услышал оН благодарственные молитвы этой женщины. – Слава Богу, все они живы. Мать. Отец. Отрок». Это было Рождественское чудо.

Когда девушку вывезли из операционной, оН неслышно залетел к ней в палату и устроился на потолке. Наблюдал, как она спит. Спала она глубоким, спокойным сном. Весь день и всю ночь, а земля тем временем вращалась без устали.

Проснувшись, Мэри Кэтрин подняла глаза на яркий белый светильник над больничной койкой. Потом опустила взгляд на бинты и марлю, под которыми скрывались ее ноги и руки. Внезапно вспомнила аварию. Как оленьи рога вспарывали ей тело. Зато она спасла Кристофера. Мэри Кэтрин сердцем понимала: Кристофер жив.

Открылась дверь.

Мэри Кэтрин увидела, как в палату заходят врач и медсестра. Зрелище пока что было еще немного размытым, но на бейдже медсестры читалось тэмми. Вслед за сестрой Тэмми в палату вошли мать с отцом и Даг. Они вырвались из храма. Их кошмар закончился.

– Я на Небесах? – спросила Мэри Кэтрин.

В палате все рассмеялись.

– Нет, доченька, – ласково сказала мать. – Мы в больнице.

– Ты чудом уцелела, дочка, – заметил отец. – Да и все мы тоже.

Едва сдерживая слезы, отец коснулся ее руки. Мэри Кэтрин вдруг почувствовала такое тепло, будто перенеслась в мамину кухню. Доктор, выйдя вперед, начал ей объяснять, как прошла операция, но сознание Мэри Кэтрин еще туманило облако анестезии. Она слышала отдельные слова, но была слишком поглощена присутствием близких «значительная кровопотеря», чтобы воспринимать «рваные раны» что-либо иное. С огромной благодарностью она сознавала, что жива. Что рядом отец с матерью и Даг. Замечательный Даг. Может, все-таки удастся поступить в «Нотр-Дам». Жизненные горизонты вдруг показались ей «полное восстановление» безграничными. Закрыв глаза, Мэри Кэтрин уже начала засыпать – и тут почувствовала нежное прикосновение материнской руки.

– Мы будем помогать тебе, Мэри Кэтрин, – сказала мать.

– Это точно, – подтвердил отец. – Мы же все вместе, мы – семья.

– Я тоже буду рядом, Мэри Кэтрин. Ты одна не останешься, – сказал Даг.

Мэри Кэтрин смешалась. Открыв глаза, она недоуменно посмотрела на мать.

– Одна… с чем, мама?

У матери потекли слезы радости.

– Младенца удалось спасти. Ты сохранила беременность.

оН смотрел, как эта весть освещает лицо юной девушки. Видел, что та обнимает свою мать. Что юноша открыто признается в любви и обещает вырастить ребенка как собственного. Что отец девушки размышляет, кем же станет его внук.

Дочь.

Сын.

Солнце.

Душа.

Через несколько минут врач попросил всех выйти из палаты, чтобы Мэри Кэтрин смогла отдохнуть. Как-никак, она теперь спит за двоих. Зарывшись лицом в подушку, она почувствовала легкое покалывание в затылке и решила, что виноват кондиционер. Провела по шее рукой и поплотнее завернулась в одеяло. Закрыла глаза и уже начала засыпать, как вдруг – она могла поклясться – услышала сладкозвучный шепот.

«Мэри Кэтрин…» – произнес ей на ухо тот сладкозвучный голос.

«Ты родишь Сына».

Примечания

1

«Голубая луна. Ты стояла одна…» – Классическая поп-баллада «Голубая луна» (Blue moon) написана в 1934 г. американским композитором Ричардом Роджерсом на слова Лоренца Харта. В разные годы песня звучала в исполнении Элвиса Пресли, Билли Холлидэй, Фрэнка Синатры, Боба Дилана и др.

2

Кристофер – Имя Кристофер (Христофор), которое буквально означает «носящий Христа», отсылает к святому мученику, почитаемому католической и православной церквями. Одна из легенд гласит, что Христофор был римлянином огромного роста, изначально носившим имя Репрев. Он принял христианство и отыскал святого отшельника, чтобы спросить, как он может послужить Христу. Отшельник отвел его к опасному броду через реку и сказал, что большой его рост и сила позволяют ему переносить людей через реку на спине. Однажды маленький мальчик попросил перенести его через реку. Посреди реки он стал настолько тяжел, что Христофор испугался, как бы они оба не утонули. Мальчик сказал ему, что он – Христос и несет с собой все тяготы мира. Затем Иисус крестил Репрева в реке, и тот получил свое новое имя – Христофор, «несущий Христа». Затем Младенец сказал Христофору, что тот может воткнуть в землю ветку, которая чудесным образом вырастет в плодоносное дерево. Это чудо свершилось, и обратило в веру многих. Разгневанный этим местный правитель заточил Христофора в тюрьму, где после долгих страданий тот обрел мученическую кончину. Из всеобщего католического календаря день памяти святого Христофора был удален Ватиканом в 1969 году. Тем не менее, Христофор остается популярным среди католиков: он особенно любим моряками, паромщиками, перевозчиками и путешественниками.

3

…кукурузные колечки «Фрут-лупс». – Популярный вид подслащенных сухих завтраков с фруктовыми вкусами. Выпускается фирмой «Kellogg’s» и продается в ярких упаковках.

4

«Тигры» рулят! ‹…› Вперед, «Пираты»! – «Детройтские тигры» – бейсбольная команда Детройта, штат Мичиган. «Питтсбургские пираты» – бейсбольная команда Питтсбурга, штат Пенсильвания.

5

«Севен-Элевен» (англ. 7-Eleven) – сетевые магазины самообслуживания, часто при бензозаправочных станциях, работающие обычно с 7 утра до 11 вечера ежедневно.

6

…любимого кушанья Кристофера – лапши «ло-мейн»… – Ло-мейн – популярное блюдо китайской кухни на основе пшеничной лапши. Может быть как полностью вегетарианским, так и с добавлением свинины, курицы, креветок или рыбы.

7

…семья фон Трапп благополучно переправилась в Швейцарию. – Имеется в виду мюзикл Р. Роджерса и О. Хаммерстайна «Звуки музыки», экранизированный в 1965 г. (См. также ниже Волосы белобрысые, как у героини фильма «Звуки музыки».)

8

…поставила бы любимого Брюса Спрингстина. – Брюс Фредерик Джозеф Спрингстин (р. 1949) – американский автор-исполнитель и лидер группы E Street Band. Известен благодаря своим рок-песням с поэтичными текстами, основной темой которых является его родина, Нью-Джерси. Двадцатикратный лауреат премии «Грэмми» и многих других престижных музыкальных наград. Написанная им для фильма «Филадельфия» (1993) песня «Улицы Филадельфии» получила премию «Оскар».

9

…суп из пакетика, только не «Кэмпбелл», а «Липтон». – Фирмы «Кэмпбелл» и «Липтон» относятся к числу крупнейших производителей супов быстрого приготовления. Банка рисово-томатного супа «Кэмпбелл» получила мировую известность как арт-объект эпохи поп-арта, символ эпохи массового потребления, став источником вдохновения для серии работ американского художника Энди Уорхола (1928–1987). В Питтсбурге находится музей Энди Уорхола – крупнейший в США музей, посвященный одному деятелю искусства.

10

…точь-в-точь как у Альфальфы из «Маленьких негодяев». – «Маленькие негодяи» – американский фильм 1994 г. (комедия, мелодрама) режиссера Пенелопы Сфирис. Его герой Альфальфа в своей школе состоит в клубе женоненавистников.

11

Миз Ласко по возрасту могла сойти за чью-нибудь маму… – Титульное слово «миз» вошло в речевой обиход англоязычных стран в середине 70-х гг. ХХ в. под влиянием движения за политическую корректность. Оно соотносится с титульным словом «мистер» и не сообщает о семейном статусе (в отличие от «мисс» и «миссис»). Это титульное слово распространено среди женщин, занимающихся бизнесом или профессиональной деятельностью. Как правило, женщина при первом деловом знакомстве сама указывает предпочтительный для себя способ обращения. В частности, учителя обычно пишут желательный способ именования на классной доске.

12

Волосы белобрысые, как у героини фильма «Звуки музыки»… – См. выше «…семья фон Трапп благополучно переправилась в Швейцарию».

13

…в чтении толстяк не силен, как и в кикболе. – Кикбол – популярная в США, главным образом среди молодежи и детей школьного возраста, командная игра для спортплощадок, сходная с бейсболом и не требующая специализированного оборудования.

14

Дельфин Дьюи – герой приставочной игры «Приключения дельфина Дьюи» (англ. The Adventures of Dewey the Dolphin), анонсированной компанией Nintendo в 1991 г., но так и не реализованной.

15

…мать Кристофера всегда следовала заповеди любимого президента своей бабушки, Рональда Рейгана, сказавшего в годы «холодной войны»: «Доверяй, но проверяй». – Русская поговорка «доверяй, но проверяй» прозвучала в 1986 г. в переговорах с президентом М. С. Горбачевым и стала, как считают американские политологи, основным принципом президента Рональда Рейгана в отношениях с Советским Союзом. С тех пор это выражение стало популярным в политических кругах США.

16

…прозвище «Попка-Пират». –  Отсылка к маскоту (главному атрибуту, талисману) бейсбольного клуба «Питтсбургские пираты». На соревнованиях и околоспортивных мероприятиях аниматоры и болельщики надевают нелепо-смешные костюмы гигантского пиратского попугая. Этот талисман заставляет вспомнить в первую очередь попугая пирата Джона Сильвера из романа Р. Л. Стивенсона «Остров сокровищ». Для российского читателя прозвище «Попка-Пират» приобретает дополнительный смысл, становясь не запланированной автором романа аллюзией на «Песню попугая» В. Высоцкого, исполняемую от лица «попугая, пирата морей» (из цикла, созданного по мотивам произведений Л. Кэрролла «Алиса в стране чудес» и «Алиса в Зазеркалье»).

17

«Джей-Си Пенни» – сеть американских универмагов, расположенных главным образом в пригородных моллах.

18

«Детский цветник стихов» (тж. «Детский сад стихов») – сборник детских стихов Р. Л. Стивенсона. Перевод стихотворения, искаженного восприятием Кристофера («Вишня старая моя, / Кто ж тут лезет, как не я…»), принадлежит И. Ивановскому.

19

Но под ладонью ощущалась вовсе не кора. ‹…› А вроде как живая плоть. – Масштабные произведения литературы, к которым относится роман «Воображаемый друг», зачастую вызывают ассоциации с произведениями других видов искусства, разворачивая перед читателем полотно мировой культуры. Можно отметить, например, яркие параллели между текстом романа и произведениями живописи. Так, описанное автором облако-лицо, не мужское и не женское, и мистическое дерево, которое соединяет в себе антропоморфные и ботанические черты, сошлись не только в этом романе, но и в одной картине бельгийского художника Ренэ Магритта, названной – что весьма характерно – «Алиса в стране чудес». Это мистическое дерево не раз уподобляется гигантскому оку. Не это ли гигантское око изображено на другой картине Магритта, красноречиво названной – «Ложное зеркало»? Наконец, нельзя не вспомнить дивный «Портрет ботаника Лютера Бербанка» кисти мексиканской художницы Фриды Кало, на котором предстает еще более мистическое очеловеченное дерево.

20

…она занимала позицию «Христиан – ко львам». – В Древнем Риме данный лозунг (лат. christianos ad leones) и казни через растерзание дикими животными были распространены в эпоху раннего христианства (I–III вв. н. э.). Как отмечают исследователи, на растерзание отдавали именно христиан. Наряду со смертью на кресте, этот вид казни стал одной из самых известных причин мученической кончины христианских святых. Эта практика была окончательно отменена лишь в 681 г.

21

…католический университет «Нотр-Дам». – Университет, расположенный в г. Саут-Бенде, штат Индиана, основан в 1842 г. На протяжении многих лет входит в двадцатку лучших университетов США. До 1972 года студентами являлись только мужчины. Среди выпускников – 66-й государственный секретарь США (2005–2009) Кондолиза Райс, астронавт Джеймс Уэзерби, телеведущий Фил Донахью. Университет имеет самую богатую университетскую библиотеку в мире (более 3 млн печатных изданий).

22

…шест для игры в тетербол… – Тетербол – спортивная игра, популярная в Европе и Северной Америке. Инвентарь для игры составляют шест длиной около 2,5 метра, веревка длиной 2,25 метра, веревка, связывающая шест с мячом, и мяч. Цель игры – первым закрутить мяч, привязанный к веревке, вокруг шеста. В знаменитом американском мультсериале «Симпсоны» герои на переменках играют в тетербол.

23

Не для того, чтобы отблагодарить этого доброго самаритянина. – Притча о добром самаритянине – одна из известных притч Иисуса Христа, упоминаемая в Евангелии от Луки. Она рассказывает о милосердии и бескорыстной помощи попавшему в беду человеку со стороны прохожего самаритянина. Прозвание «добрый самаритянин» стало нарицательным для обозначения доброго и бескорыстного человека, готового помочь каждому, кто оказался в беде.

24

Эх, утрись, «Хоум депо»! – «Хоум депо» (англ. Home Depot, букв. «домашний склад») – крупнейшая в мире сеть магазинов по продаже стройматериалов и инструментов для ремонта. Штаб-квартира компании находится в г. Уинингс, штат Джорджия.

25

Если тебе дадут два никеля, один дайм и один квотер, какая у тебя будет сумма денег? – Никель – обиходное название монеты достоинством в пять центов, дайм – в десять центов, квотер – в двадцать пять центов.

26

…поехали они в библиотеку и ухватили новехонький диск «Плохой Кот-2» («Лично мы не хмуррримся!»)… – Турецкий мультфильм «Плохой кот» (тж. «Плохой кот Шерафеттин»), основанный на серии комиксов конца XX в., снят в 2016 г. (реж. Мехмет Куртулуш) и повествует о невероятных приключениях веселого, незадачливого и самостоятельного кота, доставляющего массу неприятностей себе и окружающим.

27

…а для мамы – «Африканскую королеву». – «Африканская королева» – американский фильм-драма (1951), снятый Джоном Хьюстоном по одноименному роману (1935) Сесила Скотта Форестера. Считается классикой американского кинематографа. Входит в число 100 лучших произведений американского киноискусства. Действие фильма начинается в африканской деревне, где находится христианская миссия.

28

Оттуда направились за продуктами в «Джайэнт Игл»… – американская сеть супермаркетов с аптеками. Компания была основана в 1918 году в Питтсбурге. В настоящее время работает и в ряде других штатов.

29

…в ресторан «Рутс Крис». – один из основанной в 1960-е гг. сети знаменитых стейк-хаусов, расположенных в США и других странах. Заведения этой сети получили признание как рестораны высокой кухни.

30

Все свои надежды они, как Златовласка, возлагали на третий. – Сказка о девочке и трех медведях существует в разных вариантах. В английской фольклорной традиции девочка носит имя Златовласки. Когда заблудившаяся в лесу девочка заходит в дом трех медведей и выбирает для себя какой-либо предмет из трех (тарелку, стул и др.), первые два оказываются неподходящими, а третий – «в самый раз».

31

…как рекомендовала в своей телепрограмме Сьюзи Орман. – Сьюзи Орман (р. 1951) – популярная телеведущая, авторитетный консультант по финансовым вопросам, автор книг, ведущая колонок в онлайн-журналах.

32

…хозяева приобрели кондоминиум в Палм-Спрингс, чтобы унести ноги от здешних зим… – Калифорнийский туристический город Палм-Спрингс (основан в 1938 г.), со всех сторон окруженный горами, известен тем, что в силу его географического положения там бывает 354 солнечных дня в году.

33

«Приманти бразерз» – существующая с 1933 г. сеть магазинов по продаже сэндвичей в Питтсбурге и его окрестностях и в Форт-Лодердейле, штат Флорида. Наиболее известная позиция их ассортимента – фирменные сэндвичи с мясом-гриль, острым салатом из капусты, моркови и лука, кусочков помидоров и картофеля фри на двух ломтиках итальянского хлеба.

34

Белый пластиковый пакет, казалось, вздохнул с облегчением. – Белый пакет также появляется в культовом фильме Сэма Мендеса «Красота по-американски» (2000), удостоенном премии «Оскар» в пяти номинациях, в том числе «за лучший фильм». Один из героев кинокартины, Рикки Фиттс, увлекается любительской видеосъемкой и запечатлевает в кадре все, что кажется ему красивым. Самым прекрасным сюжетом в его «киноколлекции», по словам самого героя, является «танец» белого полиэтиленового пакета и опавшей листвы, подгоняемых осенним ветром. За просмотром этой записи герой произносит один из ключевых монологов фильма, в котором утверждает, что «за каждой вещью скрывается целая жизнь, невероятно добрая сила, которая показала мне, что не нужно бояться». Эти слова, адресованные возлюбленной Рикки, отсылают нас к строкам: «В любви нет страха, но совершенная любовь изгоняет страх» (1 Ин. 4:18). Необходимо отметить, что именно наблюдения за полетом пластикового пакета на парковке супермаркета подтолкнули Алана Белла к написанию сценария, также отмеченного премией американской киноакадемии.

35

К черту закон! К черту закон! – Песня Breaking the law британской рок-группы Judas Priest с альбома British Steel (1980).

36

Гензель и Гретель – юные брат и сестра – герои сказки братьев Гримм «Гензель и Гретель» («Пряничный домик»), в которой детям угрожает ведьма-людоедка, живущая глубоко в лесу, в домике, построенном из хлеба и сладостей.

37

Подгоняемые магическими словами «Лига плюща»… – Название «Лига плюща» закрепилось в середине 30-х гг. XX века за восьмеркой старейших и наиболее престижных университетов США: это Гарвард, Принстон, Йель, Браун, Колумбия, Корнелл, Дартмут и Пенсильвания. Происхождение названия «Лига плюща» (англ. Ivy League) остается предметом дискуссий. Распространено убеждение, что это имя университеты получили благодаря побегам плюща (англ. ivy), увивающим кирпичные стены зданий. Представляется, однако, что эта черта отнюдь не является отличительной особенностью именно этих или каких-либо других университетских зданий. Менее известная гипотеза гласит, что название происходит от обозначения первоначальной четверки знаменитых университетов «IV League», поскольку латинские буквы, составляющие римскую цифру 4, называются в английском языке «ай ви», что звучит близко к ivy = ‘плющ’. Недостатком этой версии является то, что само наличие некой первоначальной четверки, а тем более конкретный ее состав ничем не подтверждены.

38

По телевидению показывали викторину «Рискуй!». – Американская телевизионная игра-викторина (англ. Jeopardy!), в которой участники отвечают на вопросы из области общих знаний, сформулированные в виде утверждений.

39

Разрабатывал планы бегства, подобно Клинту Иствуду, заточенному в Алькатрасе. – Имеется в виду фильм «Побег из Алькатраса» (1979) режиссера Дона Сигела, основанный на реальных событиях, описанных в одноименном романе Дж. Кэмпбелла Брюса. Клинт Иствуд сыграл роль заключенного Фрэнка Морриса, который стал «мозговым центром» подготовки к побегу.

40

«Сияние» – фильм Стенли Кубрика (1980) по роману Стивена Кинга. Сын главного героя фильма, мальчик Дэнни, обладающий телепатическими способностями, по ходу сюжета, разворачивающегося в стенах закрытого на зиму горного отеля, начинает видеть истинное лицо гостиницы, населенной призраками прошлых лет. Дэнни знакомится с пожилым шеф-поваром – Диком Холораном, который просит мальчика ни при каких обстоятельствах не заходить в номер 217. Дэнни, нарушив запрет, обнаруживает воскресшую женщину, которая в свое время утопилась в ванне этой комнаты. Стивен Кинг написал роман под впечатлением от поездки в отель «Стенли», где они с женой поселились в номере 217. Примечательно, что в отличие от книги, в фильме номер 217 трансформируется в номер 237 из-за того, что владельцы отеля, на территории которого проходили съемки, опасались того, что после выхода фильма гости побоятся селиться в 217-м номере, в то время как номера 237 в отеле не было. (См. также ниже Табличка с номером 217…)

41

…в сказках Доктора Сьюза спотыкался на каждом слове… – Доктор Сьюз (тж. Доктор Зойс) – псевдоним Теодора Сьюза Гейзеля (1904–1991), американского карикатуриста, мультипликатора и популярнейшего детского писателя. По книгам Доктора Сьюза дети учатся читать. Самое продаваемое в США произведение для детей младшего возраста – сказка-фантасмагория «Кот в шляпе» (1984). В ней рассказывается о дружбе мальчика и его сестры с говорящим котом, который завоевывает расположение детей с помощью магии и воображения. В этой книге использовано всего 220 слов, которые Доктор Сьюз заранее получил списком от заказчика. Предполагалась, что это именно те 220 слов, которые должны знать дети определенного возраста. По этой сказке в России был снят мультфильм «Кот в колпаке» (в более поздней версии – «Кот в шляпе»). Реж. А. Караев, 1984 г.

42

Федералы из Лэнгли… – В городе Лэнгли находится штаб-квартира Центрального разведывательного управления США. Название «Лэнгли» употребляется как синоним ЦРУ.

43

…иллюстрация к сказке про тролля и козлят… – «Три козлика и злобный тролль» (тж. «Три козленка», «Три козла и тролль») – популярная в Европе и США норвежская сказка, впервые опубликованная в 1843–1844 гг., о том, как три козлика обхитрили жившего под мостом тролля, который не пускал их пастись на лугу.

44

…собачий свисток. – Тж. свисток Гальтона. В основном свисток применяют для подачи команд при дрессировке собак. Используется, как правило, для получения ультразвука, не воспринимаемого человеческим слухом.

45

«День благодарения Чарли Брауна» – 30-минутный мультфильм режиссера Билла Мелендеса. Десятый анимационный короткометражный фильм, основанный на популярном комиксе «Арахис» Чарльза М. Шульца. Первоначально был показан в сети CBS в 1973 году и получил премию «Эмми» в следующем году.

46

«Субботним вечером в прямом эфире» – вечерняя музыкально-юмористическая передача на американском канале NBC, одна из самых популярных и давних в истории телевидения США. Премьера состоялась 11 октября 1975 года. По формату программа состоит из юмористических реприз и 1–2 музыкальных номеров. Большинство реприз разыгрываются в прямом эфире комедийными актерами – членами постоянной труппы, при участии приглашенного ведущего. За годы своего существования «Субботний вечер в прямом эфире» стал неотъемлемой частью культурной жизни США и Канады. Шоу известно, в частности, своим сатирическим изображением политической жизни страны. Широко известны исключительно удачные пародии на президентов США (Джордж Буш-ст., Билл Клинтон, Барак Обама, Дональд Трамп и др.). За свою многолетнюю историю программа была удостоена 54 премий «Эмми». В России программа транслировалась на канале MTV Россия в 2005 году под названием «Субботняя лихорадка».

47

…пиво «Айрон сити»… – Производится с 1861 г., когда была основана Питтсбургская пивоваренная компания «Pittsburgh Brewing», и до сих пор остается ее флагманским сортом. С 2005 г. начат выпуск пива «Айрон сити» в алюминиевых бутылках. Это новшество лишний раз напоминает об одном из прозвищ Питтсбурга, «Айрон сити» (букв. «Железный город»), которое связано с развитием металлургической промышленности в регионе.

48

…в знаменитом мультфильме «Вверх». – полнометражный мультипликационный фильм анимационной студии Pixar (2009), в котором 78-летний ворчун Карл Фредриксен решает осуществить свою мечту о великом приключении, привязав тысячи воздушных шариков к своему дому и улетев в дебри Южной Америки. Однако через полмили путешественник обнаруживает, что он ненароком прихватил с собой крайне разговорчивого и неисправимо жизнерадостного 8-летнего мальчика по имени Рассел. В мае 2009 года Каннский кинофестиваль впервые в своей истории открылся показом мультфильма, и этим мультфильмом стал «Вверх».

49

…посмотреть шоу в Хайнц-холле, а затем поужинать в клубе «Дюкейн». – Хайнц-холл – центр исполнительских искусств и концертный зал в культурном районе Питтсбурга. Здесь базируются Питтсбургский симфонический оркестр и Питтсбургский молодежный симфонический оркестр. Зал ежегодно дает около 200 представлений. Клуб «Дюкейн» – эксклюзивный частный клуб в Питтсбурге. Гостями его в разное время были президенты США, высокопоставленные политические деятели и представители королевских семей разных стран.

50

Дело было еще до «Безупречного приема»… –  «Безупречный прием» (англ. шутл. Immaculate Reception, букв. ‘непорочное принятие’) – знаменитый эпизод матча по американскому футболу между «Питтсбург Стилерс» и «Окленд Рейдерс» в Питтсбурге, Пенсильвания (1972 г.).

51

…в кафе «31 вкус»… – сетевое кафе-мороженое компании Baskin Robbins; название символизирует разнообразие ассортимента и отвечает девизу: «31 вкус – один на каждый день».

52

Кнейдлах – традиционное блюдо еврейской кухни – клецки из дробленой мацы (сухого пасхального хлеба), которые отваривают в бульоне.

53

Там играла песня группы «Дорз»… – Песня «The End» (1967) американской группы The Doors под руководством Джима Моррисона (1943–1971), написанная им после разрыва отношений с возлюбленной по имени Мэри Уэрбелоу. По словам самого Дж. Моррисона, этой песней он прощался не только с девушкой, но и с мечтами своего детства.

54

Всему конец, мой милый друг, всему конец.

Всем нашим смелым планам – конец.

55

«Скрипач на крыше» – один из наиболее известных бродвейских мюзиклов, а также снятый на его основе фильм о жизни евреев в дореволюционной российской черте оседлости. Сюжетную основу произведения составляют рассказы Шолом-Алейхема о Тевье-молочнике. Название выбрано в честь знаменитой картины М. Шагала, изображающей скрипача на крыше витебского дома.

56

«Пикси стикс» – лакомство «Пикси стикс» (англ. Pixy stix) выпускается в яркой бумажной или пластиковой упаковке-трубочке, из которой потребитель высыпает в рот конфетный порошок или гранулы с фруктовым вкусом.

57

…упаковку белого хлеба «таун-ток» – Упаковка ломтиков белого хлеба для тостов и сэндвичей с сыром «Таун-ток» (Town Talk) – гастрономическая примета Питтсбурга с 1889 г., когда под началом немецких иммигрантов – братьев Луиса, Густава и Эрнеста Браунов – было основано хлебопекарное производство «Braun Baking Co.». Несмотря на закрытие производства в 1989 г. хлеб под таким названием производится до сих пор. К завтраку традиционно готовятся два ломтика подсушенного хлеба на каждого члена семьи.

58

Фред Роджерс (1928–2003) – американский сценарист, музыкант, кукольник, автор и ведущий популярной просветительской телепередачи для детей «Соседство мистера Роджерса» (1968–2001), в начале которой мистер Роджерс, заходя в свой дом, доставал из шкафа свитер и переобувался в мягкие кеды. В 2019 г. о легендарном телеведущем выходит биографический фильм («Прекрасный день по соседству») с Томом Хэнксом в главной роли.

59

…через Дормонт и Маунт-Лебанон… – городские поселения к юго-западу от Питтсбурга.

60

Генуфлекторий – скамеечка или подушечка для коленопреклонения в католических храмах.

61

Табличка с номером 217… – См. выше «Сияние».

62

Рип Ван Винкль – герой одноименной новеллы (1819) американского писателя Вашингтона Ирвинга. Ее центральный персонаж – проспавший двадцать лет житель одной деревушки в Катскилских горах близ Нью-Йорка. Когда он спустился с гор, выяснилось, что все его знакомые умерли. Этот персонаж, чрезвычайно часто упоминаемый в мировой художественной литературе, символизирует отставшего от своего времени человека.

63

Счетчик Гейгера – прибор для обнаружения и измерения силы радиации путем подсчета количества обнаруженных ионизированных частиц. Прибор назван по имени немецкого физика Ханса Гейгера (1882–1945), разработавшего в 1908 г. принцип действия прибора. Используется в конструкции дозиметров, в которых создаваемый электрический ток превращается в звуковой сигнал. После атомной бомбежки Хиросимы и Нагасаки в августе 1945 года подавляющее большинство японцев носили при себе индивидуальный дозиметр.

64

…солоноватая ириска. – Согласно местной легенде штата Нью-Джерси, история этих конфет, изготавливаемых с добавлением воды и соли (англ. Salt water taffy), такова. В 1883 году на курортный город Атлантик-Сити обрушился океанский шторм. Соленая вода затопила несколько торговых точек на променаде, включая кондитерскую лавку Дэвида Брэдли. После шторма в лавку зашла девушка; Брэдли обвел взглядом мокрые от соленой воды полки и пошутил, что, дескать, может предложить только ириски «морская вода». Не уловив иронии, девушка сделала покупку и пошла дальше. Тот разговор слышала матушка Брэдли, которая поняла, что такое название приживется, и посоветовала сыну именно так назвать солоноватые конфеты.

65

…он сел в свой «шеви». – Пикапы «Шевроле» – одна из классических моделей американского автомобильного рынка, вышедшая на серийное производство в 1914 г. в городе Флинт, штат Мичиган. Особую популярность автомобили подобного класса приобрели во второй половине XX в. в связи с реализацией строительства системы скоростных межштатных автомагистралей, открывших американцам доступ к национальным паркам и местам отдыха по всей стране.

66

…«форд» – кроссовер с наклейкой «ПОКУПАЙТЕ АМЕРИКАНСКОЕ»… – Закон «Покупайте американское», принятый конгрессом США в 1933 году, устанавливал общее положение, что закупка товаров для строительства, ведущегося и финансируемого государственными властями США, должна производиться на внутреннем рынке у американских производителей. Закон допускал покупку иностранных товаров на эти цели только в трех случаях: если необходимые товары в США не производятся; если покупка товаров в США противоречит общественным интересам; если цена национальных товаров необоснованно высока.

67

«Унесенные ветром» – кинофильм (1939) режиссера Виктора Флеминга, представляющий собой экранизацию культового для американской публики одноименного эпического романа (1936) Маргарет Митчелл. Сюжет разворачивается на фоне войны Севера и Юга. В данном случае использована отсылка к знаменитой сцене на вокзале Атланты, где находились тысячи раненых, ждущих помощи.

68

Он одарил ее расчетливо-дружелюбной улыбочкой. Как в фильме «Степфордские жены». – фантастический триллер (1975) режиссера Брайана Форбса по одноименному роману Айры Левина. В момент жизненного кризиса героиня вместе с мужем переселяется в райский уголок – небольшой город Степфорд, штат Коннектикут. Но в безмятежных улыбках его жителей есть что-то странное, настораживающее. Стивен Кинг в своей книге «Пляска смерти» (1981) ставит кинокартину в ряд наиболее значимых фильмов в жанре ужасов и научной фантастики с 1950 по 1980 год. В 2004 г. на экран вышел ремейк фильма, снятый режиссером Фрэнком Озом с Николь Кидман в главной роли.

69

За рекой в лесу есть дом. / В гости к бабушке идем. – Из традиционной детской песенки о Дне благодарения на стихи Лидии Марии Чайлд (1802–1880).

70

Старая иудейская традиция угощаться китайскими блюдами и смотреть кино на католическое рождество вступила в силу на сутки раньше. – Традиция американских евреев посещать китайские рестораны на Рождество зародилась в конце XIX века в Нью-Йорке, где еврейский и китайский кварталы находились по соседству, а другие кафе и рестораны были закрыты. В начале XX в. в Нью-Йорке появились первые дешевые кинотеатры, куда в католический выходной стекались небогатые еврейские иммигранты. Эти кинотеатры назывались «никель-одеоны»: от «никель» – монета в пять центов и греческого слова «одеон» – здание для проведения певческих и музыкальных состязаний) – которое вошло в обиход в англоговорящих и других странах как название кинотеатров.

71

…толпа расступалась перед ней, как воды Красного моря. – В одной из книг Ветхого завета, Книге Исход, повествуется о том, как по мановению жезла Моисея Красное море расступилось перед ним и его народом, обнажив дно, и они прошли «среди моря по суше». Гнавшиеся за ними египтяне сгинули в волнах сомкнувшегося моря.

72

оН был обещанием семидесяти двух гурий… – В ранних частях Корана гурии – поразительной красоты райские девы, которые будут встречать праведников в раю, чтобы дать им приятное общение и бесконечное блаженство; на одного правоверного приходится до 72 гурий.

73

…наложила себе на лоб шов в виде креста, как будто нанесенного прахом в Пепельную среду. – Пепельная среда – день начала Великого поста в латинском обряде католической, англиканской и некоторых лютеранских церквей (в православии соответствует Чистому понедельнику). Отмечается за 46 календарных дней до праздника Пасхи. На католических мессах этого дня проводится специальный обряд посыпания голов верующих освященным пеплом; иногда вместо посыпания пеплом головы наносится на лоб пеплом знак креста. Этот обряд знаменует сокрушение и покаяние, которые требуются от христиан во время поста. Пепел, по традиции, получается от сожжения ветвей, сохраняющихся с прошлого Вербного (Пальмового) воскресенья.

74

Она попала в долину смертной тени. Но не убоялась зла, потому что Господь ее не оставил. – Аллюзия к Двадцать второму псалму Давида из книги Псалтирь («Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мной», Пс. 22:4; ср. тж. стихотворный перевод Н. Гребнева: «И если мне в долину смертной тени / Сойти случится со стези земной, / Дойду, не устрашаясь злоключений: / Покой мне дарят жезл и посох Твой»), который принято читать в трудные моменты жизни. Слова псалма, нередко цитируемые в мировой литературе, использованы, например, в заглавии романа писателя-фантаста Роберта Хайнлайна (1907–1988)«I Will Fear no Evil», изданного на русском языке под заглавиями «Не убоюсь я зла» (1992, пер. Е. Старцева) и «Пройдя долиной смертной тени» (2002, пер. А. Лазарчука).

75

…исполнила роль Энни. – «Энни» – основанный на комиксе Харольда Грея «Сиротка Энни» бродвейский мюзикл (1977) о девочке, которая живет в сиротском приюте, любит животных и невольно оказывается втянутой в политические игры. В современной адаптации экранизирован в 2014 г. (реж. Уилл Глак).

Е. С. Петрова, З. А. Смоленская

Content

Стивен Чбоски
Воображаемый друг

Благодарности

Часть I. В наши дни

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Часть II. Мечты сбываются

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Часть III. Лучшие друзья навек

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Часть IV. Не увидишь – не поверишь

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Глава 60

Глава 61

Глава 62

Глава 63

Глава 64

Часть. V Во сне

Глава 65

Глава 66

Глава 67

Глава 68

Глава 69

Глава 70

Глава 71

Глава 72

Глава 73

Глава 74

Глава 75

Глава 76

Глава 77

Глава 78

Глава 79

Глава 80

Глава 81

Глава 82

Глава 83

Глава 84

Глава 85

Глава 86

Глава 87

Глава 88

Глава 89

Глава 90

Глава 91

Глава 92

Глава 93

Глава 94

Глава 95

Глава 96

Глава 97

Глава 98

Глава 99

Глава 100

Глава 101

Глава 102

Глава 103

Глава 104

Глава 105

Часть VI. Бегство

Глава 106

Глава 107

Глава 108

Глава 109

Глава 110

Глава 111

Глава 112

Глава 113

Глава 114

Глава 115

Глава 116

Глава 117

Глава 118

Глава 119

Глава 120

Часть VII. Смертная тень

Глава 121

Глава 122

Глава 123

Глава 124

Глава 125

Глава 126

Глава 127

Глава 128

Глава 129

Глава 130

Глава 131

Глава 132

Глава 133

Глава 134

Глава 135

Эпилог

Примечания