Анна Данилова

Стану рыжей и мертвой, как ты

Какое это счастье, что наши мысли никому не дано услышать или прочувствовать. Иначе как же стыдно было бы жить, зная, что ты — как на ладошке и о тебе всем все известно. Даже то, с каким удовольствием ты, пусть и мысленно, простреливаешь чью-то голову или вонзаешь нож по самую рукоять в сердце… Хотя нет, вряд ли это ощущение можно было бы назвать удовольствием. Нет, это просто наступивший в твоей душе (и такой долгожданный) покой. Вот как это можно назвать. Хотя, возможно, для этого чувства просто не придумали еще слова, настолько все это сложно и неоднозначно. Но все-таки чувство горькой радости — вот оно, и оно реально, переполняет меня, когда я вижу последствия своих действий… Главное — насытить эту жажду, утолить, освободиться наконец… Накормить этого пожирающего тебя изнутри зверя, имя которому — месть.

Когда же я стала убийцей? Помню ли я, когда меня охватило это сильное чувство — желание убить? Да, отлично помню. Мне не забыть его никогда. Помню этот момент буквально во всех подробностях. Солнце, теплая трава, птичий гомон, раздавленная земляника, прилипшая к подошвам, аромат этой мелкой, красной, зернистой переспевшей ягоды, разлитый над поляной…

1. Лина Круль

Вот почему все самые важные, судьбоносные решения мы принимаем в юности, когда действуем, подчиняясь скорее чувствам, чем разуму? И ведь от этих самых решений зависит ну просто вся жизнь! Причем совершая ошибки, мы первое время не хотим в них признаваться и ищем оправдание своим отчаянным поступкам, и даже подгоняем саму жизнь под них, а в результате расхлебываем сложившееся долгие годы. Но как горячи мы в своих суждениях, как непоколебимы в принятых решениях! Сейчас, оглядываясь назад, я спрашиваю себя, как бы я поступила теперь, когда голова моя холодная и мозг как будто бы стал старше и научился принимать правильные решения? Думаю, что я поступила бы так же, ну или почти так же, разве что поостереглась подпускать к себе очень близко людей, которых я включила в свой опасный план. В то время судьба этих людей волновала меня меньше всего. Они должны были сыграть роль инструментов в моем деле. И я старалась не думать о том, что они — живые существа, со своими чувствами, с сердцем, которое пока еще не утратило способности любить. Но, видит бог, я не желала им зла. Единственное, что мне было от них нужно, — это помощь. И не так уж много усилий с их стороны было потрачено, чтобы я считала себя обязанной им. К тому же я думала тогда, что у каждой услуги есть своя цена, и я готова была заплатить за нее. Может, не сразу, но потом — уж точно. Я знала, что у меня все получится.

…Я вошла в супермаркет, и мне показалось, что все смотрят на меня, будто бы я голая. Хотя на мне были джинсы и мужская рубаха в клетку. Зубы мои стучали, несколько раз я даже прикусила язык. А внутри моего тела и вовсе все клокотало, в животе бурлило, словно туда плеснули дрожжей. Это были разбушевавшиеся нервы. И больше всего я боялась, что в какой-то момент я не выдержу, сорвусь и если не умру прямо здесь, растянувшись на теплых по-летнему плитках пола, то взорвусь, как бомба.

Ноги сами привели меня в туалет. Выйдя из кабинки, я подошла к раковине и пустила горячую воду, выдавила себе в ладонь мыльную пену и принялась мыть руки. Словно дьявол нацепил мне на глаза очки с кроваво-красными стеклами — глядя на свои руки, я видела красную пену, а руки почему-то не отмывались и продолжали быть жирными и липкими от крови. Вот что такое воспаленный мозг! Откуда, спрашивается, взяться кровавой пене, если руки я отмыла еще в роднике? Да и одежду, перепачканную кровью, я спрятала в кустах, да еще в таком месте, где ее точно никто и никогда не найдет.

Выйдя из туалета, я остановилась возле стенда с объявлениями и рекламой. Вот, к примеру, маленькая частная гостиница «Голубка». Это кто же придумал такое название для места, которое, скорее всего, представляет собой маленький бордельчик? А как еще можно назвать гостиницу, где комнаты сдаются по часам? Я сфотографировала объявление и быстро, чтобы не привлекать к себе внимания (мания преследования — страшная штука!), отправилась в глубь торгового зала. Я точно знала, что мне нужно. Сначала в металлическую тележку положила краску для волос, кое-что для гигиены, затем связку бананов и бутылку минеральной воды. Выйдя из супермаркета, я отошла в сторону и пересчитала деньги. Их оставалось не так уж и много, вернее, совсем мало. Но я была рада и этому, как и тому, что мне вообще удалось выручить в скупке за маленький перстенек и цепочку несколько тысяч рублей. «Когда-нибудь, — подумала я с каким-то веселым детским злорадством, — я приду в эту скупку и выскажу этому румяному старикану все, что я о нем думаю. Или просто разобью витрину его конторки булыжником. Так безжалостно обдирать граждан!»

Я позвонила в «Голубку», забронировала себе комнату на сутки и, поймав такси, отправилась туда.

Город был мне не знаком, я знала в нем всего лишь одну улицу и один дом. Расположенный на волжском берегу, он был зеленый и чистый, в бульварах и цветниках. И если поначалу он показался мне приветливым и красивым, теперь же я воспринимала его как преддверие ада. Уже очень скоро, успокаивала я себя, я его покину. Но пока что мне предстояло выполнить часть моего плана. Если я сейчас совершу ошибку, испугаюсь и уеду, то не прощу себе этого никогда.

Гостиница «Голубка» располагалась почти в центре города, на тихой зеленой улице, засаженной старинными липами и тополями. Липы цвели и источали сладкий дурманящий аромат. Еще вчера, вспоминала я, заливаясь слезами, мы восхищались этим ароматом, радовались чудесной погоде, июньскому щедрому солнцу, сейчас же я, чуть живая от потрясений, входила в гостиничный номер, как сомнамбула — почти без чувств, лишь с пунктиром обязательств и действий в голове.

Я заперлась в номере и первое, что сделала, это достала из пакета краску для волос. Что-то подсказывало мне, что, несмотря на весь хаос в душе и голове, чисто внешне я должна была выглядеть так, словно у меня все в полном порядке. И если мои глаза горят безумием и зубы стучат от страха, я не должна подавать виду, что все так плохо.

Мои светлые волосы должны стать каштановыми, рыжеватыми. Быть может, изменив слегка свою внешность, я изменю и свою судьбу. Я уцепилась за эту придуманную кем-то формулу как за спасительную соломинку. Во что только не поверишь, лишь бы добиться своей цели и главное — поверить в то, что ты все делаешь правильно.

В номере сильно запахло аммиаком, кожа на голове под краской зудела и чесалась. Особенно саднило в одном месте, на макушке. Слезы текли по моим щекам. Я сидела на диване перед включенным телевизором, ничего, однако, не воспринимая. Рядом лежал телефон, он заряжался. Еще несколько минут, и я погружусь в страну под названием Интернет, в которой буквально до сегодняшнего дня я жила, как турист, жадный до развлечений. Сейчас же он должен подсказать мне, к кому в этом городе я могу обратиться за помощью. Это должен быть мужчина, следователь или опер, непременно молодой и неженатый. Мне предстояло надавить на его чувства и заставить хотя бы немного поработать.

Смыв ядовитую краску с волос и подсушив их феном, который нашла в шкафу, я посмотрела на себя в зеркало. Вот так. Пышное золотисто-каштановое каре, узкое бледное осунувшееся лицо с огромными темными глазами. Мне двадцать три года, меня зовут Лина Круль. И я должна найти в себе силы жить дальше. Не раствориться в обрушившемся на меня кошмаре, не потеряться, не свихнуться, а собраться и восстановить в этом мире хотя бы немного справедливости. Мне хотелось равновесия. Еще тогда я верила, что этот день когда-нибудь настанет.

В таких делах важен план. И я, погрузившись в Сеть, принялась изучать представителей правоохранительных органов этого города. Но далеко не всегда в сетевое пространство помещают портреты следователей или оперов. Да, о некоторых писали статьи, у них брали интервью, но вот чтобы в «картинках» появилась галерея всех этих капитанов или майоров, такого не было. И уж точно не могу объяснить, почему мой выбор пал на следователя по фамилии Дождев. Тридцать пять лет, холост, майор. Будучи еще опером, он раскрыл несколько громких убийств по области, был награжден, потом его ранили в бандитской перестрелке на каком-то Графском озере, после чего он долго восстанавливал свое здоровье, а заодно и завершил свое образование, получил диплом Академии права, где последние несколько лет учился заочно.

Читая интервью с ним, я подумала, что этот человек много страдал, а потому способен к сопереживанию, понимает чужую боль. Дмитрий Дождев. «Человек с таким именем и фамилией уж точно не мог быть грубым солдафоном», — решила я и принялась действовать. О том, чтобы прийти к нему официально, на прием, не могло быть и речи. Мне надо было раздобыть его домашний адрес. Но как, если я никого в этом городе не знаю? Спросить у его коллег? Тоже глупо, учитывая, что наша с ним встреча должна выглядеть случайной.

И тогда я вспомнила про интервью с Дождевым, еще раз его внимательно перечитала, после чего отправилась в редакцию местной газеты «Волжский калейдоскоп», где встретилась с автором этого интервью, журналистом по фамилии Гришин, и, придумав историю о какой-то важной записке, которую я должна передать следователю лично в руки, как-то совсем уж легко узнала его домашний адрес и телефон.

Зная о работе полицейских и следователей только по сериалам и никогда в жизни не сталкиваясь с представителями правоохранительных органов лично, я предполагала, что застану Дождева дома лишь поздно вечером. Но до вечера надо было еще дожить, как-то заполнить день и, главное, мозги. Я не железная, и если бы долго думала и вспоминала о том, что произошло, то, возможно, вообще не дожила бы до вечера. А потому надо было себя срочно чем-то занять. Пообедав в кафе в центре города грибной лапшой и творожной запеканкой, я отправилась в кинотеатр, на детский сеанс мультика про Гурвинека. Но сказать, что меня это как-то спасло, нельзя. Поэтому я, не дождавшись окончания сеанса, просто слонялась по улицам, пока не дошла до маленького местного пляжа, расположенного практически в центре города. Народу было мало, и хотя было тепло и светило солнце, вода, вероятно, была еще прохладной, поэтому все просто загорали, а детвора играла в волейбол.

Я чувствовала себя совершенно чужой, никому не нужной, а еще мне казалось, что все знают, что я великая лгунья и мошенница, а потому пялятся на меня, бледную, одетую, не желающую раздеться, как это принято на пляже.

Время тянулось так медленно, что я ощущала его физически, и даже теплый воздух казался каким-то густым и тягучим. Еще немного, и все люди вокруг меня станут двигаться в замедленном темпе, если и вовсе не замрут в странных позах.

Полежав некоторое время на теплом песке, подложив под голову сумку, я не заметила, как заснула. И этот целительный сон просто спас меня в тот день, позволив набраться сил и скоротать время.

На такси я добралась до нужной мне улицы Бебеля и оставшееся время провела на скамейке перед домом, в котором жил следователь Дождев, обдумывая детали нашей с ним встречи.

Больше всего я боялась сорваться, проговориться, разрыдаться, наконец. И тогда все будет кончено.

Вдобавок ко всем моим тяжелым мыслям у меня сильно разболелась голова. Но сил, чтобы что-то предпринять, найти лекарство, чтобы боль утихла, у меня уже не осталось. День и так показался мне длинным, невозможно длинным.

Мимо меня ходили люди, кто-то выходил из подъезда дома, кто-то входил, я наблюдала за ними, и слезы душили меня. Они жили нормальной жизнью, у каждого были какие-то свои дела, хлопоты, радости. И только я балансировала между реальностью и приближающимся безумием, не зная, как мне жить дальше. Сомнения охватили меня с новой силой, когда на город опустилась ночь. Что я здесь делаю? И где гарантия, что мой план сработает? А что, если Дождев вообще не заметит меня, сидящую на скамейке перед его домом, и просто пройдет мимо? У него и без меня есть о чем подумать, побеспокоиться. К тому же то, что он не женат, не означает, что у него нет девушки или невесты.

И когда рядом со мной, напротив крыльца на парковке остановилась машина и из нее вышел человек, очень похожий на Дождева, я уже находилась в таком состоянии, что мне проще было вообще заночевать на скамейке, отказавшись от своего плана, чем сыграть свою роль и познакомиться с ним.

Он на самом деле прошел мимо меня, устало поднялся по ступенькам до двери подъезда, и я испытала скорее облегчение, чем разочарование. «Вот, собственно, и все», — подумала я. Это судьба. Значит, так оно все и должно было сложиться.

И вот когда я так подумала, мне в лицо хлынул теплый соленый воздух, словно кто-то мимо меня пронес чан с кипящей кровью… Да-да, я вдруг отчетливо почувствовала этот запах, и даже железистый привкус появился во рту. Потом кусок фиолетового ночного неба в обрамлении черных кудрявых контуров деревьев перевернулся, и я полетела в пропасть…

2. Дождев

Я даже сначала и не понял, что это девушка. Синие джинсы и клетчатая мужская рубашка — вот что я заметил, проходя мимо скамейки. Это мог быть подросток или парень, но не мужчина. Слишком хрупким был этот человек. Еще, двигаясь к крыльцу, я успел подумать о том, что он мне незнаком, потому что я знаю всех жителей нашего дома, да и соседей, и среди них никогда не видел никого в такой необычной длинной клетчатой рубашке. Вот такая странная мысль промелькнула, даже не странная, а какая-то несерьезная. Хотя, скорее всего, это была просто интуиция. Да и при чем здесь вообще клетчатая рубашка? Мало ли кто из наших мог так выглядеть?

Я уже открыл дверь, чтобы войти в подъезд, как услышал звук, словно что-то упало позади меня. Я повернулся и увидел, что на земле рядом со скамейкой лежит девушка. Да, вот тогда, когда свет уличного фонаря осветил ее, я и увидел ее совершенно белое лицо и рыжеватые волосы. Через пару минут я уже вносил ее, находящуюся в беспамятстве, к себе домой. Девушка была легкая, и руки ее, и тонкая шея своей гуттаперчевостью делали ее похожей на большую тряпичную куклу. Поддерживая голову, я уложил ее на диван. Потом включил свет. У меня был тяжелый день, я был измотан и, возвращаясь домой, мечтал только об одном — поужинать и лечь спать.

Я взял стул, оседлал его и теперь сидел рядом с диваном, внимательно рассматривая незнакомку. На вид ей было лет двадцать с небольшим. От нее исходил какой-то непонятный, смешанный с духами аммиачный запах. Так обычно пахнет в женских парикмахерских. А еще так пахли волосы моей бывшей жены после окрашивания. И она, зная это, всегда отправляла меня спать в гостиную, стелила мне на диване. «Дождев, не хочу, чтобы ты всю ночь дышал аммиаком».

Прошло не более пяти минут, в течение которых я, глядя на девушку, размышлял, что мне лучше делать, вызывать ли «Скорую помощь» или попытаться самому привести ее в чувство при помощи нашатыря. На шестой минуте она избавила меня от этой проблемы, открыв глаза.

— Вы кто? — спросила она, и выражение ужаса на ее лице сказало мне о многом. Она очень испугалась.

— Не бойтесь. Я следователь, я не причиню вам зла… Вот, — и я с готовностью достал и показал ей свое удостоверение.

Она застонала, как если бы у нее что-то сильно болело.

— Что с вами? Может, отвезу вас в больницу?

— А я где? Что произошло?

— Да вообще-то это я хотел вас спросить, что с вами случилось. Я нашел вас на улице, вы упали, потеряли сознание. Меня зовут Дмитрий. А вас?

«Какое счастье», — подумал я, что не успел забраться в ее сумку, чтобы попытаться найти документы и установить ее личность. Какими глазами я бы на нее посмотрел, если бы она застала меня за таким постыдным занятием.

— На улице? Вы говорите, что нашли меня на улице? Здесь, у нас на Масловке?

— Да нет, на Бебеля. У нас в городе и нет такой улицы — Масловка.

Она посмотрела на меня как на идиота.

— Скажите еще, что я и Кремль придумала.

Теперь она глядела на меня с опаской, я же наверняка с жалостью. Я с тоской подумал о том, что вижу перед собой классическую жертву амнезии. А это уже проблема, причем медицинская. Мысленно я уже отправил ее в больницу, познакомил со знакомым психиатром. Вот только этой проблемы мне еще и не хватало!

— Как вас зовут?

Она растерялась. Забыла, как ее зовут. Бедолага.

— Вы ничего не помните?

— Почему это… Помню. Говорю же, я живу на Масловке. Может, это у вас что-то с памятью?

— Вы сказали про Кремль. Вы имеете в виду Московский Кремль?

— Смеетесь? А какой же еще?

— Ну, у нас в России есть не только Московский Кремль…

Не знаю почему, но я почувствовал себя идиотом. Вернее, это она повела себя так, словно желала поставить меня в неловкое положение.

— Вы понимаете, осознаете, в каком городе находитесь?

Она снова посмотрела на меня так, словно заранее знала, что я морочу ей голову.

— А вы не знаете, в каком городе находитесь? — Это уже она меня спросила.

— Город Маркс. Саратовская область.

И тут моя гостья вдруг, закрыв лицо руками, принялась мотать головой и мычать. «Ну, точно — клиника», — подумал я.

— Может, все-таки «Скорую» вызвать? — всерьез забеспокоился я.

— Ирма… Ее звали Ирма… — она отняла ладони от лица, и я увидел, что глаза ее полны слез. — Она умерла. Ирма Круль. Господи, кажется, я вспоминаю… Вот черт!

— Кто такая Ирма Круль?

— Да моя тетя… Я приехала сюда, опоздала… на ее похороны…

— И что же с вами случилось?

— Машина… Она там, в лесу, вернее, на поляне…

— Чья машина?

— Да моя, чья же еще! Там был человек, такой огромный, с красной противной рожей… Он ударил меня, вот, смотрите…

И она, опустив голову, продемонстрировала мне розовую припухлость на макушке с серьезной раной, таким небольшим, но, как мне показалось, глубоким порезом с запекшейся кровью.

— Быть может, вы постараетесь объяснить мне все по порядку? Хотите чаю?

Она энергично закивала.

— Хорошо, я сейчас.

Чай был только в пакетиках. Я вскипятил воду и приготовил чай, в холодильнике нашелся кусок сыра. Хлеба не было. Впрочем, как всегда. Пельмени я научился есть без хлеба.

— Так как вас зовут? — Я накрыл на стол и пригласил девушку пить чай.

— Меня зовут Лина. Я приехала из Москвы.

Я присвистнул. Далековато будет. Больше тысячи километров.

— У меня тетя здесь заболела, она позвонила мне, сказала, что ей совсем худо, что… Словом, у нее онкология… Но я не знала, что все настолько серьезно. У меня были дела, мне надо было отпроситься с работы, найти себе замену, потом еще какие-то проблемы… Короче, когда я приехала, оказалось, что ее уже похоронили. Три дня тому назад. Я была на кладбище. Словом, поездка вышла печальная. А потом… Я сутки побыла в ее доме, встретилась с нотариусом… Надо сказать, что она завещала мне, как своей единственной родственнице, и дом, и все, что у нее было… В общем, мне стало так тяжело, что я решила, что пора уже возвращаться в Москву. Не могла уже находиться в этих стенах, комнатах… Мне казалось, что тетя жива, что она где-то на кухне печет кребли… Да что там, я даже запах горячего масла почувствовала! Мозги прямо плавились от всего этого ужаса… Словом, я решила вернуться. Выехала из Маркса и поехала в сторону Саратова, и в какой-то момент вдруг разрыдалась, руки мои затряслись… Я поняла, что мне надо прийти в себя. Знаете… — она посмотрела на меня, как человек, который раздумывает, признаться мне в чем-то или нет. — Понимаете, все вокруг меня происходило словно во сне. Настолько нереальной представилась мне вся моя поездка. Думаю, сказалась усталость, ведь я очень долго провела за рулем, потом весь этот ужас, кладбище… Я подумала, что мне просто нужно отдохнуть, расслабиться. И я свернула с трассы, покатила в сторону леса. Погода была отличная, солнечная, я оставила машину возле леса, а сама, расстелив одеяло, решила просто поспать. Вокруг не было ни души. Тепло, тихо… И я уснула. Потом проснулась, открыла глаза и вдруг увидела, что вокруг меня вся поляна просто усыпана земляникой. Спелой земляникой! И я, лежа на одеяле, принялась эту землянику есть… Потом встала, взяла из машины пакет и решила собрать земляники в дорогу.

Она, задумавшись, усмехнулась своим мыслям и воспоминаниям. Слабая улыбка осветила ее бледное лицо.

— Земляника, какая же она была сладкая… Я довольно далеко отошла от машины, шла вдоль кромки леса все дальше и дальше, потом увидела какие-то грибы, но я в них не разбираюсь; сначала собрала, а потом все-таки выбросила — куда они мне, до Москвы я их не довезу. Ну вот. А потом я вернулась к машине и не сразу увидела его… того человека… А когда увидела, то поняла, что он роется в багажнике. Я от страха просто остолбенела. Думаю, мы одновременно увидели друг друга. Думаю, не надо объяснять, как я испугалась. А вот зачем он за мной погнался — не понимаю…

— Он догнал тебя? — Я и сам не осознал, как перешел на «ты». Меньше всего мне хотелось услышать, что девушку изнасиловали.

— Да, догнал, повалил на землю, я от страха или не знаю уж от чего, может, просто поняла, что меня могут убить, с силой ткнула пальцами ему в глаза… У меня вот, видите?

Она протянула вперед руку, и я увидел, что из пяти три ногтя короткие, два — длинные, острые.

— Я сломала ногти… Думаю, повредила ему глаза или глаз… Может, у него в руках что-то было, не знаю, камень или железка… Он больно ударил меня по голове, но я нашла в себе силы подняться и побежать… А он, эта скотина, еще выл, держась за лицо… Не помню, сколько я бежала, но потом, думаю, потеряла сознание. Это счастье, что он меня не догнал…

Я смотрел на нее, готовый задать множество вопросов. Вся ее одежда была чистой. После такого нападения она должна была выглядеть совершенно иначе.

— Все мои деньги, вещи… Думаю, что он вернулся к машине и все забрал. Возвращаться туда я уже не могла, мне было страшно. Я полями, через какие-то пустыри вернулась в город, спросила у прохожих, где можно продать золото, у меня была цепочка и кое-что еще…

— Ты помнишь, где была? Куда отнесла свое золото? — Я произнес это автоматически, как человек, привыкший задавать подобные вопросы.

— Да, помню. Это неподалеку от немецкой церкви, там улочка небольшая ведет к базару. И старик сидит, румяный такой, довольный. Уж не знаю почему, но мне почему-то хотелось его ударить…

И тут я рассмеялся. Она не обманывала меня, и у старика того, его фамилия Хорн, действительно розовые щеки, как у людей, у которых сосуды расположены близко к коже. И много кто хотел бы ему вмазать по физиономии.

Но главное, что случилось в этот вечер, — это мое растущее доверие к девушке по имени Лина. Да, я знал, что все проверю, что просто не смогу все это оставить вот так и забыть. Понимал, чувствовал, что будет какое-то продолжение. Но просто, если после ее рассказа про нападение мне показалось, что она лжет, потому что уж слишком чистой была ее одежда, да и она сама, то после того, как она рассказал мне про Хорна, я успокоился.

— Что было потом?

— Вот сейчас мне начинает казаться, что все это было словно не со мной… или же мной кто-то руководил. Иначе как объяснить, что я на эти деньги сняла номер в гостинице, а перед этим зачем-то купила краску для волос, покрасилась…

— Это инстинкт самосохранения, — поторопился я сделать вывод, с удовлетворением отмечая про себя, что она привела себя в порядок в гостинице. — Чтобы он, этот человек, который на тебя напал, не узнал тебя… Значит, ты сняла номер в гостинице? В какой?

— Такое дурацкое название… «Голубка».

— А здесь, возле моего дома, ты как оказалась?

— Врать не стану… Я из всех местных следователей и оперов выбрала именно вас. К счастью, у меня телефон не разбился, и я с помощью интернета пыталась найти человека, которому я могла бы все это рассказать.

Вот тут я удивился. Она была со мной так искренна, что все мои последние сомнения рассеялись. Ведь она могла бы придумать, что оказалась на этой скамейке перед моим домом случайно, однако нет, она вычислила меня!

— Но почему я?

— Вы неженатый, молодой. Я прочитала интервью с вами.

— Да, понимаю, но почему сразу не обратилась в полицию?

— Я вообще боюсь полицейских, не знаю почему. Думаю, сериалов насмотрелась. Я им не доверяю. Подумала, что обо всем расскажу в спокойной обстановке. Я целый день бродила по городу, устала, выспалась на пляже… Потом пришла сюда…

— А как адрес мой узнала?

— Можно я не скажу? Пожалуйста! Я-то уеду, а этот человек местный, зачем ему проблемы?

— Ну ладно, тоже правильно.

Потом она сказала, что так нервничала, когда ждала меня уже здесь, возле моего подъезда, что в какой-то момент почувствовала дурноту, и все… Потеряла сознание.

— У него нос перебит, — вдруг сказала она. — Нет, это не я его ударила, я-то его по глазам… У него давно нос перебит. Он похож на уголовника. У него на переносице вмятина, а на конце такая бульба… нос картошкой… Он отвратительный. Он явно уголовник. Весь в наколках.

И тут я похолодел. Нет, этого не может быть! Два дня тому назад из следственного изолятора сбежали двое — бандит по кличке Рокот и его правая рука — Миха. Рецидивисты, головорезы, убийцы. Их привозили на следственный эксперимент на Графское озеро, где они перерезали целую семью, отдыхающую на диком пляже. Один из оперов снял с них наручники, чтобы они показали, как действовали, как наносили удары.

— Ты видела только одного бандита? — осторожно спросил я, зная, что во время бегства один из бандитов был ранен. Василий Хомяков, наш опер, успел выстрелить и ранил Миху. Все произошло очень быстро, бандиты бросились в разные стороны и скрылись в густом ивняке, окружавшем озеро. Они так быстро исчезли, словно их и не было! Вся полиция на ушах, прокурор в панике, к Графскому озеру стянули бойцов Госгвардии…

— Я видела только одного, — сказала Лина, и я заметил, как она содрогнулась. — Но мне хватило.

— Ты могла бы показать это место, где все произошло?

— Конечно.

— А сейчас ты в состоянии поехать со мной и показать?

— Разумеется! Да я для этого и пришла! Я все покажу и готова еще раз рассказать, но только при условии, что официально меня как будто бы и не было.

— В смысле? Почему? Ты же свидетель! Причем важный свидетель!

— Если бы я готова была ко всему этому, то я пришла бы прямо в полицию, — сказала она, стуча зубами. — Но мне нужно обратно, домой. В Москве у меня маленькая дочка. Я оставила ее с соседкой, но мне надо вернуться. Немедленно! Я же все рассказала. А сейчас могу все показать. Вы же можете представить все дело так, как будто бы вам был анонимный звонок и вы сами нашли мою машину.

— Но если найдут твою машину, то все равно будут тебя искать.

— Хорошо, тогда я на машине и уеду. Вы снимите отпечатки пальцев… — Она явно не знала, о чем просит. Не понимала, насколько все серьезно и что я не могу пойти на должностное преступление и вот так взять и отпустить ее.

— Дождев, что мне делать? Я не готова к тому, чтобы стать официальным свидетелем. И если вы сейчас предадите меня, то я просто буду молчать и не произнесу ни слова. А если понадобится, то скажу, что вы на меня давили. Не знаю, что я сделаю… Но мне нужно вернуться домой. Ну будьте же вы человеком! Помогите мне!

— Тогда чего же ты хочешь? Я не понимаю.

— Я хочу, чтобы этого Рокота или как его там… поймали и посадили в тюрьму. Если это действительно Рокот. Он же наверняка шарил в машине, наследил… Думаю, он взял еду, которую я приготовила себе в дорогу: там была запеченная курица, вареные яйца, хлеб… Если он, как вы говорите, беглый каторжник… ну, бандит, то наверняка был голодный, он мог спокойно и съесть мою курицу, и оставить жирные следы своих пальцев.

Уф… Еще там было то, что я взяла из дома тети Ирмы: шкатулка, в которой был золотой крестик, серебряное колечко и тысяча евро. Вот. Теперь все сказала.

— Ну, с такими деньгами он теперь точно далеко уйдет или спрячется так, что его еще долго не найдут.

Я рассуждал так, словно заранее знал, что Михи нет в живых.

— Да ты совсем замерзла… Может, выпьешь водки? Согреешься, успокоишься.

Конечно, она могла отказаться, да я особо и не надеялся, что она последует моему совету. Но, видимо, ей стало так худо, что она, помедлив немного, кивнула.

Я достал бутылку водки из холодильника, открыл банку маринованных покупных огурцов и поставил сковородку на плиту.

— И поешь немного, я сейчас яичницу приготовлю.

— Нет, я есть не хочу.

— Будем считать, что это закуска. Ты пережила сильнейший стресс. Тебе надо выпить и хорошенько закусить, набраться сил. Думаю, ты уже поняла, что легко отделалась, ты уж извини, что так говорю. Но ты ушла от Рокота, от бандита, который хладнокровно, повторяю, перерезал всю семью — мужа, жену и двух пацанов-подростков. Думаю, тебе повезло, что у него при себе не было ножа.

Наверное, я напрасно все это ей сказал, просто мне хотелось, чтобы она осознала всю степень своей везучести (относительной везучести, конечно!) и выпила. Я не мог и дальше смотреть, как ее колотит.

И это сработало. Лина взяла в руки стакан, который я наполнил на треть, и залпом выпила. Зажмурилась, поперхнулась, закашлялась, слезы покатились по ее щекам.

— На вот огурчик.

Она захрустела им жадно, так хотелось заесть горечь от водки.

— А ты? Ты тоже выпьешь?

— Мы же сейчас поедем. Не могу, я же за рулем.

— Дождев, сейчас ночь. Что ты увидишь там, в лесу? К тому же все твои эксперты спят. Рано утром и решим, как поступить.

— Лина, но я правда не знаю, как сделать так, чтобы тебя не привлекать в качестве свидетеля. Это просто невозможно, понимаешь? С одной стороны, ты хочешь, чтобы я нашел Рокота, но с другой — как я могу возбудить уголовное дело, если ты хочешь еще к тому же забрать свою машину? Да еще и после того, как с ней поработают наши эксперты? Разве ты не понимаешь, что ее будут искать? И тебя остановят на первом же посту ГИБДД! Это полный абсурд!

— Я не сильна в этих вопросах, ничего в этом не понимаю, но я говорю тебе, что мне надо вернуться в Москву. Меня там ждут.

Я подлил ей еще водки, и она выпила.

— Теперь ты, — приказала она. — Иначе я прямо сейчас уйду. Вот просто поднимусь со своего места и уйду. И ты меня не найдешь. Типа, я тебе приснилась.

Щеки ее разрумянились, исчезла болезненная бледность, да и голос ее приобрел такую приятную твердость. Она прямо на моих глазах словно приходила в себя, становилась самой собой.

— Какая у тебя родинка над верхней губой… Надо же… — она провела пальцем по моим губам, улыбнулась. — Просто создана для поцелуев.

— Хорошо, черт с тобой, — сказал я и достал еще один стакан, налил себе и выпил. — Утром так утром.

Яичница была готова, я разложил ее по тарелкам и был почему-то рад, когда Лина набросилась на еду. Утром я напою ее кофе, мы с ней поговорим, и она, я был уверен, согласится написать заявление.

В какой-то момент я понял, что она засыпает. Я решил, что уложу ее на своей кровати в спальне, а сам лягу в кухне на диване. Гостиной у меня вообще не было. Спальня, кухня и ванная комната — что еще нужно холостяку, которого к тому же еще и никогда не бывает дома?!

— Пойдем-пойдем, Линочка, вот так… — Я, поддерживая ее, довел до кровати. — Ну, ты уж сама разденься…

Но она кулем свалилась на чистые простыни. Я стоял в нерешительности. По-хорошему, ей бы раздеться, принять душ, а уж потом лечь…

И вдруг она, лежа на спине и не открывая глаз, словно машинально, неосознанно, принялась расстегивать на себе рубашку, распахнула ее, и я зажмурился. Но уходить не собирался. Не мог оторвать взгляда от ее освещенной розовой ночной лампой нежной кожи, прелестных округлостей. Стоял и смотрел, завороженный, загипнотизированный. Стянуть с себя рубашку она словно и не собиралась, или просто не было сил. Зато начала расстегивать джинсы. Джикнула молнией, засунула большие пальцы за тугой пояс, и джинсы медленно поползли вниз. Я не выдержал, схватил их за концы штанин и стянул. Тонкая полоска голубых трусиков, впалый живот, длинные тонкие ноги с розовыми ступнями.

— Дождев, — так же, не открывая глаз, прошептала она. — Ну, чего ты стоишь? Иди ко мне.

3. Лева Гурвич

Вот так спросить ее прямо, мол, ты едешь к своему любовнику, я, конечно, не мог. Все-таки она моя мама. Она-то называла его экстрасенсом, который помогает ей вылечиться от мигрени. Она никогда не говорила, что у нее просто болит голова, она называла свой недуг мигренью.

Познакомилась она с этим Виктором в прошлом году, когда ездила к подруге в Крым. Вернулась помолодевшая, загоревшая и счастливая. Давно я не видел такой мою маму. И хотя загар ее со временем сошел, улыбка еще несколько месяцев продолжала освещать ее лицо так, как если бы она втайне чему-то тихо радовалась. Конечно, я знал, что она переписывается с кем-то, что ей кто-то присылает сообщения, а она отвечает. Все эти милые сигналы, оповещавшие о том, что о ней не забывают, думают, были для нее просто музыкой. «Что ж, она еще молода, — думал я, — ей нет еще и пятидесяти, и выглядит она хорошо». Стройная, милая, женственная, такие женщины нравятся мужчинам. Но все-таки я ее ревновал к этому Виктору, чувствовал, что между ними не просто прошлым летом вспыхнул курортный роман, что там что-то посерьезнее, а потому почти уже был готов к переменам в нашей семье.

Я предполагал, как могут развиваться события. Если он проживает в Крыму, а она здесь, в Москве, то они будут искать такой вариант совместного проживания, чтобы им обоим было удобно и комфортно. Но, зная свою маму, я все же был склонен предположить, что она вряд ли осмелится привести своего любовника (или жениха) к нам домой. Квартира у нас двухкомнатная, маленькая, свою комнату я бы им никогда не отдал, и не потому, что эгоист и не люблю свою маму, а просто потому, что моя комната уже давно превратилась в мастерскую, где я писал свои картины, чем, собственно, и зарабатывал себе на жизнь. Предположить же, что «молодые» поселятся в проходной гостиной, было просто нелепо. Возможно, конечно, что этот Виктор способен купить или, на худой конец, снять жилье в Москве, чтобы не так уж резко лишать мою маму всего того окружения, в котором она проживала, в особенности общения со мной и своими подругами. Но что-то подсказывало мне, что парочка выберет Крым и теплый, мягкий морской климат. Но это в том случае, если им там обоим будет где жить.

Поэтому я не удивился, когда одним дождливым июньским утром получил сообщение от мамы, находящейся в Крыму, в котором было всего два слова: «Наш дом». К сообщению прилагался снимок огромного красивого дома, напоминающего скорее отель, в окружении платанов, пальм и кипарисов. Зеленые лужайки, голубой бассейн, белые столики с кружевными стульчиками под белыми полотняными зонтами.

Я ответил ей тоже коротко: «Я рад». После чего тотчас последовал ее звонок, и она, щебечущая, как птичка, принялась рассказывать о том, что Виктор сделал ей предложение и что она теперь, после моего одобрения, готова ответить ему согласием. Она говорила быстро, вероятно, улучив момент, когда Виктора не было рядом, и буквально за минуту сообщила, что у них гостиница, маленький ресторан, но что ей не придется там работать, там есть персонал, и что она будет просто наслаждаться жизнью. И уж не знаю почему, но мне захотелось плакать. Я испытал примерно такое же саднящее и острое чувство одиночества, как в детстве, когда мама оставляла меня в детском саду. Я понимал, что у нее своя жизнь и что она имеет право на любовь и все такое, но все равно, я посчитал себя брошенным.

Предала ли она меня? В какой-то степени да. Она же бросила меня. Исчезнут теперь из моей жизни наши с ней завтраки, обеды и ужины, наши разговоры, ее восхищение моими работами, ее улыбка, наконец. Теперь она без остатка будет принадлежать крупному лысому господину по имени Виктор. И кто знает, как он со временем станет к ней относиться. Не разлюбит ли ее. Не станет ли она раздражать его своей праздностью, предложенной им в порыве любовных чувств. Не заставит ли он ее потом разносить подносы с едой, пылесосить в номерах или стричь газоны?

После разговора с мамой, во время которого я уверил ее в том, что искренне рад за нее, и попросил, чтобы она не переживала за меня, все-таки я уже взрослый тридцатилетний мальчик, и мне как бы пора заняться устройством своей личной жизни, я стоял посреди нашей кухни и чувствовал, как по щекам моим льются слезы. Слезы брошенного мальчика. Слезы слабака. Мне было стыдно перед самим собой! Но что, если я такой, какой есть?! Я панически боюсь девушек, потому что считаю себя некрасивым и полным. Хотя мама говорит, что у меня всего-то пять килограммов лишних, что я хорошо сложен, что у меня красивое лицо с благородными чертами и густые волнистые волосы. Что я просто не могу быть некрасивым, потому что являюсь точной копией своего отца, Александра Борисовича Гурвича — настоящего красавца. Гурвич и мама не были женаты, это был роман длиной в полгода, который закончился для моей мамы настоящей драмой — Гурвич изменил ей с какой-то молоденькой балериной.

Мама не любила его вспоминать, ей было больно, и я понимал ее. Мама, красивая и нежная, взвалила на свои хрупкие плечи всю заботу обо мне, единственном своем сыне, и любое напоминание о человеке, который предал ее, вызывало в ней боль.

Быть может, она и вовсе не вспоминала бы о нем, если бы он сам время от времени не напоминал о себе звонками, сообщениями или переводами. Он прекрасно знал, что я его сын, и много раз пытался подружиться со мной. Он был известным в Москве человеком, весьма состоятельным, и сколько раз предлагал мне встретиться, поговорить — словом, пытался наладить отношения. Но боясь расстроить маму, считая, что встречи с отцом будут восприняты ею как предательство, я всякий раз отказывался от этой затем. Хотя в душе мне так хотелось, чтобы у меня все-таки был отец. Возможно, будь я другим, более сильным и мужественным, словом, настоящим мужиком, я бы и не заметил отсутствия отца в своей жизни. Но я был, повторяю, таким, каков я есть, слабым и ранимым маменькиным сынком и всю сознательную жизнь чувствовать себя незащищенным.

У нас с мамой хватало проблем. Во-первых, я рос болезненным ребенком, и маме, финансисту, приходилось постоянно увольняться с хороших мест, чтобы иметь возможность почаще бывать дома. Поэтому она мыла полы в трех местах, даже ночами. Хотя внешне ее никто и никогда не мог бы принять за уборщицу. Что бы она ни делала, за какую бы грязную работу ни бралась, она всегда пользовалась резиновыми (а потом и латексными) перчатками. В ее туалетном столике всегда было несколько тюбиков или баночек с кремом для рук. И на ночь она часто просила меня натянуть ей на густо смазанные кремом руки целлофановые пакетики, поверх которых мы надевали ей уже варежки.

Питались мы с ней всегда просто и дешево. Каши, молоко, овощи и фрукты. Мы редко позволяли себе даже курицу. Зато мама никогда не отказывала мне в покупке кистей и красок. Познакомилась с одним скучающим пенсионером, которому подсказала идею скромного бизнеса: Анатолий Петрович научился натягивать холст на подрамник и грунтовать его; мы же с мамой в благодарность за его копеечные (только для нас) холсты поставляли для него клиентов из моего окружения. Это были молодые художники, с которыми я учился в художественном училище. Потом он, проникнувшись возможностями интернета, открыл свой интернет-магазин для художников, где продавал теперь, помимо дешевых кустарных, произведенных им лично товаров, и самую дорогую акварельную бумагу, краски и пастель.

Мама с самого начала приучала меня к мысли, что заниматься живописью я должен с прицелом на продажу. Что это незазорно, напротив даже, профессионально. Вот почему я начал продавать свои работы с ранней юности. Сначала знакомым и друзьям за сущие копейки, потом цены чуть подросли, и я научился предлагать свои акварели туристам, облюбовав себе место на автобусной площадке неподалеку от Новодевичьего монастыря. Познакомился там с женщинами, торгующими сувенирами, стал отдавать им часть на реализацию. Поначалу это были совсем маленькие, но прилично оформленные акварельки с видом монастыря или московских достопримечательностей. Затем перешел на картины маслом, поскольку они стоили гораздо дороже. Потом стал развешивать свои работы в холлах спортивных клубов, салонах красоты (здесь уже мне помогала мама со своими связями).

Когда я подрос и со здоровьем у меня все как-то наладилось, и у мамы отпала необходимость мыть ночами полы в офисах, она устроилась бухгалтером в одну маленькую фирму, торгующую шоколадом, и поскольку могла заниматься своими профессиональными обязанностями и дома, то все свободное время проводила в музеях и театрах, куда ходила с подругами. Она умела заводить полезные знакомства, и одним из таких оказалась связь (полагаю, что ее можно даже назвать любовной) с одним немолодым уже художником, выставляющим свои картины в подземном переходе на Крымском Валу. По мере развития их отношений мои работы появились и в этом «хлебном» месте.

Словом, я начал вполне прилично зарабатывать, и мы с мамой наконец вздохнули свободно — бедность была преодолена, пережита.

…Тот день, когда я благословил свою маму на брак с Виктором, я не забуду никогда. Мама и раньше уезжала надолго, они со своей приятельницей тетей Розой научились (или наловчились) покупать горящие туры за границу, и теперь мама путешествовала по миру. Но эта последняя ее поездка в Крым была особенной, я вдруг особенно остро почувствовал свое одиночество. Я вдруг понял, что лишился не только ее присутствия рядом, но и возможности подолгу разговаривать по скайпу. Ведь теперь она, повторюсь, практически полностью зажила своей жизнью и принадлежала своему мужу. А это означало, что я должен был как бы оставить ее в покое. Не досаждать ей своими частыми звонками. И довольствоваться инициированными ею сеансами.

Думаю, именно в тот вечер, когда я это осознал и принял, моя рука сама потянулась к телефону, и я набрал номер своего отца.

Я знал, что с этой стороны уж точно не будет никакого предательства или негатива, что отец будет рад впустить меня в свою жизнь, тем более что я являюсь его единственным ребенком, наследником. Отец был женат на одной известной актрисе, и я не так уж и редко ревностно разглядывал их семейные фотографии на страницах глянцевых журналов. Его жена была яркой блондинкой, женщиной редкой красоты, и мне иногда казалось, что он выбрал ее и женился на ней исключительно как ценитель всего красивого и дорогого — мой отец был известным коллекционером драгоценностей и часов. Полагаю, что те скандалы, связанные с похищенными драгоценностями или кладами, что клубились иногда вокруг его имени, имели под собой вполне реальные факты. Однако у него были влиятельные покровители где-то на самом верху, а потому ему всегда удавалось выйти сухим из воды.

Сказать, что я гордился отцом, — как говорится, не сказать ничего. Да, я был горд, что являюсь сыном такого выдающегося и богатого человека. И где-то в глубине души злился на маму, которая, не сумев простить ему предательства, напрочь вычеркнула его из своей жизни, лишив меня возможности общения с ним. Да наша жизнь могла бы сложиться совершенно по-другому, если бы она позволила отцу помочь нам. Мы бы могли жить в центре Москвы, где-нибудь на Тверской, и маме не пришлось бы так тяжко работать, чтобы прокормить меня. Вот и получается, что, с одной стороны, я уважал маму и даже гордился ею, с другой — считал, что она совершила грандиозную ошибку, лишив меня возможности общаться с таким отцом.

Вот почему в тот памятный вечер я сделал то, что сделал — позвонил отцу. Я понимал, что он живет своей жизнью, что может быть занят или вообще в отъезде, у него может быть дурное настроение, да что там, он просто мог быть не готов к разговору со мной. И если бы с его стороны, к примеру, я услышал бы что-то такое, из чего бы понял, что он не желает со мной разговаривать, то и я тоже, скорее всего, вычеркнул бы его из своей жизни. Махом. И вспоминал бы этот звонок со стыдом или даже слезами досады.

Однако мой отец, услышав мой голос, даже заикаться стал от радости. Я только и слышал в трубку «Левушка… Левушка…». Он пригласил меня пообедать в армянский ресторан «У Бурчо», что на Садовнической набережной. Сказал, что пришлет за мной машину. Я даже отказаться не успел, да вообще ничего не успел. Он разговаривал со мной таким тоном и так быстро, словно боялся, что я в любую секунду могу отказаться, передумать.

— Хорошо, пап, — сказал я, чувствуя, как щеки мои начинают пылать от непривычного звучания этих слов в нашем с мамой доме. Да что там, я весь взмок! — А твоя жена?

— Не беспокойся. Она на гастролях до осени.

Приняв душ, я надел все белое и легкое — льняные штаны и батистовую рубашку, туфли из мягкой кожи, причесался сначала аккуратно, а потом просто взбил пальцами свою густую мокрую гриву. И вот стоял я, розовый после душа, чистый и большой мальчик, спрашивая себя, правильно ли я поступил, позвонив отцу. Когда, когда я уже перестану быть мальчиком и бояться кого бы то ни было? Гнева мамы, к примеру? Почему меня немного потрясывает, когда я представляю себе ее реакцию на то, что я встретился с отцом?

— Левушка, выходи, он уже у подъезда, — я услышал заботливый голос отца в трубке, которая замурлыкала примерно через сорок минут после нашего первого разговора.

— Все, выхожу.

Я спустился и увидел рядом с подъездом огромную черную машину, сверкающую на солнце. Новая, роскошная. В марках машин вообще не разбираюсь, но сразу понял, что она крутая, шикарная. Водитель за рулем кивнул мне и улыбнулся. Я подумал тогда, что водители зачастую бывают близкими друзьями своих хозяев. Или, наоборот, первыми предателями.

— Добрый день, — произнес я бодро и сел рядом с ним на мягкое сиденье.

— Меня зовут Аркадий, — водителю было примерно лет сорок, он производил впечатление неразговорчивого, но приятного человека. На нем были черные брюки и черная водолазка. И пахло от него хорошо, каким-то горьковатым мужским парфюмом.

— Лев, — ответил я, глядя, как мы медленно проплываем по двору, мимо старых вязов и тополей, как выбираемся из кирпичных трущоб на простор, как я покидаю свое прошлое и, набирая скорость, стремлюсь в будущее.

4. Лина Круль

Я понимала его возмущение и растерянность, понимала, что я нужна ему так же, как и моя машина, но у меня-то был свой план. И первая его часть уже была выполнена. Мужчина, который сейчас пытался вразумить меня, подыскивая правильные и точные слова и который очень волновался, был уже ручным.

Было раннее утро, мы пили кофе на кухне. Нам предстояла поездка в лес. Надо было разыскать мою машину, привлечь экспертов (вернее, одного, но верного и умеющего молчать), обследовать машину, снять отпечатки пальцев, чтобы убедиться, что я едва ли не стала жертвой именно Рокота. Чтобы не было ошибки. Хотя, даже если бы я и ошиблась, разве он не достоин приговора? Казни? Да он нелюдь! Убийца! Урод настоящий! Психически больной человек, который ради денег, водки и прочих удовольствий с легкостью и звериной жестокостью режет живых людей. Как поросят.

— Дождев, ты сделаешь так, как я сейчас тебе скажу, — прервала я его увещевания. Я произнесла это таким тоном, что он сразу замолчал. Словно догадался, какие слова я скажу следом.

— Лина…

— Мне не нужны проблемы. Тебе — тем более.

Я зажмурилась, вспоминая, что еще совсем недавно была в его руках и чувствовала на своих губах его губы. А теперь он был в моих руках.

— Дождев, пожалуйста, не заставляй меня произносить то, что я не хочу…

Ты, парень, допустил слабину, не выдержал, сорвался, подчинился звериному инстинкту, а потому теперь молчи и слушай, что тебе следует делать. Вот такие слова вертелись на моем языке, и он это, я думаю, понял.

— Уверена, что у тебя есть человек, которому ты доверяешь и который поможет тебе в твоем деле. Сначала мы поедем туда вдвоем, ты первый все осмотришь, потом позвонишь своему человеку и попросишь его приехать туда. Я на время спрячусь. После того как он соберет все материалы для исследования, вы с ним уедете. А я сяду в свою машину и поеду домой, в Москву. Я тебе уже говорила, у меня там маленькая дочь, Уля.

— Но так нельзя…

— Ты знаешь номер моего телефона, я тебе его сообщила. Как видишь, я не прячусь. Оставлю тебе и свой адрес в Москве, ты всегда сможешь ко мне приехать, если, конечно, сильно соскучишься. Но что-то подсказывает мне, что этого не случится. Ты живешь своей жизнью, а я — своей. Я же все понимаю: где Маркс, а где Москва.

— Ты, может, и понимаешь, а вот я — нет. Ты уедешь, и что? Как ты узнаешь, поймали мы Рокотова или нет?

— Ты же сам мне и скажешь. Позвонишь по телефону. Но главное — выяснить, точно ли это он убил… вернее… чуть не убил меня. Ты вот говоришь, мол, надо бы мне заявление написать. Зачем, если дело уже открыто? Его ищут по уже открытому делу о групповом убийстве на Графском озере.

— Да, хорошо… Но как я объясню Вадиму, я имею в виду нашего криминалиста, чья это машина и все такое?

— Я пришлю тебе денег, и ты дашь ему. Заплатишь ему за работу. Сейчас, как ты уже знаешь, у меня денег нет. Ну просто совсем. Больше того, я хотела бы у тебя одолжить на бензин.

Вот тут он оживился. Стал уверять меня, что деньги даст, что это не вопрос. И что никаких денег эксперту не надо, что если он попросит, то он сам ему заплатит.

Этот разговор мог бы продолжаться до вечера. Но мне надо было торопиться.

Фраза, готовая сорваться с моего языка, мешала мне дышать. Если ты все испортишь… Дальше слова не находились. Потому что это была бы уже угроза. Я бы сделала это, обязательно. Если он способен на то, чтобы причинить мне боль, рассуждала я, тогда что же может остановить меня заявить на него об изнасиловании? Он следил за мной все утро, он знал, что я ношу в себе его семя, что я не принимала душ. И он понимал, что это не потому, что я пренебрегаю гигиеной. Его семя во мне — улика, способная разрушить, по большому счету, всю его жизнь, я уж не говорю о карьере.

Думала ли я тогда о том, что могу забеременеть? Да, думала. Пару минут, не больше. Но по срокам этого не должно было случиться. Хотя я давно уже не следила за своим циклом, ни к чему мне это было. Последний мужчина, которого я подпустила к себе, заглядывал ко мне года три тому назад. Не до того было. Москва — суровый город, надо было как-то зацепиться, закрепиться, просто вжиться в него. Мужчины же всегда выпивали из меня энергию. Вот только с Дождевым все было не так. Напротив, после его объятий я чувствовала себя невероятно бодрой и полной сил. Он был очень нежен, очень хорош. И теперь я сидела перед ним, как последняя тварь, молча шантажируя его и угрожая подлостью.

— Хорошо, я сделаю все так, как ты просишь, — вздохнул он. — Но с условием, что ты действительно не скроешься из виду, что ты будешь на связи…

— Обещаю.

Я знала, что сдержу свое обещание. Мы были нужны друг другу. Во всяком случае, тогда. Да и куда мне прятаться от мента? Ну, пусть от следователя? Он наследил в моем теле, я же наследила в его жизни. Мы были теперь повязаны. Да и вообще, я не боялась его, потому что преступление совершил тот, кого мы называли Рокотом.

Мы поехали в лес, я безошибочно показала ему, куда надо свернуть с основной трассы, и уже очень скоро я увидела свой серебристый «Фольксваген». Оскверненный, разграбленный, в брызгах крови…

Я приблизилась к нему в страшном волнении. Багажник был выпотрошен, бардачок — тоже. Какие-то обрывки бумаг и документов валялись рядом, на примятой траве, и легкий ветерок шевелил их.

— Как я и предполагала, сумки с едой нет, — сказала я с отвращением, представляя себе упыря, поедающего курицу, вгрызающегося своими желтыми зубами в жирную куриную мякоть. Но все равно — моя роль давалась мне с трудом.

— Смотри, а это что за сумка? — И Дождев, тоже взволнованный и бледный, несколько раз обойдя машину, вдруг заметил неподалеку в кустах коричневую кожаную сумку. Мою сумку. А в ней — паспорт. Мой паспорт — на имя Лины Яковлевны Круль.

— Дождев, смотри… — Я присела и показала ему на вымазанную чем-то бурым и липким, блестевшим на солнце, траву. — Что это?

— Похоже на кровь…

И он, подгоняемый моей подсказкой, устремился по кровавому следу вдоль лесной, поросшей редкой травой дороге, пока не наткнулся на труп.

Я стояла и смотрела ему вслед. В сущности, можно было уже и заканчивать это представление. Я уже знала имя, вернее, погоняло этой твари, что начала протухать на солнце. Миха.

Еще один пункт моего плана был выполнен. Дождев нашел труп. Вот теперь ему можно было вообще забыть про мою машину. Просто якобы кто-то позвонил, какой-то аноним, и сказал, что рядом с лесом, на земляничной поляне, обнаружили труп уголовника по кличке Миха. Того самого преступника, которого подстрелили при побеге. И что прикончил раненого Миху его же подельник — Рокот.

— Лина? — позвал Дождев. — Ты его видела?

Я медленно двинулась к нему. Остановилась рядом с трупом. Посмотрела на него. Уже другими глазами.

— Но если это Миха, тот, которого подстрелил твой товарищ во время побега, то почему же тогда у него из живота торчит нож?

У меня голова закружилась, жуткие картины пронеслись перед моим внутренним взором, а во рту снова появился железистый привкус, как тогда, перед обмороком. Я побоялась, что упаду.

— Дождев… — я прислонилась к нему, и он обнял меня, прижал к себе и легонько поцеловал в щеку.

— Это Рокот, — сказал Дождев. — Его почерк. Он всегда бьет ножом не в грудь, а в живот. Но иногда — по горлу…

Здесь меня словно током ударило, и перед глазами замелькали кровавые картины.

— … это он убил своего подельника. Миху. Думаю, тот был ранен и не мог дальше идти.

— К тому же тысячу евро ни с кем теперь делить не надо, — сказала я, вспоминая кружевную скатерть в доме тети Ирмы и большой желтый конверт с деньгами, которые теперь кормили и поили этого борова со звериным оскалом. Целая тысяча евро! Сколько же времени Ирма собирала эти деньги, чтобы подарить своей племяннице перед смертью?

— Ну так что? Теперь, когда ты все увидел своими глазами, ты можешь позвонить своему криминалисту или эксперту, не знаю, как у вас это называется, и договориться с ним, чтобы он обследовал мою машину?

— Да, конечно… — Он словно очнулся и теперь стоял напротив меня, морща лоб. Я понимала, что предложенный мною вариант развития событий его не устраивал. Но он обещал, а потому должен был сделать все, как мы договорились.

По правую сторону от меня шумел, источая свежий хвойный дух, лес, по левую простирался луг, поросший одуванчиками и клевером. А над головой по нежно-голубому небу лениво проплывали легкие, похожие на пух облака. И все вокруг было заполнено теплым солнечным светом. Я почувствовала, как внутри меня копятся подступившие к самому горлу рыдания. Ну как, спрашивала я себя, как природа или Бог могли допустить такое осквернение всего живого и прекрасного, как вообще мог родиться этот дьявол, это чудовище?!

Дождев договорился со знакомым криминалистом о встрече и вернулся в город. Понятное дело, что обсуждать его участие в этой несанкционированной экспертизе надо было где-то в нейтральном месте и уж никак не на месте преступления. Если бы я знала, какие отношения связывают их, дружеские ли, или просто они коллеги, то мне было бы проще понять, чем могут закончиться эти переговоры. Но поскольку я не знала вообще ничего об этом человеке, то и размышлять о том, чем закончится разговор и примет ли эксперт предложение Дождева или нет, не было смысла.

Я подождала, пока машина Дождева скроется за поворотом, и бросилась в лес. Я бежала на ослабевших ногах по мягкой сухой пружинистой хвое, и солнце, разрезанное на сияющие лучи мелькающими передо мной розоватыми сосновыми стволами, слепило мне глаза. Многие сосны были помечены мною (заколка для волос, шнурок кеда, куски разорванного яркого желтого пакета), и я довольно быстро нашла это место — упавшую сосну, похожую на сухой скелет горбатого великана, густо присыпанную рыжей мертвой хвоей. Вряд ли какой-нибудь грибник обратит внимание на то, что сосна эта в одном месте прикрыта совсем свежими сосновыми ветками. Я, приблизившись к этому небольшому и растрепанному шалашу, опустилась перед ним на колени, сняла трясущимися руками самую большую ветку сверху и, увидев лицо, припыленное землей и хвоей, разрыдалась. Во всяком случае, именно такую картину я «увидела».

— Я вернусь, — прошептала я, задыхаясь от слез. — Еще до заката.

5. Дождев

— Старик, вот только не спрашивай, зачем мне это нужно. Все равно не смогу рассказать. Прошу тебя, сделай свою работу, постарайся, чтобы никто ни о чем не узнал. А я заплачу тебе. Вот сколько скажешь, столько и заплачу.

Мы сидели с моим коллегой, криминалистом Вадимом Лавровым, в кафе, и я впервые не знал, как себя вообще вести, что говорить, чтобы только добиться желаемого. Конечно, работа следователя предполагает широкий спектр несанкционированных действий, нарушение закона и каких-то правил, и все мы время от времени перешагиваем грани дозволенного, чтобы добраться до истины. Но до встречи с Линой, с этой странной девушкой, я позволял себе все эти нарушения исключительно ради дела, и никогда мои дела не пахли деньгами. Ни я никому не платил, ни тем более мне. Сейчас же я предлагал Лаврову проделать свою работу частным, так сказать, образом и даже готов был заплатить ему за это.

— Да брось ты, Дима! О каких деньгах ты вообще говоришь? Я что, не понимаю, что раз ты меня о чем-то просишь, значит, это для тебя важно. Да я и лишних вопросов задавать не буду. Все сделаю, как надо.

Его задача сводилась к тому, чтобы обследовать машину, найти по возможности все следы, которые могли оставить там все, кто к ней прикасался, в том числе и кровь.

— После того как ты закончишь свою работу, я отвезу тебя обратно в город, и ближе к вечеру, полагаю, тебя вызовут снова, но уже на труп.

Вадим молча посмотрел на меня, словно надеясь услышать какие-то объяснения. Но не услышал.

— Хорошо, поехали уже. Заинтриговал, ничего не скажешь.

В сущности, в нашем городе было относительно спокойно. Но если уж случалось что-то, то как-то уж слишком громко, жестоко, мерзко. То школьницу изнасиловали, да так страшно, что мне потом несколько ночей снились ее стертые о землю пятки… То трое братьев-строителей утонули в Графском озере. То студентку музыкального училища сожгли на ритуальном костре в поле. Теперь вот бандиты резню устроили, да плюс еще и побег!

Занимаясь машиной Лины, я отгонял от себя какую-то теплую и успокаивающую мысль о том, что, несмотря на всю сложность ситуации, я, по сути, так или иначе, не пренебрегая своими профессиональными обязанностями, собирался параллельно расследовать дело, связанное с Рокотовым. Грешно, конечно, говорить, но труп Михи, его подельника, пришелся в тот день, прямо скажем, кстати. И даже после того, как Лина исчезнет из моего поля зрения, укатив на своем стареньком «Фольксвагене» в Москву, я как бы останусь при деле, то есть при трупе. И мы продолжим поиски Рокотова.

Приближаясь к лесу в компании Лаврова и всматриваясь в горизонт, я поймал себя на том, что беспокоюсь за Лину и что мне важно, чтобы ее там, возле машины, не было, чтобы Вадим не заметил ее. Но, к счастью, мои опасения казались напрасными — Лины не было.

Вадим со своим чемоданчиком расположился на траве и принялся работать. В ветвях деревьев щебетали птицы, лес шумел встревоженными легким ветром деревьями, и наше с Вадимом молчание воспринималось, думаю, обоими как-то неестественно.

— Моя знакомая влипла по уши, — тихо сказал я, глядя на спину Лаврова, нырнувшего в салон машины. — Он бежал за ней, ударил по голове… ей удалось сбежать, и тогда он вернулся и забрал все, что было в машине. Я должен узнать, на самом ли деле это был Рокотов. Вадим…

Пока я говорил, Лавров не шевелился, словно боялся пропустить хотя бы слово. Когда же я замолчал, он выбрался из салона и, поджав губы, понимающе кивнул, явно довольный тем, что я хотя бы частично посвятил его в свою тайну.

— И еще… Мы сейчас уедем, а потом, как я тебе уже сказал, вернемся, но уже официально, на труп.

— А труп уже есть, или он пока еще жив? — Вадим любил мрачно пошутить.

— Он там, чуть подальше, потом покажу…

Где могла все это время прятаться Лина? Только в лесу. Больше негде. Возможно, она устроилась на каком-нибудь поваленном дереве и теперь сидит, наблюдая за нами. Или же забрела подальше, чтобы случайно не выдать свое присутствие.

Лина. У меня было стойкое ощущение того, что она меня околдовала. Как я мог не сдержаться и наброситься на нее? Я, человек, который до этого момента всегда умел держать себя в узде, презирал и считал слабаками и идиотами всех тех мужчин, на которых я собственноручно заводил дела об изнасиловании. Неужели это дремучее, заложенное в нас самой природой, грубое и неотвратимое желание спариваться настолько сильнее нашего разума? Животный инстинкт накрыл меня с головой (хотя правильнее было бы сказать, накрыл нас с Линой одним одеялом). Возможно, дело было и не в спаривании (какое отвратительное, хотя и верное словцо), а в желании согреться в объятиях друг друга. Мы оба захотели тепла. Я, забывший, что такое женская ласка и полностью отдавший себя работе, и Лина, перенесшая сильнейшее потрясение, она же чуть не погибла! Да, может, именно это желание любви и бросило нас друг к другу, но ведь это как посмотреть! Учитывая сложившуюся ситуацию, Лина могла попросту соблазнить меня, чтобы потом заставить меня помогать ей (оставим в черных скобках ее так и не озвученный грязноватый шантаж).

Но я почему-то не злился на нее. Да и не боялся вовсе. Не верил, что она, в случае, если я откажусь помогать ей, заявит на меня за изнасилование. Понятное дело, она подстраховалась, обойдя стороной ванную комнату, где могла бы смыть мое свежее ДНК. Почему бы и нет? Откуда ей знать, как я себя поведу, не сдам ли ее? Что ж, она действовала как бы даже правильно, защищая себя. К тому же ее можно было понять. Вряд ли ее, важную свидетельницу, отпустили бы так быстро. И машину бы отогнали в гараж, да и ее бы допрашивали по полной программе. А у нее маленький ребенок в Москве. У нее своя жизнь.

Словом, наблюдая за работой Лаврова, я, как мог, оправдывал себя, находя все новые и новые доводы в свою же пользу. К тому же она была всего лишь свидетельницей, а не подозреваемой. По сути — жертвой. И единственное, что она хотела, это знать точное имя человека, едва не убившего ее. Что в этом плохого или подозрительного?

Хотя вот для меня лично все и без того было ясно (тем более что труп Михи был рядом), что на Лину напал именно Рокотов. Тем более что она в точности описала внешность нападавшего — все приметы совпадали. И что мешало ей просто взять и уехать, помахать мне ручкой, а не усложнять все этими отпечатками пальцев?

Часа через два, измученный своими раздумьями, я свел все то, чего не мог понять в поведении Лины, просто к ее стрессу и на этом поставил для себя точку.

Завершив все манипуляции и уложив все свои инструменты и пакетики в чемоданчик, Лавров сделал мне знак рукой, мол, все готово, после чего мы с ним сели в машину и поехали в город. Заигравшись в частного эксперта, он даже не потребовал от меня, чтобы я показал ему «какой-то там» труп. Ему точно полагался гонорар.

Оставив Лаврова в лаборатории, я поспешил вернуться в лес. Я должен, должен был попрощаться с Линой, я хотел посмотреть ей в глаза. Я должен был, наконец, проверить, не приснилась ли она мне. К тому же я сгорал от желания прикоснуться к ее губам. Сухим и горячим, при воспоминании о которых мне становилось жарко.

Но, вернувшись в лес, я еще издали увидел, что машины нет. Уехала. Не попрощалась. И вдруг я словно окаменел. Нога резко нажала на педаль тормоза. Пот катился по моему лицу. Деньги. Я же не дал ей денег на дорогу! Где она теперь? Судя по всему, тех денег, что она выручила от продажи своих скромных украшений, было совсем мало.

Я позвонил ей. Хотя понимал, что рискую. А вдруг когда-нибудь, при самом дурацком раскладе, когда каким-то изуверским образом кому-то станет известно о существовании таинственного «Фольксвагена» и меня заподозрят в связи со свидетельницей, этот звонок всплывет, как улика? Ну и пусть.

Длинные гудки. Ну, конечно. Ей сейчас, значит, не до меня. Она мчится в свою прежнюю жизнь с единственной целью — забыть о том кошмаре, что ей пришлось пережить.

Я прибавил газу, свернул на лесную дорогу, чтобы поскорее добраться до места, где должен был оставаться труп Михи. Вот если бы я его не нашел, тогда подумал бы, что просто сошел с ума или что меня как-то уж совсем по-крупному и подлому провели, подставили. Разные дурацкие и совершенно бессмысленные предположения зароились в моей голове.

Но труп был на месте. И мне надо было действовать. Я позвонил дежурному, и уже через полчаса на место преступления прибыла вся наша группа вместе с прячущим от меня глаза Вадимом Лавровым, а через четверть часа подъехала и прокурорская машина — колесо правосудия завертелось. Я был наполовину спасен.

6. Лина

Была глубокая ночь, когда я, уже не чувствуя своего тела и изнывая от боли в спине, при свете почти погасшего фонаря положила на свежий холм под старой сосной несколько больших колких и крепко пахнущих хвойной смолой ветвей. Мне бы очень хотелось украсить могилу букетом полевых цветов или венком из ароматной земляничной поросли (картинка, возникшая в моем воображении, вызвала горькую усмешку), но слишком уж быстро наступила ночь, утопив в своей густой синеве и земляничную поляну, и цветущий луг. А лес вообще пугал меня своей жуткой чернотой и странными звуками. Словно с приходом ночи начали просыпаться какие-то неведомые мне звери и птицы. Возможно, по тропинкам блуждал, мучаясь бессонницей, старый лось или вспархивали какие-то ночные птицы.

Я бросила лопату в кусты, достала бутылку с водой и, сорвав порванные резиновые перчатки и бросив их на землю, принялась отмывать руки от земли. Меня колотило. Впрочем, как и все эти последние сутки.

…После того как Дождев со своим коллегой-экспертом покинули место преступления, я, быстро выйдя из леса, села за руль и покатила по объездной дороге к городу. Я уже примерно понимала, где нахожусь и как мне лучше пробраться к центру, к рынку, где мне необходимо было купить шнурки, лопату, резиновые перчатки, простыни или одеяло и фонарь. Купив все это, я вернулась и спрятала машину за густыми зарослями дикой смородины, росшей неподалеку от хвойного леса, где мне предстояло копать могилу.

Прежде чем выйти из леса, я разыскала в темноте свой тайник, раскопала его, извлекла из-под земли сумку, вернулась с ней в машину и поехала в город. Я не могла не попрощаться с Дождевым, я должна была его поблагодарить. К тому же мне просто необходимо было занять у него денег на дорогу. Конечно, мой ночной визит к нему он мог бы расценить исключительно как желание разжиться деньгами, но у меня просто не было другого выбора. Мне надо было срочно возвращаться в Москву.

Оставив на всякий случай машину в соседнем дворе, я вошла в подъезд Дождева, поднялась к нему и позвонила.

Он распахнул дверь.

— Ты?

Он был удивлен, потрясен, он смотрел на меня, как на привидение.

— Господи, как же я рад! Входи! — И он, схватив меня за руку, буквально втащил в дом. — Я уж и не надеялся увидеть тебя!

— Прости меня, Дима… Я приехала поблагодарить тебя.

И тут он, в ярком свете рассмотрев меня, вероятно, выглядевшую как шахтер после рабочей смены в шахте, на некоторое время просто онемел.

— Да что с тобой случилось на этот раз? Где ты была? Почему в таком виде? И что вообще с тобой происходит?

У меня не было ответов на эти вопросы, да и силы закончились. Делиться с ним всей правдой было рано. И хотя меня мучили сомнения, и я совсем не была уверена, что все сделала правильно, и, возможно, Дождев подсказал бы мне более легкий и безопасный выход из создавшегося положения, я посчитала, что недостаточно его знаю, чтобы открыться ему.

— Мне надо в душ, — взмолилась я. — Пожалуйста, ни о чем не спрашивай.

В ту ночь я была на грани как нервного, так и физического истощения. Я так была вымотана, что, забираясь в душевую кабину, оставила двери ванной комнаты приоткрытой на случай, если вдруг потеряю сознание. Предполагаю, что и Дождев, обрадовавшийся поначалу, что заполучил меня на целую ночь, увидев меня, выходящую после душа и едва стоящую на ногах, все понял и, напоив меня чаем с бутербродами, уложил спать.

Думаю, что тогда я и не осознавала, что те двое суток, что я пробыла в другом измерении, перевернут всю мою жизнь и положат начало страшным душевным переживаниям, хронической бессоннице и паутине бессовестной лжи, в которой я с каждым днем буду увязать все больше и больше, пока этот кокон не сомкнется над моей головой.

Утром он разбудил меня поцелуями. Он был так нежен со мной и так прекрасно молчалив, что я не могла не поблагодарить его за это отсутствие вопросов.

— Ты вся переполнена тайнами, Лина, — сказал он, и я, лежа на его плече, готова была разрыдаться. Знал бы он о том, что на самом деле произошло со мной там, в лесу. Понял бы меня или осудил? Скорее всего, он до конца своих дней испытывал бы ко мне отвращение. Подумал бы, что я ненормальная. Что так, как поступила я, не поступил бы ни один нормальный человек.

— У нас у всех есть свои тайны, — сказала я. — Я же тоже ничего о тебе не знаю. Ты молодой, красивый мужчина, а живешь один. Почему?

— Да как-то не сложилось у меня с женщинами. Думаю, ты хотя бы поверхностно представляешь, какая у меня работа. Она отнимает слишком много времени и сил. Не каждая женщина способна принять это и понять.

— Да, я видела много сериалов о ментах…

— Вот ты бы смогла жить со мной, к примеру?

— Не знаю…

Конечно, вежливо было бы сказать, что могла бы. Ну просто так, хотя бы гипотетически. Но я не сказала этого. Не хотела дать ему хотя бы сколько-нибудь надежды на продолжение нашего романа, не говоря уже о том, чтобы поговорить о создании нашей с ним семьи. Все это тогда казалось мне абсолютной глупостью. Мои мысли были заняты маленькой девочкой Ульрикой, Улей, которая ждала меня дома, в Москве. И я должна была торопиться. Наша няня, должно быть, тоже заждалась. Два дня тому назад я, находясь в состоянии сильнейшего стресса, сама позвонила ей и предупредила ее о том, чтобы она пока не звонила. Сказала, что возникли некоторые проблемы и что я ей потом все объясню. Я старалась говорить с ней спокойным обычным тоном, но не уверена, что у меня это получилось.

Почему я не хотела, чтобы она звонила мне? Да потому что не знала, где окажусь в следующий момент и не заберут ли у меня телефон. Конечно, тем, кто заинтересовался бы содержимым моего телефона и списком абонентов и звонков, было бы и без того нетрудно проверить, кому принадлежит номер, по которому я звонила чаще всего. Но все равно не хотелось, чтобы голос нашей няни Марины зазвучал в этом аду.

Дождев приготовил мне кофе. А я сидела за столом возле окна, смотрела на покачивающиеся ветви тополей, окружавших его дом, и думала о том, как же странно устроен человеческий мозг. Я представила себе, что происходит в моей голове во время стресса. Это все равно что взять банку с цветными леденцами и сильно встряхнуть ее — и все леденцы перемешаются. А некоторые и вовсе выпадут из банки. Вот как мои мысли. Какие-то простые понятия на время исчезли из моего сознания, словно часть мозга кто-то заблокировал.

Иначе как объяснить то, что я, оставшись в чужом городе совсем одна и без денег, вместо того чтобы отправиться в банк и сообщить об утере своей карты, не говоря уже о том, чтобы поскорее заблокировать ее (ведь она похищена!) и снять деньги со своего счета, отправилась продавать свои скромные украшения. Хотя, скорее всего, мною тогда двигал страх. Да, точно, страх.

Можно ли было назвать счастьем, что в моей практически выпотрошенной сумке, которую я тогда нашла в траве, остался мой паспорт, а в машине, в складке солнцезащитного козырька — водительские права? Ну, если и не счастьем, то, во всяком случае, хотя бы каким-то везением. Хотя и это слово как-то нехорошо корябает, досаждает. Разве, находясь в аду, можно вообще употреблять такие слова, как «счастье» или «везение»? Случай разве что.

— Вот, — Дождев положил на стол несколько пятитысячных купюр. — Как обещал.

— Лучше бы ты сообразил спросить меня, нет ли у меня в банке денег, — усмехнулась я. — У меня же крышу вчера напрочь снесло. Почему-то подумалось, что раз карты украли, значит, и деньги…

— Это уже неважно. Возьми деньги, они тебе пригодятся.

— Хорошо. Спасибо. Я обязательно верну. А пока… вот… — я сорвала с шеи черный шнурок (что купила на базаре в обувной лавке) с золотым овальным медальоном, в центре которого было выгравировано «Быстра».

— Ого, как красиво! — Дождев подержал на ладони медальон, разглядывая его. — Это не успела продать?

— Семейная реликвия, — сорвалась с губ моя очередная ложь. — Но для тебя ничего не жалко. Как разбогатею, верну тебе и деньги.

— Я не возьму медальон, — он вложил его снова в мою руку. — Тем более что это реликвия.

— Если не возьмешь медальон, то больше меня не увидишь, — сказала я, нащупывая в кармане джинсов еще один шнурок с точно таким же медальоном, на котором было выгравировано «Леда».

Дождев пожал плечами.

— Ладно, возьму. Но с условием, что мы с тобой непременно встретимся.

— Обязательно, — пообещала я, и это было настоящей правдой. Уж с кем-кем, а с Димой мне просто необходимо было встретиться хотя бы еще один раз. Может, и последний. Жизнь покажет.

Перед тем как проводить меня, он предложил заехать и купить в дорогу запеченную курицу, но я наотрез отказалась. Думаю, что я больше вообще никогда не буду покупать эти ароматные жирные куриные тушки — рожа Рокота будет мне мерещиться еще долго.

Я сказала ему, что по дороге заеду в магазин и куплю что-нибудь.

Мы вышли с ним из дома, и я попросила его не провожать меня до машины.

— А где машина-то?

— Да здесь, неподалеку.

Мы обнялись. Я чувствовала, что его просто распирало от желания обрушить на меня ворох вопросов. И чтобы этого не произошло, я почти бегом бросилась от него прочь. Не оглядываясь.

— Я буду ждать твоего звонка, — услышала я за спиной и завернула за угол. Села в машину, завела мотор и рванула с места.

Все, практически все, что запланировала, я в этом городе сделала.

Ни в какой магазин я, конечно, заезжать не стала. Вырвалась из утреннего, плавающего в теплой зеленой дымке городка на широкое шоссе и, кинув долгий взгляд на темно-зеленое пятно дальнего леса, прошептала, глотая слезы:

— Я еще вернусь. Слышишь?..

7. Дождев

Вот так и становятся преступниками. Случайно. Если бы мне сказали, что я способен на преступление, я бы не поверил. Да мне и в голову бы никогда не пришло кого-то там покрывать, скрывать важную информацию. И уж тем более кого-то подкупать. Но я сделал это. И только после того, как Лина уже уехала, когда она была далеко, я вдруг представил себе, что меня подставили, обманули, надо мной посмеялись.

Представить такое полезно хотя бы для того, чтобы почва не ушла из-под ног. С этой позиции очень правильно анализировать собственные поступки. И если ты выглядишь уж совсем дураком, то и винить во всем нужно только себя.

Я слышал, конечно, что мужчины теряли голову из-за женщины. Но не знал, что это колдовство какое-то. Что на какое-то время мой мозг просто перестал работать. Он уснул, позволив гормонам повеселиться на славу.

Чего или кого я теперь должен был опасаться? Только свидетелей, которые, находясь поблизости от машины, видели не одну, а двух девушек. Возможно, это были грибники или влюбленные, решившие уединиться в лесу. Или просто проезжающие мимо места преступления люди. Хотя место, к счастью, было все-таки глухое, тихое.

Быть может, мне просто забыть про Лину? Хотя бы на время? Заставить себя представить эту криминальную историю без нее? Что просто был звонок, анонимный, в котором неизвестный сообщил мне о том, что на лесной дороге обнаружен мужской труп. Вот и все. Вадим Лавров будет молчать, уж такой он человек — верный и порядочный. Быть может, когда-нибудь я расскажу ему все в подробностях, исключительно для того, чтобы подкрепить нашу дружбу, в знак благодарности за его молчание и преданность. Но не буду ли я выглядеть в этом случае как человек слабый и ненадежный?

Появление Лины в моей жизни было как вспышка. Наша встреча, срежиссированная ею, на самом деле выглядела случайной, почти романтической. Красивая девушка, напуганная, потерявшая на время память и в результате оказавшаяся в постели следователя, — все в лучших традициях классических детективов. Я, честно, просто не знал, как мне ко всему этому отнестись и какая роль мне достанется — героя или преступника?

Однако долго размышлять на эту тему я тоже не мог себе позволить — меня ждала моя работа. И приоритетным направлением в ней, конечно, был поиск сбежавшего Рокотова. Наши оперативники просто с ног сбились, опрашивая всех тех, кто мог знать или видеть бандита. Отслеживался также круг знакомых уже покойного Михи. Появились свидетели, которые видели и Рокота и Миху в придорожном кафе, где те покупали еду, сели в старые «Жигули», которые, как потом выяснилось, они угнали у одного пенсионера, продававшего на базаре лук и редиску, и уехали в неизвестном направлении. Видели их и в городе, в аптеке, где они покупали перевязочный материал и септик. Значит, тогда еще Миха надеялся, что выживет, сам себе делал перевязку. Да вот только пулю некому было извлечь. Хорошо еще, подумали мы тогда, что они не нагрянули ночью в больницу, чтобы под угрозой смерти заставить хирургов прооперировать рану. Вот там жертв могло быть гораздо больше.

Составляя схему передвижения бандитов и хронологию событий, я пришел к выводу, что причиной их появления за городом, в лесу, стала поломка старого «жигуленка», который они бросили неподалеку от того места, где потом Рокот и убил своего раненого приятеля Миху, ставшего для него помехой. Но убил не сразу. Скорее всего, оставшись без машины, они двинулись вдоль дороги, в сторону авторынка, где собирались угнать новое транспортное средство. Но, свернув с проселочной дороги к лесу, увидели «Фольксваген» Лины. Скорее всего, Миха отказался идти или просто не мог, и тогда Рокот его прирезал, а сам, чуть ли не перешагнув через своего подельника, направился прямиком к машине, где надеялся чем-то поживиться, а заодно и угнать ее. Лины поблизости не было, она собирала землянику на поляне, что прилегала к лесу. И, возвращаясь, вся такая спокойная и земляничная, к машине, вдруг увидела Рокота, копающегося в ее багажнике. Он увидел ее, погнался за ней, даже повалил на землю, она, если верить ее словам, ударила его по глазам, сломав себе ногти… Я так хорошо себе это представлял поначалу, пока в какой-то момент не засомневался. Как это ей удалось все-таки от него сбежать? Он, такой сильный и беспощадный, мог одной, что называется, левой уложить ее, прибить, прихлопнуть, как муху, прямо на месте. Или она всего не рассказала, или ей действительно повезло и он упустил ее? Конечно, ей повезло, потому что других вариантов предположений просто не могло быть. Договориться с Рокотом невозможно, заплатить ему, чтобы он ее отпустил, — вообще полный бред! Предоставить ему, этому зверю, сексуальную услугу взамен на свободу — об этом вообще не могло быть речи. Если бы он захотел ее, то взял бы силой, а потом прирезал. Нет-нет, Рокот был не по этой части. Убийца, но не насильник. Скорее всего, человек с глубоко травмированной психикой. Родившийся от родителей-алкоголиков, от голода и злости превратившийся в маленького зверька, а потом и в настоящего зверя, он, по свидетельствам тех немногих людей, с которыми он либо рядом проживал, либо сидел, больше всего любил поесть и выпить. Других радостей у него как будто бы и не было. Он даже не курил. И женщины представлялись ему либо источником денег, либо еды. И вот это животное сейчас либо где-то отсиживается, либо кого-то грабит и убивает.

«Я хочу, чтобы этого Рокота… поймали и посадили в тюрьму. Если это действительно Рокот». Впечатлительная и эмоциональная Лина, пережившая шок, наверняка жаждала мести, когда планировала встречу со мной. Нафантазировала себе, как она сама, лично ему отомстит. И я-то ей нужен был лишь для того, чтобы точно узнать имя преступника, чтобы по ошибке не наказать невиновного человека. Вот для чего понадобились отпечатки пальцев бандита на ее машине. Только это приходило мне в голову, когда я вспоминал подробности нашего разговора, какие-то отдельные слова и фразы. Поведение Лины было необычно даже при всех тех драматических обстоятельствах, которые ей пришлось пережить. Другая бы девушка на ее месте, дождавшись, когда бандит будет уже далеко от машины, вернулась бы и ударила по газам! И первым делом отправилась бы в полицию, где написала бы заявление о нападении. Рассказала бы всю правду, объяснила бы, что осталась совсем без средств, связалась бы с родственниками или знакомыми в Москве, чтобы ей перевели деньги на обратный путь. Или же, что было бы куда более естественным в ее ситуации, отправилась бы в дом своей тетки Ирмы, пошла бы по соседям или связалась с подругами тетки, заняла бы у них денег на дорогу. Да вариантов не так уж и мало, когда человеку нечего скрывать.

После того, как я ее отпустил, многие ее доводы и объяснения показались мне ну просто смешными. Она сказала мне, что спешит домой, к дочке, которую оставила с соседкой. Но разве соседка не человек и не поняла бы, насколько серьезна ситуация, что маму девочки чуть не убили!

«Я не готова к тому, чтобы стать официальным свидетелем. И если вы сейчас предадите меня, то я просто буду молчать и не произнесу ни слова. А если понадобится, то скажу, что вы на меня давили… Не знаю, что я сделаю… Но мне нужно вернуться домой. Ну будьте же вы человеком! Помогите мне!»

Да, конечно, бывают различные жизненные ситуации, и ей действительно надо было поскорее вернуться домой. Но, с другой стороны, она же приезжала на похороны тетки, а это все-таки предполагает не один день. Помимо самих похорон наверняка предполагалась встреча с родственниками, нотариусом или адвокатом, чтобы прояснить ситуацию с наследством. Ну и самое главное — Лина приехала в Маркс на собственном автомобиле, что уже свидетельствует о том, что она не особо-то и спешила! Будь ее время ограничено, она бы ехала на поезде, а уже из Саратова до Маркса добиралась на автобусе или на такси. Но она предприняла путешествие длиною в тысячу с лишним километров, что заняло почти двое суток, ну и к тому же характеризовало ее как человека храброго, решительного и сильного. Не каждая девушка отважится отправиться одна так далеко. Мало ли что может случиться в дороге. Так зачем она поехала на машине? Быть может, планировала увезти кое-что из того, что ей полагалось по наследству? Какие-то вещи покойной родственницы?

Чем дальше от меня удалялась Лина, тем все больше подозрений возникало у меня по поводу всего, что было с ней связано — разговоров, событий. Но главное, я потерял покой и в какой-то момент счел себя настоящим преступником. Что я наделал? Зачем ввязался во всю эту историю? И, главное, как мог дать себя, по сути, соблазнить? Попался, как какой-то голодный мальчишка! Да еще утянул с собой Вадима.

Пока прочесывали весь район в поисках Рокота, я решил не терять времени даром и отправился по адресу, где проживала Ирма Круль.

Она обитала на улице Карла Либкнехта, на тихой, прилегающей к центру, тенистой улице, ее дом стоял в ряду аккуратных добротных частных домов.

Я нашел ее адрес быстро, остановился перед запертыми воротами с калиткой, за которыми просматривался белый оштукатуренный дом Ирмы, не зная точно, как буду действовать. Обычно в таких случаях обращались за информацией к соседям. Я так и сделал. В доме из красного кирпича, по соседству, проживала немолодая уже женщина лет пятидесяти. Она открыла свою калитку, и я показал ей свое удостоверение. На ней были голубые джинсы и белый свитер. Подкрашенные рыжеватые волосы были забраны в пучок на затылке. Темные глаза смотрели с любопытством и без страха.

— Мне бы поговорить с вами о вашей соседке, Ирме Круль.

Я бы не удивился, если бы вдруг выяснилось, что я вообще ошибся адресом или что женщины с таким именем вообще не существует. Все информационное поле, оставшееся после Лины, казалось мне зыбким и каким-то опасным. Я был готов к любым неожиданностям.

Однако Ирма Круль действительно здесь проживала, но два дня тому назад ее похоронили на немецком кладбище. Соседка, ее звали Любовь Николаевна, впустила меня к себе во двор и предложила сесть за стол под яблоней. Солнце припекало, на яблоневых ветках среди густой голубоватой бархатистой листвы можно было разглядеть маленькие зеленые зародыши будущих яблок.

— Скажите, Любовь Николаевна, что вы можете рассказать о ее племяннице, Лине Круль?

— О Линочке? Да ничего плохого, конечно! — Соседка заулыбалась. — Она очень хорошая, очень. Судьба у нее трудная, ничего не скажешь, но как-то ей все же удалось устроиться в этой огромной Москве. Зацепиться, что называется. Она и работу себе нашла, и квартиру снимает. И одна, как может, воспитывает маленькую дочку. А почему вы ею заинтересовались? Надеюсь, с ней ничего не случилось?

У меня от сердца отлегло. Значит, действительно Лина проживает в Москве и у нее есть маленькая дочь.

— Какие отношения у нее были с теткой?

— Да замечательные! Лина хоть и бывала здесь редко, сами понимаете, она далеко, но звонила регулярно, поддерживала отношения. И не подумайте, не потому, что она рассчитывала на какое-то там наследство, нет. Лина, она не такая. Просто они с Ирмой были близкими людьми.

— Лина помогала тете?

— Нет, что вы. Наоборот, Ирма помогала ей, переводила время от времени деньги. Ирма была портнихой, и недостатка в клиентках не было, так что она всегда была при деньгах. Женщиной она была одинокой, ей и тратить-то, кроме Линочки и Ульрики, было не на кого. Знаете, она так неожиданно заболела… Ох, такое горе… Лина, к сожалению, опоздала на похороны. Но на кладбище они поехали, купили венок, потом мы с девочками посидели, помянули, я пирогов напекла…

— С какими девочками?

— Ну, с Линой и Танечкой, подружкой ее.

— Понятно… Она родом же из этих мест, да? У нее здесь подруги?

— Да, конечно. Но я имею в виду Танечку, подружку, с которой они приехали.

— Так она приехала сюда не одна, а с подругой?

— Ну да! Они вместе снимают квартиру в Москве, вместе воспитывают Улечку. А что? Почему вас это так интересует? Может, вы мне все-таки объясните? — Любовь Николаевна нахмурилась, напряглась. — С ними все в порядке?

— Да, не беспокойтесь, все в порядке… — Мне стало не по себе. — Скажите, я могу попасть в дом вашей соседки? Мне просто нужно кое-что выяснить. Чтобы официально туда попасть, мне надо все оформить, а на это уйдет время…

— Да без проблем, у меня и ключи есть, Линочка оставила. Но вы мне так и не сказали, что вас интересует? Что случилось? Вы же не просто так сюда пришли.

Конечно, я понимал, что мой визит вызовет вопросы, и поэтому, чтобы не раскрывать истинную причину своего интереса к Лине Круль, решил сделать акцент на какой-то мелочи, которая меня якобы заинтересовала.

Я достал медальон, подаренный мне Линой, и показал соседке.

— Скажите, Любовь Николаевна, вот эта вещь раньше принадлежала Ирме?

Женщина взяла в руки медальон, присмотрелась и покачала головой:

— Нет, никогда не видела у нее этого кулона. У Ирмы вообще было мало драгоценностей, она была женщиной скромной, носила простую бижутерию. Знаю, что у нее был золотой крестик, серебряное колечко. И все это осталось, конечно, Линочке. Я как раз была у них, когда Лина открывала шкатулку и рассматривала все это. Там были еще деньги, тысяча евро. Ирма приготовила деньги ко дню рождения Ульрики. К сожалению, ее болезнь так быстро прогрессировала, что никакие деньги уже не помогли бы. Но этот кулон я точно не видела. Нет, это не имеет к Ирме никакого отношения. Вещь, по-моему, старинная, золотая…

— Быть может, этот кулон, как вы говорите, принадлежал Лининой подруге, Тане?

— Понятия не имею… — Теперь уже соседка смотрела на меня с подозрением. — А при чем здесь вообще Таня?

— Проводите меня, пожалуйста, в дом Ирмы.

Она пожала плечами и пошла за ключами, вернулась, и мы отправились с ней в дом Ирмы Круль.

Обстановка была довольно современная, хозяйка любила комфорт и порядок. В большой комнате возле окна на столе стояла швейная машинка и новый оверлок. Возле другого окна вдоль стены тянулся длинный стол, где портниха, вероятно, раскраивала ткань. В спальне стояла широкая кровать, покрытая пушистым розовым пледом, и туалетный столик с несколькими баночками с кремом и флаконы с духами. На зеркале висели дешевые бусы разных цветов.

На книжной полке в серванте я нашел альбом с фотографиями и в присутствии молчаливой и настороженной соседки принялся его разглядывать.

— Вы не могли бы мне показать Лину? — спросил я, чувствуя неловкость от нахождения в чужом доме, да еще и без всякого на то разрешения. Конечно, я рисковал. Но в голову не шло ни одно правдоподобное объяснение моего интереса к этой семье.

Любовь Николаевна показала мне на несколько фотографий, где рядом с Ирмой, где-то молодой, а где-то уже зрелой дамой со спокойным приветливым лицом, находилась юная девушка, худенькая, с каштановыми волосами и темными глазами. Но это была не Лина. Вернее, не та девушка, которая выдавала себя за Лину.

Я вспотел, разглядывая альбом. Меня обманули, провели. Ко мне приходила совершенно другая девушка, назвавшаяся Линой Круль.

— А вы не могли бы описать ее подругу, Татьяну?

— Да что описывать-то… — Голос соседки уже дрожал. — Ровесница Линочки, высокая, худенькая, глаза карие, волосы светлые. Красивая. Может, вы мне скажете, что с ними?

— Надеюсь, что с ними все в порядке. Я не имею права пока ничего рассказывать. Меня интересует лишь происхождение вот этого медальона. И еще — у меня есть информация, что он принадлежал вашей соседке, Ирме Круль.

— Да что с ним не так-то, с этим медальоном? Краденый, что ли? Иначе с чего бы это вы им так заинтересовались?

— Надеюсь, что не краденый, — сказал я, стараясь придать своему голосу уверенность. — Хорошо, спасибо вам, Любовь Николаевна. И пожалуйста, не говорите никому о моем визите. Этим вы только навредите Лине.

Уже перед тем, как уйти, я все-таки не выдержал и задал вопрос о наследстве.

— Лина наследует этот дом и сбережения Ирмы. Сколько у нее денег, я понятия не имею, мы с Линой вообще не говорили на эту тему. Она не спрашивала, а мне неудобно было задавать вопросы.

Я записал номер телефона соседки и, распрощавшись с ней, прямиком отправился к Хорну.

8. Лина Круль

Для многих дорога домой зачастую представляется чем-то приятным, доставляющим удовольствие и приносящим покой. Для меня же это было очередным адовым витком. Нервы мои были раскалены добела. Не спасали даже таблетки и успокоительный сироп, которыми я запаслась, заглянув в аптеку на окраине областного города, мимо которого лежал мой путь. От меня за версту теперь несло валерианкой и пустырником. Я чувствовала, что за последние двое суток похудела, мне вообще казалось, что внутри меня образовалось какое-то душное и дрожащее теплое облако. Кроме того, меня тошнило.

Не помню, когда еще я переживала такое потрясение. Жизнь моя никогда не казалась мне приятной и безопасной. Закаленная грубым деревенским бытом в моей Михайловке, я, осиротев, решила обосноваться в Москве, ведь только там, как мне казалось, я могла бы найти применение моим способностям. И я за пару лет в большом мегаполисе достигла не так уж и мало. Во-первых, после многих скитаний и попыток устроиться нашла более-менее нормальную работу. Да, я была кассиром в большом супермаркете, всего лишь кассиром. Но все равно, это была работа, постоянно приносящая мне деньги. Помимо того, я подрабатывала, убираясь в расположенной рядом с домом школе. Мы могли позволить себе снять двухкомнатную скромную квартиру, почти новую, чистую и уютную. Кроме того, мы достаточно крепко стояли на ногах, чтобы воспитывать маленькую Ульрику. Няня Марина, соседка и подруга, стала частью нашей семьи. Мы полностью доверяли друг другу. Но одно дело — доверять в условиях довольно спокойно протекающей жизни, где все ясно и никому не нужно доказывать свою дружбу и преданность, и совсем другое — предложить законопослушной женщине, молодой вдове, едва оправившейся от потери мужа, нарушить закон и зажить совершенно новой, не свойственной ей жизнью. Как отнесется Марина к моему предложению? Поймет ли меня? Не осудит ли? Стоит ли ей рассказывать всю правду или же придумать вариант спасительной лжи?

Долгие часы за рулем тянулись медленно, очень медленно. И я была даже рада этому, потому что для того, чтобы придумать, как нам всем устроить свою жизнь заново, нужно было время, чтобы все хорошенько продумать.

Моя машина летела навстречу теплому июньскому ветру, мимо проносились какие-то селения, леса, поля, сады, и меня не покидало чувство какой-то оторванности от реальности. Все те люди, что жили вокруг меня, должны были быть счастливы тем, что жизнь их проста и предсказуема. Что, несмотря на все их житейские проблемы, им все равно повезло, что они не вляпались в историю, в которой увязла я. Конечно, все понемногу нарушали закон, разные ситуации толкают людей на это. Но то, что собиралась предпринять я, мне трудно было назвать нарушением закона, потому что для меня лично существовали какие-то свои законы. Законы, позволяющие не навредить близким людям. А они будут посильнее тех, что прописаны в юридических учебниках. Поступи я правильно, в соответствии с законом в общепринятом смысле, я обрекла бы на многолетние страдания маленькую девочку, ребенка, которого я любила больше жизни. Вот поэтому я должна была сделать все возможное и невозможное, чтобы она осталась при мне и чтобы никогда и ни при каких обстоятельствах Уля не узнала правду.

Когда я чувствовала, что устала и что не могу больше находиться за рулем, я делала остановки в придорожных гостиницах и кафе. И хотя аппетита не было, я заставляла себя поесть немного супу и выпить чаю. Пару раз я останавливалась, чтобы просто снять номер и выспаться. Я очень боялась, что мой организм не выдержит и я потеряю сознание прямо за рулем. Вот этого я точно не могла допустить. Поэтому, подчиняясь инстинкту самосохранения, я позволяла себе отдых.

В перерывах между мыслями о предстоящем разговоре с Мариной я, изводя себя изнуряющим желанием убить Рокота, отомстить ему, чувствовала, что теряю силы. Месть, яд которой уже разъедал мою кровь, с одной стороны, ослабляла меня, с другой — придавала смысл всему тому, что я задумала. Картины, которые я рисовала в своем воображении, где кровь лилась рекой, где раздавались выстрелы и звуки, издаваемые живым существом, в сердце которого вонзается острый нож, были какими-то болезненными, если не клиническими. Я боялась, что сойду с ума до того, как увижу Ульрику. Поэтому я отгоняла от себя мысли и про Рокота тоже. Для начала его надо найти. А чтобы найти, мне нужны были деньги. Конечно, я заручилась поддержкой и дружбой Дождева, которому по штату было положено искать бандита и сажать за решетку. Но что может сделать он, обыкновенный следователь провинциального города, с ограниченными средствами и возможностями, когда Россия — огромная страна, и затеряться в ней не так уж и трудно. Этот зверь, бандит Рокотов, эта бессердечная тварь, будет и дальше резать людей, отбирая у них деньги, чтобы набить себе живот колбасой и залить глотку водкой, и в поисках безопасного места отправится в следующую деревню или город, оставляя после себя жирный кровавый след.

Иногда он представлялся мне огромным драконом с окровавленной пастью и маленькими свинячьими глазками. А иногда — каким-то монстром, лица которого я никак не могла вспомнить.

В мои планы входило найти его. Найти и уничтожить. Но перед этим сделать ему так больно, чтобы он смог прочувствовать боль всех своих жертв, всех тех, кого он замучил до смерти.

Даже если его найдут все те, кто сейчас занимался его официальным поиском, даже если его поместят в камеру, я должна добиться того, чтобы меня впустили в эту камеру, где я расправилась бы с ним так, как задумала.

Если бы мне когда-нибудь сказали (или нагадали), что в какой-то момент своей жизни я сама превращусь в монстра, в чудовище, которое только и думает о том, как убить, разве я поверила бы? Да и могли ли те, кто знает меня как милую и кроткую девушку, улыбчивую, с распахнутыми глазами, это предположить? Когда им всем, кто был знаком со мной, скажут, что она, то есть я, совершила убийство, они замашут руками и скажут: нет-нет, что вы, она не способна на это, она и мухи не обидит! Как часто близкие говорят так об убийцах!

Где-то в глубине своего сознания я подозревала, что те чувства, что пожирали меня изнутри, рано или поздно все же отпустят меня. Что боль потери утихнет, и я доверюсь судьбе. Положусь на высшие силы, которые отомстят за смерть невинных жертв. Но пока этого не случилось, я медленно, но верно превращалась в потенциальную убийцу.

К Москве я подъезжала глубокой ночью. Мчалась по широким и гладким, как черный влажный линолеум, шоссе, с легкостью обгоняя машины и представляя себе, что лечу по воздуху. Очень опасное это состояние, когда скорость практически не чувствуешь и кажется, что ты чуть ли не стоишь на месте. Так все зыбко, страшно и вместе с тем завораживающе. И только мельканье огней и свист проносящихся рядом с тобой машин еще могут вернуть тебя в реальность. Думаю, это и спасает.

Я позвонила Марине за три часа до приезда. Она, наконец-то дождавшись моего звонка, защебетала, залилась в телефоне, мол, как же я переживала, куда ты пропала, разве так можно… Я спокойно ответила ей, что скоро уже буду дома. Зачем-то спросила, есть ли горячая вода (как будто ее часто отключали). Просто мне захотелось произнести эти два слова «горячая вода», потому что в этот момент мне сразу представлялась наша уютная ванная комната, выстроенные в ряд на бортике ванны флаконы с пеной и шампунями. За те несколько дней, что меня не было дома, я так истосковалась по теплу и уюту, по домашней чистоте и самым моим близким людям, что уже и не верилось, что я их увижу. Мне казалось, что я уезжала оттуда нормальным человеком, а возвращаюсь зверем. Быть может, в каждом человеке есть что-то звериное, заложенное самой природой, и вот у меня этого «добра» оказалось слишком много. Я тогда действительно не знала, как буду жить дальше. И вообще, что будет со всеми нами. Все те вопросы, что одолевали меня всю дорогу, так и не нашли своих ответов. И теперь я полагалась только на Марину. Она, вполне себе адекватная и правильная женщина, уж точно скажет мне, верно ли я поступила. И ответит на вопрос, что сделала бы она сама, окажись на моем месте.

Москва переливалась электрическим светом, она была роскошна своими сверкающими витринами, подсвеченными церквями и сияющими проспектами. Все нормальные люди спали. Ненормальные — продолжали растрачивать свою жизнь в ночных ресторанах и барах, клубах или совершать безумные прогулки или смертельные гонки по ночным улицам. Хотя были и такие (светящиеся окна погасших многоэтажек свидетельствовали об этом), которым было просто не до сна по разным причинам. Кто-то поджидал своего припозднившегося друга или супруга, кто-то не мог успокоиться после семейного скандала, кто-то просто страдал от клинической бессонницы или в тишине работал, творил, читал, мечтал. А кто-то, вот как моя Марина, волновался и плакал, предчувствуя беду.

В прихожую я не просто вошла, а ввалилась, падая от усталости. Ноги мои дрожали, голова разламывалась так, что хотелось только одного — проглотить пару таблеток спасительного саридона и дождаться, когда же эта боль утихнет.

Марина подхватила меня и довела до дивана. Принесла мне, перемещаясь по квартире на цыпочках в мягких тапочках, чтобы не разбудить маленькую Ульрику, стакан с водой и таблетки.

— Ты ж моя хорошая… — Она села рядом со мной и обняла меня за плечи. Немного расслабившись от того, что я все-таки дома и что жива, я отреагировала бурными горячими слезами, которые струились по щекам, заливаясь за воротник.

Марина. Вот откуда в ней это знание, это предчувствие, это внутреннее зрение? Когда я вошла в прихожую и закрыла за собой дверь, она же поняла, что я вернулась одна. Одна.

— Мариночка, — прошептала я, давясь от слез, — ее больше нет. Нет.

Она тотчас отпрянула от меня, и я по ее взгляду поняла, что она впала в какой-то ступор, что пока еще не могла воспринять мои слова. И конечно же, еще не оценила весь масштаб трагедии, навалившейся на нас, на нашу, по сути, семью.

Возможно, в эти секунды воображение рисовало ей сцены автомобильной аварии или больничных декораций (операционная, заполненная встревоженными хирургами в окровавленных перчатках), да мало ли что может воспроизвести мозг после слов о смерти молодой женщины, девушки!

Мой рассказ о том, что мы опоздали к похоронам тети Ирмы, занял не больше минуты.

— Сказать, что я во всем виновата, — ничего не сказать… — прошептала я сдавленным голосом. — Понимаешь, смерть — это так страшно. Но рядом со смертью шагает сама жизнь с ярким солнцем, теплым ветерком… Мы возвращались уже домой, проезжали мимо леса, и тогда она вдруг вспомнила, что знает одну большую поляну, где всегда было много земляники. Мы решили остановиться и проверить, так ли это… прошло много лет, все могло измениться. Думаю, что нам просто хотелось почувствовать контраст между всем тем, что мы пережили на кладбище и в доме тети Ирмы, и самой жизнью. Иначе как еще можно оценить все это? И я, будь я другим человеком, с другим характером, могла бы, к примеру, отговорить ее, поторопить, мол, нам уже пора, нас ждут Ульрика и Марина… Но я не сделала этого, о чем сейчас страшно жалею. Да что там, я страдаю…

Я рассказывала ей о том, как мы собирали землянику на той самой поляне, что возле леса, как мы радовались тому, что не все исчезло со временем и что природа еще жива, как и эта земляника. А ягоды были такие спелые, сладкие, ароматные. Мы просто горстями ее ели, потом решили собрать немного в дорогу. А она… она захотела вернуться к машине за пакетом. И я отпустила ее. Я ничего, ну просто совсем ничего не предчувствовала. Она ушла, а я углубилась дальше, вдоль леса, на самую опушку, где земляники было еще больше! И вдруг я услышала ее крик. Страшный крик. Он был недолгим…

Марина, слушавшая меня, закрыла лицо руками, словно так хотела загородиться от всего того, что ей еще предстояло услышать, узнать.

— Я повернула обратно и побежала к машине. Я неслась, как ветер. Понимала — что-то случилось. Первое, что мне подумалось, что она оступилась, ударилась, сломала что-то и что ей очень больно. Но когда я уже увидела машину, то глазам своим не поверила… Дверца была открыта, и какой-то человек наполовину скрылся в ней, словно что-то искал. И ее, моей голубушки, не было видно. Я не стала кричать, чтобы не спугнуть этого человека. Я вошла в лес и стала спускаться к машине, прячась за деревьями. И когда уже подошла к самому краю леса, вот буквально в нескольких шагах от меня стояла машина… И тут я увидела ее.

Картина, которую я не забуду теперь никогда в жизни, возникла у меня перед глазами так явственно, что на меня словно пахнуло запахом хвои и свежей крови…

Ей так полоснули по горлу, что голова запрокинулась, как у убитой косули или олененка. Зияющая рана, мокрая от крови трава, залитая кровью футболка…

— И тогда я закричала… Непроизвольно! Знаешь, вот так… А-а-а-а… Думаю, у меня кожу с горла сорвало, когда я так заорала… Если бы не это, может, я нашла бы способ как-то ударить его, у меня было время найти корягу, да и обрушить ее на его голову. Тем более он стоял в такой позе, копаясь в бардачке машины, что мне нетрудно было его прибить. Но мой крик сделал это невозможным. Бандит этот выбрался из машины, обернувшись на крик, и увидел меня. Бросился ко мне. И вот, что было потом, я почти не помню… Я бежала так, что не чувствовала, как меня царапают ветки деревьев, я куда-то проваливалась, как-то перелезла через завалы старых сосен… Они казались мне раскаленными, потому что было больно рукам, ногам…

— Так ты убежала от него?! — Марина крепко прижалась ко мне, счастливая, вероятно, уже тем, что сохранена моя жизнь, что я здесь, рядом, живая! Хотя слово «счастливая» — весьма условно. Она вцепилась в меня, как в оживший призрак, сама еще не до конца осознавая, что мне удалось выжить.

— Да, мне повезло. Я убежала, провалилась в какую-то яму, спряталась там в кустах… Он огромный и неповоротливый. Он может только резать своим острым ножом. Его фамилия Рокотов… — И я рассказала Марине о том, как спланировала встречу со следователем Дождевым, как заручилась его поддержкой, тем более что вся полиция ищет Рокота, убийцу-рецидивиста, бандита, который, вырвавшись на свободу, вырезает целые семьи.

— Где она теперь? Где ты ее оставила, в… морге? — мокрыми от слез губами прошептала Марина. — Мы должны теперь ее забрать, чтобы похоронить?

Вот и наступил тот момент, которого я боялась больше всего. Я окончательно растерялась, потому что именно тогда я вдруг поняла, что совершила преступление. И что теперь, рассказав всю правду, я могу потерять и Марину.

— Марина… Не знаю, как тебе и рассказать…

Я замолчала, отвернулась даже от нее. Сейчас она скажет мне, что я поступила бесчеловечно, что так нельзя, что это просто идиотизм!

— Ты похоронила ее в лесу, чтобы выдать себя за нее и не отдавать Улечку в Дом малютки? Я правильно поняла? — сухо, трагическим голосом спросила она, и я не сразу поняла, упрек ли это или выражение понимания.

Я лишь кивнула.

— Какая же ты…

Я зажмурилась.

— … сильная… Ты поэтому волосы покрасила?

9. Германский след

Высокий худой лысоватый человек в черных потертых брюках и серой рубашке с закатанными рукавами вышел из здания краеведческого музея и, обливаясь потом, бросился по аллее прямо к пляжу, благо он находился всего в нескольких десятках метров от центральной улицы города Маркса.

Человека звали Василий Иванович Карташов, ему было за пятьдесят, он был холост, жил один и все свое свободное время посвящал изучению истории родного города. Некоторые считали его странным, несовременным, другие же уважали за то, что он сделал для города и музея.

Поговаривали, что он девственник и боится женщин, на самом деле он тихо и тайно сожительствовал со своей соседкой по подъезду, тридцатилетней одинокой Тамарой, медсестрой местной больницы, которая так же тихо и тайно от других жителей дома стирала ему белье в своей стиральной машине и подкармливала своего любовника щами да котлетами. Если бы у них спросили, зачем они скрывают свои отношения от окружающих, Тамара призналась бы, что ей стыдно, что у нее такой неинтересный с виду и безвкусно одетый мужчина, к тому же бедный, который на праздники дарит ей по три гвоздики, а на ужин может принести лишь двести граммов колбасы да полбутылки дешевого вина. Ну просто стыд! Сам же Карташов ответил бы, что стыдится своей связи с симпатичной и доброй белокурой красавицей Тамарой просто оттого, что ему неловко, что как это он, ученый человек с университетским образованием и занимающийся важным делом в музее, бегает по ночам к соседке.

И уж никто из них никогда бы не признался в том, что эта таинственность и желание скрыть свои отношения лишь распаляли обоих, возбуждали, делали их свидания чуть ли не любовными приключениями, преисполненными романтизма.

— Тома, ты дома? — в волнении говорил в трубку Карташов, одной рукой придерживая телефон возле уха, другой пытаясь расстегнуть душивший его тесный ворот рубашки.

— Да, Вася, дома. Говори, я одна. Что случилось?

У нее был такой сладкий, какой-то масленый голосок, что Карташов почувствовал волнение не только в душе. Его на мгновенье охватила приятная истома. Он закрыл глаза и, вспомнив раннее утро, теплую Тамару, постанывающую в его объятьях, усилием воли заставил себя отключить эту возбуждающую его картинку.

— Хотел с тобой посоветоваться. Но не по телефону. Думаю, что случилось что-то очень важное… Слушай, я тут, рядом с музеем, почти на пляже. Сейчас спущусь в речное кафе, закажу нам кофе, а ты бери такси и приезжай, хорошо? Такси я тебе оплачу.

— Еду!

Василий пошел по крутой широкой дороге, ведущей к волжскому заливу, переливающемуся на ярком солнце разными оттенками зеленого, спустился, сокращая путь, к еще пустынному в это утро пляжу, зная, что кафе уже открыто. И хотя отдыхающих еще не было, на кухне уже трудились повара — в этом кафе обедали и закусывали не только отдыхающие с пляжа, но и те, кто в летнее время продолжал работать в расположенных неподалеку медицинском и музыкальном училищах, в администрации, и все те, кто просто любил свежую жареную речную рыбу.

Тамара появилась в дверях кафе через полчаса. На ней было красное летнее платье, белые лодочки. В руках она держала красно-белую сумочку. Ее светлые волосы были забраны кверху, что делало ее еще моложе и привлекательнее.

— Что случилось, Вася? — спросила она, оглядывая безлюдную террасу, заставленную плетеными стульями и стеклянными столиками. За белыми перилами внизу плескалась темная вода, над которой нависли длинные ивовые зеленые косы. Волга, точнее, ее залив, сверкала на солнце так, что Тамара, бросив туда взгляд, прикрыла ладонью глаза.

— Помнишь, я говорил тебе, что вот уже несколько месяцев переписываюсь с одним человеком из Германии. Его зовут Петр Гринберг.

— Ну да, конечно, помню! Он же какой-то там правнук того самого Прозорова, хозяина усадьбы…

— Вот именно, Прозорова. Ты знаешь, я был единственным человеком во всем городе, да и области, которого интересовала эта усадьба, точнее, то, что от нее осталось. И мне ужасно хотелось, чтобы нашлись люди, которые смогли бы ее отреставрировать.

Тамара, которой эта тема казалась утопической, нереальной, тихонько вздохнула.

— Я знаю, ты говорила мне, что все это полный бред, что никто и никогда не пожелает вложить деньги в эту реставрацию, хотя я нашел целый альбом рисунков, на которых изображена эта усадьба, и если бы мы нашли такого мецената, то наш город получил бы огромный бонус в качестве совершенно уникального, я бы даже сказал, роскошного туристического объекта!

— И что? Ты нашел такого мецената? Ты для этого позвал меня сюда? И кто он? Гринберг?

— Тамара, не спеши… До меценатства еще далеко. Но кое-что по этой теме я действительно нашел. Ты помнишь, я давал тебе прочесть несколько писем жены Прозорова, которые она писала незадолго до того, как сбежать?

Тамара вдруг поскучнела. Она не любила эти краеведческие рассказы Карташова. Куда интереснее с ним было, когда они уединялись в спальне, где она всегда спешила выключить лампу, чтобы не видеть его лица. Находясь вместе с ним, она каждый раз представляла на его месте кого-нибудь другого, более симпатичного и харизматичного. Нередко это бывали киноактеры, но чаще всего ей хотелось, чтобы это был главный хирург больницы, Евгений Борисович Станкевич.

— Тамара, ты слушаешь меня?

— Да, конечно… — ответила она рассеянно. — И? Что с этими письмами? Нашел еще?

— Нет, ничего нового я не нашел. Но в одном из писем любовник графини Прозоровой, ты знаешь, я тебе рассказывал, Андрей Липовский, упоминает…

— Вася, пожалуйста… — Тамара положила руку на руку Карташова, склонив свою красивую голову к плечу, посмотрела на него умоляюще: — Мы же с тобой договорились, что ты не будешь обсуждать со мной свои музейные дела. Понимаешь, эта твоя графиня Прозорова была стервой, бл…ю, извини, и все собранные тобой письма ее любовника указывают на это…

— Тома!

— Я — современная женщина, Вася, и если ты витаешь в своих… как их там… эмпиреях, то я твердо стою на ногах. И всегда предпочитаю называть вещи и события своими именами. Твоя графиня ревновала своего мужа, графа Прозорова, к крепостной девке Ольге…

— …Ольке, — зачем-то поправил ее Карташов, и от страха, что сейчас услышит от Тамары нечто неприятное, а то и убийственное, что положит конец их хрупким отношениям, даже втянул голову в плечи.

— Да какая разница! Граф развлекался с крепостной, графиня ревновала, а сама-то, вся белая и пушистая, завела роман со своим соседом, Андреем Липовским, молодым, почти мальчишкой! Потом она решила отравить свою соперницу, беременную Ольгу, крепостную, после чего сбежала в Петербург! Вот, собственно говоря, и вся твоя история! И теперь ты хочешь найти потомков этой аховой семейки, чтобы они вложили свои денежки в восстановление этой усадьбы, где и происходил весь этот разврат?

— Но усадьба роскошная, красивая! Если хочешь, я покажу тебе снимки…

И Карташов с готовностью раскрыл свой телефон, с которым никогда не расставался.

— Нет-нет, увольте меня! Вася, так зачем ты пригласил меня сюда? Что случилось?

— Да после твоих слов и не знаю, рассказывать тебе или нет… — Он не кокетничал и не набивал цену своей информации, он искренне полагал, что Тамаре действительно ничего уже не интересно в этой истории.

— Ладно, слушаю, — и Тамара вдруг улыбнулась. Да так хорошо, что Василий судорожно, с облегчением вздохнул.

— Дело в том, что в одном из писем Липовского графине написано следующее…

Он моментально извлек из кармана брюк сложенный листок, заранее приготовленную специально для Тамары копию письма, и, пока она не остановила его, положил на стол прямо перед ней.

«Душенька моя, Вѣрочка! Ужъ и не знаю, какъ доказать мою любовь къ тебѣ, слова мои ничего не значатъ. Да и къ себѣ ты меня рѣдко подпускаешь. Все вниманіе твое обращено къ супругу твоему, графу, Никитѣ Владиміровичу. И отъ ревности къ дѣвкѣ крѣпостной, Ольке, ты изводишься. И Леда твоя умерла. Вотъ несчастьѣ-то! Чтобы повеселить тебя, ангелъ мой, отправляю я тебѣ со своимъ слугой Сашкой родную сестру Леды — Быстру. Она точная копія твоей Леды. Такая же изящная и ласковая. И будетъ любить тебя такъ же нѣжно, какъ и Леда. Напиши мнѣ, полюбишь ли ты мою Быстру, сообщи, не разозлилъ ли тебя мой подарокъ. Обнимаю тебя, моя душенька и страдалица, твой рабъ, А.Л.».

Тамара быстро пробежала письмо глазами. Пожала плечами.

— И что? Что здесь нового-то? Я уже, кажется, его читала.

— Понимаешь, мне доподлинно известно, что у графини Веры Васильевны была любимая борзая по кличке Леда. И в одном из писем своей подруге, графине Дымовой, она пишет, что ее Леда умерла от какой-то неизвестной болезни. А вот из письма Липовского видно, что он взамен умершей собаки подарил ей «родную сестру Леды» — Быстру. Ну, логично же?

— Конечно, логично. И что с этой Быстрой?

— А то, что примерно часа два тому назад мне позвонил один мой знакомый… Ты знаешь его, Яков Хорн, и отправил мне фотографию одного золотого старинного медальона, на котором выгравировано имя… угадай, какое?

— «Быстра»? — нахмурилась Тамара. — Ты серьезно?

— Да!

— И откуда он взял этот медальон?

— К сожалению, это не его медальон. Вчера к нему пришел один человек с этим медальоном и спросил, старинное ли это украшение, золото ли, ценно ли, ну и Хорн (а он в отличие от тебя очень даже живо интересуется такими вещами) попросил разрешения сфотографировать медальон, чтобы как бы выяснить, насколько он ценный. На самом деле, конечно, он сразу сообразил, что эта гравировка — дороже золота! Что, возможно, этот медальон принадлежал графине Прозоровой и висел на шее ее борзой. Существует один семейный портрет четы Прозоровых, где в ногах графини лежит белая борзая с точно таким же медальоном, но только на нем, полагаю, выгравировано имя «Леда». Кстати говоря, портрет этот исчез вместе с самой графиней.

— Да, как-то недооценила я эту историю… Но кто бы мог подумать, что всплывет этот медальон?

— Так вот, — оживился Василий, — я отправил этот снимок Гринбергу в Германию. Написал ему о том, что медальон этот в городе и что я могу показать человека, который приносил его в скупку.

— Постой, но если он приносил медальон к Хорну, то почему не продал?

— Вероятно, сначала захотел узнать его истинную стоимость.

— Ну да… И что теперь?

— Хочу заинтересовать Гринберга сначала этим медальоном, поскольку это напрямую может быть связано с его семейной легендой, а потом сводить его уже к этой усадьбе, показать ему рисунки. Одно дело — отправлять какие-то снимки рисунков, а другое — привести его на место, чтобы он представил себе, какую красоту он может вернуть миру.

— Но это же миллионы!

— Он богат. Очень богат. К слову сказать, его приятель, друг детства, тоже родом из их мест, восстановил католическую церковь здесь, неподалеку, в одной деревне.

— Ох, не знаю, Вася… Как-то все это нереально…

— А вдруг он заинтересуется? Вдруг ему захочется восстановить усадьбу своих предков?

— Да она же в лесу, до нее еще добраться нужно, все вырубать… От нее там только одни стены и остались. Крыша давно провалилась.

— Тамарочка, прошу тебя… — Василий вдруг схватил ее руку и принялся целовать пальцы. И этот порыв был не любовным, нет. Он хотел от нее другого, более серьезного и важного для него — разделить с ним его интерес, проникнуться его мечтой! — Поедем с тобой туда. Осмотрим усадьбу. Сделаем фотографии. Одному мне как-то…

— Страшно? — вдруг рассмеялась она. — Боишься?

— Ну… Не то чтобы боюсь… Но с тобой мне было бы лучше, интереснее. Глядишь, ты и сама заинтересовалась бы этой историей.

В кафе вошла группа нарядно одетых молодых женщин. Они, весело переговариваясь, подозвали официанта и попросили его сдвинуть два столика, чтобы расположиться всем вместе.

— Это из бухгалтерии администрации, я знаю некоторых, — прошептала, стараясь не глядеть в их сторону, Тамара. — Пришли жареной рыбки поесть.

— Ну так что? — Василий продолжал держать ее за руку. — Поедешь со мной?

— А что мне за это будет?

— Мы с тобой найдем клад, разбогатеем и сможем отправиться путешествовать по миру! — Он улыбнулся своим нелепым фантазиям, понимая, насколько все это глупо прозвучало. Всю усадьбу давно обследовали, каждый камешек, каждый кирпич, каждую стену или балку. И никакого клада, конечно же, не нашли.

— Ну тогда ладно, я согласна. Все, мне пора домой. Через час за мной заедут в больницу.

Она поднялась, Василий проводил ее к выходу. Сам он решил остаться и пообедать. А заодно насладиться послевкусием от встречи с Тамарой. Она согласилась, согласилась составить ему компанию!

— Вот тебе пятьсот рублей, на такси там, помаду… — Он сунул ей в ладонь мятую купюру. — Если хочешь, я куплю сегодня курицу, и ты запечешь ее на ужин, а?

— Ну ладно… — Тамара клюнула его в щеку, совершенно забыв, что им положено скрываться, прятаться, шифроваться, и, покачивая бедрами, направилась в сторону стоянки такси.

Василий вернулся за стол, заказал себе жареных карасей в сметане и салат.

«Хорн, ну и Хорн… И как это ты упустил этот медальон?»

Он долго еще рассматривал присланный ему скупщиком снимок с медальоном.

А в голове его звучал голос из далекого прошлого, голос Андрея Липовского, человека, который когда-то ходил вот по этим же улицам, может, купался в этом заливе и даже ел карасей в сметане, выловленных в Волге, пил водку с Прозоровым, поглядывая на его супругу, Верочку, свою любовницу, и страдал из-за того, что даже его любовь не могла спасти Верочку от любви ее к своему мужу, от ревности к крепостной девке Ольке.

«…Чтобы повеселить тебя, ангелъ мой, отправляю я тебѣ со своимъ слугой Сашкой родную сестру Леды — Быстру. Она точная копія твоей Леды».

Разволновавшись, Василий заказал себе пятьдесят граммов ледяной водки.

10. Лина Круль

… Я смотрела на нее и не могла взять в толк, действительно ли она произнесла все эти спасительные для меня слова, или же это плод моего воображения.

— Ты чего молчишь? Ну, говори же!!! Она еще там, в том городе? В морге? — закричала она.

Я закрыла глаза, чтобы не видеть ее глаз, полных слез. Чтобы вообще не видеть всего того, что прежде называлось нашим домом и вносило в наши жизни какую-то правильную размеренность и покой. Даже счастье. Потому что маленькая двухлетняя Ульрика делала нас троих, одиноких и безмужних женщин, счастливыми. Эта маленькая девочка стала смыслом нашей жизни.

Но я на самом деле не знала, как рассказать ей правду.

— Ты что… похоронила ее там? В том городе? Лишь только потому, что там есть немецкое кладбище? — Мысли ее неслись по ложному направлению. При чем здесь вообще немецкое кладбище? — А почему не позвонила и не позвала нас? Мы бы с Улей приехали! Она могла бы побыть еще несколько дней в морге…

— Хорошо, — прошептала я, с трудом подбирая слова. — Давай представим себе, что я позвонила, и вы приехали. Что было бы дальше?

— Как что? Похоронили бы ее… Деньги вроде бы есть, думаю, что на похороны в провинциальном городке наскребли бы.

— Дальше. Что дальше?

— Как что? Полиция будет искать этого бандита… — Здесь она закусила губу и закрыла глаза, вероятно, представляя себе все то, что произошло с подругой.

— А мы? А Уля? Что было бы с ней?

— Как что, будем ее воспитывать! Какие странные вопросы ты задаешь!

— Но кто нам ее отдаст? Кто позволит нам ее удочерить? У меня, к примеру, ничего нет, я снимаю квартиру и работаю всего лишь кассиром. Хотя и подрабатываю, мою полы в школе. К тому же я не замужем. Мне точно не отдадут. Теперь ты…

Она вскинула голову, нахмурилась.

— У тебя две попытки суицида, скажи спасибо своему мужу. Если бы не его воспаление легких, думаю, я давно бы уже навещала твою могилу. В любом случае ты на учете в психдиспансере. Кроме всего прочего, у тебя суды с дочерью твоего покойного Игоря. И не факт, что ты выиграешь суд и останешься в квартире. И никто, поверь мне, не станет разбираться, кто именно заплатил оставшуюся сумму по ипотеке. Вы были в браке и погасили ипотеку как бы вдвоем. К тому же его дочь, Алиса, сама работает в банке и хорошо зарабатывает, и сама может придумать, будто бы это она дала отцу деньги на квартиру. То есть получится — твое слово против ее. Ты понимаешь вообще, что мы с тобой, по закону, никто Уле? Просто чужие тетки. Подружки Лины.

Марина вдруг стянула с подушки плед, развернула и укуталась в него, словно ей стало очень холодно. Она сидела так, уставившись в одну точку, и взгляд ее был пустой, совсем пустой, словно она на время выпала из реальности. Это была такая страшная психологическая кома, которая длилась всего несколько минут и напоминала мне мое собственное состояние, когда я осталась там одна, в лесу, с мертвой подругой.

Очнувшись и как-то быстро себе представив последствия моего правильного, шаг за шагом, поведения в рамках закона, я ужаснулась. Потому что моя фантазия нарисовала мне рыдающую, растрепанную Ульрику, сидящую в мокрых холодных колготках на казенной кровати в детском доме. В ту минуту, когда ее будут вырывать из наших любящих рук, чтобы отнести в машину, которая отвезет ее сначала в полицию или детский дом (вот таких подробностей я точно не знала), она сойдет с ума, ее жизнь будет сломана, и в каждом взрослом она будет видеть предателя, зверя. И никто, ну просто никто и никогда не сможет помочь нам вернуть ее в семью, в нашу семью. Ульрика — красивая девочка. Возможно, ее в скором времени удочерят, может, ее новые родители увезут ее куда-нибудь за границу и там ее будут бить или насиловать… Словом, мне еще там, в лесу, рисовались такие страшные картины ее будущего, что я мысленно обратилась к распростертой на траве мертвой подруге.

— Лина, что мне делать? — рыдала я, и тело мое сводило судорогой, потому что мне надо было смотреть в ее полуприкрытые глаза, видеть глубокий невозможный разрез на горле, кровь, которой напитывалось все вокруг…

Конечно, никто мне не ответил. Да и как она могла мне ответить, когда ее голова уже почти отделилась от тела. Она уже вообще ничего не могла. А я — могла. И должна была спасти хотя бы ее дочку, нашу Улю.

… Марина наконец очнулась. Тряхнула головой.

— Так где она? Что ты сделала с ее телом?

Вот теперь я видела перед собой уже другую Марину, с более осмысленным взглядом и проблеском разума в глазах. Кажется, до нее начал доходить смысл всего того, что я ей сказала.

— Понимаешь, если бы я просто оставила ее в лесу и, предположим, позвонила бы в полицию и сообщила о ее смерти, то колесо бы завертелось и рано или поздно ее личность была бы установлена. Вышли бы на меня. Задержали бы, но уже не как свидетельницу, нет, на это и рассчитывать не приходилось. Конечно, я знаю о полиции только из сериалов, это да, но нетрудно предположить, что меня бы обвинили в ее убийстве в первую очередь, понимаешь?

— Ну это ты напрасно. Думаешь, там, в полиции, одни идиоты сидят? И повесили бы на тебя такое изощренное убийство? Как будто бы ты орудовала ножом? Это вообще не женское убийство.

— Марина!

— Ну да, я тоже смотрю телевизор, да мы все такие, ничего не знаем о реальных полицейских… Но ты права, скорее всего, тебя задержали бы, а уж там нашли что на тебя повесить, говоря их языком. Но если бы ты сама обратилась в полицию, никуда бы не исчезала, а рассказала бы все, что видела своими глазами?

— Меня бы все равно задержали, чтобы проверить мои показания. Думаешь, я об этом не размышляла? Выяснили бы, зачем мы с Линой вообще приезжали в Маркс, проверили бы, действительно ли умерла тетя Ирма, а потом плавно подошли к теме наследства.

— Наследство?

— Ну да! Она оставила кое-что Лине, вернее, мы нашли в шкатулке кое-что: несколько золотых вещей — два медальона и крестик, еще серебряное колечко и тысячу евро. Все украшения и деньги Рокотов, конечно, забрал. Но если бы началось расследование, то нашли бы свидетелей, знакомых или родственников Ирмы, которые могли бы, к примеру, подтвердить, что она оставила для своей племянницы в шкатулке украшения и деньги. И вот тогда я снова попала бы под подозрение. А вдруг это все-таки я убила свою подругу, чтобы забрать все это?

— Постой… А дом Ирмы? Кто теперь будет наследником? Лина?

— Да, Лина была ее единственной родственницей и наследницей. Мы даже начали планировать, что сделать с этим домом, когда она вступит в права наследования. Лина хотела продать его, чтобы купить небольшую, скромную дачу в Подмосковье. Понимаешь, она мечтала, говорила о том, что Уле будет хорошо на свежем воздухе… — Я заплакала.

— Мы ушли от темы… Итак. Судя по всему, получается, что ты все сделала правильно, что не рассказала Дождеву о том, что вас в лесу было двое и что Рокотов убил ее. Ты рассказала ему о том, что он покушался на тебя. Потом ты попросила его отпустить тебя, и он пообещал найти Рокотова… Но Лина…

— Я похоронила ее в лесу, — сказала я, и в голове моей зашумело. Мне стало дурно. Эти слова звучали так пронзительно и реально, что я уже не сомневалась — на этот раз я произнесла их наяву. И от того, как отреагирует Марина, будет зависеть наше будущее.

Конечно, мой рассказ получился сумбурным, все во мне бурлило, когда я хотела рассказать во всех подробностях, насколько тяжело мне дались эти лесные похороны. Зачем-то я рассказывала о том, как покупала простыни, три белые простыни, в которые завернула потом обмытое водой из бутылок тело Лины. Мне так и хотелось сказать, что, к счастью, Лина уже ничего не чувствовала, и если она ангелом парила над земляничной поляной, то, глядя на то, как я закапываю ее тело, понимала, что я делаю все правильно. И если ангелы умеют читать мысли, то она должна была понять, что я делала все для того, чтобы оставить Улю с нами, со мной и Мариной. И что я намереваюсь хотя бы часть жизни прожить под ее фамилией. И хотя я тогда имела самое смутное представление, как это сделать в реальности, другого варианта выхода из этой сложнейшей ситуации я просто не видела.

Мысленно я дала ей клятву, что перезахороню ее и поставлю ей памятник, но только после того, как найду ее убийцу, добьюсь его официального признания в убийстве. И только потом, не без помощи Дождева, на которого я очень рассчитывала, сделаю все возможное, чтобы, вернув себе свое имя, удочерить Ульрику.

— Понимаешь, — говорила я, проглатывая в волнении слова, — если бы у Лины были живые родственники, которые могли бы мне помочь в этом деле, хотя я и не знаю как, словом, если бы я увидела какой-то другой выход, я бы, может, поступила иначе. Но тогда, ты пойми меня, я находилась в шоке, и единственно, о ком думала, это Уля.

Мне показалось, Марина как-то странно посмотрела на меня. Так смотрят на недавно сошедших с ума. Задумчиво и с жалостью. Возможно, она пыталась поставить себя на мое место и теперь спрашивала себя, а как бы она поступила, но ответа, как видно, так и не находила.

— Какую же кашу мы заварили… — наконец сказала она, и как же я была ей благодарна за это «мы».

11. Дождев

Не выдержав, я пригласил к себе Вадима. Купил водки, огурцов с помидорами, колбасы и пельменей. Пока его ждал, даже пропылесосил квартиру, словно ждал не коллегу, которому собирался открыть душу, а девушку. Конечно, мной двигало тогда не столько чувство вины перед ним, сколько желание поделиться всем тем, что не давало мне покоя.

— Нормально так! — Вадим смотрел на накрытый мною стол в полном недоумении. — Ты чего, Дождев, соблазнить меня решил? Меня жена так не ублажает. Нет, она готовит, конечно, но пива уж точно никогда не купит, у нее ума не хватит, не говоря уж о водке… Даже скатерть постелил! Ну надо же!

— Да ты садись, садись, — я пододвинул ему стул. — Угощайся.

Мы расположились в комнате. Я действительно постелил скатерть, льняную, правда, застиранную и слегка помятую, оставшуюся мне еще от матери. Она очень хорошо прикрывала большое чернильное пятно на полированном старом столе, на котором я в свое время делал уроки.

Мы выпили по рюмке, закусили.

— Люблю, когда в салат добавляют чеснок. А моя не любит. Потому приходится самому себе класть, — Вадим с аппетитом ел салат, бросая на меня веселые ироничные взгляды. — Так чего там у тебя? Давай, выкладывай! Куда влип?

И я рассказал ему все. Ничего не скрыл. Вплоть до визита к Хорну. Он, слушая меня, забыл о еде. Его лицо просто окаменело. Я, глядя на него, и сам испугался, что наговорил лишнего. Может, я чего не знаю о Вадиме? Или же он в моем рассказе увидел то, чего я не разглядел?

— Вот такие дела… Я так подозреваю, что она специально покрасила волосы, чтобы походить на свою подругу Лину.

— Думаешь, это была Татьяна?

— А что еще думать-то?

— А где же тогда настоящая Лина? Что с ней?

— Понятия не имею! Понимаешь, если бы не тема с наследством, я бы предположил, что эту Лину убил Рокот. И что Татьяна просто не нашла тело, когда вернулась к машине. И так испугалась всей этой истории, что решила представить все дело так, словно она была одна. Но это одна версия. Но могло быть все иначе. Рокот действительно напал на нее, я имею в виду на Лину, то есть Таню, а самой Лины в это время возле машины не было. Предположим, она собирала землянику. И когда Рокот, ограбив машину, ушел, предварительно прирезав своего подельника и оставив его на дороге, Таня убила Лину, решив все это свалить на Рокота.

— Да ты что, Дождев?! Чего ради убивать подругу? Ради маленького дома в нашем городе? Не такие это и большие деньги.

— А что, если у этой Ирмы были серьезные вклады в банке? И Татьяна об этом узнала и решила выдать себя за подругу с тем, чтобы забрать деньги себе?

— Но если так, хотя я в это и не верю, тогда зачем же ей было лезть к тебе, знакомиться, забираться в твою койку? Какой во всем этом смысл? Вот лично я после всего, что ты мне рассказал, понял одно: она познакомилась с тобой с единственной целью — выяснить, чьи отпечатки пальцев на ее машине. То есть действительно ли это Рокот. Словно она боялась, что ошиблась или что ошибется, когда будет ему мстить, убивать или что-то там… Или же этот Рокот украл из машины что-то такое, чем она либо очень дорожила, как памятью, или же это что-то слишком ценное, что она хочет найти во что бы то ни стало.

— Вот интересно, и как это она собирается искать этого Рокота, если даже он и взял что-то ценное?

— Она надеется на тебя, Дождев, разве ты еще этого не понял? И переспала с тобой, чтобы заручиться этой твоей поддержкой и помощью. И еще… Может, ты не обратил внимание, хотя, конечно, этого не может быть: она не прячется от тебя! Ты знаешь номера ее машины, номер ее телефона. Она прячется от нас, от полиции, понятно? Она не хочет, чтобы полиция вмешивалась в ее дела. У нее есть какая-то тайна!

— И не одна! Мало того, что она выдает себя за подругу, у которой есть дочь… Так она еще и забрала все то, что принадлежало этой Лине — какие-то драгоценности, тысячу евро. Правда, она говорит, что все это украл Рокот.

— Но это точно Рокот, я же принес тебе заключение по отпечаткам пальцев. Он там наследил повсюду в ее машине. И на ноже, которым заколот Миха, тоже отпечатки его пальцев. Это чудовище какое-то, а не человек!

— Но получается, что и машина-то тоже не ее… А что, если Лина повсюду была рядом с ней? Может, пока Татьяна охмуряла здесь меня и дурачила, настоящая Лина спокойно себе пила чай в доме своей тетки Ирмы?

— Нет, друг, что-то здесь не то… Если бы, к примеру, две девчонки влипли в историю, и им нужна была помощь и они по какой-то причине не хотели светиться в полиции, то они бы вдвоем к тебе и пришли.

— Лавров… — Я хоть и нервничал тогда сильно, но не выдержал и расхохотался. — Я бы с двумя не справился.

— Дурак ты, Дождев! Я серьезно. Думаю, что там, в лесу, с ними произошло что-то такое, о чем они не могли рассказать в полиции.

— Но что такое с ними могло произойти? Если бы их изнасиловали, то они уж точно обратились бы в полицию. Но Рокотов не по этой части, ты же знаешь.

— Я не про это. Понимаешь, люди боятся идти в полицию, если полагают, что они совершили какое-то преступление, пусть и нечаянно.

Мы просидели с Лавровым до самой ночи, все съели и выпили, но так ни к какому выводу и не пришли. Поведение Лины (а я так и продолжал называть ее этим именем, потому что у меня язык не поворачивался назвать ее Таней) выглядело абсурдным. Вадим решил, что загадка кроется в медальоне, который Лина подарила мне.

— Но если бы это было так и медальон мог бы привести нас к разгадке, тогда зачем бы она мне его дарила?

Конечно, интерес к медальону возник у Вадима после того, как я рассказал ему о своем визите к Хорну. Хитрый старик, увидев его, не смог сдержать эмоции. Его просто затрясло. Он обрушился на меня с вопросами: откуда он у меня, не мог бы я его продать и все в таком духе. Его руки дрожали, когда он держал медальон в руках. Из его скупых ответов я понял, что это старинная вещь, ценная, но не столько из-за золота, сколько из-за его истории.

— Говоришь, он сфотографировал его?

— Ну да. Сказал, что, мол, хочет узнать его истинную ценность. Он вообще не желал меня отпускать, вцепился в этот медальон, как ненормальный. Очень просил меня прийти еще раз, сказал, что даст за него хорошую цену.

— Все это, конечно, замечательно, но только какое отношение все это имеет к Рокоту? Разве что… Быть может, Рокот обронил его, когда крутился возле машины Лины? Он же мог украсть его у кого-то другого? А что, если этот медальон Рокот сорвал с шеи той женщины, которую убили вместе с мужем и детьми на Графском озере?

— Вадим, ты — голова! И как мне это раньше в голову не пришло! Ну, конечно! Возможно, Рокот обронил что-то ценное, пока гнался за Линой, а она потом, когда он ее не догнал и ушел, нашла и взяла себе.

Но хоть я и выразил свой восторг по поводу этой версии, уже через несколько минут она показалась мне весьма бледной, неперспективной.

— А вот мы сейчас возьмем такси и отправимся к Хорну, я знаю, где он живет! — распалился Лавров. — Пусть он расскажет нам, откуда он знает про этот медальон. Может, это действительно связано с той семьей, что убили на Графском озере, а, может…

Может, мы бы и отправились в два часа ночи к Хорну, если бы не раздался звонок в дверь, который напугал так, словно нас могли застать за чем-то постыдным. Пришла жена Вадима, Лена, и забрала его.

— Вам на работе времени не хватает, что ли, поговорить?

Она приехала за ним на машине; под плащом, в который она куталась от ночной прохлады, у нее была пижама в голубых и розовых слониках. Маленькая, хрупкая, растрепанная, с заспанным лицом, она прошла мимо меня, словно не замечая моего присутствия.

— Прости, Лена… — Я проводил их до машины и вернулся домой. Допил пиво и лег спать.

12. Германский след

В полночь из квартиры Тамары Карташов вышел на цыпочках, прижимая к груди пакет с чистым бельем. С одной стороны, ему было неудобно, что ему стирают белье, с другой, он видел в этом проявление не только заботы, но и какой-то высокой близости. Он все про себя знал, что некрасив, что не умеет одеваться и выбирать себе одеколон, однако, несмотря на всю его внешнюю непривлекательность и массу комплексов, которые с юности заставляли его шарахаться от женщин, Тамара испытывала к нему теплые чувства.

Вечер прошел душевно, Тамара запекла принесенную им курицу, накрыла на стол, они поужинали, глядя какой-то легкий сериал, а потом как супруги удалились в спальню. Карташову было стыдно признаться даже себе в том, что он изо всех сил старался быть особенно нежным с Томой и даже произносил ей какие-то отрепетированные им накануне ласковые слова, исключительно для того, чтобы заполучить ее не только как любовницу, но и как друга. Он мечтал заразить ее темой, которой был болен сам, причем уже много лет. Он еще мальчишкой забирался в находящийся за городом полуразрушенный особняк графа Прозорова, успевший к его появлению на свет окончательно зарасти густым лесом. И если его ровесники-мальчишки играли в развалинах в какие-то военные игры или позже, повзрослев, уединялись там со своими подружками, прихватив дешевое вино и сигареты, то Вася Карташов всегда приходил один и подолгу бродил по бальным залам и покоям, разглядывая мощные колонны, подпиравшие высокую куполообразную крышу, и, стараясь не замечать следы распада и тлена, представлял себе графскую усадьбу во всем ее блеске и роскоши.

Он тайно фотографировал в местном музее рисунки и фотографии усадьбы в ее расцвете и раннем увядании, чтобы, находясь там, в лесу, стараться увидеть вместо выщербленного трухлявого паркета сверкающий пол бальной залы, а вместо облупленных до деревянных решетчатых «скелетов» стен — старинную цветную роспись. Иногда, когда фантазии уносили его в прошлое, где он жил жизнью самого графа, он так проникался всем этим, что ему казалось, будто он слышит голоса обитателей усадьбы, игру на рояле графини Прозоровой, девичий гомон, доносящийся из сада, где служанки варили варенье или собирали цветы… Слышал он и лай хозяйских собак, великолепных борзых Леды и Быстры, иногда ему казалось, что он видит даже тени, призраки всего живого, что населяло прежде усадьбу. Поистине, эти развалины, эти обломки некогда роскошной и красивой жизни, были магическим местом, словно усадьба, физически почти исчезнув, еще продолжала жить какой-то своей, наполненной энергией прошлого жизнью.

Звуки разного рода, вплоть до шума деревьев в парке, ароматы духов графини, запахи готовящейся пищи на кухне, голоса, тепло стен и гул кованых перил, веером уходящих в разные стороны широких лестниц, потрескивание горящих свечей, скрип колес карет и повозок, ржанье лошадей в конюшне, хохот дворовых девок в прачечной, жирненький басок самого графа Прозорова, отчитывающего за какие-то ошибки управляющего, нежный профиль Верочки Прозоровой, облаченной в кружевной пеньюар и при свете свечи пишущей письмо своему другу, Андрею Липовскому, в котором она жалуется на мужа, обрюхатившего девку Ольку…

Ведь в этих стенах была жизнь! И вот прошло время, и практически все было стерто с лица земли. Вернее, почти стерто. Ведь оставались еще стены, колонны, часть крыши, какие-то комнатки и закутки, даже погреб! И если бы Карташов выиграл миллион долларов (почему-то дальше этой цифры его фантазия не распространялась), то все пустил бы на реставрацию прозоровской усадьбы. Он и в университет поступил на исторический факультет потому, что мечтал, завершив образование, вернуться в родной город и устроиться работать в музей. Но время шло, и эта тема стала приобретать уже какую-то болезненность и даже причинять боль.

И вот в один прекрасный день в музей зашел один человек, который живо интересовался всем, что было связано с графом Прозоровым. Это и был как раз Петр Гринберг, потомок графа Прозорова, прибывший в Россию, в город Маркс, вместе со своим другом, Владимиром Вагнером (предки которого также жили в этих местах). Вагнер давно решил восстановить в одной деревне поблизости католическую церковь. Василий был уверен, что именно под его влиянием Гринберг и сам заразился идеей восстановления усадьбы своих предков. Но одно дело заразиться и мечтать, и совсем другое — начать действовать, что-то предпринимать. И хотя Карташов провел в беседах с Петром, этим холеным богатеньким молодым господином, довольно много времени, уговаривая его начать реставрационные работы, сам Гринберг почему-то постоянно твердил о том, что для начала ему хотелось бы прояснить один вопрос, раскрыть одну тайну, которая не дает ему покоя и кажется ему какой-то фантастически интересной, чуть ли не замешанной на колдовстве, — таинственное исчезновение Верочки, графини Прозоровой, первой жены графа. Сохранившиеся чудом фрагменты переписки графини с господином Липовским, который был в нее страстно влюблен, приоткрывали некоторые семейные тайны. Из писем и других источников (переписки господ из других имений, друзей и соседей Прозоровых) было ясно, что молодая графиня была несчастлива со своим мужем, не пропускавшим ни одной юбки. Верочка-то любила его, судя по всему, а граф изменял ей чуть ли не у нее на глазах, чем доводил несчастную до глубочайшей депрессии.

Липовский писал ей в своих письмах, что ей не надо обращать внимания на мужа и любить его, Липовского, что она будет с ним счастлива. Вероятно, Верочка от отчаяния и упала в объятия Андрея, но ревность все равно не давала ей покоя. Девка же эта, Олька, которая одним своим присутствием в доме дразнила хозяйку, говорят, специально старалась попасться графине на глаза со своим огромным животом. И вот однажды графиня исчезла. Пропала и Олька. Разные ходили слухи. Что как будто бы Вера Прозорова сбежала вместе со своим любовником в Петербург, и что как будто бы их видели там вдвоем в каком-то доходном доме, где они прятались. Некоторые считали, что Прозоров убил свою жену, а Ольку отправил в деревню рожать и что после родов забрал у нее ребенка, который потом воспитывался в доме его тетки в Саратовской губернии. И, что самое удивительное, исчезла и любимая собака хозяйки, борзая по кличке Быстра, точная копия погибшей борзой Леды. Может, граф приказал убить собаку или увезти куда-нибудь подальше, чтобы она не напоминала ему о Верочке. Почти одновременно с исчезновением двух женщин и собаки пропал и сосед — дворянин Андрей Липовский. Однако спустя месяц он вернулся, сказал, что женится, показал всем друзьям и соседям свою невесту, совсем юную девушку, после чего вместе с ней уехал в Москву, откуда уже не возвращался в родные края.

Никто не знает, искал ли граф свою сбежавшую супругу или нет, слухи ходили разные. Но только ночами как будто обитатели усадьбы слышали со стороны леса жуткий собачий вой…

Василий понимал, что условие, способное подтолкнуть Петра Гринберга к восстановлению усадьбы, заключающееся в том, чтобы найти информацию о пропавшей Вере Васильевне Прозоровой, практически невыполнимое. Потому что все, что только могло иметь отношение к семье Прозоровых, какие-то архивные документы, переписка, фотографии и прочие материалы, находилось в местном музее. А для Василия музей был домом родным, где он знал абсолютно все! Ну не сохранилось ничего, что могло бы пролить свет на причину исчезновения графини и на ее дальнейшую судьбу. Человек как в воду канул. Но все равно после того, как Гринберг вернулся к себе в Германию, Василий Карташов снова погрузился в изучение писем Липовского Вере. Вроде бы обычная любовная переписка, нервные записочки Верочки своему другу, его записочки, в которых он подбадривает свою любимую: «Душенька моя, Вѣрочка! Вотъ уже нѣсколько дней не видѣлъ тебя, соскучился страшно. Всѣ хочу сказать тебѣ, родная, не думай ты объ этой Ольке, вотъ просто не думай и всѣ. И не держи на нея зла, всѣ супругъ твой виноватъ, да ты и сама это знаешь. Олька — крѣпостная дѣвка, надъ ней власть твоего графа». Записки Андрея графу, с которым он, судя по всему, был на дружеской ноге, что заставляет предполагать, что Никита Прозоров понятия не имел об измене своей жены. Или же делал вид?

«Ваше сіятельство, Никита Владиміровичъ, благодаренъ Вамъ и Вашей супругѣ за приглашеніе на обѣдъ. Буду непременно. Надѣюсь, что Вашъ поваръ получилъ этимъ утромъ отъ меня корзину грушъ и двухъ кроликовъ».

И такого рода писем и записочек, свидетельствовавших о добросердечных соседских отношениях, не так и мало. Конечно, трудно сейчас узнать, каким образом и кто сохранил эти записки, но особый интерес, безусловно, вызывает все же переписка графини с Андреем. Как эти записки и письма могли оказаться в чужих руках? Если Вера Васильевна сбежала, то уж наверняка либо сожгла письма, либо взяла их с собой. То же можно сказать и об Андрее Липовском. Однако вот они, письма, лежат в хранилище музея, а это значит, что они (разумеется, лишь их часть), скорее всего, были кем-то украдены. Может, той же крепостной девкой Олькой, а может, кем-нибудь другим. Как-то же они дожили до наших дней! И вот от них, от этих пожелтевших хрупких страниц, веяло такой осязаемой грустью и одновременно любовью, что Василию, много раз перечитывающему их, казалось, что он знает этих людей лично, что был с ними когда-то хорошо знаком. А потому и он как-то особо остро переживал исчезновение графини и отдал бы последнюю рубашку, лишь бы узнать об этом больше.

И вдруг этот звонок Хорна… Медальон с гравировкой «Быстра»! Василий узнал бы этот медальон из тысячи! Не на каждой собаке можно было увидеть такую изящную золотую вещицу. Да и собак сейчас так не называют. Что, если этот медальон действительно надевала своими нежными ручками графиня Вера Васильевна на шею своей борзой Быстре? Просто на черном шнурке, как на том рисунке, что хранится в музее? И если предположить, что это так, то надо искать человека, который этот медальон принес Хорну.

У Василия просто руки чесались начать уже действовать. Но чем больше проходило времени с того момента, как Хорн отправил ему фотографию медальона, тем сильнее его уверенность в том, что это старинный медальон. Но даже если предположить, что медальон не имеет к Прозоровым никакого отношения, почему бы не сыграть на этой теме, чтобы выманить из Германии Гринберга? Ну что ему стоит сесть на самолет и прилететь в Россию?

Но нет, одного медальона маловато. Надо найти что-нибудь еще, сделать настоящий фоторепортаж из усадьбы, скомпоновать фотографии с сохранившимися в музее рисунками с изображением усадьбы, быть может, даже попросить художников сделать весь этот материал цветным, привлекательным… Словом, надо хорошенько подготовиться и добиться того, чтобы Гринберг приехал в Маркс и влюбился в идею восстановления фамильной усадьбы. А уж с оформлением документов на этот проект Василий ему поможет. В городской администрации только рады будут, если усадьбу отреставрируют и сделают из нее музей или роскошный музыкальный салон.

…Василий, вернувшись от Тамары домой, сложил белье в шкаф, принял душ, выпил чаю и лег спать. Завтра утром, уже буквально через несколько часов, они с Тамарой отправятся в лес, в усадьбу. Они договорились, что Василий возьмет с собой фотоаппарат и бутылку красного вина, Тамара же — бутерброды и плед. Пусть эта поездка будет для нее пикником, приятной прогулкой. Быть может, побродив по усадьбе, и она тоже ощутит драгоценный аромат старины, а потрогав ладошками облупившиеся стены бального зала, поймет, что прикоснулась к самой истории. Так, мечтая, он и уснул.

13. Лина Круль

Я не могла рассказать Марине все. То, что касалось Лины, рассказала, ничего не утаивая, но о том, что произошло со мной, когда за мной погнался Рокотов, я не собиралась рассказывать вообще кому бы то ни было. Хотя бы потому, что считала это своим личным делом, а также знаком свыше — тот, кто наблюдал за нами, людьми, с высоты своего божественного разума и интеллекта, словно подсказал, как мне следует действовать дальше, на что я могу рассчитывать. И теперь, когда в моих руках оказалось средство, при помощи которого я собиралась разыскать Рокотова и отомстить ему, выбив предварительно из него признание в убийстве моей подруги, все зависело только от того, насколько правильно я смогу всем этим воспользоваться.

Деньги — вот что могло мне помочь осуществить свой план, причем не только касаемо мести и наказания убийцы, но и касаемо удочерения Ульрики. Я же понимала, что долго под фамилией Круль прожить не смогу, это слишком опасно. Я буду носить имя своей любимой подруги ровно столько, сколько это надо будет для дела.

В те редкие часы отдыха во время своего возвращения из Маркса в Москву я не теряла времени даром, мне надо было найти человека, который смог бы помочь мне в моем деле. Слава богу, в интернете можно отыскать практически любую информацию, особенно если это касается известных лиц. В данном, конкретном случае мне помог популярный глянцевый журнал, который разместил на своих страницах большое интервью с Александром Борисовичем Гурвичем. Таких, как он, называют «светский лев», я же собиралась подобраться к нему при помощи его львенка. Однако чтобы организовать встречу с ним, мне пришлось изучить его интернетовское досье, находящееся в широком доступе.

Художник, довольно-таки талантливый, но славы пока не снискавший, он выставлял свои работы в известном месте для художников средней руки, так называемой «Третьяковке» — в подземном переходе на Крымском Валу. Однако вот просто так прийти и познакомиться с Львом Гурвичем, художником, было бы слишком просто и как-то совсем уж банально. Нужна была история, замешанная на восхищении им как художником. Поэтому на следующее утро после той адской ночи, после моего возвращения, первое, что я сделала, это, расположившись на кухне с ноутбуком, нашла интернет-магазин, в котором Лев выставил свои акварели на продажу, и с маху сразу купила все пять его акварелей, причем довольно-таки приличных. На это у меня ушла, конечно, серьезная сумма, двадцать тысяч рублей. Но я готова была вложить в это дело все свои сбережения (хранящиеся дома в резиновом капустном кочане в холодильнике), лишь бы достигнуть цели. Курьеру, который доставил мне акварели, я заплатила в евро, и он, к счастью, их принял.

Марина, увидев эту коллекцию, посмотрела на меня со страхом.

— Что это? — Она застыла в дверях с мисочкой, в которой взбивала яйца для омлета. — С тобой все в порядке, Танечка?

Вид у нее был еще тот: опухшее от слез лицо, синяки под глазами. Я видела, как она страдает. Особенно ей было тяжело, когда она возилась с маленькой Улей, словно она видела в ней копию ее матери, Лины. Хотя особенно больно и просто невыносимо, я полагаю, ей было, когда она представляла себе завернутую в саван Лину, спящую в лесной могиле под сосной.

— Я не могу тебе рассказать всего, Марина, но поверь, все, что я делаю, я делаю для Ули. Просто доверься мне, и все.

Распаковав картины, оформленные в белые рамки, я сфотографировала каждую. Затем, нарядившись, я отправилась в тот самый подземный переход, где намеревалась увидеть самого Льва Гурвича. Я хотела понимать, с кем мне предстоит иметь дело. Иногда достаточно взглянуть на человека, чтобы понять, какой он по характеру, определить его вкус, какие-то наклонности и даже слабости.

Меня лихорадило. По дороге я зашла в аптеку и купила себе таблетки валерианы. Не хотелось одурманивать себя более сильными препаратами для того, чтобы успокоиться. Я надеялась восстановиться и вернуть себе физические и душевные силы исключительно с помощью времени и собственных внутренних ресурсов.

Спустившись в переход между ЦДХ[1] и Парком им. Горького, я сразу попала в другой мир, просто окунулась в мир живописи и красоты. Галерея солнечных ярких натюрмортов и пейзажей, портретов и фантазийных работ увлекла меня. Какие же талантливые люди эти художники! Я искала глазами работы Гурвича. Но это оказалось не таким уж и простым делом. Акварелей вообще не было! Одно масло. Оно и понятно, акварель — живопись тонкая, хрупкая, обыватели думают, что бумага — вещь недолговечная, да и выцвести рисунок может. Вот так сложился у меня первый вариант восхищения мастером — его некоммерческая утонченность, помноженная на талант.

Фотографий Льва Гурвича в интернете было очень мало, да к тому же все какие-то мелкие, лица не разобрать. То в толпе художников, то в галерее, причем ракурс всегда неудачный. Так, прослонявшись по переходу битый час, я решила все-таки обратиться к одной тихой галеристке, скромно сидящей на табурете возле картин и читающей книгу. Рядом на столике стоял термос с кофе, который она время от времени наливала в свою чашку, да блюдце с печеньем. Я спросила ее, причем тихо, чтобы никто не услышал, где мне найти Льва Гурвича. Девушка очень вежливо ответила, что его сегодня нет, у него какие-то дела, и за его картинами присматривает его друг. Тогда я решилась рассказать ей историю о том, что мой хозяин, один крупный бизнесмен, попросил меня скупить все акварели Гурвича. Даже те, что он не выставил. Я так много ей всего наплела, что сама чуть было не забыла, зачем вообще пришла на Крымский Вал. Опомнившись и укротив свою фантазию, я все-таки вспомнила и попросила ее раздобыть мне адрес художника.

— Вообще-то, мы не имеем права давать адреса… — замялась она. И тогда я извлекла из сумочки две купюры по тысяче рублей и протянула ей.

— Вы поймите, это же не для меня, а для моего шефа. У меня работа такая — выполнять его поручения. Вот недавно, к примеру…

— Ладно… — Девушка достала записную книжку и принялась листать ее. Я видела, что ей стыдно или, во всяком случае, как-то неловко за то, что она и деньги взяла, и сейчас вот готова раскрыть личную информацию коллеги. — Записывайте…

Свой первый трофей я отмечала в «Макдоналдсе», купив гамбургер и колу. Несмотря на выпитую валерианку, меня по-прежнему колотило. Если бы можно было отключить некоторые мысли и сосредоточиться на главной, к примеру, на самом Льве Гурвиче, то мне было бы намного спокойнее. Но я буквально захлебывалась в проблемах и страхах. Во-первых, я боялась звонка Дождева. Я была уверена, что восприму его как звонок с того света или, во всяком случае, из другого мира. И мне уж точно было за что волноваться. Он — следователь, рано или поздно ему придет в голову отправиться искать дом Ирмы, а там он догадается опросить соседей, которые и расскажут ему, что нас было двое. Потом наверняка постарается проникнуть в сам дом, может, найдет фотографии Лины, и когда выяснит, что я обманула его, обязательно позвонит или вообще заведет уголовное дело и вызовет на допрос. В принципе, я готова была снова встретиться с ним и поговорить. Но не официально, а просто как с человеком. Мне показалось, что он вполне порядочный. Во всяком случае, я убедилась в этом, когда он пошел мне навстречу и отпустил меня, дал возможность уехать. Будь он другим, я давно бы уже сидела в СИЗО. Мне не хотелось верить, что он поступил так, лишь испугавшись, что я каким-то образом использую факт нашей с ним близости. Хотя, конечно, я поступила, можно сказать, подло, когда намекнула ему о шантаже. Теперь он будет думать, что я подлая и непорядочная, если вообще не мошенница. К тому же это же из-за меня он втянул в это дело эксперта. Ужасная, ну просто ужасная история! Но если я сделаю все правильно и мне повезет с Гурвичем, то я смогу отблагодарить всех, кто помог мне, и решить вопрос с Ульрикой.

Еще я волновалась из-за Марины. Кто знает, что ей может прийти в голову, когда до нее дойдет, что я натворила. Она моя подруга и очень любит Ульрику, привязана к ней, но если долго и много будет думать о Лине, то может запаниковать, испугаться, что и ее тоже при самых неблагоприятных обстоятельствах смогут привлечь как соучастницу преступления (правда, еще неизвестно, какого именно).

А этот медальон! Подарив его Дождеву, я просто хотела его как-то отблагодарить, но медальон-то непростой! А что, если он начнет копаться и в этом и отдаст его на экспертизу? Хотя что в нем особенного? Ну, золотой, да мало ли старинных медальонов ходит по рукам? Кажется, я сказала ему, что это семейная реликвия…

В какой-то момент я даже успокоилась, вернее, заставила себя успокоиться перед тем, как отправиться домой к Льву Гурвичу, и тут мой телефон предательски зазвонил: Дождев!!! У меня от страха аж зубы застучали.

— Дима?.. — У меня от волнения голова закружилась. Здоровье ни к черту! — Да… Слушаю…

— Привет, Лина, — голос его звучал так, словно он находился совсем рядом со мной. Но меня сразу насторожил его тон. Особой радости в его голосе я и не надеялась услышать, но сразу поняла, что он напряжен. — Я думал, что ты позвонишь, скажешь, как добралась. Путь-то далекий.

— Ох, извини. На самом деле надо было позвонить. В следующий раз так и поступлю…

Дождев выдержал паузу, еще не понимая, издеваюсь я над ним или говорю искренне. Ну о каком следующем разе могла идти речь?

— Значит, все в порядке?

— Да, если, конечно, вообще можно назвать порядком ту кашу, что я заварила. Дима, ты прости меня, что ввязала тебя во все это… Я запуталась, мне было очень трудно.

Яркая, как вспышка, мысль пронеслась в голове. А что, если наш с ним разговор записывается?

— Да ладно… Люди должны помогать друг другу. Как дочка?

Я почувствовала, как лицо мое начинает гореть, просто пламенеть от стыда.

— Все нормально.

— Ну, тогда ладно. Ты это… если тебе понадобится моя помощь, звони, я приеду.

По щекам моим потекли слезы. Какая же я дрянь! Почему сразу не доверилась ему и не рассказала правду?!

— Ты это серьезно?

— А что, похоже, что я шучу? Уверен, что я тебе еще пригожусь.

Я судорожно вздохнула.

— Хорошо, спасибо тебе. Да ты и просто так можешь приехать.

Я произнесла это не из вежливости. Просто представила себе, что он здесь, рядом со мной, и что готов взять на себя часть моих проблем. Неужели такое вообще возможно?

— Я приеду. Вот найду Рокота и приеду. Обещаю тебе.

— Спасибо, Дима. А ты… ты прости меня… Сам знаешь за что.

— Хорошо. Все. Пока. Мне пора. Я еще позвоню.

И он отключил телефон.

Уж не знаю почему, но после разговора с Дождевым мне стало как-то легче на душе. Даже если предположить, что он раскусил меня, понял, что я не Лина, но все равно позвонил и не угрожал, в любом случае мне стало легче. Ничего, если мне повезет и я улажу все свои дела, то сама приеду к Дождеву и все расскажу.

Вот с этими мыслями я и отправилась к Гурвичу. Такси доставило меня прямо к его дому. Сын известного московского коллекционера и ювелира жил на Краснодонской, в обычной многоэтажке. В интервью Гурвич-старший так и сказал, что, мол, будь его бывшая жена, мать Левы, более сговорчивой и готовой пойти на компромисс ради сына, Лева мог бы жить на Тверской, да и вообще жизнь бы его сложилась иначе, и образование он мог бы получить в каком-нибудь престижном заграничном вузе. Но сложилось все так, как сложилось, и он рад, что хотя бы сейчас, когда сын уже взрослый, им удалось найти общий язык и что он сделает для Левы все, чтобы приблизить его к себе, вернуть. И что у него в отношении сына далеко идущие планы.

Вот эта информация показалась мне самой ценной, и именно на ней я и строила свой грандиозный план. Ведь то, чем я владела и что собиралась продать, я должна была предложить человеку в высшей степени порядочному, к тому же эксперту в своей области. Мне важно было, чтобы Гурвич-старший произвел правильную оценку и дал хорошую цену. Но приди я с улицы, меня могли бы легко обмануть или же вообще не подпустить к себе. Другое дело, если меня познакомит с ним его родной сын.

Словом, мне предстояло соблазнить Льва Гурвича. Мне казалось тогда, что близость — это как раз тот беспроигрышный способ расположить к себе молодого мужчину настолько, насколько это только возможно. Акварелист, тонко чувствующий красоту, романтик — таким я представляла себе Льва. А потому, чтобы произвести на него впечатление, я должна была выглядеть соответствующим образом. Широкая саржевая юбка, прозрачная кружевная блузка на пуговках, светлая шифоновая шаль на плечах, тонкие каблучки. Ну и живописный беспорядок из пышных волос. Плюс яркая помада и цветочные духи. Такую — рисовать и рисовать, любить и любить…

Я имела самое смутное представление о том, как заполучу Леву. Главное — решила ему понравиться. Немного легкой рассеянности и легкомыслия — и дело в шляпе. Что мною двигало тогда? Исключительно отчаяние. Я была словно во сне, когда давила на кнопку звонка его квартиры. Так, понятно, его нет дома. И где его только носит? В переходе его нет, дома тоже.

Я решила написать ему самую интригующую записку на свете. «Привет, мой дорогой! Ну вот я тебя и нашла. К сожалению, не застала. Но дождись меня, я скоро приду. Твоя Лина».

Пусть ломает голову, кто такая Лина.

Мне тогда даже в голову не могло прийти, что Лева мог быть уже занят! Да что там — женат (хотя такой информации в интернете я о нем не нашла)! В сущности, я могла бы сильно подпортить ему жизнь. Но что-то подсказывало мне, что он свободен.

«Я еще вернусь», — сказала я, засовывая записку в дверь. И словно эхом прозвучало где-то в голове похожее обещание, данное мной другому человеку и в другом месте. А в лицо пахнуло запахом хвои…

«Я еще вернусь. Слышишь?…»

14. Лев Гурвич

В ресторане было мало посетителей, и я сразу увидел сидящего в углу на кожаном диванчике отца. Увидев меня, он привстал со своего места и радостно поприветствовал, замахал руками. Сидящая за соседним столиком пара экстравагантно одетых молодых людей проводила меня любопытным взглядом. Отец бросил на них радостный взгляд, мол, вот, смотрите, кто пришел! Возможно, они были знакомы. В этом ресторане, как я слышал, не бывало случайных людей. Это был элитный ресторан с хорошей кухней и завидной историей посещений известными людьми.

— Ну, привет, сын!

Отец, во всем светлом, как и я, розовощекий и красивый, встал и крепко обнял меня. Я уткнулся лицом в его пиджак, на мгновенье почувствовал себя маленьким мальчиком. Я, конечно, не очень-то верил во все эти истории про кровь, что родные люди как-то особенно чувствуют друг друга, тем более что видел немало примеров настоящих близких отношений между людьми, связанными не кровью, а, к примеру, одним подъездом или местом работы, случайным знакомством в поезде или на отдыхе. Да мало ли ситуаций, когда люди, встречаясь взглядом или обмолвившись словом, понимают, что интересны друг другу. А потом эту дружбу проносят через всю жизнь.

Возможно, если бы мой отец был неинтересен мне и не вызывал во мне восхищения как личность, да я бы вообще не испытывал желания общаться с ним. И дело даже не в том, что его портреты можно было часто увидеть на страницах глянцевых журналов и дружбой с ним дорожили многие известные люди Москвы. Будь он букой, неразговорчивым снобом или ледышкой, я бы вообще сторонился его. Но, к счастью, он был человеком, приятным в общении, обладал чудесным чувством юмора, и, главное, он был талантлив! Да, конечно, большинство людей знали его как коллекционера старинных драгоценностей, как эксперта в своей области, как удачливого дельца. Но не все знали, что он и сам — талантливый ювелир, работающий в сугубо «ботаническом» стиле, что было мне особенно близко. Я видел на страницах интернета довольно много фотографий его изделий. Конечно, он подражал Фаберже, это было явно, но что же в этом плохого? Напротив, я восхищался его работами, считая их настоящими шедеврами ювелирного искусства. Что может быть краше броши, выполненной из золота, эмали и крупного жемчуга и представляющей собой веточку ландыша? Или платинового браслета из многочисленных маленьких бабочек, усыпанных бриллиантами? Или перстня в форме майского жука, держащего в лапках крупный бриллиант в форме капли росы?

— Ну, рассказывай, сын, как дела?

Он сидел передо мной, сияющий от радости, и разглядывал меня так, как если бы мы не виделись лет двадцать! Когда-нибудь я буду точной его копией, подумалось мне. Мы с ним были удивительно похожи.

— Па, да все нормально. Просто мама уехала в Крым, думаю, она выходит замуж… И мне стало как-то очень уж грустно…

Вот не хотел же говорить ему правду, зачем сказал? Зачем признался, что мне плохо, что я скучаю, что мне холодно на душе?

— Замуж? Вот как? — Брови его взлетели вверх, он на мгновенье замер, словно решая, как ему отреагировать на эту новость. — Так она что, насовсем уехала?

Я в двух словах описал ему ситуацию, показал даже фотографии, что получил от мамы.

— Гостиница, говоришь? Что ж, хорошо. Я даже рад за нее. Может, теперь она сможет позволить себе наслаждаться жизнью… Твоя мама, она ведь довольно сложный человек. Гордая. А кому она нужна, эта гордость? Ведь это по ее вине или капризу, называй, как хочешь, ты в детстве недоедал…

— Па, ну не надо!

— Хорошо, не буду. Твоя мать — великая женщина. А я просто прохлопал свое счастье, прошляпил… Но теперь-то что уж об этом говорить? Главное, что она родила мне сына, и вот теперь ты здесь, со мной, и мы с тобой… родные люди!

Ну, до родных людей, подумал я, нам с тобой еще далеко. Но подружиться надо бы. Ох, как надо.

Мы заказали окрошку и шашлык из ягненка. Поначалу разговор шел ни о чем, какие-то дежурные фразы, подбадривания с его стороны, мол, все будет хорошо, научишься, сын, жить самостоятельно. И, словно до него постепенно начал доходить смысл произошедшей перемены в моей жизни, он как-то ловко свел наш разговор к его увещеваниям немедленно воспользоваться тем, что матушка теперь далеко, и что теперь я могу свободно заняться, наконец, личной жизнью. Я даже предположил, что он в какой-то момент вспомнил свою молодость и все преимущества самостоятельной жизни молодого человека, переполненного кипящими гормонами. На мою голову посыпались вопросы: есть ли у меня девушка, как я вообще решаю подобные «любовные», как он выразился, вопросы. После чего, окончательно вжившись в роль папаши, Гурвич-старший, подняв кверху указательный палец, тихо, чтобы нас не услышали посетители за соседним столиком, вдруг начал предостерегать меня от необдуманной женитьбы.

— Пап, да какая женитьба?! О чем ты говоришь? У меня вообще девушки нет! Можно сказать, что и не было…

Ну не рассказывать же ему о двух проститутках, которых мы с приятелем как-то вызвали на дом (родители моего друга были в отъезде, и квартира была свободна) и с которыми у нас так ничего и не получилось, потому что девушки вместо того, чтобы научить нас, невинных, любовной науке, принялись вдруг безудержно хохотать, чем все и испортили. Должно быть, мы с моим другом в своих страхах и растерянности просто очень смешно выглядели.

После невнятного разговора о любви и девушках отец начал расспрашивать меня о том, хорошо ли продаются мои картины, не могу ли я показать ему фотографии своих картин. Я нашел в своем телефоне нужную ссылку с моими снимками, и мой отец углубился в изучение моих работ.

После нескольких довольно жестких замечаний он в целом оценил мое творчество «на троечку», но сказал, что у меня есть потенциал и что он хотел бы предложить мне поработать вместе с ним. Еще отправляясь на встречу, я уже знал, что именно может предложить мне мой отец в плане работы, которая могла бы сблизить нас, подружить — попробовать меня в качестве дизайнера ювелирных изделий. Цветочки, птички — его интересовала так называемая ботаническая живопись.

Говорить на эту тему мне было куда приятнее, чем о женщинах. Я — неплохой рисовальщик (чего не скажешь о других моих способностях), и рисунков цветов и растений у меня было довольно много, а потому, просто разговаривая с отцом о гарнитуре из белого золота и александритов, основанных на цветах лиловой сирени, я уже почти видел, как это можно сделать, в моей голове начали рождаться десятки эскизов на эту тему.

Мы уже допивали кофе, когда я получил сообщение с одного из интернет-порталов для художников, где разместил на продажу несколько своих работ — неизвестное мне лицо купило все пять акварелей! И хотя я выставлял их за сущие копейки, все равно — мне было очень приятно.

— Прикинь, почти все мои акварели кто-то купил… — Я не мог не похвастаться перед отцом. Меня просто распирало от радости.

— Отлично! Когда-нибудь ты приедешь ко мне в гости, и мы с тобой недельку-другую проведем вместе. Думаю, нам с тобой будет о чем поговорить…

Мне показалось, или он таким вот образом намекнул мне о том, что гордится мной? Ну, или, во всяком случае, не стыдится меня? Или просто ему приятно, что у нас с ним так много общего, что мы с ним — художники, люди творческие, интересные.

Мы с отцом тепло попрощались, он, нисколько не стесняясь посетителей ресторана, среди которых наверняка были его знакомые, обнял меня и похлопал по плечу.

— Я рад, очень рад, что мы с тобой встретились. Думаю, ты теперь знаешь, чем тебе заниматься, как что-нибудь сделаешь, присылай мне фотографии своих работ, а там, глядишь, и приедешь ко мне, и мы с тобой начнем по-настоящему работать! Еще я сам покажу тебе свои работы, да и вообще, у меня дома много чего интересного. Ну все, Левушка, пока! Мой водитель отвезет тебя домой.

Я вышел из ресторана, думаю, красный, как помидор, сытый и довольный нашей встречей. Отец остался в ресторане, он увидел каких-то знакомых и пересел к ним за стол.

Аркадий помахал мне из машины, я сел, и мы поехали. Поднимаясь к себе, я испытывал приятное чувство удовлетворения самим собой. Я не разочаровал моего отца — вот что радовало меня. А еще я понял, что он собирается плотно общаться со мной, возможно, работать вместе. Может, со временем он посвятит меня в свои дела или сделает своей правой рукой. Я знал, что отец в силу своей профессии и своего статуса просто не может позволить себе быть доверчивым — его квартира больше похожа на музей с филиалом банка, в котором хранятся сокровища. Конечно, часть драгоценностей хранится в настоящем банке, но трудно представить себе, сколько настоящих сокровищ он держит в своих квартирных сейфах. Мама рассказывала, что он ни за что не впустит в дом постороннего человека и что встретиться с ним человеку, для него постороннему, новому, практически невозможно. Он действует исключительно через самых близких, доверенных лиц. Быть может, когда-нибудь и я стану его самым близким, родным ему человеком.

Выйдя из лифта, я был очень удивлен, когда увидел в дверях записку. Не помню, чтобы когда-нибудь мне кто-то что-то писал. Да и вообще, какие могут быть записки в наше мобильное и интернетовское время. Я развернул листок и прочел: «Привет, мой дорогой! Ну вот я тебя и нашла. К сожалению, не застала. Но дождись меня, я скоро приду. Твоя Лина».

Я оглянулся, сам не знаю почему. Лина. У меня не было знакомых по имени Лина. Пожав плечами, я отпер дверь и вошел в квартиру.

Вечер обещал быть любопытным.

15. Дождев

Мне показалось, что даже мой телефон нагрелся после разговора с Линой. Да, думаю, я так и буду теперь ее всегда воспринимать — как Лину. И даже сейчас, когда я знаю, что ее зовут Таня. Возможно, не возьми она трубку, или же, если бы оказалось, что ее телефон отключен, я изменил бы свое отношение к ней и заставил бы себя называть ее именно Таней, в душе считая, что она преступница. Но мое счастье заключалось как раз в том, что она ответила на мой звонок. Она не пряталась от меня, она была открыта для меня. И я был уверен, что появись я перед ней в Москве, вот просто как снег на голову, она не стала бы прятаться от меня или избегать встреч, и это давало мне надежду на то, что я все-таки в ней не ошибся, да что там, я готов был и дальше оправдывать все ее поступки, какими бы странными и попахивающими криминалом они ни были. Похоже, говорил я себе, я влюбился. Что ж, пусть. Конечно, я был заинтригован, очарован ею, она была для меня интересна невероятно. Возможно, не будь она так молода и красива, ничего бы и не случилось. Но ведь случилось. Все случилось! Я даже простил ее за ее полупрозрачный шантаж. И я верил, верил, что все, что она сделала, и даже то, что она скрыла от меня, делалось ради маленькой девочки, дочки ее подруги. Она спешила к ней, но прежде, чем отправиться домой, постаралась сделать все возможное, чтобы выяснить до конца имя преступника, который чуть не лишил ее жизни.

Однако главный вопрос — куда делась сама Лина — занимал меня больше всего. Вот только сконцентрироваться на нем у меня не получалось. Я выяснил, что машина, которую мы с Вадимом обследовали, действительно принадлежала Лине Круль. И Лина, то есть Таня, словно примерив на себя Лину и став на время ею, сказала, что это ее машина. К тому же соседка сообщила, что у Тани были светлые волосы, а у моей Лины волосы были каштановые, да и пахло от них аммиаком, я сразу же обратил на это внимание. Она покрасила волосы, причем незадолго до того, как пришла знакомиться со мной. Схема вырисовывалась простая, незатейливая, как в книжных криминальных романах — девушка Таня решила на время стать Линой Круль. Вопрос: зачем? Версий было несколько, одна страшнее другой. Первая — Таня с Линой поссорились, и Лина уехала в Москву самостоятельно, сначала добравшись до областного центра на автобусе или такси, а потом на поезде. Причину ссоры вычислить, предположить было очень трудно, практически невозможно. Вторая — Лины нет в живых, Таня ее убила, чтобы завладеть наследством. Версия невероятная, если учесть, что я сблизился с Линой (Таней) и испытывал к ней самые теплые чувства. То есть я не верил или мне просто не хотелось верить, что она способна на убийство. Третья версия представлялась мне наиболее вероятной — Рокот напал в лесу на них двоих, убил Лину, а Тане удалось сбежать, или же он ее просто не заметил. И теперь Таня хочет отыскать убийцу своей подруги, и чтобы узнать его имя, она находит меня и просит, чтобы я помог ей в этом. Возможно, она наивно полагает, что может реально приблизиться к убийце, чтобы посмотреть ему в глаза и отомстить, реально отомстить. Вот почему она была вся на нервах и готова была даже переспать со следователем, чтобы только добиться своей цели. И она добивается ее, узнает, что Лину убил именно Рокотов. Ей очень важно знать его имя, чтобы не ошибиться, не промахнуться и не убить (почему бы и нет? я помню блеск в ее глазах!) другого невиновного человека. Вот для чего ей понадобились отпечатки его пальцев в машине. И сама не хотела засветиться в этом деле, чтобы поскорее вернуться в Москву, к дочке Лины.

Моя мысль работала теперь только в этом, показавшемся мне наиболее правильным направлении. Почему Таня (Лина) так спешила домой? Почему покрасила волосы? Потому что, только став на время Линой, она может, во-первых, спокойно гнать машину подруги, пользуясь ее документами, во-вторых, какое-то время никому не сообщать о смерти Лины, чтобы девочку не забрали в детский дом, интернат…

Но где тогда тело Лины?!

И я отправился в тот роковой лес. По дороге я вспоминал все подробности нашей встречи с Линой, выражение ее лица, взгляды, голос, какие-то детали. Что меня сразу смутило? Способ, который она выбрала, чтобы познакомиться со мной. Такую странную и хрупкую схему мог придумать человек, находящийся в растерянности и полном отчаянии. Она нашла меня в интернете, почитала кое-что обо мне, наверняка долго вглядывалась в мой портрет, чтобы определить, что я за человек и можно ли мне довериться. Быть может, если бы она выяснила, что я женат, то есть ко мне в дом вот так просто ввалиться нельзя, то, может, подкарауливала бы меня в каком-нибудь другом месте.

После выпитого ночью с Вадимом голова болела, да и настроение было отвратительным. Новой информации о местонахождении Рокота не поступало, он как в воду канул. Все остальные дела я пока что отложил, потому что все мысли были заняты двумя подругами.

И чем больше я приближался к лесу, к тому месту, где помимо нападения на Лину (или Таню) Рокот добил своего подельника Миху, тем больше становилось уверенности в том, что Лины Круль уже нет в живых. Будь она жива, может, и ее подруга не выглядела такой изможденной, с мертвым взглядом красивых карих глаз. И не тряслась бы, не стучала губами. Я же все это видел, но списывал на стресс после встречи с Рокотом.

«Я хочу, чтобы этого Рокота или как его там… поймали и посадили в тюрьму. Если это действительно Рокот…»

Вот-вот, если это действительно Рокот.

Я вышел из машины примерно в том месте, где недавно стоял «Фольксваген» Лины. Было теплое и солнечное июньское утро. Роса блестела на траве и цветах. Красивейшее место. Прямо под ногами я увидел заросли земляники, наклонился и сорвал гроздь красных душистых ягодок. Какие же они были сладкие и ароматные! И как приятно хрустели семена на зубах.

Я двинулся вдоль кромки леса к опушке. Высокие стебли полевых цветов касались кончиков моих пальцев. Чудесное разнотравье, какая радость для глаз! И надо же было этому смердящему животному Рокоту забраться именно сюда, в этот рай! Его место точно в преисподней!

Мне не хотелось думать о том, что Лина (она же Таня, черт возьми!) оставила тело подруги где-то здесь, в лесу или на земляничной поляне. Нет-нет, если она отправилась вместе с ней в такое далекое путешествие, только чтобы отдать дань тете, да к тому же еще так переживала о ее дочке, то не может такого случиться, что она вот так возьмет и оставит тело подруги разлагаться на солнце. К тому же она сама заманила, можно сказать, нас с Вадимом сюда, в лес, поэтому не стала бы рисковать тем, что мы можем его здесь обнаружить. Но она могла похоронить ее. Хотя, думая об этом, я вообще не мог представить себе Лину с лопатой в руках, копающую могилу. Где бы она взяла лопату? Да и вообще, это такое сложное дело — копать землю!

И тут вспомнил, как она выглядела тогда, вечером, когда я так обрадовался ее возвращению, потому что не был уверен, что вообще увижу ее. Это была наша вторая ночь. У нее лицо было землистого цвета, волосы растрепаны, одежда в пыли… Она выглядела так, словно… Она сразу же бросилась в ванную комнату. Где она была весь день? Что делала?

…Я шагал, щурясь от слепящего солнца, и пытался представить себе, где она могла бы купить лопату, какое-нибудь одеяло, чтобы завернуть тело подруги. Иногда просто машинально я жестоко срывал «с мясом» кустики земляники, жевал их вместе с листьями… Я был зол, и зол прежде всего на себя, на свою близорукость и слабость. Я так расчувствовался, разнежился в ее присутствии, что совсем потерял бдительность, да что там — мозги! Я ненавидел себя!

В себя я пришел, когда услышал шум подъезжающей машины. Обернувшись, я увидел, что это местное такси. Я завернул в лес и уже наблюдал оттуда.

Из машины вышли двое — мужчина и женщина. Мужчина нес корзину для пикника, женщина, похоже, плед. На женщине было нарядное желтое платье, мужчина был одет в спортивный синий костюм. Такси уехало. Парочка отправилась в мою сторону, то есть на большую земляничную поляну.

Я, чтобы не привлекать к себе внимания, продолжил свое восхождение к тому месту, откуда открывался вид на город, но шел уже лесом, пытаясь абстрагироваться и представить себе, где бы я закопал тело. Ясно, что не на поляне. Но и не в глубине леса, потому что там можно потеряться. Если я не ошибся в Лине, и она, нормальный и адекватный человек, попавший в сложнейшую ситуацию, решила похоронить подругу с тем, чтобы потом когда-нибудь вернуться за ней, чтобы перезахоронить (о чем я вообще думал как о каком-то противоестественном и нереальном плане), то место надо было выбрать запоминающееся и вместе с тем такое, где могилу можно прикрыть ветками. Иначе земляной холм со свежей землей сразу бросится в глаза тем, кто окажется в этом месте.

Быть может, я, так ничего и не обнаружив, вернулся бы обратно в машину, если бы уже на самой опушке, в тени огромной сосны, росшей чуть в стороне от леса, не заметил небольшое голубое пятно в траве. Цветов такого оттенка здесь не росло, в основном цветы были желтого, розового и белого цвета. Я прибавил ходу, потому что как-то сразу определил, что это: такого лилового оттенка тонкие силиконовые перчатки всегда в большом количестве закупались моей бывшей женой, которая абсолютно все, начиная от уборки и кончая замесом теста, делала в этих перчатках. Она покупала их в аптеке на рынке. Мысль моя заработала, выдавая мне возможный маршрут Лины: лес, рынок, аптека, лес. На рынке она и лопату купила, и одеяло, в которое завернула труп.

Я вышел из леса, оглянулся — парочки с корзинкой для пикника нигде не было. Должно быть, они, заметив мою машину на обочине, решили переместиться на другую поляну или расположились неподалеку в зарослях дикой смородины.

Я приблизился к сосне, наклонился, чтобы разглядеть лиловое пятно. Да, это была силиконовая перчатка, застрявшая в траве. Я, достав из кармана и надев свою «дежурную» белую хирургическую перчатку, поднял ее. Лиловая улика была порвана.

Я поднялся и теперь стоял напротив сосны, испытывая странное чувство победителя. Да, я победил все свои сомнения и нерешительность, как бы больно мне ни было, и теперь стоял с порванной перчаткой в руке и четко видел перед собой заваленный большими сосновыми ветками холмик. Слева, из густых, прилегающих к лесу зарослей смородины, торчал едва заметный свежеструганый черенок лопаты. Новой лопаты. Она копала в темноте. Устала, бросила лопату и забыла про перчатку.

Я мог бы схватить лопату и начать копать, предварительно расчистив могилу. Но не стал.

Вздохнув, достал телефон, собираясь позвонить ей. Лине-Тане. На языке вертелось: «Я ее нашел».

Но вместо этого я спрятал перчатку в карман, взял лопату и быстрым шагом пошел к машине.

16. Германский след

Тамара не обладала той степенью воображения, которое помогло бы ей увидеть усадьбу в том первозданном, роскошном виде, какой кружил голову Василию Карташову. Она шла за Василием по лесу, спотыкаясь в своих балетках и постоянно отряхивая подол своего свежевыглаженного желтого платья с пышной юбкой от какого-то застрявшего в складках хлопковой ткани лесного мусора, хвойных иголок и просто пыли. Совсем не так она представляла себе это место. Ей казалось, что усадьба расположена все же поближе к поляне, где можно было устроить пикник, расстелив на траве плед и разложив еду. Однако за время, прошедшее с того момента, как в этом огромном доме умерла жизнь, вокруг него успели вырасти огромные сосны. И это просто чудо, что сохранилась хоть и еле приметная, но все же дорога, мягкая от рыжего полуистлевшего хвойного слоя.

Поначалу они и шли по этой дороге, которая тянулась от шоссе, среди цветущего луга, к лесу, а потом должна была привести прямиком к развалинам усадьбы. Но и Василий, и Тамара, как оказалось, не могли спокойно пройти мимо первых, еще маленьких, сливочного цвета маслят! Их блестящие рыжие шляпки с налипшей на них хвоей так и заманивали в лес, все дальше и дальше от дороги. Вот так в корзине для пикника появились крепенькие, молочной спелости, пахучие грибы.

— Вот она, я вижу ее! — вдруг вскричала Тамара, когда, подняв голову от россыпи маслят, увидела между стволами сосен словно призрак огромной бело-голубой усадьбы Прозоровых. Конечно, она бывала здесь и раньше, но всегда, дойдя до крыльца, поворачивала обратно. Боялась заходить внутрь, считая, что там на каждом шагу можно наткнуться на человеческие экскременты.

На этот раз Василий собирался показать ей все то, что уцелело внутри, — бальную залу, комнаты, коридоры, лестницы.

Василий моментально оказался рядом с Тамарой, обнял ее и, как-то театрально выкинув вперед правую руку, обвел ею пространство, вот, мол, дорогая, смотри, любуйся на эту красоту.

— Скажи, потрясающе?! А если прищурить глаза и постараться не видеть каких-то пятен на фасаде, облупившихся колонн и всего того, что с ней сделало беспощадное время, то она покажется тебе просто грандиозной, потрясающей, настоящим дворцом!!!

Тамара прищурилась. Да, действительно, когда-то, в прошлом веке, много поколений назад, здесь действительно было красиво, и в этой усадьбе кипела или, скорее всего, медленно и со вкусом протекала жизнь. Тогда ведь и темп жизни был другой, неторопливый.

— Вокруг усадьбы был разбит парк, повсюду росли розы, я же видел гравюры и акварельные наброски неизвестного крепостного художника, работавшего на графа. Кстати говоря… Ну, Томочка, пойдем же скорее… — Василий взял ее за руку. — Так вот. Что я хотел сказать-то? Ах да! Розы! Представляешь, до сих пор вокруг усадьбы густо растет шиповник — это графские розы так одичали и превратились в шиповник. Да ты сама сейчас все увидишь!

Когда Тамара приблизилась к усадьбе, ей показалось, что она видит перед собой гигантский разложившийся труп какого-то космического животного. Колонны представились ей ногами, а куполообразная крыша-козырек парадного крыльца — верхней, с затейливой попоной, частью его головы. И внутри все внутренности останков этого монстра отливали перламутровой голубизной тлена. И какое-то зловоние, замешанное на сырости и запахе плесени, ударило в нос.

— Вася, я не пойду туда… Пожалуйста…

— Ну, ладно, как хочешь! Оставайся здесь. Вон можешь постелить плед на ступеньку, садись, слушай пение птиц и нюхай аромат шиповника. Только в несколько слоев сложи плед, чтобы ничего себе не застудить, — произнес он слова заботы, чувствуя себя настоящим мужчиной и даже позволив себе поиграть в супруга. — А мне нужно тут все поснимать.

В отличие от Тамары, он находился в радостном, возбужденном состоянии от встречи со своей мечтой. И если Тамару мутило от запаха плесени, то Василий не замечал его и наслаждался ароматом шиповника и свежим, настоянным на хвое воздухом. Он был счастлив, входя под высокие своды бального зала, да что там — он слышал музыку, какую-то мазурку или вальс…

Немного придя в себя, он достал фотоаппарат и принялся искать наиболее выгодные ракурсы для снимков, откуда части усадьбы представлялись более привлекательными, живописными, ярко подсвеченными солнечными лучами. Понятное дело, что в кадры не войдут совсем уж явные следы разрушения. Гринберг, приехав сюда, и сам все увидит. Сейчас же надо сделать все возможное, чтобы он, разглядывая фотографии, все больше и больше влюблялся в дом своих предков. И чтобы у него появился такой здоровый зуд навести здесь порядок, восстановить стены, покрасить их, облицевать мрамором колонны, укрепить балки, отремонтировать крышу, восстановить красоту величественной лестницы, вырубить лес и разбить парк!

Конечно, все эти работы стоят огромных денег, даже страшно предположить, в какую сумму ему может обойтись все это. Но если у человека есть деньги, причем большие деньги, так почему бы не пустить их на такое благородное дело? Да если бы сам Василий выиграл миллионы, он буквально все, до копеечки, потратил бы на усадьбу! И это при том, что он не потомок Прозоровых, а просто скромный музейный работник.

Василий так увлекся съемкой, что добрался до самых дальних уголков усадьбы, попал в какие-то явно хозяйственного толка помещения, возможно, кухню, потому что в самом углу стояла разрушенная огромная печь с дымоходом. Здесь запекали поросят и жарили рябчиков, готовили кулебяки и квасили капусту с брусникой, пекли блины и заваривали чай. Конечно, ничего не осталось от старинной утвари, ни одной кастрюли или котелка, ни одного половника. Но все равно здесь сохранялся какой-то дух старины, сытой и богатой жизни.

Забрался он и в кладовку, представляя себе, что на этих тогда еще крепких деревянных полках (а сейчас сгнивших и опасных) стояли банки с соленьями и вареньем. Нашел он и погреб, который мог быть и ледником, где хранилось масло и сметана, туши животных и птица.

Василий так расчувствовался, что у него даже закружилась голова. Он стал задыхаться, хотел выйти уже из этого погреба, но силы оставили его, и он, не выдержав перевозбуждения, на время словно выпал из реальности. Потерял сознание.

Тамаре вскоре наскучило сидеть на крыльце, и она встала, чтобы размяться. Даже сделала несколько наклонов и приседаний. Усмехнулась, представив себе, что сказали бы ее коллеги и подружки, если бы увидели ее здесь скучающей в этом мертвом и таком неприятном месте. И вряд ли она смогла бы им объяснить, как могла повестись на эту странную идею, которую Карташов назвал красивым и солнечным словом «пикник». Где пикник, какой пикник? Вранье все это. Только идиоты устраивают пикник в таких богом забытых местах. Вот ведь увлекся этой дурацкой усадьбой! И ведь искренне человек верит в то, что этот богатенький Гринберг купится на его увещевания по поводу благородности проекта. Да плевать он хотел на дом своего предка. Подумаешь, из графьев вышел. У них там, в Европе, свой взгляд на деньги и на то, как лучше их потратить. Да они и не тратят, а вкладывают. А что может принести ему, Гринбергу, это вложение? Ну абсолютно же ничего! Даже душе не станет весело от того, что он реанимировал эти фамильные развалины. Ладно бы эта усадьба хоть каким-то боком приносила доход. Даже если забубенить здесь роскошную гостиницу и оснастить ее всем необходимым и современным, ну просто гостиница-музей. И что? Кто будет здесь жить? Если бы Волга была рядом, для рыбалки, к примеру, а она вон где: несколько километров до берега. Нет, можно, конечно, доехать до Волги на машине, чтобы закинуть удочку. Но ведь проще снять номер в какой-нибудь дешевой гостинице или просто взять комнату у какой-нибудь бабульки, что живет в частном доме неподалеку от реки. То есть гостиницу строить тут — дело неблагодарное и неприбыльное.

Что еще можно сделать? Музыкальный салон? Театр? Нет, ничего, кроме музея не получится. А Василий хочет уговорить Гринберга еще и парк разбить! Розы посадить! Вообще у Васи крыша поехала… Это сколько же денег надо, чтобы лес вырубить. И как жаль, что сам Василий не понимает, что все его фантазии — просто утопия, полный бред! Эх, фантазер!

Она не понимала одного — откуда в ней эти теплые чувства к нему? Причем с каждым днем он, как человек, нравился ей все больше и больше. В последнее время она и как мужчину его стала воспринимать иначе, больше не представляла вместо него в постели каких-то киношных красавцев. Конечно, он был надежен, чего нельзя было сказать о других мужчинах, которых она знала. Обходителен, заботлив. И, размышляя о своих чувствах к нему, она приходила к выводу, что, несмотря на всю бредовость его увлечения, она начала вдруг уважать его именно за его настойчивость и упертость, вот за эту самую усадьбу! Ведь не корысти ради он все это делал! Ему важно восстановить красоту!

Вот так, подогревая свое чувство к нему подобными мыслями, она вдруг поняла, что успела даже за то время, что не видит его, соскучиться по нему.

— Ау, Василий! — сложив ладони рупором, позвала она, обращаясь куда-то внутрь тихой и мертвой усадьбы. — Ау!

Но ей никто не ответил. Она улыбнулась. Надо же, как увлекся, даже не слышит ее.

Она достала телефон, чтобы посмотреть, который час, и с удивлением обнаружила, что Василий скрылся в развалинах почти час назад!

Что он может там так долго делать?

Страх ледяной змеей прополз по ее затылку, заставив волосы пошевелиться… А что, если он ее здесь бросил? Что, если каким-то невероятным образом узнал (или ему кто сказал) о том, как они со Станкевичем, главным хирургом, как-то целовались на корпоративе? Оба были пьяные, веселые. Но она была уверена, что их никто не видел. К тому же это было сто лет назад. Да и что особенного в поцелуях? Так, развлеклись, расслабились. На следующий день оба не могли смотреть в глаза друг другу. Ладно бы там чем-то другим занимались и их застукали. Ничего подобного не было, да и не могло быть.

И Тамара медленно двинулась в глубь усадьбы. Странно, но неприятный запах сырости и плесени улетучился. Словно Василий своим присутствием разогнал всю горькую вонь, или же солнце немного прогрело стены, подсушило.

— Вася-а-а-а!

Тамара теперь уже заволновалась по-настоящему и, забыв о своих страхах и какой-то неприязни к этому месту, бросилась искать Василия. Если поначалу она ходила медленно, стараясь не запачкать свои новые белые балетки с шелковым бантом и не споткнуться о камни и кирпичи, то потом уже просто носилась по комнатам, каким-то кладовкам и даже поднималась по шатким и таким ненадежным лестницам, желая только одного — найти Василия.

Нет, он не мог бросить ее, это невозможно. С ним что-то случилось! Может, инфаркт? Он уже не так молод. Да и что она вообще знает о нем? О его болячках? Да ничего!

— Вася, Васенька, ну где же ты?! Вася-а-а-а!

Ее крик перешел в хрип, но она все равно продолжала звать его.

Она забралась на второй этаж, рискуя проломить хрупкую лестницу и вообще погибнуть!

Снова вернулась к парадному крыльцу в надежде, что Василий уже вышел и теперь ищет ее. Но нет, его нигде не было. И тогда она побежала в другую сторону, влево, где проход к комнатам был завален кусками обрушившейся стены. Она не помнила, как карабкалась по ним, царапая ноги и больно ударяясь коленями и локтями об острые обломки кирпичных развалин. Наконец, преодолев это препятствие, она нырнула под арку в какую-то большую и светлую от высоких и узких окон комнату, которая вполне могла служить спальней, увидела в самом углу ее сооружение из прогнивших балок, поднырнула под них, надеясь, что там будет дверь в другую комнату, и тут же потеряла твердость под ногами и сорвалась куда-то вниз…

17. Лина Круль

Когда человек не знает, как ему поступить, то чаще всего он полагается на свою интуицию или даже на инстинкт самосохранения. Я же, стоя под дверью Льва Гурвича, в облаке из шифона и духов, с ярко накрашенными губами и полными растерянности и ужаса глазами, совершенно не была готова к встрече.

Просидев неопределенное время в кафе напротив его дома и дожидаясь его, я продумывала разные варианты нашего знакомства, нашей первой встречи. Но ни один вариант не был приемлем. Изображать из себя восторженную дурочку, помешавшуюся на его акварелях, у меня просто не хватит сил. Признаться ему в любви, как к мужчине, тоже. Оставалось только сделать вид, что я перепутала адрес и что записку оставила совершенно другому человеку. Конечно, если он умный и опытный в общении с девушками, то быстро меня раскусит и первым делом потащит в постель. Если болезненно скромный и нерешительный молодой человек, то после нескольких ободряющих фраз пригласит к себе — успокоить, напоить и накормить. Третий тип молодого человека (никакой, обыкновенный, предсказуемый, «мышь-моль-серость») был уж точно не применим к Льву Гурвичу хотя бы потому, что он был талантливым художником, к тому же в его жилах текла кровь его знаменитого отца. Однако будь он все же копией своего отца, человека, ставящего себя на несколько голов выше других, яркого, харизматичного и влиятельного, то вряд ли он послушался бы своей матери и уже подростком начал бы наводить мосты к своему папашке, предал бы мать и поднырнул под его теплое и жирное крыло — переехал бы к нему, стал бы частью его жизни. Но он родился другим, материнские гены перевесили.

Словом, внутреннее чувство подсказывало мне, что Лев Гурвич — человек мягкий, уступчивый и что с ним можно будет договориться.

Я позвонила. Дверь открыли почти сразу, словно меня ждали. Да и как не ждать девушку после такой записки. Хотя, конечно, он мог бы ждать и кого-то другого.

Передо мной стоял высокий светловолосый молодой мужчина с румянцем во всю щеку. Он улыбался, но улыбка была словно приклеена к печальному лицу. Ну конечно, с чего бы ему радоваться, когда такая прелестная девушка явно ошиблась адресом и вырядилась уж точно не для него.

Я стояла и смотрела на него, делая вид, что никак не пойму, что происходит и кого я вижу перед собой. Я и брови хмурила, и лоб морщила, и губу прикусывала.

— Я здесь записку оставила? Или?..

— Здесь. Вот она, — и он извлек из кармана джинсов мою записку.

Я зачем-то развернула ее и прочла, решив для себя немного потянуть время и дождаться момента, когда Гурвич сам предпримет первый шаг и что-то скажет. Возможно, даст и определение случившемуся: обыкновенное недоразумение!

«Привет, мой дорогой! Ну вот я тебя и нашла. К сожалению, не застала. Но дождись меня, я скоро приду. Твоя Лина».

Мы стояли и смотрели друг на друга какое-то время молча. Возможно, Лева думал о том, как бы меня задержать, что бы такое придумать, я же, растеряв еще в Марксе, у Дождева, весь свой талант мошенницы и лгуньи, определенно не знала, что мне делать. И когда я решила уже развернуться и просто уйти, вдруг услышала:

— Вашего «дорогого» случайно зовут не Лев? — И здесь Гурвич так мило улыбнулся, и такие чудесные ямочки появились на его щеках, что меня отпустило.

— Не помню, может, и так… — улыбнулась я ему в ответ.

— Но уж вас-то точно зовут Лина…

— Да, меня зовут Лина, — на мгновенье задумавшись, солгала я, готовая продолжать это делать ровно столько, сколько понадобится для безопасности Ульрики.

— Может, вас проводить туда, где живет ваш приятель? Ну а если передумали, то можете зайти ко мне… — Он был сама неуверенность.

Не знай я ничего о Леве, ни за что не зашла бы. Мало ли каких извращенцев повсюду. Но мне просто необходимо было туда попасть, в его квартиру и, хотя бы на время, в его жизнь.

— А вы не маньяк? — Я разглядывала ямочки на его щеках.

— Думаю, нет, но полагаю, что в каждом человеке есть что-то от маньяка, от мании… Мания величия, мания преследования… Ох, кажется я напугал вас! Я не маньяк, не убийца, я — художник!

И тут я, совершенно выпав из намеченного ранее собственного сценария, достала телефон, где хранила снимки его акварелей, и показала один:

— Это ваша работа?

Лицо Левы стало вмиг серьезным, он распахнул дверь и скомандовал:

— Заходите!

Я вошла, и сразу в мои легкие проникли крепкие запахи скипидара, растворителя, сухого дерева. Все стены были увешаны масляными работами Левы. Конечно, акварель — это лишь одна сторона его творчества, на Крымском же Валу предпочтение отдают маслу. Меня окружали натюрморты и пейзажи, яркие, сочные, полные света и жизни.

— Спасибо, что не прогнали, — сказала я, ласково взглянув на Гурвича.

— Пожалуйста, вот сюда… Конечно, у меня здесь не убрано, мама в отъезде, вернее, она вообще уехала, бросила меня, — он дурашливо улыбнулся. — Словом, это даже не то, что беспорядок, это вот так я живу. Только в маминой комнате порядок и, может, еще пахнет духами, ну, или в кухне, когда она еще не уехала, вся посуда была чистая… А сейчас… Представляете, мне лень даже поставить тарелку в посудомоечную машину! Садитесь!

Он предложил мне сесть на диванчик в большой комнате, вдоль которого тянулся журнальный стол, покрытый белой бумагой в кофейных пятнах и крошках. Сам Лева взял стул и сел напротив меня.

— Это я купила ваши акварели, Лева…

— Да я уж понял… Кофе?

— Нет, что вы, уже вечер. Я вечером не пью кофе.

— Тогда вино?

— Можно.

Он принес вина, разлил по фужерам.

— Вот только не поверю, что такая девушка, как вы, нашла меня исключительно из-за моих акварелей. Признайтесь, это же мой отец вас ко мне прислал, да? Типа организовал знакомство?

Вот это поворот! Вот это да! Ну просто подарок судьбы какой-то!

— …Сказал вам, чтобы вы оделись как бунинская барышня, закутались в шелка и придумали что-нибудь эдакое, чтобы зацепить меня, да? Должно быть, вы дочка какого-нибудь папиного друга…

Я сделала большой глоток вина. «Лева, у меня подругу убили, и вот, чтобы отомстить за ее смерть, я должна раздобыть деньги, и в этом мне может помочь твой отец…»

Вот интересно, как бы он отреагировал, если бы я произнесла это вслух?

На его фразу о бунинской барышне я не ответила. Просто похлопала ладонью по дивану, приглашая Леву сесть рядом. Как профессиональная соблазнительница.

— Понятное дело, что я здесь не случайно… — призналась я, и он, сев совсем близко, осторожно посмотрел мне в глаза. Думаю, одна из догадок начала возбуждать его — а что, если отец в качестве подарка прислал к нему проститутку?

Я усмехнулась. Сначала переспала со следователем, теперь вот собираюсь сделать это с этим большим мальчиком, которого намереваюсь использовать. Сколько еще граней мне предстоит перешагнуть, пока я не дойду до своей цели? И когда, в какой момент моя душа начала грубеть, покрываться панцирем, а сердце превращаться в камень? Должно быть, тогда, когда я увидела почти отделившуюся от шеи голову Лины, ее лицо, залитое кровью, прикрытые глаза… Что нас не убивает, то делает сильнее. Так, кажется, говорят?

— Что вам нужно? Хотя нет, не так… Что с вами случилось? Вы бы видели себя, на вас же лица нет!

Он даже отодвинулся от меня, чтобы ему было хорошо видно мое лицо. Мы сидели с ним в уютной, освещенной настенным фонариком комнате, на столе переливалось всеми оттенками бордового вино в тонких фужерах.

— Я думала, что у меня получится, но нет… Ничего не получается. Сначала хотела подружиться с вами с помощью ваших акварелей, подумала, что это будет верный ход. Но потом, когда купила ваши работы и разглядела их, то поняла, что они на самом деле хороши, и что вы человек талантливый, и будет просто гнусно, когда все закончится и вы поймете, что я вас просто использовала.

Он вдруг взял мои руки в свои. Свет фонарика отражался в его блестящих глазах. Он был похож на человека, готового принять самую ужасную новость, вплоть до признания в совершенном преступлении, и сразу же простить человека, который этим поделился. Только взамен на что?

— А вы используйте меня, используйте… — он сильно волновался, по вискам его заструился пот. — Лина…

Вот они, инстинкты. Это не у меня, а у него, у Левы, начали просыпаться эти самые инстинкты, вернее, один и самый, пожалуй, мощный, древний инстинкт. Еще несколько минут, и он уже не сможет совладать со своими желаниями и повалит меня на кровать. И случится повторение старого, как мир, сценария. Как с Дождевым. Неужели это мужчины зачастую воспринимают как плату, подарок, вознаграждение?

Я спросила себя, смогу ли я это не пропускать через себя, а просто сразу забыть, чтобы никогда и не вспоминать об этом? Чтобы не саднило, не кровоточило, не упрекало? У меня было мало мужчин, и всех их я, воспитанная на семейных традициях, всегда, с первого дня, воспринимала как потенциальных мужей. Жалко, что не получилось с замужеством, что все мои кандидаты оказались несерьезными, предателями, мошенниками и так далее. И мне бы уже научиться видеть в каждом мужчине источник зла, но, видимо, не такими уж и глубокими оказались сердечные раны, раз я снова вернулась к своим фантазиям и надеждам.

И вдруг меня снова накрыла черная душная туча, предвестница обморока. Я закрыла глаза и увидела залитую солнцем земляничную поляну и Лину, которая, щурясь от золотого сияния, собирает губами красные сладкие ягодки и улыбается… Лина, моя Лина, лежит в земле, и это просто чудовищно! Я должна, должна найти этого Рокота и разорвать его!

Я поймала момент, когда мозг Левы отключился, уступив место какой-то просто ураганной страсти, желанию, и, откинувшись на спинку дивана, закрыла глаза, давая ему понять, что все можно…

Все случилось так сумбурно, как-то нелепо, быстро, стыдно, что спустя время, когда я снова сидела на прежнем месте с фужером в руке, а Лева, устроившись на ковре у моих ног, целовал мои колени под шуршащей мятой юбкой, мы оба почувствовали себя преступниками. Я — потому что соблазнила его, он — потому что набросился на незнакомую девушку и взял ее, как животное.

— Скажи… Ты теперь напишешь заявление в полицию, да? — спросил он убитым голосом, и я не обиделась, нет. В последнее время происходило так много подобных случаев, когда девушки провоцировали парней, чтобы потом, выставив себя на весь свет изнасилованными, прославиться на каком-нибудь шоу или просто заработать деньги. У Левы была причина подозревать меня. Он понял уже, что я пришла к нему не просто так, что мне от него что-то нужно. Теперь же, удовлетворив свое желание, он посчитал, что заслужил наказание, казнь.

— Нет, никогда. Даже не думай об этом. Хочешь, мы вместе пойдем в душ, и ты убедишься, что я смою все следы.

— Да, хочу… — произнес он неуверенно. Он был похож на мальчика, который украл у друга велосипед, разбил его и теперь не знал, как ему поступить, чтобы заслужить прощение.

В душ я пошла одна, Лева, явно не привыкший к подобным совместным купаниям, скорее всего, стеснявшийся своей наготы (хотя был прекрасно сложен!), дожидался меня в комнате. Я вышла к нему закутанная в длинный мужской махровый халат.

— Теперь твоя очередь, — сказала я. — Иди, не бойся. Когда ты вернешься, я буду здесь. Обещаю тебе.

Я прочла его страхи — он вернулся очень быстро. Увидев меня на диване, не мог скрыть своей радости — я не ушла! Я ему не приснилась! Я не ночной кошмар, который упрячет его за решетку.

Если бы не дело, которое привело меня к Леве, то остаток вечера и ночь могли хотя бы на время сделать меня счастливой. Уж не знаю почему, но рядом с Левой я почувствовала себя в безопасности. Я, все последние дни находившаяся в нервной лихорадке, смогла расслабиться.

Лева, все еще продолжая смущаться, предложил нам перейти в спальню, где мы расположились на широкой кровати. Лампу не зажигали, свет с улицы делал комнату светлой, голубой, с движущимися по стенам тенями. Я лежала на его плече и думала о том, что мужчина все-таки просто создан для того, чтобы успокаивать женщину вот так, держа ее в объятьях. Что никакие слова не способны согреть по-настоящему, успокоить. Только губы к губам, руки к рукам, прикосновение к коже, одно дыхание на двоих…

— У тебя было мало девушек, — сказала я, вспоминая своих куда более опытных партнеров, о которых хотелось забыть вообще навсегда. Лева по сравнению с ними был какой-то искренний в каждом своем движении, каждом поцелуе. Нежный, ласковый, пусть пока и неопытный, но такой милый (а в перспективе, я сумела это разглядеть, заботливый муж и хороший отец), он, к сожалению, никогда не станет моим мужем, уж отец его позаботится, чтобы он достался девушке из его круга. Кто я и кто он? Ко мне со временем снова прилепится какой-нибудь мутный тип… Это уж судьба.

Вот такие идиотские мысли меня посетили в самый нежный и проникновенный момент нашей близости, и я, чувствуя тепло обнимающего меня Левы, старалась запомнить это чувство, это счастье, которое, я была уверена, пройдет мимо меня.

Пора было уходить. Но дело не было сделано. Я не продвинулась ни на сантиметр, разве что к самому Леве стала ближе.

— Может, тебе деньги нужны? — Не глядя мне в глаза, зарывшись лицом в мои волосы, на ухо тихо, страшно смущаясь, но все-таки не теряя надежды узнать истинную причину моего появления здесь, прошептал он.

Я села на постели, нащупала выключатель бра, вспыхнул свет, и я увидела растрепанную голову Левы, перепуганный взгляд.

— Мне нужны не деньги, мне нужен твой отец, Лева… — И не давая ему возможности перебить меня, закрыла ему ладонью рот: — Мою подругу убили. Прямо на моих глазах. Хочу найти убийцу и отомстить. Но для этого нужны деньги, много денег. У меня есть очень дорогая вещь, и мне надо ее продать. Боюсь продешевить, боюсь, что меня ограбят или тоже убьют. Знаю, что твой отец может дать хорошую цену, но он не примет меня, девушку с улицы, вот поэтому я здесь…

— О, господи… — Лева откинулся на подушки и закрыл лицо руками. — Уф… Я уже не знал, что и подумать. Да без проблем, Лина! Я сделаю для тебя все, что нужно!!! И ты поступила правильно! Уж я-то знаю своего отца… Точно не принял бы, даже по телефону не стал бы разговаривать.

Он вдруг бросился ко мне и обнял крепко. Я видела, что и его теперь отпустило. Он понял меня, простил и успокоился. Один бог знает, какие предположения он строил, вероятно, одно страшнее другого. Правда же оказалась самой безобидной.

— Говорить в подобной ситуации слова благодарности не принято, я понимаю… — Он принялся целовать мои руки, палец за пальцем. — Но я все равно скажу. Лина, я так рад, так счастлив, что ты здесь… Я бы полжизни отдал, чтобы ты всегда была здесь, чтобы твоя голова лежала на этой подушке, а еще лучше — на моем плече.

Как же странно устроены мужчины! Получив женщину, насладившись ею, они либо проникаются к ней любовью, либо презирают ее, либо ненавидят. Казалось бы, примерно одна же физическая схема, а какое разное восприятие.

Вот Дождев, он тоже был благодарен мне за любовь, за то неодиночество, что случилось между нами ночью. И признайся я ему прямо тогда, в перерывах между объятьями, что меня зовут не Лина, а Таня, что я вообще лгунья и мошенница, да что там, предположим, убийца (!), он все равно не остановился бы и был благодарен мне вплоть до последней минуты близости, до последнего содрогания…

— Как это случилось? Это здесь, в Москве? — Лева нежно поцеловал меня в уголки губ, затем еще и еще. — Я никому не скажу, обещаю. Я вообще умею хранить тайны.

— Нет, это случилось далеко отсюда…

И я, спрятавшись в надежных руках Левы, не выдержала и разрыдалась.

18. Дождев

Мне надо было раньше догадаться обо всем, что произошло в лесу. Или хотя бы определить степень стресса, шока, который пережила Лина и который подтолкнул ее действовать именно так, как она и поступила. Если бы не Рокот и труп Михи, я бы, может, и засомневался, кто именно виновен в смерти племянницы Ирмы.

Ведь все с самого начала свидетельствовало о том, что в лесу произошло что-то страшное, посерьезнее нападения Рокота на Лину (Таню), да и то немногое, что было им украдено из машины, не стоило всего этого представления, что она мне устроила. Другая бы на ее месте (не будь убитой подружки, конечно) радовалась тому, что вообще осталась жива. И первое, что сделала бы, это постаралась как можно быстрее покинуть место преступления, позвонила бы кому-то из близких с просьбой перевести деньги на дорогу, и все, вперед, в Москву! Вернее, назад — домой!

Лина же разыскала меня, чтобы я помог ей найти Рокота. Зная его методы, можно только предположить, что он сделал с несчастной Линой Круль. Безжалостный мясник с острым ножом — он наверняка полоснул ее по горлу или вспорол живот. Вот почему моя Лина (Таня)… (Все-таки Таня!) Вот почему ее глаза так горели, когда она просила меня найти этого Рокота, и чтобы его наказали. Хотя что-то подсказывает мне, что в душе она хотела не просто, чтобы его посадили, она бы сочла это слишком мягким наказанием. Она жаждет мести. И хотя сама толком не знает, как именно может ему отомстить, но просто переполнена этим чувством! Внутри ее уже поселился убийца, и неизвестно, как долго этот огонь, это желание его физического устранения будет жить в ней. И сколько непростительных ошибок она сможет совершить, пока не приблизится к своей цели. Страшно представить себе, что может случиться с ней самой, найди она его. И кто тогда позаботится о маленькой девочке, дочери Лины Круль?

Я вернулся в свой кабинет, чувствуя и себя преступником. Профессиональный долг велел мне немедленно начать действовать. Ведь я обнаружил захоронение, а это значит, что там труп. А если кто-то другой обнаружит его? К примеру, та парочка, что приехала на такси, чтобы устроить пикник?

И словно в подтверждение моих слов, в кабинет быстрым шагом вошел Вадим Лавров.

— Тебе еще не звонили? — спросил он, запыхавшись, встал как-то дерзко напротив меня и уперся пальцами в столешницу. Брови его были нахмурены, взгляд встревоженный, даже испуганный. — Ты чего молчишь?

— Нет… не звонили. А что?

— Там, в лесу… трупы… Мы выезжаем!

И тотчас раздался звонок — подтверждение его слов, меня вызывали на место преступления, в лес.

— Что это? Кто? Что ты знаешь?

— Ровным счетом ничего, — проговорил я, и сам с трудом понимая, о каких трупах идет речь. Если кто-то обнаружил могилу, то неужели там не один труп?

Мы вышли, сели в машину, в которой уже сидели два оперативника и фотограф, и поехали. Вадим сжимал в руках свой рабочий чемоданчик.

— Там парочка отдыхала, в лесу… Забрались в старую усадьбу, а там… Какое-то странное дело, куча скелетов… — сказал Саша Панайотов, оперативник.

Мы с Вадимом переглянулись. Скелеты? Не скелет… Кажется, пронесло. Да и усадьба далековато от того места, где мы с ним занимались машиной Тани, где, по сути, вступили в преступный сговор. Но этот лес, земляничная поляна, усадьба?! Что же это за место такое, вокруг которого заклубился криминал?

Увидев сидящую на траве, в двух шагах от леса, укутанную в плед женщину в помятом желтом платье, подол которого почернел от грязи, я уже не знал, что и думать. Ну да, никаких сомнений не было, это была как раз та самая женщина, которая приехала вместе с мужчиной на такси. Волосы ее, присыпанные пылью и землей, торчали в разные стороны. Она то и дело высмаркивалась в большой мужской платок в клетку и потирала ушибленную ногу. Поодаль от нее стоял мужчина, ее спутник, приглядевшись, я узнал его. Это был Карташов, Василий Иванович Карташов, работник нашего местного музея.

Я подошел, представился, спросил, что случилось. Чтобы остальные прибывшие не услышали наш разговор, мало ли о чем расскажет Карташов, я отвел его в сторону. Вся группа стояла в стороне, тихо переговариваясь. Через несколько минут мы все должны были отправиться на место преступления, которого я пока не видел, да я вообще еще тогда ничего не понимал! Во всяком случае, там, наверху, возле сосны я не заметил ни одного человека. Хоть бы пронесло, подумал я.

— Мы с Тамарой отправились в усадьбу, я хотел пофотографировать… Тамара не очень любит подобные места, ей постоянно кажется, что там… грязь… А я вошел внутрь и принялся снимать. Потом я спустился в подвал и там, как мне кажется, потерял сознание. Может, давление… Не знаю. Главное, что я вырубился на время.

Карташов говорил быстро, сильно нервничая. С одной стороны, он был расстроен, с другой, хотя, может, мне только показалось, он был как-то радостно возбужден, как человек, узнавший что-то очень ценное лично для себя. Может, его спутница беременна? Совершенно не к месту мысль…

— Я очнулся от ее криков… Она кричала как безумная, словно на нее напал зверь! Она не просто звала меня, нет, она кричала вот так: «А-а-а-а…»

Я подумал, что примерно так же кричала и Лина, и Таня… Рокот? Напал на Тамару и оставил ее в живых?

— Я бы хотел поговорить с вашей женой, — мягко перебив его, сказал я, хотя многое, на мой взгляд, указывало на то, что они все-таки не женаты. Решающую роль в этом моем убеждении играла личность мужчины — мне всегда почему-то казалось при взгляде на него, что он никогда не женится. Такой шарахающийся от женщин, припорошенный музейной пылью книжный червь, совершенно не обращающий внимания на свой внешний вид и то, какое впечатление он производит на окружающих.

— Она мне пока еще не жена, это чтобы вы просто понимали, это же для протокола… — поспешил прояснить Карташов. — Это моя хорошая знакомая, подруга и соседка.

— Хорошо, я понял. Она вообще готова говорить? — Я спросил это, опасаясь, что женщина в шоке и нуждается в медицинской помощи.

— Да, думаю, вам лучше все-таки с ней сначала пообщаться. Конечно, она напугана, да и ушиблась сильно, но ничего, думаю, она сможет вам что-то рассказать.

Я подошел к Тамаре, присел рядом.

— С вами все в порядке? — Более глупый вопрос было трудно придумать. Однако я просто хотел быть вежливым.

Тамара повернулась ко мне. Тушь под глазами была размазана, на густо припудренных щеках виднелись грязноватые потеки от слез.

— Да, со мной все в порядке. И знаете почему? Вася сказал, что они пролежали там почти двести лет…

— Кто «они»?

— Там, в усадьбе, — она как-то обреченно отмахнулась от усадьбы, как от ужалившей ее осы, — я провалилась в какой-то подпол, подвал, не знаю… Вася говорит, что он сто раз бывал в усадьбе и никогда не видел этой комнаты. Так вот, там скелеты. Два человеческих, и два… неизвестно каких…

Конечно, я нарушил все правила, начав допрос свидетельницы прежде, чем отправиться на место преступления, но мне, увязшему в деле Лины Круль, убийство которой предположительно произошло где-то поблизости, надо было знать, что произошло на этот раз и в этих же декорациях, чтобы подготовиться. Услышав о куче скелетов в усадьбе, я испытал некоторое облегчение — находка никак не была связана с могилой Лины Круль.

Мы поднялись со всей группой в расположенный справа от поляны сосновый бор и увидели усадьбу. Мальчишкой я часто бывал там, мы с ребятами, играя, облазили, кажется, как и Карташов, все помещения, забирались даже в подвал, но никаких скелетов там не было.

Василий был нашим гидом, он и провел нас к месту, заваленному балками и камнями, за которым и находилось захоронение. Мы с трудом пробрались туда, и я удивился еще, как с такой трудной задачей могла справиться хрупкая на вид Тамара. За завалом под ногами находилась прикрытая частично гнилыми досками и обломками узкой каменной лестницы комната или подвал. Хотя нет, все же комната, потому что она была не такая уж и маленькая, и первое, что бросилось в глаза, это засыпанное землей овальное старинное зеркало, части почерневшей мебели.

Я первым спрыгнул вниз и тотчас увидел то, что так напугало бедную женщину, — скелеты, находящиеся в странных позах. Один скелет явно принадлежал женщине, потому что голову его покрывали рыжеватые волосы. Скелет словно сидел, хотя стул или кресло, сгнившее и превратившееся практически в прах, уже не служил ему опорой. Другой скелет, при ближайшем рассмотрении так же оказавшийся женским, лежал на земле, точнее, на сгнивших досках. Между женщинами я увидел еще один скелетированный объект, довольно крупный, однако странной округлой формы. Вадим, спустившийся следом, сказал:

— Это собака.

Двое оперативников светили вниз, пока Вадим работал. Фотограф Миша Пряников начал фотографировать.

— Женщина была беременная, — произнес мне на ухо Вадим. — Смотри, да не отворачивайся ты! Видишь, маленький скелетик внутри женщины… Она была на сносях, когда провалилась сюда.

Я выбрался наверх, и тотчас ко мне подбежал Карташов.

— Я могу вам помочь, могу помочь… — зашептал он, словно не желая, чтобы его услышали. — Я знаю, кто это, знаю!

Он просто потирал руки от какой-то, только ему одному известной радости.

— Попросите вашего эксперта осмотреть все хорошенько. Там рядом с трупами непременно должно быть нечто такое. Какая-то чашка или склянка, может, аптекарский пузырек, он может быть коричневого или зеленого цвета… Там яд!

— Вы знаете, кто эти люди?

— Знаю! Я все знаю! Вы даже представить себе не можете, какой у меня сегодня день! Необыкновенный! Знаменательный! И мне теперь будет что рассказать Гринбергу!

— Так кто эти люди?

— Графиня Вера Васильевна Прозорова, ее беременная служанка, она же крепостная девка Олька, и борзая по кличке Быстра!!!

И тут Карташов, словно на время лишившись рассудка, выпрямился во весь рост, закрыл глаза и заговорил на каком-то тарабарском языке. Я ничего не понял.

— Гражданин Карташов, что с вами?

Я окликнул его довольно громко, чтобы привести в чувства. Наконец он открыл глаза и оглянулся. Наши оперативники, глядя на него, разве что не крутили пальцем у виска. Не будь меня, они высказали бы ему все, что думают о нем, блаженном.

Однако я зацепился за другое. И теперь лихорадочно пытался связать услышанное с реальностью.

— Повторите, как звали борзую вашей графини?

— Быстра! У нее раньше была борзая по кличке Леда, но она умерла, и тогда любовник Прозоровой, Андрей Липовский, подарил Верочке родную сестру Леды, борзую Быстру, они были из одного помета. Вы приходите ко мне в музей, я вам много чего интересного покажу и почитаю… У нас сохранилась часть переписки графини с Липовским и много чего другого интересного. Господи, Дождев, вы просто не понимаете, на пороге какого открытия стоите! Вы или мы, это уже не имеет никакого значения, разгадали грандиозную семейную тайну Прозоровых!!!

Он еще что-то говорил, но я уже его не слышал, я видел перед собой золотой медальон с гравировкой, видел удивленный и восхищенный взгляд Хорна, держащего его в руках. Думаю, что именно в этот момент произошло невероятное — я тотчас представил себе все до мельчайших подробностей, что могло произойти с Таней здесь, в этом лесу. Разгадка крылась именно в этом непроходимом на первый взгляд завале, за которым находилось место, которое было скрыто от многих глаз почти два века назад! Тайная комната под домом, комната, о которой в усадьбе не знал никто, кроме, как выясняется, самой графини Прозоровой!

— Примерно здесь, — шептал мне на ухо сумасшедший Карташов, — в этом месте, если верить плану усадьбы, находилась спальня графини. Получается, что эта тайная комната была аккурат под ее кроватью, вы видели там обломки лестницы? Получается, что никуда-то она и не уезжала, а все эти годы оставалась в этом доме, в потайной комнате вместе со своей беременной служанкой и собакой. А сколько историй придумали на эту тему!!!

— Скажите, Карташов, — я теперь тоже почему-то заговорил с ним шепотом, — как могло получиться, что ваша подруга перелезла через этот завал? Мы, мужики, с трудом его преодолели…

— Вот! — Карташов поднял кверху указательный палец. — В этом-то все и дело! Ну какой дурак полезет сюда, здесь же можно шею сломать! Просто стать инвалидом! Да и кому это нужно было? Знаете, как это бывает, когда человек, находящийся в стрессовом состоянии или если ему грозит опасность, преодолевает невозможные физические препятствия! Может, к примеру, перемахнуть через забор, перепрыгнуть с крыши на крышу… Вот и Тамара моя… Она, испугавшись, что меня так долго нет, бросилась меня искать по всей усадьбе. Сначала, конечно, подумала, что я ее бросил… — Здесь его некрасивое лицо скривилось в подобие усмешки. — А потом по-настоящему запаниковала, решила, что со мной случилось что-то ужасное, ну, инфаркт, к примеру, или инсульт… Все-таки я не так уж и молод. Так вот, не найдя меня нигде, ну просто абсолютно нигде, она, так и не решившись спуститься в подвал, погреб, а может, и не найдя его, рискуя сломать ноги, забралась вот сюда, наступила на трухлявую перекладину и полетела вниз.

— Значит, стресс, говорите? Опасность?

— Конечно!!! Да разве ж она полезла бы сюда при других обстоятельствах?

Мне захотелось на свежий воздух. Хотя, скорее всего, мне просто необходимо было увидеть весь путь, что проделала, находясь в шоковом состоянии, мчащаяся от разъяренного Рокота Таня. Увидев, что ее подругу Лину убили или убивали на ее глазах, она, не выдержав, закричала от ужаса, чем тут же выдала свое присутствие. И Рокот, увидевший ее где-то поблизости от машины, к которой она вернулась, возможно, с земляникой, помчался за ней. Он не мог оставить живого свидетеля. Мужик он здоровый, сильный, он бежал за ней, стараясь не упустить из виду, может, увидел, как она забежала в усадьбу. Бросился за ней, она же, скорее всего, надеясь выскочить оттуда через проем окна или просто через расщелину между стенами, не найдя ничего подходящего, забралась на эту гору из камней и балок, потом спрыгнула на свободное место и тотчас провалилась, как ей могло показаться, в преисподнюю. А на самом деле вот в эту спасительную тайную комнату. Поскольку выбираться из нее сразу же не имело смысла, она и затаилась там, как мышка, молясь о том, чтобы сохранить жизнь, и слыша, как грохочет своими ножищами по усадьбе Рокот, заглядывая в каждую комнату, и сидела там, обмирая от страха и с ужасом вспоминая кровавую картину убийства Лины.

Когда-нибудь, может, она и расскажет мне о том, сколько именно времени она там просидела, рухнув рядом со скелетами или прямо на них, может, час или несколько часов, может, всю ночь, пока не осмелилась выбраться оттуда. Ей эти скелеты внизу были не так страшны, как живой зверь наверху.

Должно быть, тогда, когда дневной свет еще проникал в комнату, она и заметила медальон на погибшей собаке. Взяла его. Вот откуда он у нее. И вот почему у старика Хорна глаза округлились от переполнивших его чувств при виде этого старинного медальона. Поскольку он родом из этих мест, и потомки графа Прозорова тоже проживали здесь и, может, продавали или дарили друг другу какие-то предметы из усадьбы, может, крепостные подворовывали, да мало ли, как могли какие-то драгоценности осесть в домах местных жителей, то Хорн видел кое-что подобное. Ну или, во всяком случае, слышал какие-то легенды об этой семье, хотя бы эту историю с исчезновением молодой графини. Да и с Карташовым, экспертом в подобных делах, наверняка он на короткой ноге, особенно если в его руки попадали прозоровские драгоценности.

— Василий Иванович, — я как-то очень кстати вспомнил его отчество, — значит, говорите, стресс…

Я намеренно повторял это слово, чтобы в памяти его осталось именно эта тема, а не то, что я собирался у него спросить как бы между прочим.

— И как это они все, наверняка уже мертвые, продолжали такое долгое время находиться под домом?

— Ох, товарищ Дождев, да мне и самому это любопытно! И я постараюсь все выяснить, я дни и ночи не буду спать, лишь бы только разгадать этот феномен! Я снова перечитаю все письма, подниму весь архив… Я постараюсь пролить свет на это темное, но такое прекрасное дело!

Я посмотрел на него как на психа. Эти музейщики, настолько одержимые своим делом, иногда поражают своей оторванностью от реальности! Кажется, что они уже родились музейными работниками, генетически запрограммированными на то, чтобы изучать прошлое, причем один раз провалившись по горло в историю, больше и не собираются из нее выныривать. Живут, как изгои, и всю свою жизнь кладут на разгадку каких-то завораживающих историй. Хотя мое мнение относительно Карташова, признаться честно, начало колебаться с той самой минуты, как я увидел его в обществе привлекательной женщины. Возможно, подумал я (покидая усадьбу после многочасовой работы), отряхиваясь, и музейщики — тоже люди, и им свойственны человеческие чувства.

Бродя по усадьбе в ожидании, пока Вадим закончит свою работу в тайнике, я спрашивал себя, стоит ли позвонить начальству и доложить о случившемся. Это же Карташов уверил меня, что останки людей, обнаруженных Тамарой, принадлежат семейству Прозоровых и их собаке, но это всего лишь его мнение, подогретое его жаждой прикоснуться к тайне. А что, если это убийство не такое уж и давнее?

Я, чувствуя свою вину перед Вадимом и стараясь не отвлекать его от дела, не мог вот так прямо взять и спросить о скелетах. Хотя все вокруг меня только и галдели, что это помещение очень даже похоже на тайную комнату, в которой граф замуровал всех тех, кто мешал ему спокойно жить: ревнивую жену со своей любимой собакой и беременную любовницу. Оказывается, наши оперативники и фотограф Миша тоже интересовались легендой Прозоровых и, дожидаясь окончания работ, осмотрели усадьбу.

— Только бога ради, — взмолился Карташов, заглядывая каждому из них в глаза, — не оскверняйте усадьбу, не мочитесь здесь, не бросайте окурки… Вы поймите, то, что сегодня произошло, — грандиозное событие, после которого жизнь нашего города в корне переменится!

— Интересно, с чего бы это? — Пряников, закончив работу внизу, принялся щелкать своим мощным фотоаппаратом повсюду.

— Пока не могу сказать. Боюсь сглазить.

Карташов, конечно, не забыл про свою травмированную (как физически, так и психологически) подругу и метался между залитой солнцем поляной, где Тамара, перекусив, задремала, и прохладной усадьбой, где ему было интересно буквально все.

Теперь, когда всем стало ясно, что находка уникальная и имеет, если верить спятившему Карташову, историческое значение, я позвонил в прокуратуру, сообщил о случившемся. И к усадьбе потянулись машины, подогнали даже военных, которые оцепили дом. Понаехали, само собой, журналисты и просто зеваки. Скелеты самым осторожным образом извлекли из подпола, завернули в простыни и погрузили в специальный микробус.

Я, потеряв интерес ко всей этой кутерьме, вышел из леса и растянулся на траве неподалеку от того места, где дожидалась своего приятеля Тамара. Краем глаза я увидел, как она подкрашивала губы, готовясь, наверное, давать интервью. Как-то быстро она пришла в себя и теперь не знала, то ли ей оставаться на поляне, то ли отправляться на поиски Карташова, который сделает ее центром внимания.

Я лежал, смотрел на небо, на пролетающих низко, едва не касавшихся крыльями травы, птиц, рвал, не глядя, землянику с корнем и объедал ягоды с тонких, в густых листочках веточек, жевал сладкую мякоть, почти не чувствуя вкуса.

Думаю, тогда, в те минуты какого-то странного оцепенения, я и принял решение отправиться к Тане — в Москву.

19. Лева Гурвич

Любовь — это слишком заезженное слово для того чувства, которое я испытывал к Лине, вернее, к Тане. Та нежность, доверие и искренность, что я почувствовал к этой девушке, заворожили меня. Все страхи, что прежде сковывали меня в отношении женщин, исчезли, уступив место какому-то огромному и теплому чувству. Она стала мне близким человеком, причем за одну ночь! И это при том, что она призналась мне в том, что истинной причиной ее интереса ко мне был все-таки мой отец.

Но я простил ее и знал наверняка, что теперь буду прощать ей все и всегда, что бы она ни сделала. Я проникся ее историей, ее трагедией и увидел в ней человека сильного, цельного и преданного. Трудно представить себе девушку, способную на такие отчаянные действия с единственной целью — уберечь от трудной судьбы маленькую девочку, дочку близкой подруги. Любая другая на ее месте поступила бы в соответствии с законом: вызвала бы полицию, рассказала бы всю правду, после чего вернулась бы в Москву, чтобы позволить бессердечным гражданкам из опеки забрать Ульрику и отправить в детский дом. Это какими же качествами должна была обладать Таня, чтобы так рисковать собой и выдавать себя за погибшую мать девочки?! Опасность подстерегала ее на каждом шагу! Во-первых, ей надо было найти в себе силы, чтобы рассказать всю правду Марине, соседке, которая взяла на себя роль няни. Даже трудно себе представить, как тяжело ей дался этот разговор! И это просто удивительно, что Марина поддержала ее, поняла. Конечно, здесь большую роль сыграла ее привязанность к малышке. И как это судьба свела их троих: Лину, Татьяну и Марину, просто удивительных молодых женщин, которые стали для Ульрики настоящей семьей. Могу себе представить, как счастливы они были все вместе, когда Лина была еще жива, и как радовались они, глядя на подрастающую девочку, как баловали они ее, и как много своей любви ей дарили. И вдруг вот так взять и отдать ее в казенный дом, где ее психика будет сломлена раз и навсегда и где душа ее просто вымерзнет среди чужих людей, жестоких детей, без материнского тепла и защиты.

Под утро я проводил Таню домой на такси, вернулся, приготовил себе кофе и никак не мог успокоиться, представляя себе, что ей пришлось пережить там, в том лесу, где на ее глазах убили подругу. Причем убили так жестоко, что не каждый человек найдет в себе силы после этого зрелища вообще нормально существовать. А она нашла.

Уж не знаю, что она собиралась предложить моему отцу, какую такую старинную вещь, чтобы выручить деньги и на них нанять человека, который занялся бы розыском Рокота. Что-то подсказывало мне, что она наверняка преувеличила стоимость безделушки. Что это может быть? Какие-нибудь часы или бабушкины сережки? Ведь если бы она была обладательницей настоящего сокровища, то вряд ли бы, приехав в Москву, устроилась работать кассиршей в супермаркет. И подход к моему отцу начала бы искать гораздо раньше, еще до трагедии с Линой, и мы встретились бы с ней еще тогда.

Задавать ей вопросы, связанные с драгоценностью, которую она хотела предложить моему отцу, мне было просто неудобно. Но не думать об этом я тоже не мог. Предполагал разные версии, связанные с этой вещью. Возможно, она уже предлагала кому-то в Москве эту штуковину, и ей дали низкую цену, просто смешную. И вот теперь она решила обратиться к моему отцу, зная, что он — не просто коллекционер, но и настоящий эксперт по старинной ювелирке. А что, если эти часы или что там еще вообще ничего не стоят, а она так надеется выручить за них хорошие деньги? Могу представить себе ее разочарование! И что она тогда будет делать, когда поймет, что у нее нет средств на то, чтобы искать убийцу своей подруги?

Мне было ужасно стыдно, но, думая об этом, я задавал себе главный для меня вопрос: останется ли она со мной или исчезнет так же неожиданно, как и вошла в мою жизнь? И что я могу для нее сделать, чтобы она полюбила меня, чтобы осталась со мной, чтобы мы всегда были вместе? И когда я думал об этом, то все больше и больше приходил к мнению, что ничего! Что я вообще ни на что не способен, что во мне нет ничего особенного, ни особой мужественной красоты, которая могла бы ее привлечь ко мне, ни выдающихся талантов, ни богатства! Да, у меня был отец, богатый и влиятельный, но это же отец, а не я. Получается, что единственно, что я могу сделать для моей Танечки, это познакомить их, предварительно попросив отца отнестись к предложению Тани серьезно. Понятное дело, что я никогда и ничего ему не расскажу, разве что представлю ее как свою девушку. И даже при самом хорошем раскладе, если отец на самом деле высоко оценит драгоценности Тани и она получит за них хорошие деньги, ей уже как бы и незачем будет поддерживать со мной отношения.

От этих мыслей я приходил в уныние.

Мы решили с ней, что я сразу же начну действовать, что договорюсь с отцом о встрече и попрошу его принять Таню. Принять и посмотреть то, что она собирается ему предложить. Понятное дело, что мой осторожный отец не впустит ее в свой дом, скорее всего, они встретятся где-нибудь на нейтральной территории, в кабинете ресторана, где он время от времени встречается со своими потенциальными клиентами — продавцами или заказчиками. Должно пройти время, чтобы отец начал доверять человеку.

Я понимал, что и сам пока что не являюсь его доверенным лицом до такой степени, чтобы он принимал у себя человека с моей рекомендацией. Хотя, с другой стороны, трудно было выбрать наиболее подходящее время для подобной просьбы, ведь сейчас отец всеми силами пытается приблизить меня к себе, доказать, наконец, что я являюсь его единственным ребенком, любимым сыном.

Я не стал убирать постель, мне хотелось, вернувшись, убедиться в том, что Таня мне не приснилась, что она реально была в моей квартире и что простыни еще хранят аромат ее тела. Уже одетый, перед тем, как выйти из дома, я бросился на кровать лицом в подушку, где недавно лежала ее голова. Это было просто счастье, что все, что случилось с нами ночью, — реальность! И дело было даже не в сексе, а в той нежности, с какой мы обнимали друг друга, в настоящей близости — тел и душ.

Я позвонил отцу, и он с радостью согласился встретиться со мной. Уложив в папку все свои «ботанические» рисунки, выполненные акварелью, гуашью и темперой, я заказал такси и отправился на Арбат, где в одном из кафе отец и назначил мне встречу.

Там, в этом живописном, солнечном уличном кафе под полотняным навесом, за столиком, вокруг которого расположились такие же, как и мой отец, нарядные и какие-то радостные люди, которые постоянно то махали ему рукой, то возгласами приветствовали его, мне и самому стало как-то спокойно и хорошо. Мимо нас шли толпы прогуливающихся людей, слышалась иностранная речь, кто-то поблизости декламировал свои стихи, кто-то играл на музыкальных инструментах, а кто-то просто на ходу целовался. Было такое ощущение, словно здесь, на этом залитом солнцем Арбате, на этой знаменитой старинной улице собрались только счастливые и очень интересные и красивые люди. Хотя скорее всего, счастье уже тогда поселилось внутри меня.

К моей радости, за столиком мы были вдвоем, и я разложил на белой льняной скатерти свою папку, отец с жадностью принялся рассматривать мои рисунки. По выражению его лица я понимал, что он доволен, что они ему нравятся.

— Лева, как же я рад, что не разочаровался в тебе… — Он вертел в руках рисунки, то отдаляя их от себя, глядя прищуренными глазами, то, наоборот, приближая к себе и всматриваясь в них. — Я и раньше, конечно, интересовался твоими работами, ты знаешь, я бывал в «крымке», многое мне там нравилось… Но твое призвание, Левушка, это, конечно, «ботаника», вот эти цветы, растения… Они чудесны, роскошны, я не преувеличиваю! И это просто прекрасно, что ты освоил именно эту тему, а не портреты.

— Моей девушке они тоже нравятся, — сказал я и почувствовал, как кровь прилила к лицу. Оно просто загорелось от стыда — так грубо ввернуть про девушку!

— Девушка, говоришь? — задумчиво, но продолжая по инерции улыбаться, проговорил отец, следя взглядом за приближающейся к нам официанткой, которая, наконец, подошла с подносом и поставила на стол две тарелки с горячим омлетом и чашки с кофе. Отец потянул носом, от удовольствия закатив глаза, и произнес, орудуя вилкой и разрывая нежную желтую яичную мякоть: — Здесь внутри — брынза! Очень вкусно.

— Я не стал говорить тебе вчера, что-то сильно волновался… Но у меня есть девушка, и она очень красивая. Ее зовут Таня.

— Что ж, сын, замечательно! У меня в твоем возрасте было много девушек. Без них, мой друг, жизнь скучновата, а иногда и вовсе тосклива. Девушки умеют сделать все вокруг каким-то эмоциональным, ярким.

Я видел, что на него мои слова не произвели ровно никакого впечатления. И ему было ну просто до лампочки, есть ли у меня девушка или нет. А вот мои рисунки действительно ему понравились, думаю, он уже видел меня дизайнером своих ювелирных творений.

— У меня к тебе есть одно дело…

— Тебе нужны деньги? — живо отреагировал отец. — Сколько?

— Нет, ты не понял… Это совсем другое. Ты не мог бы оценить кое-что? Таня хочет продать часть из своих фамильных драгоценностей и боится, что ее обманут.

— Да не вопрос. Приноси, я посмотрю. А она кто? Из какой семьи?

Этот вопрос застал меня врасплох. Если я скажу, что не знаю, кто ее родители, и что сама Таня работает кассиром в супермаркете, вряд ли его это заинтересует.

— Кажется, ее бабушка была чуть ли не царских кровей… — Эти слова как-то сами сорвались с языка.

— Интересно… А что это конкретно?

— Она не сказала. Просто не хочет светиться, боится, мало ли что… Могут обмануть, а то и ограбить, — теперь я уже нес полную чепуху. Но мне подумалось просто, что таких историй мой отец за свою жизнь услышал немало. Настоящие ценности наверняка попадали к нему из самых разных источников. А поскольку он дорожил своей репутацией, то единственно, чего боялся, это то, что драгоценности окажутся крадеными. Однако ни о чем таком он меня не переспросил, да и я тоже решил больше пока ничего не говорить.

— Хорошо, приносите.

— Куда?

— Да хоть ко мне. Часов в семь я буду вас ждать.

— Спасибо!

Ну вот и все, дело было сделано! Оставалось только сообщить об этом Тане. И мне просто не терпелось это поскорее сделать.

— Ну ладно, мне пора, у меня дела, — сказал я, давая понять, что ухожу.

Я хотел было уже взять папку, как вдруг услышал:

— Оставь мне, хорошо? Я дома еще раз как следует все просмотрю. Может, у меня появятся идеи… Так, что по деньгам? Ты бы оставил мне номер карты, я переведу, сколько нужно.

— Нет, па, пока не нужно. Но спасибо.

Он улыбнулся одними губами. Мне почему-то подумалось, что он даже расстроился. Словно мой отказ принять у него деньги свидетельствовал о том, что я все еще пока дистанцируюсь от него, раз не принимаю помощь.

— Ты молодец, Лева. Но номер карты все равно сообщи, мало ли что…

— Хорошо, я отправлю тебе сообщение с данными. И спасибо за то, что оценил мои работы. Для меня твоя похвала дорогого стоит.

Он снова улыбнулся.

В это время на террасе кафе появилась одна пара: старик и девушка, и, увидев отца, они направились к нашему столу. Отец, увидев их, даже поднялся со своего места, видно было, что он рад встрече.

— Кого я вижу! Борис Сергеевич, Сонечка! — И тут же, повернувшись ко мне: — Левушка, познакомься, это мои хорошие друзья, Боря и Соня. Борис, а это мой сын, Лева!

Я пожал им руки, раскланялся и поспешил уйти. Я оставлял отца в компании друзей, остывшего кофе и Арбата.

20. Германский след

Тамара слушала Василия, лежа по горло в горячей воде в своей ванне. Слушала вполуха, все еще находясь под впечатлением наполненного событиями дня. Ей казалось, что в ее глазах до сих пор вспыхивают тающие огни фотоаппаратов — в какой-то момент журналисты просто облепили ее, задавая свои вопросы. Удивительно, как быстро распространяется информация — прибыли представители даже с федерального телевидения! Кто бы мог подумать, что поездка в усадьбу, обещавшая быть скучной и некомфортной, превратится в такое грандиозное шоу! А ведь что особенного-то произошло? Просто Тамара провалилась в подпол старинной усадьбы и оказалась лицом к лицу с покойной графиней Верой Прозоровой! Конечно, до нее весь смысл произошедшего начал доходить уже поздно вечером, когда она вернулась домой и Василий заставил ее принять ванну, чтобы согреться и успокоиться.

— Теперь для тебя главное — не заболеть, — говорил Василий, целуя ее мокрую и мыльную руку. — Ты уж извини, что я заставил тебя так много времени провести на поляне, но один бог знает, как я растерялся. Мне надо было находиться и в усадьбе, и подле тебя… Да что там, я просто с ума сошел от радости!

— Вася, мы нашли трупы, а для тебя это радость, — кокетничала с ним Тамара, представляя себе, сколько разговоров будет еще ходить по городу и как часто ей придется рассказывать обо всем, что с ней случилось, у себя в больнице. Она, простая хирургическая сестра, предстанет перед всеми знакомыми и коллегами в образе такой научной дамы, живо интересующейся историей. Конечно, она скажет, что оказалась в усадьбе с Карташовым просто как с единомышленником, поскольку они давно уже с ним изучают историю семейства графа Прозорова. И она не раз бывала с ним там, получая неслыханное удовольствие от соприкосновения с настоящей историей. Расскажет она и о том, что они с Василием уже давно ведут переговоры с одним меценатом, который, возможно, согласится выделить средства на восстановление усадьбы.

Пока Тамара приходила в себя после ванны, Карташов сам пожарил картошку.

— Понимаешь, вот всех сейчас будет занимать один и тот же вопрос — как это трупы так долго пролежали в этом подполе и не были обнаружены обитателями усадьбы. А я тебе скажу, Томочка! Ты будешь картошку с грибами или огурчиками? Грибами? Вот. Кушай, ты сегодня — герой!

— Ну и как же никто не заметил запаха?

— Я еще, конечно, уточню, вот прямо сейчас отправлюсь в музей и подниму там некоторые документы… Но мне кажется, что после исчезновения графини граф на год или полтора уехал из имения то ли в Германию, то ли в Париж. Я должен найти одно важное письмо, в котором один из его соседей пишет другому, что Прозоров увлекся какой-то танцовщицей и решил повезти ее в Париж. Что ему так надоели постоянные истерики жены, да и любовница его беременная раздулась как шар и потеряла свою привлекательность, что ему хочется на время уехать из этого ада. Конечно, он мог оставить слуг в доме, они жили во флигеле, и графские покои могли быть заперты, чтобы их не разграбили. И тогда трупный запах мог просто не дойти до флигеля… Но мне кажется, что все было не так. Скорее всего, Прозоров узнал о том, что Вера Васильевна отравила свою крепостную, а после выпила яду и сама…

— Но как ты узнал?

— Существует одно письмо, у меня есть копия, я сейчас тебе его принесу…

Карташов убежал к себе в квартиру и вернулся к Тамаре буквально через четверть часа. Тамара уже успела поесть и поставить чайник.

— Вот, Томочка, сама посмотри… — И Василий показал ей ксерокопию одного письма Липовского к Вере.

«Ваше сіятельство, дорогая моя графиня Вѣра Васильевна! Вчера ночью послалъ къ Вамъ моего слугу Сашку съ темъ, что Вы просили. Надѣюсь, теперь въ Вашемъ будуарѣ всѣ мыши и крысы исчезнутъ».

— Крысиный мор, — закивала Тамара. — Он передал ей крысиный яд. Но почему ей? Неужели мало слуг, которые могли бы просто купить этот яд, я не знаю, в аптеке?

— Ну, дорогая моя, откуда же мне знать? Вполне допускаю, что Андрей знал, что Вера готовит убийство своей крепостной, что она посвятила в свои планы любовника. Вот он и прислал ей яду.

— Считаешь, графиня заманила Ольку в свой потайной будуар?

— Я думал об этом. Нет, предполагаю, что она дала ей выпить яду в своей спальне. Так же, как и собаке в еду подмешала. А потом спустила трупы вниз, спустилась сама и приняла яд. Нервная была графиня, душа ее не выдержала такого любовного испытания, как ревность.

— А помнишь, как ты мне рассказывал, что после того, как графиня как бы сбежала, в округе слышали собачий вой? Думаю, собака не сразу погибла… Господи, какая жуткая история!

— Так вот, я не договорил. Предполагаю, что Прозоров все же обнаружил трупы, и вот, чтобы это тройное убийство как-то скрыть, он и съехал оттуда. Может, и танцовщицу выдумал с Парижем. А в тайник этот мог насыпать соль, много соли, чтобы трупы не разлагались, а мумифицировались. Ну а со временем, конечно… — сама видела, что с ними стало. Есть еще один вариант. Этот тайник граф мог так законопатить, что…

— Да, я поняла. Уф, ладно, хватит уже о трупах. Давай лучше чай пить.

— Тома, да у меня сегодня чуть сердце не разорвалось, когда все это случилось!

— Я бы предложила тебе водочки, но тебе же сегодня и без того плохо стало, ты вон сознание потерял… Надо бы тебе к врачу обратиться. Ты приходи к нам, мы тебя пообследуем, хорошо?

Вместо водки она накапала Василию в чай успокоительных капель, заставила выпить и сама уложила его спать. Вернулась на кухню, закрыла дверь и некоторое время сидела, уставившись в одну точку. Затем достала из кармана то, что грело ее весь этот трудный день и придавало сил, и положила на блюдце.

Это был перстень с большим синим камнем. Тамара тщательно отмыла его в горячей воде, пока готовила ванну. Золото, сапфир… Она, рухнув в подпол, случайно увидела его в земляном мусоре рядом со скелетом.

Тамара снова спрятала его в карман. И сжала пальцами, словно боясь, что он исчезнет, как сон.

А что, если под скелетами осталась еще куча драгоценностей, которые она могла бы разрыть, пока находилась там? И зачем так рано заорала? Ну, ударилась, ну, испугалась… Глупая гусыня!

Слезы потекли по щекам Тамары. Хорошо, что хотя бы перстень посчастливилось найти, взять и спрятать. А сколько еще всего могло быть там…

Тамара вздохнула, достала бутылку водки из холодильника, наполнила рюмку, выпила и закусила земляничным вареньем.

21. Лина Круль

Вернувшись домой под утро от Левы Гурвича, я почувствовала себя по-настоящему больной. Мой мозг отказывался продолжать играть со мной в эту опасную игру. Все слишком далеко зашло. Далеко и глубоко. Степень самовнушения просто зашкаливала. Но самое отвратительное и опасное заключалось в том, что в этот кроваво-криминальный водоворот уже постепенно ввинчивались и другие люди, которых я использовала. Возможно, не будь тех ядреных маслят в лесу, все могло бы завершиться совершенно другим образом, как раз таким, как… Ох, и что мне теперь было делать? Ведь повернуть события вспять было невозможно. В нашей квартире умывалась слезами Марина, оплакивая Лину, вот что еще не давало мне покоя! И только маленькая Ульрика, лопоча что-то на своем языке, играла игрушками, ползая по ковру, заглядывала нам в глаза и улыбалась, показывая маленькие нежные зубки.

Я не могла спокойно смотреть ни в ее маленькие глазки, ни в глаза Марины. Меня несло в какую-то черную пропасть, на дне которой сверкали бриллианты и изумруды, сияли жемчуга и сапфиры. И я больше всего боялась сойти с ума, сорваться со своей здоровой оси и улететь в космос.

Там тогда все придумывалось быстро, в суете и страхе. Да и страх был какой-то леденящий, смертельный.

Мне бы по-хорошему немного притормозить и отправиться куда-нибудь отдохнуть, в какой-нибудь санаторий, где можно было бы тупо выспаться. Но я же понимала, что сна все равно не будет. Что мою кровать ночью обступят все те, кто теперь кружился со мной на этой чертовой карусели, и что они своими вопросами или просто прожигающими взглядами не дадут мне сомкнуть глаз.

Первым присядет на мою кровать и возьмет меня за руку Дождев. Он улыбнется и скажет мне, что сильно соскучился, что хочет меня увидеть, чтобы задать мне кучу вопросов, одним из которых будет: кто ты? Лина или Таня? Затем ляжет рядом и спросит, сладкой ли была та земляника, ради которой мы и остановились рядом с этим роковым лесом. Может, поинтересуется, берегла ли я грибницу или вытаскивала грибы руками, безжалостно вырывая их из земли. Пока мы с ним будем разговаривать, с другой стороны кровати появится призрак Левы. Он тоже возьмет меня за руку и скажет, что влюбился в меня с первого взгляда. Что он так счастлив, что я обратилась именно к нему, и что готов прощать мне все, даже предательство и подлость. И что готов ради меня сам стать охотником и разыскать Рокота, чтобы расправиться с ним.

В ногах расположится наша чудесная Любовь Николаевна, она поставит мне в ноги большую сумку и скажет, что у них все в порядке, что она купила продукты и все необходимое, так что мне теперь не о чем волноваться. И что она готова ждать столько, сколько нужно. Где-то за фигурой Дождева замаячит тень его друга-эксперта, который молча будет крутить пальцем у виска и тихо обзываться на всех вокруг: дураки, идиоты, кретины и вообще циничные люди. Прямо над моей головой возникнет призрак моей Лины. Ее лицо будет освещать тихая загадочная улыбка. И я помашу ей рукой… И рефреном среди всего этого хаоса будет временами звучать заливистый тоненький детский смех — так смеется Ульрика.

И куда мне спрятаться от них? Как заглушить в себе эти голоса и разогнать призраков?

Признаться, что план был плох с самого начала, что он попахивает безумием — почему бы и нет? Отказаться от него? Но тогда все рухнет в одночасье. И все мои страдания окажутся напрасными и будут в конечном итоге запечатаны в тюремной камере, а на моем лбу появится клеймо убийцы. И кто от этого выиграет?

Если же я доведу эту сложную игру до самого конца, то все будут щедро вознаграждены. Хотя что проку будет от моей благодарности, если они отвернутся от меня. И я увижу лишь их удаляющиеся спины. Найду ли я в себе силы жить дальше? Смогу ли сохранить уважение к самой себе? Или же мое сердце, которое уже сейчас почти окаменело, превратится в булыжник?

Мне было очень страшно.

— Привет, Мариночка, как вы?

Я вошла в квартиру, зная, что Марина уже не спит. Она всегда вставала рано, а сейчас, после всего, что ей пришлось узнать и пережить, она и вовсе лишилась сна. Я еще с улицы заметила, что в кухонном окне горит свет. Весь дом спит, а Марина наверняка пьет кофе.

Я вошла, мы обнялись. Лицо Марины опухло, веки от слез набрякли.

— У нас все хорошо, а у тебя? Ты нашла того, кого хотела найти?

В ту ночь, когда Марина поддержала меня, когда дала мне понять, что я могу на нее положиться, я сказала ей, что собираюсь найти человека, который помог бы мне отыскать Рокотова. Кроме того, я сказала, что намерена продать дом Лины, чтобы у нас были деньги — и на поиски Рокотова, и на содержание Ули, и на памятник Лине. И попросила ее не задавать лишних вопросов, потому что мне и без того трудно. И предупредила, что я не могу ей рассказать все, о чем я просто вынуждена умолчать, поскольку это касается других людей.

Вот поэтому, отвечая на ее вопрос, нашла ли я того, кого хотела, я ограничилась одним словом: да.

Стиснув зубы, я обняла Марину, уверила ее, что все в порядке и что все вопросы, которые я перед собой поставила, хоть и не так быстро, но решаются. Хотя на самом деле все неслось вперед с ураганной скоростью! Кто бы мог предположить, что моя молодость и смазливая внешность так помогут мне и сыграют не последнюю роль в моем дичайшем и дерзком плане?! Думаю, мне просто повезло, что на моем пути попались одинокие и жаждущие женской ласки мужчины. Получается, что молодость и относительная красота — тоже драгоценность, настоящий капитал! Ну и еще характер, который формировался в трудных условиях выживания в столице. Получается, что я все делала правильно. Вернее, мы с Линой делали правильно. А ведь как много сомнений и страхов нас подстерегало на каждом шагу. Это ее решение оставить ребенка, когда ну просто все было против нас, безработных, бедных, без чьей-либо поддержки… Москва, встретив нас прохладно, постепенно распахнула нам свои объятья.

Я выпила чаю и отправилась спать. И удивительное дело, я уснула, причем довольно крепко. И засыпая, думала почему-то не о Дождеве, которым восхищалась и которому была благодарна за все, что он для меня делал, но которого я все-таки боялась, а о милом и добродушном, пусть и наивном, с нежными руками Леве Гурвиче.

— Танечка, ты очень плохо выглядишь, — сказала мне Марина, когда я, проспав пару часов, выползла из спальни и пришла на кухню, чтобы выпить кофе. Аппетита не было совсем, хотя я понимала, что надо было как-то восстанавливать силы. — Поешь щей, хватит глушить один только кофе!

Она налила мне тарелку щей, и я заставила себя все съесть. Я старалась не думать о Леве, потому что жить в ожидании его звонка было мучительно. Я находилась в таком напряжении, что даже плечи мои стали словно металлическими и были скованы мощными пружинами. И я никак, ну никак не могла расслабиться.

Когда же раздался звонок, я аж подпрыгнула, схватила телефон, но, увидев, кто мне звонит, окончательно раскисла. Дождев. Да уж, «лучший» момент для разговора с ним было даже трудно себе представить!

— Да, Дима…

Я удалилась с телефоном в спальню. Дождев сказал, что собирается в Москву. Что он очень переживает за меня, что хочет помочь. И хотя я молчала, он начал почему-то заверять меня, что желает мне только добра и чтобы я не боялась его приезда. Дурак, именно после этих слов я и вовсе растерялась и напугалась.

— У меня будут проблемы? — Я перестала дышать.

— Нет, не думаю.

— Есть какие-нибудь новости о Рокотове?

— Пока нет. Но мы работаем.

— Я не думаю, что тебе нужно приезжать. Правда. Я и без того чувствую себя ужасно виноватой перед тобой и твоим коллегой, ты знаешь, кого я имею в виду.

— Я боюсь за тебя, понимаешь?

— Да не надо за меня бояться, — говорила я, с трудом разжимая челюсти. — Что со мной может случиться? Я буду осторожной, обещаю тебе.

— Как девочка? Она совсем маленькая, да? Ничего не понимает?

— Да, ничего не понимает.

— А ваша няня? Как она восприняла все?

— Она — наш человек. Свой. Так что все в порядке. Хотя она, конечно, постоянно плачет.

— Лина… — Здесь он сделал паузу, словно не решаясь что-то сказать или спросить. — Послушай, я знаю…

— Что ты знаешь?

— Знаю, что ты — Таня… — Образовалась пауза, заполненная мертвой тишиной, даже сердце мое словно остановилось, и дыхание тоже. — Но ты не должна этого бояться, ты вообще ничего не должна бояться, потому что я с тобой, слышишь?

Глупо было надеяться на то, что он, следователь, не разыщет дом Ирмы и не начнет опрашивать соседей. Он выяснил, понятное дело, от Любы, как мы и ожидали, что нас было двое. Сейчас он спросит, где Лина. Вот он, вопрос, которого я так боялась и в то же время ждала. Конечно, я могла бы, уезжая, вообще сжечь, что называется, все мосты и не сообщать ему номер своего телефона и все такое. Но тогда Дождев развил бы еще более бурную деятельность, все равно нашел бы меня, и неизвестно, какие бы это имело последствия. Сейчас я хотя бы знала, что он на моей стороне. Поступи я иначе, он увидел бы во мне не жертву, а мошенницу, а то и вовсе преступницу.

— Не хочу тебя пугать, но после твоего отъезда здесь многое произошло… Но это не телефонный разговор.

— Дима, что мне делать? — Я говорила, глотая слезы. Мне бы спросить его, что именно произошло, добиться, чтобы он хотя бы намекнул, что там случилось, но я не сделала этого. Да что бы там ни случилось, если я выиграю время и успею до приезда Дождева встретиться с Гурвичем-старшим, может, и выкарабкаюсь?

— Никуда не уезжать из Москвы и дожидаться меня. Поняла?

— Да, хорошо.

Я не могла поступить иначе. Мое согласие на приезд Дождева гарантировало мне его поддержку.

— Целую тебя, — сказал он на прощанье, и я отключила телефон.

Меня трясло. Я так перенервничала, что меня вырвало — я едва успела добежать до туалета. Если так и дальше будет продолжаться, меня надолго не хватит. Еще чего доброго заболею, и что будет тогда? Кому придется разгребать все эти завалы?

Марина бросилась ко мне:

— Таня, так нельзя! Тебе нужно поберечь себя! Я понимаю, что ты сильно переживаешь, подозреваю, что не спишь после всего, что случилось, так пойди к доктору, пусть он выпишет тебе какие-то сильные препараты, чтобы ты хотя бы выспалась, отдохнула, набралась сил. И почему тебя вырвало? Щи свежие… Что и где ты еще ела?

— Не знаю, не помню… Но, пожалуйста, не говори про еду!

— Это нервы. Танечка, милая, пожалуйста, позаботься о себе. Нам с тобой еще Улю поднимать. Ты понимаешь?

Я не успела ей ответить — снова зазвонил телефон. На этот раз это был Лева Гурвич. Если его отец отказался встретиться со мной, то что дальше? Искать каких-то других его знакомых с помощью Левы?

— Лина, я договорился с отцом. Он ждет нас сегодня в семь.

Лева едва сдерживался, сообщая эту отличную новость. Его голос радостно дрожал, и я, представив себе его счастливое лицо, улыбнулась.

— Спасибо тебе, Лева, ты — настоящий друг!

— Как? Только друг? — Он шутил, он тянул время, чтобы подольше поговорить со мной. — А я думал, что больше, чем друг.

— Конечно, больше!

— Лина, я влюблен…

Он продолжал звать меня Линой! Может, не поверил в историю с погибшей подругой, но, скорее всего, я у него просто ассоциировалась именно с этим именем. Как и у Дождева, промелькнуло в моей голове.

— …Должно быть, я схожу с ума… Я хочу увидеть тебя прямо сейчас. Это возможно?

— Но ты же сказал — в семь, а еще только утро.

— Но я не доживу до семи, я просто сойду с ума! Приезжай ко мне. Прошу. Знаешь, я так виноват перед тобой, отпустил тебя и даже не спросил, есть ли у тебя деньги… Ведь ты, чтобы познакомиться со мной, потратила все свои сбережения, я полагаю, на мои дурацкие акварели! Короче, Лина, теперь всю финансовую сторону твоей жизни я беру на себя, ты поняла? Смело бери такси и приезжай ко мне, я заплачу. Потом ты сообщишь мне номер своей карты, и я переведу тебе деньги.

Надо же! Как все просто. Где же ты был раньше, Лева, подумала я, вспоминая, как тяжело мы с Линой жили, как считали каждый рубль, и когда нам действительно нужны были деньги, и мы остро нуждались и ели одну гречку, что-то не попался на нашем пути такой вот благодетель типа Левы. Все одни мошенники, пройдохи…

— Ты волшебный, — расчувствовалась я. — Хорошо, я приеду. Только денег мне никаких не надо.

— Ты хочешь бросить меня?

— Почему?

— Я не знаю… Но от этой твоей фразы вдруг повеяло таким холодом… Разве мы теперь не вместе?

Господи, какой наивный мальчик! А я и не знала, что такие еще встречаются!

— Лева, поговорим при встрече. Хорошо?

— Ты когда приедешь? Сколько времени тебе нужно, чтобы ты собралась? Полчаса?

— Наверное.

— Приезжай быстрее, пожалуйста.

— Но что случилось?

— Да просто мне нужно убедиться в том, что ты мне не приснилась.

У меня не было опыта общения с подобными мужчинами. С одной стороны, взрослый уже, тридцатилетний мужчина, профессиональный художник, зарабатывающий себе на жизнь. С другой — восторженный влюбчивый мальчик, вообразивший себе, что мы уже пара.

Пожалуй, самым удивительным в этой ситуации было как раз то, что я-то была не против Левы, больше того, я и сама почувствовала себя влюбленной, очарованной им. Но разве такое бывает? Жизнь учила меня как раз другому: никому не верить, особенно мужчинам, которые в первый же день признаются тебе в любви.

Еще у него дома я испытала это странное чувство какой-то родственности, сладкой расслабленности, словно я встретила мужчину, который подошел мне по всем параметрам. Я, всегда искавшая в мужчинах признаки хорошего семьянина, вот только сейчас поняла, что нашла то, что искала. Но именно это-то и настораживало. А что, если меня разыгрывают? Если надо мной хотят посмеяться? Разве такое бывает, чтобы вот так взять и встретить свой идеал?

Хотя, с другой стороны, для большинства женщин он таким, безусловно, не являлся. Чисто внешне он представлял собой настоящий образчик такого хорошего, пока еще здорового инфантилизма. Нет-нет, так невозможно играть. Он влюблен в меня. Но почему же мне тогда так неспокойно, тревожно? Быть может, я боялась в тот момент, что он так же быстро меня и разлюбит? Но какие же они разные — мужественный и суровый Дождев и нежнейший Лева!

Я поцеловала спящую Ульрику, обняла Марину, сказала, что у меня хорошие новости, после чего вышла из квартиры с сумкой, в которой сосредоточилась вся наша жизнь, все наши надежды и планы, и спустилась к поджидавшему меня такси.

А что, если Гурвич-старший в сговоре с таксистом и меня сейчас оглушат чем-то тяжелым и отберут сумку?

Ну вот она, клиническая картина быстро развивающейся паранойи. И что, теперь так всегда будет?

Я попросила водителя открыть окно и, задыхаясь от собственных сомнений и страхов, принялась жадно глотать воздух.

— Вам плохо? Может, остановимся? — спросил водитель, и я замычала, замотала головой: нет, нет, все в порядке!

Лева дожидался моего приезда во дворе своего дома. Он подошел к машине, помог мне выйти, расплатился с таксистом, и мы поднялись к нему.

— Господи, Лина, как же я счастлив!

Он принялся осыпать меня поцелуями еще в подъезде. Не будь я в таком взвинченном и напряженном состоянии, я бы, может, и сама пожелала всего этого, и отдалась бы чувствам, расслабилась бы. Но только не в тот день. Конечно, разве мог Лева предположить, насколько важна для меня была эта встреча с его отцом и как много надежд я на нее возлагала.

Я не знала, как мне быть. До семи часов оставалось еще много времени, и я должна была его провести с Левой. Причем не допустить ссоры, чтобы не сорвалась встреча. Но и разыгрывать страсть, обманывать его я тоже не могла.

— Скажи… А ты всегда такой с девушками?

— Какой? — Он пытался расстегнуть на мне блузку, и зрачки его, я видела, расширились, он на глазах превращался в какого-то одержимого желанием зверя.

— Тебя как заколдовали…

— Ты и заколдовала…

И он набросился на меня, хотел подхватить меня на руки и унести в спальню, но в какой-то момент в голове его, видимо, прояснилось, и он резко отпрянул от меня.

— Господи, Лина… Похоже, я схожу с ума… Так нельзя… Думаю, что я напугал тебя. Не знаю, что со мной… Веду себя как самое настоящее животное! Что со мной не так?

— Все так, успокойся. Просто ты мужчина, и этим все сказано.

Лева машинально достал из кармана носовой платок и промокнул им лицо. Он тяжело дышал.

— Прости. Со мной такое впервые. Нет, ты не подумай, у меня когда-то кто-то был, но все это несерьезно и глупо, нелепо… Ладно. Чего уж теперь.

Он сел рядом со мной на диван и быстро, как оробевший школьник, поцеловал меня в щеку.

— Не знаю, получится ли у меня держать себя в руках, но я хотя бы постараюсь.

— Да не переживай ты так, Лева.

— Так что у тебя там к моему отцу? Секрет? Я предположил, что часы, хотя почему, собственно, часы, если ты девочка, и это может быть какой-нибудь перстень со старинным камнем. Но это я так, просто болтаю, чтобы что-то сказать. Мне правда не верится, что ты пришла. Скажи, а ты могла бы, скажем, взять и переехать ко мне?

— Лева, ну что за бред ты несешь? Ты же меня совсем не знаешь!

Бред бредом, но слушать его для меня было удовольствием. Он произнес всего одну фразу, предлагая мне жить вместе, а я уже видела, как мы с ним едем куда-то на машине, на речку, по-семейному, с детишками на заднем сиденье, с какими-то простыми и приятными разговорами. Или мы за городом, на даче, к примеру, я закатываю помидоры в банках, а в саду наши дети собирают малину или просто поливают себя, распаленных жарким солнцем, из шланга. А вернувшийся с рыбалки Лева чистит кухонным ножом сверкающую на солнце мелкую рыбешку. Эти картинки возникали ниоткуда и казались на удивление реальными, я даже слышала детские голоса…

— Как это я тебя не знаю? Что ты такое говоришь?! Да после того, как ты мне доверилась и рассказала о том, что с вами произошло там, в лесу, да я … Хочу сказать, что если бы ты даже рассказала, что случайно убила свою подругу… — Здесь я вздрогнула, очень хорошо все это себе представив. Воображение подчас рисует такие жуткие картины, что удивляешься, как еще не разорвалось сердце! — …Я бы все равно встал на твою сторону и защищал тебя, взял под свое крыло.

— Ты серьезно? Даже если бы узнал, что я убийца?

— Да!

— У тебя с мозгами все в порядке?

— Я вообще умный. Просто я люблю тебя, понимаешь? Я не шучу. И я могу сделать для тебя все, что угодно, лишь бы доказать это.

Я хотела предостеречь его, сказать, что нельзя быть таким и что он потому так душевно щедр, что ему просто не встретилась жестокая и циничная стерва, которая искорежила бы его душу так, что он постарался бы забыть слово «любовь» и шарахался бы от женщин, как от сатаны. Я поймала себя на том, что жалею его, что это я готова его защитить от зла, которого вокруг не так уж и мало, и что это я готова взять его под свое крыло. Возможно, это было такое сложное, трансформированное материнское чувство, но какая разница, как оно называется, если мне было так хорошо и спокойно с Левой.

— Лина погибла, я же рассказывала… Для начала зови меня все же Таней. Это для остальных я какое-то время буду Линой, чтобы сохранить при себе Ульрику.

— Ох, да, прости. Уж не знаю почему, но имя Лина просто вросло в тебя и пустило корни. Хорошо, я постараюсь. Хотя, ради чистоты эксперимента, вернее, своего плана, причем довольно опасного, я бы лучше продолжал называть тебя Линой.

А ведь он был прав. И я согласилась.

Лева приготовил спагетти с сыром, мы пообедали, потом прилегли отдохнуть. Нелюбопытный или слишком хорошо воспитанный, Лева так и не повторил своей просьбы показать ему ту вещь, что я собиралась предложить его отцу.

Я сама достала из сумки золотой медальон с гравировкой «Леда». Еще там, в Марксе, я продела в ушко обыкновенный шнурок, как поступила и с другим медальоном — «Быстра», который в знак благодарности подарила Дождеву.

— Вот, смотри. Правда, красиво?

Лева взял медальон в руку, потряс кистью, как бы оценивая тяжесть. Затем, думаю, непроизвольно пожал плечами, и для меня это движение могло означать только одно — ну да, довольно тяжелый медальон, но не вижу в нем ничего особенно ценного.

— Ты не подумай, я проделала такой путь к твоему отцу не только ради этой штуковины. У меня есть кое-что поинтереснее, но я покажу тебе это потом, хорошо?

Я не знаю, зачем вообще произнесла все это, ведь если говоришь «а», то можно бы уже сказать и «б», да только я почему-то не решалась вывалить содержимое своей сумки перед Левой. Возможно, я еще просто не была готова рассказать ему всю правду до самого конца.

Готовясь к встрече с Александром Гурвичем, я погрузила все драгоценности в теплый мыльный раствор, не уверенная, что поступаю правильно. Конечно, после того, как все эти сокровища были извлечены из подпола, вид они имели тусклый, пыльный. Те же жемчуга, что были сняты со скелета, и вовсе надо было отмочить в воде, потому что они стали свидетелями превращения этой женщины, что замуровали там, в тлен. Их словно окунули в саму смерть.

Перед тем как в первый раз мыть их, я надела перчатки, чтобы не соприкасаться напрямую с этой трагедией. Но душа-то моя все чувствовала и понимала, что мне надо бы от всей этой неземной красоты избавиться, что не принесут мне все эти жемчуга и сапфиры счастья.

Перебирая в теплой воде бусины из желтоватого жемчуга, я представляла себе, как обращаюсь в какую-нибудь скупку или ювелирный магазин, чтобы их продать, и как жадный хитрюга, вот так же перебирая жемчуг, назовет мне смешную цену, сумму, на которую можно будет купить килограмм сосисок и банку кетчупа. И эта история, мои хождения по подобным местам, будет повторяться вновь и вновь, пока я не почувствую, что за мной следят. Тот, кто на самом деле в уме своем оценил драгоценности, будет меня искать, и кто знает, какого сорта люди начнут охоту за мной…

Вот почему я стала искать человека верного, опытного, умного и не опасного, каким мне представлялся Александр Гурвич. И вот теперь, уже совсем скоро, он примет меня, посмотрит сначала на жемчуг (остальное пока придержу), оценит его, а уж дальше все будет зависеть только от него.

А медальон — это так, затравка, наживка, которую он, если не дурак, проглотит и по-настоящему заинтересуется мной.

Конечно, он москвич и не может всего знать, но я-то, находясь в Марксе, тоже узнала из интернета кое-что про прозоровскую усадьбу, про пропавшую графиню Веру Васильевну, нашла и несколько портретов этой красивой молодой женщины, продавшей себя распутнику графу. Уж если она на своих борзых надевала золотые тяжелые медальоны, то можно было представить себе, какие драгоценности носила сама. Увеличивая семейный портрет Прозоровых, я с особым чувством узнавала надетое на Веру Васильевну жемчужное ожерелье, крупные серьги с синими камнями, перстни… Все это каким-то невообразимым, просто фантастическим образом сейчас лежало передо мной и будоражило мое воображение.

…Ровно в семь часов мы с Левой входили в святая святых — в квартиру Александра Гурвича. Бурлящая взволнованная кровь шумела у меня в ушах, поднимая давление. Как же много зависело сейчас от этого вечера!

22. Дождев

На следующий день я снова отправился в лес, чтобы метр за метром осмотреть место предполагаемого преступления. Однако я не учел, что буду там не один. Усадьба, за сутки превратившаяся в место настоящего паломничества любителей старины, теперь просто кишела любопытствующими, среди которых наверняка были и журналисты. В такой обстановке невозможно было оставаться незамеченным, и вскоре я увидел, как ко мне бодрым шагом направляется человек с видеокамерой. Симпатичный белозубый молодой человек, одежда которого уже успела приобрести грязноватый вид (тоже спускался!), весело спросил меня, что мне известно о вчерашней находке в старинной усадьбе. Я вежливо ответил, что мне известно лишь то, что и всем — что там нашли какие-то останки. И что еще не факт, что они принадлежат графине Прозоровой, как прозвучало даже в местных теленовостях. Что надо дождаться экспертизы, ну и все такое.

— А сами что делаете здесь? — не унимался журналист, с подозрением глядя на грозди земляники в моей руке.

— Землянику ем. Попробуйте, на этой поляне она очень сладкая. Или вы теперь будете считать, что все, кого вы увидите поблизости от усадьбы, только и думают о графьях Прозоровых?

Он все понял и удалился. Я видел, как он, направляясь к лесу, над которым теперь почему-то кружили с жутким карканьем стаи воронья, то и дело наклонялся, чтобы сорвать землянику.

Много времени я провел на обочине дороги, на том самом месте, где стоял «Фольксваген» Лины. Вопрос, на который я как бы уже получил ответ, все равно не давал мне покоя. Зачем ей понадобилось, чтобы мы сняли отпечатки пальцев с машины? Почему она, грубо говоря, не забила на всю эту историю с нападением и не уехала? Это в том случае, если она была одна, и если однозначно поверить в ее историю. Но если же Рокотов зарезал Лину, и Татьяна, чтобы не отдавать дочку Лины в детский дом, похоронила подружку, решив, что какое-то время она будет выдавать себя за нее, то даже в этом случае непонятно, зачем было выяснять имя убийцы. Неужели она действительно хочет сама найти его и отомстить, убить? Интересно, и как она себе все это представляет? Даже если вообразить себе невозможное, что она сама нашла Рокота, то неужели она сумеет так убить его, что не оставит следов? Ведь даже убийцу такого зверя, как Рокот, будут искать. И ведь найдут ее, найдут! Она же не профессионалка, совершит ошибки, и ее вычислят. И посадят! И тогда девочка Ульрика все равно попадет в детский дом. Тогда в чем же резон? В чем?!

Спустя часа два бесполезных поисков улик я присел в траву на той самой обочине и вдруг увидел россыпь ромашек, но не белых: лепестки были бурыми и помятыми. Я вскочил и оглянулся. Затем присел и начал внимательно рассматривать их. Они были живы, но еще недавно на них, может, наступили. Однако им удалось подняться. Листья этого ромашкового кустика напоминали зелень укропа. И они тоже были темно-красного цвета. Я достал перчатки и осторожно раздвинул ромашки, чтобы разглядеть траву и землю под ними. Там была кровь. Много крови. Конечно, она высохла, но успела пропитать собой землю, перепачкать траву. Это место находилось как раз напротив того, где стояла машина Лины.

Я собрал траву и ромашку в пятнах крови, сложил в пакет, чтобы потом отдать Вадиму. Мы с ним и раньше видели кровь на траве и шли по ее следу, пока не наткнулись на труп Михи. Но вряд ли эта кровь принадлежит Михе, вся оставшаяся в его теле кровь вытекла все-таки на дорогу, где его Рокот и прирезал.

С обочины я снова повернул в лес. Где-то высоко в ветвях вспархивали птицы, и звук их мягких крыльев, касающихся ветвей, сливался с густым многозвучным гулом самого леса. Я сделал несколько шагов и увидел сломанную ветку. Нет, на ней не было ни клока ткани, ни кружева, не было под ногами на хвойном рыжеватом упругом насте ни единой пуговицы или заколки для волос, но лежал поваленный сухой ствол с торчащими в разные стороны сухими ветками, две из которых были обломаны, причем не так давно, потому что место облома было светлым, его не тронуло время и лесной сор. Если Лина бежала от Рокота, то ее путь пролегал примерно от машины в лес, и бежала она по прямой, неслась, не разбирая дороги и цепляясь ногами за ветки и коряги. С другой стороны, если ее убили на обочине, там, где я только что нашел следы крови на ромашках, то вряд ли она, раненная, побежала в лес. Получается, эти ветки могли сломаться при ее движении из леса к машине. И она не бежала, а просто шла, может, собирая грибы… Да, кстати, я нашел довольно много следов, где были срезаны маслята. И вот она идет, в одной руке, предположим, пакет с грибами, в другой — нож, перепачканный землей и грибным соком. Дошла до машины, и тут ее увидел Рокот, набросился на нее, прирезал и помчался за другой девушкой, Таней…

Так я шел по лесу, размышляя и представляя себе, что же произошло в тот день в лесу, что такого необычного, что Таня посчитала необходимым скрыть от полиции (любая на ее месте поступила бы именно так!), пока не наткнулся на старый пень, почерневший от времени и влаги. Он находился прямо перед сосной, и необычен этот пень был тем, что на нем засохла грязь, такой торчащий сбоку шматок густой грязи, какой может оставить лишь обувь, которую решили почистить об этот пень. Я поднял голову и увидел в сосне дупло, из которого, к моему удивлению, торчала живая, растущая ветка какого-то растения. Так бывает, когда семя застряло в дупле и пустило корни. Так вот, часть этой ветки была надломана. Я с опаской просунул руку в дупло, предположив, что могу наткнуться на теплую кусачую белку или попасть в липкую паутину с пауками, но вместо этого почувствовал пальцами совсем другое, тряпичное, потянув за которое извлек ком бело-голубого белья. С чувством глубокого отвращения я отшвырнул его от себя на землю. И когда ком распался, я увидел женскую футболку белого цвета, просто всю залитую в области горла кровью, и голубую тенниску с длинными рукавами, в которую эта футболка была завернута. Нет-нет, это совсем не то, что я сначала подумал, это не грязное белье, оставленное парочкой после сексуальных радостей. Это наверняка футболка убитой Рокотом Лины Круль.

Вот это находка!!!

Я вернулся к машине, достал чистый пакет и уложил туда белье. Мне бы уже остановиться в своих поисках, но что-то продолжало меня толкать в лес. И только звонок Вадима немного привел меня в чувства.

— Слушай, старик, все эти скелеты сегодня у меня забирают. Кое-что я успел, конечно, сделать, понять… Безусловно, кости пролежали в земле больше ста лет, но процесс гниения трупов шел медленно, потому что тела были засыпаны солью!

— Постой! Я приеду! Я сам хочу все увидеть и поговорить с тобой! К тому же и у меня к тебе есть одно дело…

— Да ты запарил меня своими делами! — проворчал Вадим.

— Все, еду!

На трех столах в прохладном помещении были разложены останки того, что вчера извлекли из подвала усадьбы. Вадим хрустел большими полиэтиленовыми мешками, которые приготовил для транспортировки костей.

— Вот, смотри, это две женщины, видишь, волосы… Одна женщина, предположительно (хотя это еще предстоит доказать), и есть Вера Прозорова, посмотри, какая узкая кость, строение скелета, прекрасные зубы! И помимо своих волос есть и накладные, хотя и из натурального волоса. Ну, понимаешь, да? Это не может быть крепостная девка. Дама благородных, что называется, кровей. А вторая, смотри, кость широкая, ноги коротковатые, а внутри ее был младенец, посмотри…

Я не мог смотреть, отвернулся. Все эти желтоватые, с тонкой решеткой детских ребер кости теперь будут сниться мне каждую ночь!

— Ну а это собака, предположительно борзая! Смотри, какой изгиб позвоночника, она была просто огромная, представляю себе, какая легкая и грациозная! От шерсти почти ничего не осталось…

— Вадим, что еще нашли в яме?

— Пузырек, предположительно с остатками мышьяка. Да-да, не удивляйся. Даже сто лет тому назад мышьяк можно было легко купить в аптеках, так как его продавали как отраву для мышей и крыс. Это до изобретения мышьяка грызунов травили высушенным красным луком, брат.

— Какого цвета пузырек?

— Коричневого, да ты сам можешь посмотреть: вон, в коробке на тумбочке.

«Там рядом с трупами непременно должно быть нечто такое. Какая-то чашка или склянка, может, аптекарский пузырек, он может быть коричневого или зеленого цвета. Там яд!»

— Послушай, Вадим… Давай пригласим сюда Карташова, он ученый человек, он занимался историей семейства Прозоровых, он живет этим. Позволь ему поприсутствовать здесь. Пока кости не увезли… Он мне еще там, в лесу, сказал, что мы должны найти склянку с ядом.

— Да он давно здесь, ты не видел? Сидит на лавочке под окном, я его целое утро пытаюсь прогнать.

— Да? Я не заметил.

— Может, обедать ушел, здесь кафе есть поблизости, сколько же можно сидеть на одном месте. Ладно, так и быть, позови его. На самом деле сейчас этим делом займутся в областном центре или вообще в Москве, а наш Карташов останется в пролете. Между прочим, говорят, что он хочет заинтересовать потомков графа реставрацией усадьбы. Конечно, это просто утопия, блажь, но вдруг… Вон католическую церковь же восстановили…

Я вышел на свежий воздух и сразу же увидел Карташова. Он сидел с обреченным видом на лавке, уставившись в одну точку. Вид у него был жалкий.

— Василий, — я качнул головой в сторону двери, и он, моментально сообразив, сорвался с места и буквально влетел в секционную. Я вошел следом.

Если бы я не знал Карташова, то подумал бы, что он действительно сумасшедший. Он с таким благоговейным видом кружил вокруг столов с разложенными на них костями, вот только что не пританцовывал.

— Спасибо, спасибо вам большое, что впустили! Слышал я, из областного центра сюда едут за ними… Ох, я же понимаю, что для них, чужаков, это просто кости, а для нас, местных, — дверь в историю! Пусть и замурованная дверь, но все равно — это и есть самая настоящая история! Это разгадка, куда исчезла графиня Прозорова. Вот она, Верочка… Господи, какая же печальная судьба!..

И Василий, едва сдерживаясь, чтобы не погладить кости, принялся рассказывать взахлеб какую-то романтическую историю из жизни Прозоровых о безумной ревности жены к мужу, о крепостной Ольке, которая понесла от графа, о любимой борзой Леде, затем Быстре…

У меня уже не оставалось никаких сомнений в том, что любовница Карташова, Тамара, повторила свой полет в подземный будуар графини следом за Таней. И что Таня так спешила в Москву не к девочке Уле, причина была куда более тривиальная — она спешила увезти подальше отсюда драгоценности графини, которые обнаружила на ее скелете. Все, что было надето на графине и, возможно, находилось в самом тайном будуаре, оказалось в ее руках. И если она, расчувствовавшись, в благодарность за молчание и поддержку подарила мне медальон Быстры, то второй, который прежде украшал графскую борзую Леду, все еще находился у нее. И все-таки? Если копнуть поглубже и постараться понять, зачем она подарила мне именно этот медальон? Разве она не понимала, что я, следователь, и без того заинтригованный ее личностью, попытаюсь узнать, что это за медальон, и что наверняка узнаю. Так зачем она дала мне эту наводку? Разве что снова намекнула на то, что дала мне взятку? Она заплатила мне за то, что я пока еще для нее не сделал. Авансом. Или же без всякой задней мысли просто в благодарность за мое участие подарила то, что, в сущности, могло ведь и не быть замеченным мною как нечто необычное. Просто медальон. А что, если все-таки этот медальон должен сыграть свою роль позже? Уж не собиралась ли она втянуть меня в эту аферу? Так, где пахнет большими деньгами…

— …фамилия Гринберг. И если вы позволите мне сделать фотографии, я отправлю ему вместе с теми снимками самой усадьбы, которые я вчера и сделал! Это же настоящая бомба!

Я вздохнул. Карташов был в своем репертуаре.

— Василий, вы действительно надеетесь, что ваш…

— …Гринберг!

— Да, Гринберг, заинтересуется всем этим и рванет сюда, чтобы выложить несколько миллионов евро на реставрацию усадьбы?

— Да откуда мне знать… — Карташов уже чуть не плакал. — Вот если бы у меня были такие деньжищи…

— А я бы тоже отреставрировал, а потом и поселился там, — вдруг произнес Вадим, доставая сигареты и закуривая. — Может, балы бы начал устраивать, приглашать известных музыкантов, потом построил бы железнодорожную ветку от вокзала областного центра специально к этому лесу, вернее, не к лесу, я бы восстановил там парк. Вырубил бы к чертовой матери этот непролазный лес, посадил бы на его месте красивые деревья, посеял бы газонную траву, насажал розы…

Карташов слушал Вадима с раскрытым ртом. Вероятно, он первый раз в жизни видел перед собой человека, который не смеялся над ним, а считал его затею вполне реальной, который поддерживал его в этом смелом, дерзком проекте!

— Там по периметру росли ивы… — заикаясь, увлеченно проговорил Карташов. — Много ив… А в центре огромного цветника находился фонтан, у меня даже есть схема этого цветника. А еще есть толстая такая старинная книга «Цветники Европы», вот в ней-то как раз и можно найти похожую клумбу, там все растения записаны на латыни, очень удобно.

— Вы, Василий, пишите, пишите этому Гринбергу. Пусть уже приезжает, делает что-то для родного города. Может, администрацию подключим, а то и Москву… Может, выбьем какой-нибудь гранд под это дело, надо просто все правильно оформить! Ну и общественность привлечем! — Нет, Вадим не издевался над ним, он его действительно поддерживал!

— Эх… Жаль, что будуар этот разграбили… Глядишь, хватило бы денег от продажи драгоценностей хотя бы на часть работ.

— Как это разграбили? — Вадим нечаянно выдохнул дым прямо Карташову в лицо. — С чего это вы взяли?

— Да с того и взял. Кто-то из местных наведался уже туда, может, сто, а может, и пятьдесят лет тому назад. Вы же сами видите, что на графине нет ни одного перстня, ни одного ожерелья, ни шкатулки с бриллиантами… На собаке должен был быть медальон с гравировкой «Быстра», а где он? Не знаете? А я вот знаю.

Я почувствовал, как щеки мои начинают гореть. Приехали.

— И где же?

— Да здесь, у нас в городе. Пару дней тому назад к Хорну, ну, вы его знаете, он скупает золото, так вот, к Хорну пришел один человек и принес как раз такой медальон. Да что я говорю, у меня же есть фотография!

И Карташов, суетясь, выудил из кармана своих вытертых на коленях брюк вполне себе нормальный, дорогой телефон и, поискав там, показал нам с Вадимом хорошо знакомую мне золотую вещь.

Ну вот и все! Подарок Тани сработал! Выстрелил! Таким вот удивительным образом круг замкнулся. На мне! Кто бы мог подумать, что и меня втравят в эту историю! Когда-нибудь Хорн расскажет своему приятелю Василию о том, кто именно ему показал медальон. Однако я все же надеялся, что Хорн на то и Хорн, чтобы попусту не болтать языком. Сколько тайн он хранит в своей голове или своих журналах? Все, что касается драгоценностей и денег, не любит лишних слов. Только на это и приходилось надеяться.

Вадим между тем разглядывал фотографию медальона.

— Да, класс! — Он прищелкнул языком. — А что, все вполне себе реально. Да мало ли кто мог забраться туда!

— С одной стороны, это так, но с другой… Вы же поймите, я там за всю свою жизнь излазил все вдоль и поперек. Не могу вот сейчас точно сказать, бывал ли я в спальне графини, ну, то есть в том месте, где находилась спальня, под которой и был будуар. Но я же всю ночь не мог уснуть, разглядывал план усадьбы под лупой, вспоминал… И знаете, к какому выводу я пришел?

— К какому? — улыбнулся Вадим, и по тому, как, каким тоном он это произнес, я понял, что он уже начал уставать от этой темы. — И?..

— Предполагаю, что не так и давно обрушилась стена, обломки которой преградили вход в ее спальню. И конечно, я там бывал раньше! Просто подвал этот, будуар, был замурован новыми половыми досками, вот что я думаю. И сделать это мог только граф Прозоров. Нет, убивать своих женщин он не стал бы, все это дело рук самой Верочки, доведенной до отчаяния графом-изменщиком и решившей уйти из жизни вместе со своей соперницей, взяв с собой свою любимую борзую. Но вот когда оттуда, из подземного будуара, потянуло специфическим запахом и когда он осознал, что произошло, когда увидел, наконец, весь этот ужас и понял, что если об этом узнают, то будет грандиозный скандал, что его могут арестовать, а то и обвинить в убийстве, рыльце-то у него было в пуху… Словом, предполагаю, что он засыпал трупы солью. Вывезти-то он бы сам их не смог, а на слуг — какая надежда?! Разболтают! Ну вот, засыпал солью, чтобы трупы мумифицировались, запер усадьбу, придумав причину своего отъезда, да и отправился за границу. Но в точности все это я могу узнать, если только подниму все архивные документы, письма его соседей…

— А что случилось с усадьбой после? — спросил я. — Граф вернулся?

— А вы бы вернулись? — Карташов резко повернулся и посмотрел на меня как-то странно, презрительно или подозрительно. — Вот вы бы, к примеру, вернулись?

23. Лева Гурвич

Они уединились в кабинете моего отца, и я, честно говоря, не особо-то заботясь о результате их разговора, поскольку уже принял решение жениться на Тане и сделать ее жизнь безбедной, убивая время, принялся разглядывать гостиную. Поистине, это был настоящий музей красивых, редких и дорогих вещей — на стенах висели полотна известных художников, а старинная мебель была просто заставлена роскошными фарфоровыми безделушками и посудой. Часы, гобелены, какие-то статуи, огромные вазы с букетами живых цветов, воздух, наконец, просто пропитанный запахом старины и богатства. Я не понимал, как вообще можно здесь жить? Время здесь словно остановилось, оно стало мертвым! Нет, я никогда не стану коллекционировать старину, решил я, и единственное, что нас с отцом сможет объединить, это страсть к искусству.

Да, я готов был помогать ему с эскизами его украшений, но не больше. Продолжать же его дело — это не для меня.

Мечтая о Тане, я видел себя глубоко семейным человеком в окружении детей. Пусть я никогда не стану таким богатым и влиятельным, как мой отец, пусть по нашей квартире бегают, сметая все на своем пути, дети, но именно это принесет мне настоящее счастье и свободу. Уж не знаю, откуда во мне обнаружилась эта ясность цели, когда ты точно знаешь, чего хочешь. Оказывается, как важно встретить человека, чтобы все твои жизненные приоритеты поменялись и ты понял наконец, что же самое важное в твоей жизни, чего ты хочешь. Еще недавно я жил своими картинами и видел именно в этом свое предназначение. Возможно, на меня оказывала сильнейшее влияние моя мать, которая видела во мне только художника. Может, я в угоду ей и стал художником, хотя на самом деле был не таким уж и талантливым… Да я растерялся тогда, дожидаясь Таню, когда вдруг понял, что мои картины, может, ничего и не стоят и что я (о, ужас!) не смогу обеспечить нашу семью. Словом, тогда-то я и укрепился в своем решении самым активным, настойчивым образом начать работу в отцовском ювелирном бизнесе.

Я так разволновался, еще не очень ясно представляя себе, насколько могу быть ему полезным, что даже вспотел.

Поначалу за дверями кабинета было относительно тихо, я мог слышать лишь приглушенные голоса. И вот с какого-то момента я слышал уже только голос Тани, она говорила на повышенных тонах, почти кричала!

И тогда я по-настоящему испугался. Да что там у них происходит? Что такого мой отец мог сделать или сказать, чем вывел Таню из себя?!

Вдруг дверь распахнулась, и Таня, прижимая к себе сумку, выбежала из кабинета и бросилась к выходу. Я — за ней. Отец, подумал я, никуда от меня не денется, а вот если я сейчас потеряю Таню, то могу никогда больше и не найти! Да я даже фамилии ее не знаю!

— Подожди, ты куда?

Мы вместе с ней выбежали из квартиры, я поймал Таню на лестнице. Я схватил ее за руку и взглянул на нее — в глазах ее стояли слезы.

— Что он тебе сказал? Что случилось? Таня!

— Да мне в подземном переходе дали бы за это больше, чем твой отец! — горько воскликнула она, качая головой. — Все они одним миром мазаны!

— Постой… Тебе надо успокоиться. Что ты показала ему? Медальон?

— Лева, пожалуйста… Ты все равно ничего в этом не понимаешь, уж не обижайся!

— Но мой отец — эксперт! Он не стал бы обманывать тебя!

— Ты не понимаешь… Вот это, к примеру… — И тут она, поставив на подоконник лестничной площадки свою сумку, приоткрыла ее и извлекла сверкающее ожерелье. Оно было не белое, а странного сливочного оттенка.

Да и сами прозрачные камни были не круглые, а слегка вытянутые. Еще от них сильно несло стиральным порошком. — Это не просто ожерелье, это часть набора, называемого парюрой. Твой отец посчитал, что я полная дура. Это бриллианты, грушевидные, желтого цвета… редкие камни, понимаешь? Здесь еще подвеска того же цвета. В этом же наборе есть кольца с таким же камнем, но покрупнее и ярко-желтого цвета, и браслет! Может, они, конечно, не промыты… Я мыла их дважды! Это драгоценности графини Прозоровой! А твой отец оценил их в две тысячи долларов! Всего в две тысячи!

— Постой… Но откуда ты знаешь, что это бриллианты?

— Ниоткуда. Все, пошли отсюда. Уходим!

Я все ждал, что появится отец и вернет нас, но из квартиры не донеслось ни единого звука, казалось, он не вышел даже из своего кабинета. Что мне было делать?

— Таня, откуда у тебя это?

— Я клад нашла. И должна все продать, чтобы купить дом Уле. И чтобы утрясти все дела с ее удочерением и все такое. Не могу же я постоянно жить под чужим именем.

Конечно, все это были ее фантазии. Будучи человеком, далеким от таких сфер, в которых вращался мой отец и в чем он был настоящим экспертом, Таня приняла, быть может, хрусталь или фиониты за настоящие алмазы. Другого объяснения такой низкой оценки моим отцом этого ожерелья я найти не мог.

— Так откуда ты знаешь, что это действительно бриллианты?

— Неважно. Теперь вообще все неважно. А ты можешь пойти к своему отцу и сказать ему, что он мошенник и что я найду другого покупателя на эти камни. Мне жаль, Лева, очень жаль, что я втравила тебя во все это. Меньше всего мне бы хотелось, чтобы из-за меня ты рассорился со своим отцом. Знаешь что? Иди к нему, а мне пора. Мне нельзя здесь больше оставаться. У меня дела.

И она, сунув ожерелье в сумку, ринулась вниз по лестнице. Я был потрясен тем, как стремительно все это произошло. А еще я понял, что не смогу ее остановить. Она уходила, убегала. Исчезала из моей жизни, а я стоял как вкопанный, не зная, как мне поступить.

Я вернулся в квартиру и застал отца, спокойно сидящего за своим столом в кабинете перед ноутбуком. Услышав, что я вошел, он даже не повернул голову. Я сел в кресло напротив него. Я ждал объяснений.

— Я дал ей хорошую цену, не знаю, что с ней случилось… Послушай, Лева, где и когда ты с ней познакомился? И кто она вообще? Чем занимается?

— А что?

— Да то, дорогой мой, что мне проблемы не нужны. Где она взяла это ожерелье? Ты в курсе?

— Нашла клад.

— И где?

— Понятия не имею.

— А тебе не показалось странным, что в твоей жизни появилась девушка, которой понадобилась оценка эксперта, то есть меня, твоего отца?

— Нет, не показалось. Она специально вышла на меня и познакомилась со мной, чтобы выйти на тебя.

Тут он захлопнул ноутбук и уставился на меня с выражением полного недоумения и разочарования.

— Лева! И ты об этом так спокойно говоришь? То есть она, можно сказать, барышня с улицы, знакомится с тобой, чтобы попасть в мою квартиру?

— Получается, что так.

— Лева, да ты идиот!

Я не помню, как выбежал из квартиры. Сначала просто несся куда глаза глядят, потом сел отдышаться на лавке в каком-то дворе в нескольких кварталах от дома моего отца. Никогда я еще не чувствовал себя таким брошенным, обманутым, оскорбленным и одиноким. Мама была далеко, Таня сбежала от меня, когда поняла, что мой отец недооценил ее сокровище, а отец и вовсе обозвал идиотом. Все было кончено. Они все меня бросили. Никто из них, получается, не любил меня. Как же все скверно! Отвратительно!

Домой я возвратиться не мог. Там я оставил все свои мечты, там в спальне подушка пахла духами Тани…

Я зашел в первый попавшийся ресторан, забился в самый угол, заказал рюмку коньяку и, выпив ее, принялся терзать свой телефон, забивая в поисковик фразы, способные приоткрыть все то, чем жила и о чем мечтала моя Таня — драгоценности графини Прозоровой.

О драгоценностях я ничего не нашел, а вот о самой графине узнал немало интересного, но только из одной-единственной статьи человека, историка по фамилии Карташов. Он увлеченно писал о семье графа Прозорова, усадьба которого раньше находилась как раз в окрестностях небольшого провинциального города Маркса и теперь была практически полностью разрушена. Цель этой статьи — привлечь внимание общественности к этой усадьбе и найти меценатов, которые вложились бы в ее восстановление. Часть статьи была посвящена самому графу и его жене, Вере Васильевне Прозоровой, таинственно исчезнувшей вместе со своей крепостной девкой и любимой собакой по кличке Быстра.

Я несколько раз перечитал про борзую, пока не убедился, что мне это не привиделось. Точно, именно это слово я прочел на медальоне, который показала мне Таня. Я еще раз прочел статью, только теперь уже вчитываясь в каждое слово. Про собаку я, видать, еще в самом начале где-то пропустил, не стал вчитываться, потому что меня интересовали бриллианты. Статья-то была большая, с цитатами из переписки членов семейства, с фотографиями. Но сейчас меня заинтересовала борзая по кличке Быстра. Ах, да вот же!

«…Все вниманіе твое обращено къ супругу твоему, графу, Никитѣ Владиміровичу. И отъ ревности къ дѣвкѣ крѣпостной Ольке ты изводишься. И Леда твоя умерла. Вотъ несчастьѣ-то! Чтобы повеселить тебя, ангелъ мой, отправляю я тебѣ со своимъ слугой Сашкой родную сестру Леды — Быстру. Она точная копія твоей Леды. Такая же изящная и ласковая. И будетъ любить тебя такъ же нѣжно, какъ и Леда… Напиши мнѣ, полюбишь ли ты мою Быстру, сообщи, не разозлилъ ли тебя мой подарокъ. Обнимаю тебя, моя душенька и страдалица, твой рабъ, А.Л.».

Получается, что Таня нашла клад (как она выразилась), имеющий отношение как раз к этой семье! Ну да, она и в Марксе недавно была, и это именно там с ней произошло это несчастье… Да она, выходит, открылась мне и рассказала бы еще больше, если бы не этот скандал с отцом!

Теперь фотографии. Их несколько, от изображения усадьбы в первозданном виде (она походила на маленький дворец с колоннами!) до видов приусадебного парка, цветников, и вот — несколько портретов семейства Прозоровых, на которых граф изображен вместе со своей женой Верой Васильевной, красивой молодой изящной женщиной. На одном из портретов она в белом кружевном платье, поверх которого… Я растянул пальцами изображение, чтобы, увеличив, получше рассмотреть драгоценности графини. На ней ожерелье, очень похожее на то, что я видел час тому назад в руках Тани. А вот и серьги, возможно, так же из желтых алмазов. И браслет, и перстень. А вот на другой руке перстень с крупным синим камнем, может, сапфиром.

Да уж, если Татьяна нашла прозоровский клад, то ей на самом деле было чего опасаться. И любой другой человек на ее месте вряд ли воспринял бы эту находку как пополнение своих личных драгоценностей, и первым желанием было бы продать их, выручить неплохие деньги, чтобы решить какие-то свои вопросы и проблемы. «Я клад нашла. И должна все продать, чтобы купить дом Уле. И чтобы утрясти все дела с ее удочерением и все такое. Не могу же я постоянно жить под чужим именем».

Ну почему, почему она не рассказала мне о кладе раньше? Я бы подготовил отца, показал бы ему эту статью. Хотя какой человек вот так расскажет и покажет первому встречному клад стоимостью… Так, стоп.

И я принялся погружаться в тему драгоценностей, заглядывая даже на страницы самых крупных аукционов. Да я с ушами, что называется, провалился в эту тему, предполагая, что примерно таким же путем не так давно прошла и сама Таня, прежде чем искать выход на моего отца. И теперь, примерно представляя себе стоимость этой парюры, она после озвученной моим отцом суммы, за которую он готов был выкупить бриллианты, посчитала его мошенником! Да для нее это стало настоящим крахом! И куда она теперь пойдет? К кому обратится? Может, отец и поступил не совсем честно, как бы проверяя ее, но и его тоже можно понять, он же бизнесмен, и не может он вот так запросто, не изучив материал и не поработав с вещью, взять да и отвалить несколько миллионов долларов какой-то случайной особе. А если вещь краденая, к примеру?

Я вдруг понял, почему отец, даже высоко оценив бриллианты, не бросился следом за Таней. Он знал, что она вернется.

Я подозвал официантку и заказал блины с икрой. И тоже успокоился — она точно вернется.

24. Германский след

Тамара сошла с гинекологического кресла, оделась и, страшно смущаясь, села на стул перед доктором Ревиным, своим хорошим знакомым, можно даже сказать, другом. Столько тайн, сколько знает Захар Петрович о женщинах этого города, не знает здесь никто. Вот и Тамара ему доверилась, когда начала подозревать, что с ее организмом происходит что-то непонятное. Конечно, она догадывалась о своей беременности, но вот радоваться ей или огорчаться, пока не решила. И поговорить на эту тему было просто не с кем. С Васей — рано, а делиться своими сокровенными мыслями и подозрениями со своими коллегами по работе или даже подругами она считала глупостью, потому что стоит одной из них проговориться, как вся больница только и будет обсуждать ее личную жизнь да гадать, от кого это Тамара залетела. К тому же она не разобралась еще и в себе, в своих чувствах к Василию.

В какой-то момент она поняла, что уже не стыдится его. Хотя пора было уже признаться себе в том, что поняла она это не просто в какой-то там момент, а конкретно в тот день, когда он оказался в гуще событий, связанных со страшной находкой в усадьбе. Она вдруг увидела в нем не просто ученого человека, одержимого благородной идеей, а уверенного в себе мужчину, смелого и решительного, не испугавшегося нахлынувших в усадьбу журналистов, не говоря уже о работниках прокуратуры и полиции. Он обстоятельно рассказывал все, что могло бы пролить свет на эту находку, делился своими соображениями и упорно старался донести до всех свою мечту о восстановлении усадьбы, делая акцент на большой пользе от этого проекта всему городу, а то и области. Конечно, это был так называемый маркетинговый ход, поскольку он и сам наверняка не верил в то, что вложенные в этот проект средства когда-нибудь да окупятся. Но ведь не все должно делаться только ради материальной выгоды. Иначе позакрывались бы многие провинциальные музеи, театры, картинные галереи. Культурное историческое наследие — вот как он называл усадьбу графа Прозорова. И уже за одно это Карташова можно было уважать и даже влюбиться в него. К тому же связь, случайно возникшая между ними, уже успела перерасти в привязанность. И пусть даже чувства Тамары к Василию пока еще рано было называть любовью, она, быть может, в благодарность за его заботу все больше испытывала к нему нежность и желание сделать его жизнь лучше, комфортнее. Ей нравилось его кормить, наводить порядок в его захламленной и заваленной книгами и бесполезными, на ее взгляд, вещами квартире, а еще она заметила за собой, что хочет, чтобы Василий как можно чаще оставался у нее ночевать, а не возвращался к себе домой, как это было в начале их отношений. Словом, она была уже как бы и не прочь жить вместе с ним, да только не знала, как сказать ему об этом.

— Томочка, не знаю, обрадую тебя или нет, но у тебя уже двенадцать недель беременности, — доктор Ревин, стянув резиновые перчатки, вернулся за свой стол и с улыбкой посмотрел на Тамару сквозь толстые стекла очков.

Тамара, теребя носовой платок, который приготовила на случай, если ей придется вытирать слезы, поджала губы.

— Я рада, Захар Петрович. Пора уже. Еще немного, и будет поздно.

— Вот и славно.

— Я могу попросить вас вести мою беременность?

— Ну, конечно!

Тамара вышла из кабинета, оглушенная биением своего сердца. Вот и все. Обратного хода нет. Она еще не знала, как теперь жить, что делать, но, едва закрыв за собой дверь кабинета, начала страдать, представляя себе негативную реакцию Василия на эту новость. А что, если ему этот ребенок не нужен вовсе? Да точно не нужен! Теперь его голова заполнена одной только усадьбой! Проклятая усадьба и проклятые мужчины!

Тамара вышла на свежий воздух, села на скамейку и заплакала. В голову полезли все самые нехорошие мысли и воспоминания, какие только были связаны с мужчинами. В их больничном коллективе почти все женщины были замужем, и ни одна не была счастлива, если, конечно, верить их рассказам. Мужья изменяли, причем нередко с подругами жен, и это было просто ужасно. Сколько драм разыгрывалось на глазах Тамары, как много слез было пролито бедными женщинами… Многие мужья не работали, пили, а иногда и поколачивали своих жен.

К тому же, работая хирургической сестрой, Тамара нередко видела реальных и совсем не киношных жертв семейного насилия — избитых, изуродованных женщин. Страшные гематомы, рваные раны, последствия жестоких изнасилований. Был у них в городе случай, когда одна молодая женщина, мать двух маленьких детей, не выдержав избиений, сама прирезала своего мужа, и ее оправдали прямо в зале суда. На бедняжке не было ни одного живого места, она и на суд-то пришла с перебинтованной головой и вся была сине-фиолетовая от побоев.

Бывали случаи, когда за Тамарой приезжали ночью, чтобы попросить ее наложить швы или сделать обезболивающий укол после семейных скандалов, а то и поставить капельницу перепившему супругу. Вот поэтому у нее дома всегда была наготове сумка с перевязочными материалами и всем необходимым для подобных случаев. За такие визиты ей хорошо платили, и все в городе знали, что Тома никогда и никого не выдаст.

Быть может, не будь она хирургической сестрой, она не увидела бы и девяноста процентов всех этих трагедий, да и к мужчинам относилась бы с большим доверием. Но не этот ли горький опыт заставил ее взглянуть на невзрачного, безвкусно одетого и пахнущего старыми музейными вещами мужчину, сильно отличавшегося от всех тех, кого в обществе принято считать людьми приличными, а на самом деле являющимися настоящими моральными уродами, по-другому, с другими мерками? Вот Василий Карташов уж никогда не станет алкоголиком и не поднимет руку на женщину. Еще он приятен ей как мужчина. К тому же скромен, заботлив, ну и самое важное — серьезен и ответственен! Чем не муж или отец ее будущего ребенка?

Так, размышляя о Карташове и представляя его в роли мужа и отца, Тамара отправилась по двум адресам, где подрабатывала. Одной пожилой женщине она колола витамины, другую — молодую — долечивала как раз после того, как ее жестоко избил ее парень.

Ее везде встречали как родную, предлагали выпить чаю, посидеть-поговорить, а иногда, особенно те, кто проживал в своих домах с садами и огородами, давали ей с собой овощи и фрукты, яйца, молоко. А к зиме у нее в шкафу появлялась стопка новых вязаных шерстяных носков — тоже подарки благодарных пациентов.

— Что же ты, милая, на эту мразь заявление не написала? — говорила Тамара, обрабатывая специальной «серебряной» мазью швы на теле еще одной жертвы любви, Оли, при этом с ужасом представляя, что же ей, бедняжке, пришлось пережить. Дружок поработал ножичком! — Дуры вы, бабы! Да его сажать надо! Как зверя — за решетку!

— Я боюсь его… — отвечала Оля, хрупкая девушка, морщась от боли.

Те же самые слова она произносила и тогда, когда ее, раненную, привезли в больницу и когда она наотрез отказалась писать заявление в полицию. Да разве ж она первая?!

— Ненавижу мужиков! Бррр… — отвечала Тамара, забывая в этот момент, что и ее Василий тоже мужчина. Просто Он — другой.

Получив деньги, Тамара поблагодарила Олю и отправилась домой. Путь ее пролегал по центральной улице города, с магазинами, кафе и офисами. Если еще пару дней тому назад она обходила эти магазины стороной, потому что у нее никогда не было свободных денег и она всегда покупала только необходимое, то сейчас, когда она стала обладательницей дорогого старинного перстня, который можно было бы, в принципе, продать, выручив приличные деньги, ей стало даже любопытно, что бы такого она могла себе позволить, приди она сюда с полным кошельком, набитым деньгами.

И была крайне удивлена своим спонтанным поступком, когда вышла из магазина с пакетом, в котором лежал шерстяной мужской пуловер малинового цвета, джинсы, летняя рубашка в клетку и две пары носков.

И как это получилось, что она только что примерила на себя роль жены Василия? Тамара Карташова. Как странно звучит, непривычно. Она улыбнулась.

Солнце припекало, Тамаре стало даже жарко. Она зашла в продуктовый магазин и купила себе мороженое.

Заглянув на рынок, Тамара купила грудинки и свеклы, а придя домой, занялась приготовлением борща. Василий был на работе, и к его возвращению она собиралась приготовить настоящий семейный обед. Конечно, ей и прежде приходилось кормить его, но никогда еще она не делала это с таким особым чувством. Разговор о беременности уже нельзя было откладывать, иначе она просто взорвется от переполнявших ее мыслей и сомнений. Надо было уже определиться, согласится ли Василий на брак, или же ей придется расстаться с ним и начать уже совсем другую, возможно, очень печальную жизнь, к которой она была совершенно не готова.

К половине седьмого стол был уже накрыт, Тамара поставила на него графин с вишневой наливкой — пусть Вася немного расслабится перед тем, как будет огорошен новостью.

Управившись с делами, Тамара села возле окна и стала поджидать Василия. И когда она увидела, как он пересекает двор и движется к подъезду, ее охватило сильное волнение. Она и не думала, что когда-нибудь будет так зависеть от этого мужчины. А ведь как легко и весело все начиналось, и как романтично!

Она представляла, как Василий заходит к себе домой, раздевается, принимает душ, расчесывает волосы перед зеркалом в передней с тем, чтобы отправиться к ней, к Тамаре. Но время шло, а он все не приходил. Словно нарочно, зная, что она ждет его, как никогда. Придется подогревать борщ и котлеты с пюре. Прошел час, еще полчаса, и Тамара, не выдержав, решила сама отправиться к нему. А вдруг он нездоров? Ведь буквально пару дней тому назад ему же стало плохо там, в усадьбе. Господи, и почему она только не настояла на том, чтобы он прошел обследование в ее больнице?

Она позвонила, но шагов за дверью не услышала. Господи, только этого еще не хватало! Какое легкомыслие с ее стороны ничего не предпринять после того, как был уже первый звоночек, когда он потерял сознание?

Она позвонила еще и еще раз. Затем принялась колотить в дверь.

— Василий! Вася! Открой!

Наконец она услышала звук отпираемого замка, и дверь открылась. Она увидела Василия. У него был такой вид, словно кто-то умер. Он стоял перед ней в оцепенении, бледный, взъерошенный. И взгляд был виноватый.

— Вася, что случилось?

Она толкнула его в грудь, чтобы он посторонился, вошла и закрыла за собой дверь, не желая, чтобы соседи увидели их здесь вместе.

Ей показалось или от Карташова на самом деле пахло спиртным?

Деловито, по-хозяйски она прошла на кухню и, к своему глубочайшему разочарованию, увидела на столе початую бутылку водки, пустую рюмку и ломоть черного хлеба. Ну вот, собственно, и все, решила она. Ей здесь больше нечего делать. Все, это конец. Карташов — тихий алкоголик.

— Ты алкаш? — спросила она тихо, чувствуя, как слезы потекли по щекам. Она с горьким чувством вспомнила, как еще недавно освобождала для него ящик в шкафу, куда аккуратно сложила его новые вещи. Какая же она дура! Решила, что он исключительный, не похожий на других, положительный мужчина! Идиотка! Залететь от алкоголика!

— Я не алкоголик, но то, что дурак, — это точно, — он с обреченным видом сел и плеснул себе водки. Она наблюдала за ним с ужасом. А что, промелькнуло у нее в голове, если он каким-то невероятным образом, совершенно случайно узнал о ее беременности? Но как? Неужели Захар Петрович, встретив его на улице, не выдержал и проговорился? Но откуда доктору-то знать, от кого она забеременела?

— Ты что-то узнал? Да? Кто тебе сказал?

Но он словно и не слышал ее.

— Вася, ты чего молишь? Что случилось? Почему ты пьешь?

— Томочка… Кажется, я перегнул палку… Ты прости меня… Я и сам не знаю, как это вышло.

— Что? Что вышло? Ты изменил мне? Ты хочешь со мной расстаться и не знаешь, как это сделать? — Она, выпалив все свои женские страхи сразу и моментально, уложилась в пару секунд.

Тут он посмотрел на нее с полным недоумением.

— Ты о чем? Да с чего ты взяла?

— Да вот с этого! — Она ткнула пальцем в бутылку. — У тебя стресс? Да?

— Да! Представь, я написал Гринбергу, что мы нашли в усадьбе клад. Но мне показалось, что этого мало, и я, Тома, ты не поверишь (!), взял, да и отправил ему фотографию золотого медальона, что прислал мне Хорн. В качестве доказательства, так сказать…

Ее моментально отпустило. Она с шумом выдохнула, расслабилась. Правда, дурак. Нашел из-за чего переживать!

— И что? Он ответил тебе?

— Да, представь себе, ответил. Сказал, что у него и без того дела в России, что он приедет сюда на следующей неделе.

— Так это же хорошо! Подумаешь, присочинил немного… Я же понимаю, ты просто хотел его заманить.

— Да это все понятно… Но что я ему скажу или тем более покажу, когда он приедет? Он же поймет, что я обманул его, и он сочтет меня мошенником, человеком ненадежным и несерьезным! Или и того хуже — просто идиотом. И тогда все то, что мы с ним раньше обсуждали, наш проект, он воспримет как мои фантазии, не более. Он перестанет со мной общаться и даже не захочет встречаться! А если предположить самое худшее — он, решив реанимировать усадьбу, возьмет в помощники кого-то другого, но уже не меня!

Теперь уже Тамара сама налила ему водки.

— Давай знаешь что? Пойдем-ка ко мне, пообедаем и все обсудим. Нехорошо вот так самому тут упиваться горем. К тому же ничего такого уж криминального и не произошло. Признаешься честно, что и сам попал под влияние Хорна, решил, что кто-то уже успел побывать в усадьбе и забрать клад. А ты Хорна-то спросил, кто приносил ему медальон? Ясно же, что это медальон собаки графини.

— Да я чуть ли не с ножом к горлу к нему пристал!

— И?!.

— Он сдался и все рассказал. Да толку-то? Следователь Дождев приходил к нему с этим медальоном. А как у него спрашивать теперь, где он его взял? Он же поймет, что Хорн проговорился. А этого допустить нельзя, у Якова в городе репутация. К тому же Хорн мой друг, я не могу с ним так поступить. Я вообще возлагал на него большие надежды, был уверен, что он поддержит меня, когда в администрации будут решать вопрос хотя бы частичного финансирования проекта. Ты же знаешь, там, в администрации, работает его сын…

— Ну уж это ты напрасно. Всем известно, что в городе нет таких средств, и никакие связи тут не помогут. Вот если бы всерьез заняться этим, подключить общественные организации, депутатов, достучаться до Москвы…

— Ох, Тамара, что-то я совсем растерялся.

— Давай-давай, поднимайся, пойдем ко мне. Я борщ сварила.

— Тома, да какой борщ? Что ты, в самом деле?

— А я говорю — пойдем! — скомандовала она и, подхватив его под руку, вытащила из-за стола.

Он тяжело поднялся и послушно пошел за ней.

25. Лина Круль

В «Макдоналдсе» на Пушкинской я заказала бигмак и пирожок с вишней. Села на террасе и принялась за еду. Все мое волнение, которое можно было бы даже назвать истерикой, исчезло, когда я представила себя на месте Гурвича-старшего. Вот интересно, с какого перепугу он стал бы сразу предлагать мне за парюру миллионы? И разве меня не насторожило бы, если бы он принялся восторженно нахваливать бриллианты и сразу полез бы за наличными. Боже мой, какая глупость! Да он вел себя самым что ни на есть нормальным, естественным образом. Конечно, для того, чтобы серьезно оценить камни, ему понадобилось бы время, а это значило, что я должна была бы оставить ему драгоценности.

И тут мне в голову пришла мысль, которая до этой поры даже и возникнуть-то не могла по многим причинам: а что, если отдать драгоценности в специальную экспертную лабораторию, где можно было бы спокойно оставить их на время и узнать хотя бы, настоящие ли камни и все такое? Конечно, настоящую, рыночную стоимость всех изделий, что были извлечены из-под усадьбы, они вряд ли укажут. И тоже по многим причинам. Но где гарантия, что информация о наличии этого так называемого клада не утечет к мошенникам? За мной станут следить, и ладно бы еще действительно мошенники и воры, а вдруг этим кладом заинтересуются правоохранительные органы? Что делать тогда? А вот тогда-то и вовсе пиши пропало.

Нет-нет, никаких официальных организаций. Наверняка среди клиентов и друзей Гурвича были и такие, кому в руки попали настоящие сокровища. Они же обратились к нему, а не в лабораторию. Да если бы все было так просто, бизнес ювелира загнулся бы.

…Пирожок оказался таким горячим, что я обожгла язык. Огненная сладкая вишневая масса просто лавой заполнила рот. Глаза наполнились слезами. Я закашлялась. Быстро запила пирожок ледяной колой.

И именно в этот момент мне позвонил Лева. Странное дело, кто бы тогда не позвонил из всех моих друзей и знакомых, я бы заволновалась — уж слишком много всего произошло за последнюю неделю, за что у меня болела душа и голова. Особенно если бы это был звонок Дождева. Или, предположим, с работы, где я взяла отпуск за свой счет и где меня могли спросить про Лину.

Или если бы Марина, наша няня, позвонила, я бы подумала, что что-то случилось с Ульрикой. Про остальные звонки, на которые были наложены табу, я и вовсе молчу.

А вот звонок Левы вызвал невольную и совершенно неосознанную улыбку. Я не боялась его ни в каких смыслах. Что бы он мне ни сказал. Я вдруг подумала тогда, еще не услышав от него ни слова, что даже если его отец действительно решил не связываться со мной, то я все равно не брошу Леву.

— Твой отец — мошенник, — мрачно произнесла я в трубку, не давая ему сказать что-то первым. Но, думаю, он понял, что я говорю несерьезно. Конечно, я куражилась. Потому что во мне неизвестно откуда росло ощущение, что уже очень скоро все мои страдания и страхи останутся позади. И пусть я волновалась, я вообще человек беспокойный и переживаю по всякому поводу, все равно, я же понимала, что в моих руках находятся настоящие сокровища. И что они нам посланы богом. Нам всем, с Ульрикой.

— Ты где? — спросил он, не обращая внимания на мои слова в адрес его отца.

— Где-где… Пирожок с вишней доедаю в «Макдоналдсе». У меня от нервов аппетит разыгрался.

— Где именно?

Я сказала, и он приехал за мной. До сих пор не понимаю, откуда у меня было вот это чувство, будто мы с ним родные. И как же все интересно устроено в этом мире! Быть может, мы с ним в наших прежних жизнях были влюбленными или вообще супругами?

В такси мы сидели за спиной водителя, взявшись за руки, как влюбленные школьники. Я положила ему голову на плечо.

— Ты не обращай на него внимания, просто он такой вот… Трудный временами. Уверен, что он еще передумает и сам захочет встретиться.

Мы еще были в такси, когда пришла эсэмэска. Я, отвернувшись, посмотрела: от Дождева. «25.06 в 8.00 буду на Павелецком. Вагон 8. Встречай. Или напиши адрес, я сам приеду к тебе домой». Это была настоящая бомба.

А куда я дену Леву? Вот именно так я хотела написать ему в ответ. Они не должны были пересечься. Никак. Если бы мы с Дождевым тогда не перешли определенную грань, я Леве просто рассказала бы, что это следователь, который помогал мне в Марксе. И все. А теперь что? Дождев скорее всего увлечен мною. Иначе зачем бы ему было приезжать ко мне сюда, в Москву?

Господи, когда же все это закончится?! Двадцать пятое июня — послезавтра!

Я ответила: «Ок».

Пусть приезжает. Я приду на вокзал и сразу же расставлю все точки над «i». Объясню, что встретила человека, полюбила.

Такси птицей летело по шоссе, а моя жизнь неслась ураганом! Все происходило со мной в бешеном темпе, и я уже не успевала сообразить, правильно ли я все делаю или нет, у меня не было времени осмыслить все то, что происходит с моей жизнью. Словно мощный поток событий и чувств, подхватив меня еще там, на земляничной поляне, увлекал за собой, и иногда мне казалось, что я вообще живу не своей жизнью. Но как же это удивительно и приятно, что на моем пути встретился Лева!

Он не был сильным человеком, так мне, во всяком случае, тогда казалось. И может быть, даже действительно был большим мальчиком, пока еще не сформировавшимся мужчиной, поскольку долгое время прожил вместе с мамой. Но что-то подсказывало мне, что он как-то очень быстро теперь повзрослеет.

Лева даже не спросил меня, от кого сообщение. Думаю, ему тогда было важно вообще, что я вернулась, не исчезла из его жизни. Во всяком случае, об этом говорил его взгляд, переполненный любовью и нежностью.

— Таня… — зашептал он мне на ухо, обнимая меня. — Я хочу посмотреть на твою Ульрику.

А вот к этому я еще не была готова. Мне казалось, что мы с Ульрикой — это одно измерение, а мы с Левой — другое. Это две параллельные жизни, Леве совершенно необязательно пересекаться с девочкой. Хотя, с другой стороны, при самом неблагоприятном раскладе, если меня посадят, то… Я не знала, как мне поступить. Совсем.

— Давай не сегодня, хорошо? Я что-то устала, да и голова болит… Через пару дней.

— Хорошо, — он сжал мою руку.

Я понимала его, он всячески хотел показать мне, что готов взять на себя всю ответственность не только за меня, но и за Ульрику. Для него это было важно. Я же, представляя себе, чем все это рано или поздно закончится, понимала, что рискую потерять Леву.

— Остановите машину, меня тошнит.

Меня вырвало прямо в центре Москвы, на тротуар. Во рту остался вишневый привкус. Нервы. Это была реакция на мой страх потерять Леву.

Мы приехали к нему домой. Лева включил чайник, я отправилась в душ. Почему у него в квартире я чувствовала себя свободно и спокойно, словно давно уже жила здесь? Небольшая захламленная квартирка, пропитанная запахами красок и масел. Почему я чувствовала себя в ней такой защищенной?

Я позвонила Марине, справилась, как там Ульрика. Марина не задавала вопросов. Она понимала, что мое отсутствие — это мой путь к достижению нашей общей цели. Конечно, бедная Марина вообще, можно сказать, понятия не имела о том, чем именно я занимаюсь, но верила, что я действую в правильном направлении. Как же мне повезло, что я встретила в своей жизни таких прекрасных подруг — Лину и Мариночку!

Думать о Лине я себе вообще запретила. Так можно сойти с ума.

Лева приготовил чай и поджидал меня с растерянным видом. Я понимала его, ему было стыдно за поступок своего отца. Хотя с чего бы ему стыдиться, если он и сам-то ничего не знает о том, что именно я ему предложила.

— Я погуглил графа Прозорова… Мне кажется, я даже видел эту парюру… Это настоящее сокровище!

Как же высокопарно и по-киношному это прозвучало! Я подошла и обняла Леву, поцеловала в макушку. От его волос пахло шампунем.

— И что? — Я устало опустилась на стул. — Твой отец-то не погуглил… Я даже не успела ему ничего рассказать. Ни про графа, ни про его жену, которая приняла смерть в этих бриллиантах…

— Но мы можем ему рассказать.

— Не знаю, Лева. Я уже ничего не знаю. И вообще сомневаюсь, что твой отец может помочь мне продать все это.

Я принесла сумку и выложила все драгоценности на кухонный стол. Я решила довериться Леве окончательно.

— Думаешь, у твоего отца есть миллион евро, чтобы все это купить? Или он может найти покупателя?

— Трудно сказать… Я же вот только недавно сблизился с ним. Пока еще все сложно… Я не могу отвечать за его поступки и не знаю все его возможности.

— На каком-нибудь международном аукционе эти драгоценности уйдут за более высокую цену. Но мне нужен миллион. За полмиллиона мне надо купить большой загородный дом для нас с Ульрикой, остальные деньги мне понадобятся, чтобы я решила все свои проблемы и не села в тюрьму.

Лева обхватил руками свою голову и тяжело вздохнул.

Я же в который раз пожалела, что в тот солнечный и безмятежный день мы с Линой оказались на земляничной поляне…

…Я ушла от Левы под утро. Он еще спал. Ночной разговор, а потом и встреча с Александром Гурвичем в декорациях его музейной квартиры, волшебная решающая цифра, чудесным образом возникшая на моей банковской странице, перевернули всю мою жизнь.

Я вышла в ночь. Москва мокла под тихим теплым дождем. На такси я поехала домой. Глядя на сверкающие московские улицы сквозь подрагивающие дождевые капли на стекле, я испытывала ни с чем не сравнимое умиротворение — все, что отравляло мою жизнь, словно проносилось мимо, а я мчалась вперед! Деньги, огромные деньги, которые буквально упали на мою голову с небес, придавали такую силу и разворачивали передо мной такие возможности, что все мои страхи стали казаться преодолимыми. Мой, казалось бы, идиотский план, придуманный наспех и уязвимый буквально в каждом своем пункте, сработал! И теперь пора было делать самый важный звонок! Ну а после… У меня еще будет время подготовиться к разговору с Мариной.

26. Дождев

Когда останки Прозоровой отправились в областной центр и Вадим, оглядывая пустые столы секционной, вздохнул с облегчением, я выложил перед ним все имеющиеся у меня улики: порванную лиловую перчатку, окровавленную футболку, траву и ромашки в пятнах крови, свою чашку, из которой пила Таня, принес из машины лопату.

— Это что еще такое?

— Вадим, сравни отпечатки пальцев на лопате и перчатке со следами на машине и на чашке. Ну и хотелось бы узнать про кровь…

— Кровь? С чем сравнивать?

— Понимаю, что у тебя по этому делу только образцы крови Михи… Хотя бы узнай, кому она принадлежит, мужчине или женщине.

— Хорошо, я все сделаю, но если ты расскажешь мне, что вообще происходит. Если ты не забыл, и я оказался втянутым в эту историю.

— Расскажу, но позже.

— Ладно, тогда и я тебе кое-что скажу… Уж не знаю, связано ли все это с прозоровским делом, но когда я обследовал место, где обнаружили останки, вернее, когда пытался пролезть через кирпичи, то на некоторых камнях тоже увидел следы крови.

— Вот как? Что ж, должно быть, это кровь Тамары… Может, она поранилась, когда перелезала через этот каменный завал?

— Я взял образцы, просто на всякий случай. А еще… — Вадим потянул время. — Там было кое-что еще…

— Заинтриговал, ничего не скажешь…

— Это мозговое вещество.

Вот тут и меня словно обухом по голове ударили.

— Ты уверен?

— Я еще не занимался этим образцом, просто не до этого было, сам понимаешь…

Я закрыл глаза и представил себе Татьяну с камнем в руке. И все разом как-то почернело. Неужели я приютил у себя убийцу? Что же это получается? Чтобы не делиться кладом (а как еще можно назвать это захоронение, где один из скелетов был наверняка увешан драгоценностями?!), Таня убивает свою подружку и закапывает ее под сосной?

— Дима, слушай, очень тебя прошу. Помоги мне. Я должен во всем разобраться, чтобы быть готовым к… Даже не знаю, как тебе и сказать. Понимаешь, у меня такое впечатление, будто бы вообще все крутится вокруг этой усадьбы!

— Я догадываюсь, о чем ты думаешь. Эта графиня имела под своей спальней тайный будуар. Возможно, там она встречалась со своим любовником, но тогда к этому будуару, к этой комнате должен был вести подземный ход. Ты об этом?

— Да бог с ним, с подземным ходом. Даже если он и есть, то он может быть совсем небольшим, толща стены плюс еще пару метров. Но что-то подсказывает мне, что дело тут не в подземном ходе. Я про другое. Короче. Мне надо снова поехать туда и все хорошенько осмотреть.

— Осмотри. Думаю, ты будешь сто пятьдесят шестым человеком, который забирался туда после того, как вокруг этого захоронения устроили такой шум. Что ты собираешься там найти?

— Еще не знаю. Но что-то подсказывает мне, что я должен ехать в Москву. Там я узнаю все, и в подробностях.

— Да, старик, похоже, ты влип… и я с тобой. Если хочешь, я могу поехать с тобой в лес.

— Нет, я сам. А ты занимайся вот этими уликами. Но сначала возьми отпечатки с лопаты, она мне пригодится.

…Я вернулся в город вечером, уставший и грязный, как черт. Позвонил Вадиму, пригласил его к семи часам поужинать в речном кафе на пляже жареной рыбой, после чего принял душ и прилег отдохнуть.

Мышцы мои гудели и болели. А голова просто раскалывалась. Надеясь там, в лесу, найти ответы на свои вопросы, я запутался еще больше. Я уже не был уверен даже в том, что результаты экспертизы мне помогут пролить свет на это странное дело. Я уже по уши увяз в этой истории.

В кафе мы с трудом нашли свободный столик, заказали жареных карпов и пива. Вадим выглядел уставшим и каким-то расстроенным.

— С Ленкой поссорился.

— Что так?

— Сказал, что приду поздно, что у меня дела, ну и понеслось…

— Помиритесь. Скажи, что подработал, я денег дам, а ты купишь ей духи. Хорошие духи.

— Вот интересно, и какая у меня, у потрошителя трупов, может быть подработка?

— Скажешь, что мне помогал. Что я веду неофициальное расследование.

— Расследование убийства?

— Скажи, что это секрет. Придумай что-нибудь.

Я достал две купюры по пять тысяч и протянул Вадиму.

— Ты обалдел, что ли? Ты же мне друг! Спрячь! Сам куплю ей духи.

Принесли пиво, я сделал несколько больших глотков.

— Ну, что там у тебя?

— Отпечатки пальцев на лопате совпали со следами на перчатке и на «Фольксвагене». Судя по всему, это твоя Таня наследила.

— С чего ты взял?

— Да с того, что эти же отпечатки были и на твоей чашке! Думаешь, я такой невнимательный и не помню, как выглядят твои чашки?

— А кровь? На футболке?

— Кровь, несомненно, принадлежит женщине. И судя по тому, что ее так много, ей нанесли серьезную рану в области горла… Возможно даже, где-то в лесу труп…

— Вадим!

— Подумай сам! Мы знаем, что девушек было двое, и одна из них, Таня, жива, и это она пила чай у тебя дома, а раз так, значит, убили Лину. Возможно, что твоя Таня ее и убила.

— Вадим, ты должен забыть о том, что только что мне сказал.

— Могила.

Я вздрогнул, не сразу поняв значение этого слова. Могила — это означает всего лишь, что он будет молчать.

Оглянувшись и убедившись в том, что наш столик скрыт от посторонних глаз, я достал из кармана медальон. Я показывал его Вадиму в тот вечер, когда разоткровенничался с ним.

— А что с этим делать? — вздохнул я. — Теперь, в свете последних событий, ясно же, что эта вещица еще не так давно находилась в будуаре Прозоровой.

— В смысле?

— Те же сам слышал, что сказал сегодня Карташов. Что он попытается разговорить Хорна и выяснить, кто приносил ему этот собачий медальон. И если Хорн проговорится и назовет Василию мое имя, то меня заподозрят в присвоении клада!

— А что, если кроме этого медальона в этой братской могиле ничего ценного больше не было? Что, если граф Прозоров сам снял с супруги все украшения?

— Да, ты прав. Я об этом как-то не подумал. Чтобы предположить, как он мог себя повести, надо знать его характер. Но что мы о нем знаем? Абсолютно ничего!

— Здесь может быть всего два варианта. Первый — он, увидев груду трупов, испугался, засыпал их солью и замуровал, после чего сбежал за границу, к примеру. Второй — он спустился, снял все украшения с жены и только после этого замуровал трупы и сбежал. Причем второй вариант-то как раз наиболее логичный, если драгоценности были стоящими.

— Да, я согласен. Но тогда исчезает мотив убийства Лины!

— Значит, и ты тоже предполагаешь, что это все-таки Таня убила Лину?

— А что еще мне остается делать, если эту лопату я нашел в лесу, под сосной в кустах? Вадим, там могила! Причем свежая! Ты сам сказал, что на лопате следы Тани и на перчатке. Это она копала могилу, понимаешь? И похоронила свою подругу! Я же сегодня ездил туда, просто хотел убедиться в том, что там действительно труп!

— Ничего себе!

— Понимаешь, у меня был еще один вариант, что там могли закопать… К примеру, какие-нибудь улики, нож или окровавленные вещи, ну как в дупле сосны, это же там я обнаружил эту женскую футболку. Ну или что-то, что нашли в усадьбе. Я уже о чем только не думал!

— И ты сегодня был в лесу и копал могилу?

— Во всяком случае, я начал копать. И мне было не по себе. Я понимал, что глубоко что-то закопать у нее не было ни времени, ни возможности, она же слабая девчонка… Значит, если это тело, то не так уж и глубоко закопано.

— И? Что там, труп?

— Да… Моя лопата уперлась во что-то… Я стал разгребать землю и увидел кусок цветастой материи. Потянул, и мне открылся фрагмент тела. Я сразу же начал закапывать все обратно и завалил ветками сосны.

— Значит, там Лина.

— А теперь порассуждаем логически…

Нам принесли рыбу, от нее поднимался такой аромат, что я на время замолчал. Нехорошая мысль заползла мне в голову — а что, если меня заподозрят в соучастии, сначала задержат, потом посадят, и я еще не скоро поем такую вкусную поджаренную рыбку?

— Ну, давай, старик, рассуждай, — усмехнулся Вадим, уписывая рыбу и запивая ее пивом. — Итак. Одна подружка убила вторую, похоронила ее в лесу, забрала, может, драгоценности, которые случайно нашла в усадьбе, перекрасилась в эту Лину и поехала на ее машине в Москву, где та оставила свою дочку. Но перед этим Таня зачем-то познакомилась с тобой и рассказала тебе практически невинную историю о том, как на нее напал бандит Рокот и что теперь она, пожираемая жаждой мести, собирается его найти. И только лишь для того, чтобы узнать его имя, то есть чтобы точно знать, что его зовут именно так, а не иначе, просит организовать эксперта, который снимет отпечатки пальцев с ее машины. И когда узнает, что человек, который якобы напал на нее, настоящий бандит, уголовник, который к тому же, быть может, прямо на ее глазах прирезал своего подельника Миху, как бы успокаивается и уезжает в Москву, предварительно подарив тебе медальон. Старик, а зачем ей было называть себя Линой?

— Не знаю…

— Зачем наводить справки про Рокота?

— Понятия не имею! Но Рокот-то там точно был!

— Конечно, был! Он и наследил в машине! Там полно его отпечатков.

— А может, эта Таня — его подельница? — спросил я, и от своих же слов мне стало дурно. Вот только этого еще и не хватало!

— Может, это Рокот убил Лину? Ударил ее по голове камнем… А потом прирезал. Или наоборот.

— Но зачем она оставила мне медальон? И еще. Вот если бы она была по уши во всем этом дерьме, то зачем ей было вообще лезть мне на глаза, знакомиться?

— Если бы только знакомиться… — хохотнул Вадим.

— Тем более! И почему бы ей после всего, что она сделала, не исчезнуть? Нет же, она словно специально все делает для того, чтобы ее заподозрили, что ли… Не пойму. Да еще и свой номер телефона оставила, и я звонил ей, разговаривал. Я должен поехать в Москву и все окончательно выяснить. Я и без того обещал ей свою помощь, сказал, что переживаю за нее.

— Может, она уже сто раз пожалела, что обратилась к тебе, и теперь, когда ты приедешь, она заманит тебя в какую-нибудь ловушку?

— Вадим, ты чего? Ты думаешь, я испугаюсь девчонки? Да я прямо сейчас и закажу билет на поезд! Вот прямо не сходя с этого места! По интернету!

И я погрузился в поиски ближайшего удобного для меня поезда в Москву, чтобы заказать билет. Вадим же, последовав моему примеру, достал телефон и тоже принялся листать страницы поисковиков, но только его интересовало совсем другое — интернет-магазин, где можно было заказать жене духи.

Уже вернувшись домой, едва стоя на ногах от усталости и опасного коктейля из знаменитого марксовского пива и водки, я отправил Татьяне сообщение: «25.06 в 8.00 буду на Павелецком. Вагон 8. Встречай. Или напиши адрес, я сам приеду к тебе домой».

27. Германский след

Накормив Василия, Тамара уложила его в постель.

— Вася, что-то ты не нравишься мне, — сказала она, щупая ладонью его горячий лоб. — Приболел?

— Да нет, Томочка, — ответил он, не открывая глаз и пытаясь поудобнее устроиться под теплым одеялом. Его знобило. — Просто мне не надо было пить. Ты прости меня. Что-то я совсем расклеился.

Он поймал ее руку и поцеловал. На лице его появилась слабая улыбка.

— Вася… Мне надо тебе что-то сказать, — Тамара собрала всю свою волю и решительность в кулак и теперь не знала, что со всем этим делать. Получалось, что она дошла до того, что сама готова была сделать ему предложение.

И тут до Карташова словно что-то дошло. Он, вынырнув из своих горестных мыслей, связанных с предстоящим приездом Гринберга, открыл глаза, увидел Тамару и даже попытался подняться. Тамара усадила его, подсунув под спину еще одну подушку.

— Ты уходишь от меня, да? — спросив, Василий так и остался сидеть с открытым ртом, словно теперь все его чувства и даже инстинкты подчинялись лишь одному — тревожному ожиданию ответа.

— В смысле? — растерялась Тома, которая еще недавно задавала ему примерно такие же вопросы.

— Ну как же… Я теперь никто, и звать меня никак. Вот приедет Гринберг, поднимет меня на смех… Или еще хуже, даст интервью, в котором расскажет о том, как я сфальсифицировал факты, придумав про клад. Да меня и из музея уволят! Попрут, как сейчас говорят!

— Ну и пусть увольняют. Ты человек образованный, тебя вон в школу возьмут учителем истории или вообще пойдешь работать преподавателем в филиал нашего университета! Мы оперировали профессора Мишина, ты знаешь его, он как раз возглавляет этот филиал, поверь, Вася, он нам, хирургам, не откажет в помощи. Не переживай, без работы ты в этом городе точно не останешься!

— Так, значит, если все пойдет прахом и все отвернутся от меня, ты не бросишь меня?

— Нет… Мы не бросим.

Карташов снова напрягся. На лбу его выступила испарина. Тамара промокнула его лоб концом простыни.

— Не понял… Что это значит «мы»? С профессором, что ли? Я что-то уже ничего не понимаю…

— Я беременна, Вася. Мы — это значит я и наш ребенок.

Василий как окаменел. Просто замер, и удивительно, что он еще дышал, настолько был потрясен этой новостью.

Нет, конечно, он, взрослый мужчина, все понимал, что Тома по нечаянности могла забеременеть, но, воспринимая ее как женщину умную, к тому же медицинскую сестру, которая уж точно в состоянии о себе позаботиться в этом смысле, он и мечтать не мог о том, что она, забеременев от него, захочет оставить ребенка.

Он смотрел на нее, боясь сказать что-то лишнее, что может все испортить или заставить ее передумать. Однако и ясности тоже хотелось. Или просто еще раз услышать, что у них с Тамарой будет ребенок!

— Тамара?.. Ты беременна?

— Да.

— А я… я в таком случае мог бы стать твоим мужем? Или?.. — Он почувствовал, как даже кожа на его лице словно запаниковала и собралась складками на лбу. — Ты выйдешь за меня?

Беременная Тамара сделала то, что давно уже собиралась сделать, — заплакала. Она просто умывалась слезами.

— Да, Вася, конечно, выйду!

Карташов рванулся к ней, взял ее за руку и снова принялся целовать, словно пока еще не обрел права на другие части ее прекрасного тела.

— Боже мой, как же я счастлив!

Василий и сам не ожидал от себя, что это внезапно обрушившееся на него счастье, обещавшее ему настоящую семью, как-то притупит тревогу, связанную с ожиданием приезда Гринберга. Все то, чем он жил последнее время, эта усадьба и прозоровские тайны на самом деле оказались лишь неосознанной попыткой заполнить свою пустую и безрадостную жизнь. Кровь забурлила в нем лишь с появлением в его жизни Тамары. И теперь, когда он получил наконец то, о чем и мечтать не смел, ему стало стыдно, что своей такой вот внешней активностью и созданным на ровном месте амбициозным проектом по реставрации имения Прозоровых он просто пытался вызвать интерес Тамары к своей особе.

Они обнялись. Василий почувствовал на губах слезы Тамары.

— А о Гринберге ты не переживай, не надо. И никакого скандала не будет.

— Как ты сказала? — Он счастливо и рассеянно поднял брови, уже и не думая о Гринберге. Да и о Хорне тоже. Подумаешь, ну рассказал Яша другу, кто принес ему медальон! Да, может, он и не мог поступить иначе, поскольку речь шла об исторической ценности этой золотой штуковины, а он, Василий, все-таки историк, работник музея! Пусть вот теперь следователь Дождев объясняет, откуда у него предмет, снятый с останков графской борзой. Кто его снял? Кто раньше Тамары побывал в подземном будуаре графини?

— Я говорю, что никакого скандала с Гринбергом не будет. — Тамара прилегла рядом с Карташовым, положила ему голову на плечо, а рукой обняла его. — Во-первых, он сам сможет найти в интернете огромный материал уже об этом захоронении, и это все серьезно, сюда же приезжала съемочная группа из Москвы. Во-вторых, расскажешь ему про медальон, который находится у следователя, и я даю тебе слово, что сама попробую встретиться с Дождевым и поговорить, все выяснить. Положись на меня, Вася! Ну, и в-третьих… У нас с тобой есть доказательство, что в этом подвале на самом деле когда-то можно было поживиться настоящими драгоценностями графини. Другое дело, что кто-то успел там побывать до того, как я туда свалилась… К моему большому-пребольшому сожалению!

С этими словами Тамара подняла руку и поднесла к глазам Василия указательный палец с надетым на него золотым перстнем, украшенным чудесным синим камнем.

— Вряд ли это стекло, — Тамара, поворачивая руку, любовалась на перстень. — Предполагаю, что это очень дорогой сапфир.

Василий следил взглядом за ее рукой, за перстнем. Конечно, он сразу все понял, вот только не знал, радоваться ли ему, что Тамара настолько ему доверилась, что решилась показать перстень, который обнаружила в этой жуткой глубокой яме и поначалу скрыла от него, или же радоваться самой находке, с которой теперь уж точно не будет стыдно разговаривать с Гринбергом.

— Я тоже полагаю, что это сапфир, и очень, очень благодарен тебе, Томочка, что ты показала его мне. Это свидетельствует о твоем доверии, что для меня очень важно, — теперь он поцеловал руку Тамары, целясь губами в сапфир. — Надеюсь, ты понимаешь, что перстень теперь твой и только твой! И никакой Гринберг не сможет доказать, что он является его наследством.

— Да я об этом даже и не думала! Кто такой вообще этот Гринберг! Конечно, я понимаю, этот проект для тебя очень важен, но пообещай мне, Вася, если с этим парнем разговор не получится и если ты поймешь, что ему все это неинтересно и он не собирается вкладываться в усадьбу, просто забудь о ней, и все. Поверь, у тебя появится новый проект, надеюсь, что симпатичный… Он будет похож на нас с тобой, и его звонкий голос будет звучать в нашем с тобой доме. Господи, мне еще и самой не верится! Я же только сегодня узнала, что беременна! А хочешь чаю?

— Я все хочу, — проговорил растроганный Карташов, чувствуя, как силы возвращаются к нему.

— Тогда вставай. Я сейчас заварю чай.

После чая Василий, во всем новом, крутился перед зеркалом. Привыкший носить все серого и коричневого цвета, он никак не мог решить для себя, сможет ли он носить красный пуловер.

— Что скажешь, Томочка? Он не слишком… красный?

— Он вовсе и не красный, а приятного малинового оттенка, — ответила Тамара, нежно поглаживая пуловер, а заодно и Василия.

— Мне просто не верится… Спасибо тебе, дорогая…

И Карташов счастливо вздохнул.

28. Дождев

В поезде, перекусывая вареными яйцами с огурцами, я спрашивал себя, зачем я вообще еду в Москву. Что мне нужно? Ведь я уже сделал все, что мог — отпустил Таню, хотя все с самого начала указывало на то, что она лжет. Сколько бы я потом ни размышлял, так и не понял, зачем она вообще пришла тогда к моему дому и рассказала про Рокотова. Такого же мнения был и Вадим. Хотя, с другой стороны, Таня зачем-то скрыла преступление и похоронила подругу в лесу. Вместо того чтобы прийти в полицию и все рассказать. А может, она просто ненормальная? И именно поэтому ее поступки и не могут объяснить здоровые люди?

Хорошо. Но как тогда квалифицировать мое поведение? Получается, что следователь, зная о лесной могиле, бездействует? Если есть труп, значит, нужно заводить уголовное дело. И оно, учитывая мою информированность, должно привести прямехонько к Тане! Вот для чего она появилась у меня — чтобы этого уголовного дела не было! Чтобы все забылось. Но какой же наивной дурочкой нужно быть, чтобы надеяться на то, что ей удастся какое-то время пожить под фамилией Лины, да еще и оставить себе дочку убитой подруги. Получается, что и в этом случае ей впоследствии может понадобиться моя помощь — а вдруг ее разоблачат, задержат? А то еще и предъявят обвинение в убийстве подруги? И кому тогда она позвонит? Конечно, мне!

Сосед по купе всю дорогу спал и вставал только, чтобы сходить в туалет и выпить стакан чаю.

Я же, нервничая, постоянно испытывал чувство голода. И когда закончились яйца, отправился в вагон-ресторан, где заказал пюре с курицей и пиво.

Так трудно было признаться себе, что я боюсь этой встречи. А что, если она меня не встретит? Адреса же ее я не знаю. Расчет был лишь на то, что Таня не может меня не встретить хотя бы потому, что ей нет никакого резона портить со мной отношения. Она же понимает, что стоит ей только хотя бы на время исчезнуть из поля моего зрения или выказать мне свое неуважение, как я, уязвленный, начну действовать. И все равно ее найду! Буду действовать через соседку Ирмы, Любовь Николаевну. Или же займусь поисками в Москве девочки с очень редким немецким именем — Ульрика!

Поезд прибывал на Павелецкий вокзал ранним утром. Невыспавшийся, озадаченный предстоящей встречей, я стоял на перроне, всматриваясь в лица встречающих, и чувствовал себя крайне неуверенно.

И вдруг я увидел ее. Тоненькая, высокая. Бледное лицо, обрамленное каштановым каре. На ней были джинсы и голубая кофточка с коротким рукавом. Она улыбнулась, увидев меня, помахала рукой и прибавила шагу. Мы обнялись, я даже поцеловал ее в щеку.

— Рад видеть тебя, — сказал я. — Хорошо выглядишь.

— И я тоже рада. Давай пойдем. Я договорилась с таксистом.

В машине мы сидели, обнявшись, на заднем сиденье.

— Как Ульрика?

— Спасибо, все хорошо.

Мы приехали в район Савеловского вокзала, заехали во двор многоэтажки, вышли из машины, я собирался заплатить, но Таня решительно остановила меня.

Мы поднялись в квартиру, но никакой девочки там не было. Я подумал, что она в детском саду.

Квартирка скромная, съемная, насколько я понял. В маленькой чистой кухне стоял угловой диванчик, куда Таня меня и усадила.

— Кофе! Не знаю, как ты, но я, пока не выпью кофе, совсем никакая.

— Хорошо, я тоже тогда кофе.

— Еще есть бутерброды с сыром. Позавтракаем?

Вот так в лоб начать задавать ей вопросы было бы глупо. Конечно, завтрак!

Она приготовила кофе, я сделал несколько глотков. Таня села напротив меня, и я только в этот момент обратил внимание на тонкую золотую цепочку, треугольником уходящую вниз, в разрез блузки. Я присмотрелся. Неужели она надела медальон-близнец?

Я сделал ей знак, чтобы она расстегнула пуговицу на кофточке. Она поняла, улыбнулась и сделала это — на груди ее я увидел золотой медальон с гравировкой.

— «Леда»? — спросил я, еще не зная, куда может привести нас этот разговор. Уж слишком откровенно, дерзко мне демонстрировали то, что могли бы и скрыть.

— Да! — просияла она. И ни намека на тревогу или печаль. А ведь она похоронила там, неподалеку от того места, где нашла эти медальоны, свою близкую подругу!

— Красивые вещицы… Таня, ты ничего не хочешь мне рассказать?

— Все расскажу, Дима! Минутку…

Она вышла из кухни и вернулась с обувной коробкой, поставила ее на стол.

— Открывай!

Мне показалось, что голос ее зазвучал как-то иначе, я повернул голову, и мне поплохело. Голова закружилась, а Танино лицо стало словно вытягиваться. Вроде Таня, но какая-то другая, чужая.

Кофе! Она подсыпала мне что-то в кофе.

— Ты решила меня отравить?

— Открой коробку.

Голос звучал уже откуда-то сзади, словно Таня не сидела рядом со мной, а стояла за диваном.

Я открыл коробку. Да, это уже были самые настоящие галлюцинации. Я увидел драгоценности. Как в кино. Жемчуга, золото, какие-то перстни, браслеты…

— Что это? — спросил я, хотя отлично знал происхождение этих сокровищ.

— Это драгоценности графини Веры Прозоровой, часть которых она надела перед тем, как принять яд, а другая часть хранилась у нее в шкатулке. Но шкатулка, к сожалению, не сохранилась, сгнила…

— Тебе не надо было травить меня своим кофе… — сказал я, чувствуя, как Таня раздваивается прямо у меня на глазах. Одна Таня продолжала сидеть рядом со мной, другая села напротив меня, положив прямо передо мной пачку моего любимого «Юбилейного» печенья. — Я бы и так никому ничего не рассказал.

— О чем?

— О том, что после того, как Рокот убил твою подругу, ты похоронила ее под сосной…

— А что Рокот? Вы нашли его? — Она даже бровью не повела! Словно и не слышала моих слов.

— Да, нашли… Он прятался у своего брата, в Каменке. Представляешь, на чем они попались? Его брат, его зовут Семен, пил вечером в компании своих собутыльников и вдруг начал рассказывать, что его утром чуть не стошнило, когда он увидел, как завтракает его брат. Жена Семена сварила какао, приготовила яичницу, и вот Рокот слил-свалил все в одну тарелку, накрошил туда хлеба и размешал. Он привык с детства есть такие вот тюри…

— Ну и слава богу! — воскликнула другая Таня, распечатывая пачку с печеньем. На ее груди не было ни цепочки, ни медальона. Ее шею обматывал голубой шифоновый шарфик.

Я тряхнул головой.

— Познакомься, — Таня, та, что с медальоном, обняла меня, словно поддерживая, чтобы я не свалился с дивана, — это моя Лина.

Девушка с шарфиком и печеньем перестала улыбаться.

— Мы не травили вас, Дождев, — сказала девушка, которую Таня назвала Линой. И это у Лины был длинноват нос, да и лицо вытянутое. — Просто нас двое. Меня зовут Лина.

— А меня — Таня, — сказала Таня. — Мы должны рассказать тебе все, что произошло тогда там, на земляничной поляне.

История, которую я тебе рассказала, была выдумана мной за каких-то пять минут, в отчаянии. И я так в нее поверила, что мне пришлось включить все свое воображение, чтобы и действовать уже так, как и должна была бы действовать девушка, оказавшаяся в этой ситуации. Я заставила себя на время забыть правду. Я же не артистка, поэтому мне пришлось просто поверить в задуманное.

Я смотрел то на одну девушку, то на другую, то на коробку с драгоценностями, потом наконец взял печенье и принялся нервно грызть.

— А девочка? Ее тоже выдумали? Ульрика?

— Нет, — просияла Лина. — Она здесь, пойдемте, сами увидите!

Я не мог не пойти. Чтобы удостовериться, что я вообще жив и в состоянии двигаться, что не парализован.

Меня провели в спальню, где в кроватке спала чудесная маленькая девочка. Свои маленькие пухлые ручки она уложила под розовую щечку.

— Это моя дочка, — сказала Лина. — Улечка.

Я рассмотрел Лину вблизи. Она, конечно, совсем не была похожа на Таню, разве что фигурой и цветом волос, прической да одеждой. А ведь они этим утром специально оделись одинаково, чтобы заморочить мне голову. Подготовились девочки, ничего не скажешь!

— Хорошенькая, — пробормотал я, все еще стоя возле кроватки, радуясь уже хотя бы тому, что про девочку не придумали, что она реальная и очень даже милая.

Мы вернулись на кухню.

— Рокот, увидев нашу машину, принялся искать в ней деньги, — начала рассказывать Лина. — Но перед этим убил своего товарища, словом, мужика, с которым они пришли. Это мы уже потом поняли. А я была поблизости, собирала маслята. Увидев мужика, роющегося в моей машине, я выбежала и начала кричать, мол, пошел вон и все такое… Откуда мне было знать, что это настоящий бандит? И тогда он напал на меня, полоснул ножом по горлу…

Лина потянула за края шарфика, он размотался, и я увидел свежий розовый шрам.

— Рокот не оставляет в живых… — сказал я, с ужасом разглядывая изуродованное горло девушки.

— Он бы и не оставил, если бы в это время не появилась я! — сказала Таня. — И тогда он погнался за мной! Я бежала по краю леса, выбежала на поляну, ту самую, где еще недавно мы собирали с Линой землянику, чувствуя, что бандит уже близко. Огромный, страшный, быстрый… Я бросилась в кусты, затем углубилась в сосновый лес и вдруг увидела развалины старой усадьбы. Я надеялась, что он оставит уже меня в покое, потому что сколько уже можно догонять?! Я взлетела по ступеням на крыльцо усадьбы и начала искать укромное место. Я понимала, что в этих полуразрушенных комнатах есть окна, вернее, проемы в стенах, где раньше были окна, и что через них я могла бы выбраться оттуда… И тут вдруг я увидела темный проход, а перед ним небольшой завал, подумала, что уж здесь он точно остановится… Я перелезла через каменные выступы, спрыгнула на каменный пол и тут же улетела куда-то вниз, в какую-то черную дыру. И в эту минуту раздался грохот, это обвалилась часть старой стены.

Я не сразу поняла, где нахожусь и что меня окружает. Это потом, когда глаза привыкли к темноте, да и солнце переместилось, и лучи его, проникнув через окно комнаты, находящейся над моей головой, упали вниз, я увидела кучу скелетов, жемчужные бусы, потом нашла бриллиантовое колье на шее одной из погибших женщин… Да я чуть не спятила от всего этого! Может, и обрадовалась бы, осознав, что обнаружила настоящий клад, если бы не знала, что где-то наверху меня поджидает бандит, прирезавший мою подругу.

— А вы, Лина? Что было в это время с вами? — спросил я, косясь на ее шрам.

— Понятия не имею. Вырубилась.

— Короче, когда я поняла, что наверху тихо, я попыталась выбраться из подвала и, едва высунув голову, увидела этого мужика с пробитой головой. Вероятно, при обвале стены ему на голову свалился камень. Но он был еще жив, во всяком случае, дышал, хотя рана на голове была страшная! И тогда я убила его, Дима. У меня с собой был нож, для грибов… Я пару раз вонзила ему в спину нож. И сделала это так, словно передо мной был не человек, а какой-нибудь зверь. Медведь или вообще — дракон… Я не видела в нем человека. Мне важно было как можно скорее вернуться к Лине. Я уже и не надеялась застать ее в живых. Я от злости на этого урода просто кипела… И это удивительно, что я нанесла всего лишь два удара ножом. Теперь я понимаю, почему некоторые трупы находят со множеством ножевых ран, двадцатью или тридцатью… Это эмоции, это злость, месть… не знаю…

— Может, он и не был жив… — заметил я. — Просто его даже мертвого ты продолжала бояться.

— Если это так, то и я в тот момент превратилась в зверя…

Таня прикусила губу, некоторое время молчала.

— Когда я вернулась к машине, нашла Лину на земле, она, к счастью, дышала. И я отвезла ее в больницу, заплатила медсестре, что из хирургии, чтобы она не вызывала полицию, сказала, что это любовник порезал мою подругу… Наплела что-то о том, что он раскаивается и даст денег, чтобы только мы не обращались в полицию.

— Почему, — не выдержал я, — ну почему ты не обратилась в полицию?!

— Да потому, что я убила человека!

— Да, может, он был уже мертв!

— …и я не знала, останется ли Лина жива, а Ульрика здесь одна, с Мариной, няней… Полиция — это уголовное дело, расследование… Кто побеспокоился бы о маленькой девочке, без пяти минут сироте?

— Эта хирургическая сестра меня выходила, все решили деньги, — подала голос Лина. — К счастью, нож не задел артерию, голосовые связки, просто разрезал кожу, мышцы… Но кровищи было много.

— То есть, Лина, вы некоторое время находились в больнице, и при такой явной уголовщине, при ножевом ранении никто из руководства не просигнализировал в полицию?

— К счастью, нет. Я пробыла в больнице сутки, после чего Тамара отвезла меня к тете Любе, где я и находилась все это время. Тамара приезжала, делала мне перевязки…

— Я, кажется, понял, кто такая тетя Люба. Любовь Николаевна, соседка покойной Ирмы Круль, да?

— Да, — ответила Лина.

— Таня, — я повернулся к ней, — но тогда скажи мне, зачем ты выдумала эту историю с нападением, не рассказав о Лине и представив все таким образом, будто бы ты была там одна? Зачем тебе вообще было встречаться со мной? Я уже голову сломал над этим!

— Во-первых, мне надо было подобраться к тебе как к следователю, как к человеку, который смог бы помочь в чрезвычайной ситуации… И чтобы уж наверняка, мы с тобой… сам понимаешь…

— Таня, но так нельзя! Я — живой человек! Могла бы мне все сразу рассказать!

— Это ты сейчас так говоришь, потому что мы с тобой близко знакомы. Поверь мне, все выглядело бы иначе, ты дал бы делу ход, на меня завели бы уголовное дело… А так, после того, как мы с тобой переспали, а после я подарила тебе медальон… Мы были с тобой уже как бы повязаны, понимаешь?

— Была бы ты мужиком… — Я едва сдерживался, чтобы не уйти, не хлопнуть уже дверью.

— …во-вторых, я должна была знать, кого именно убила. Ну, чтобы потом всю жизнь не мучиться. Подумала, что такой кадр должен проходить по вашей базе. Мне важно было знать, кто это.

— Как будто бы и так не поняла, что это уголовник, бандит, — усмехнулся я. — Отпечатки пальцев ей понадобились! А я из-за тебя втравил в это дело нашего эксперта.

— Заплатим ему, — сказала Таня. — Тоже мне, проблема!

— Так это он там, под сосной? Рокот?

— Ну да! Так что ты напрасно придумал эту историю с его братом в Каменке и какао с яичницей…

— А я и не придумал, одного бандита мы на самом деле поймали именно из-за такого вот какао, вернее, из-за его дурацкой привычки есть, как поросенок, сваливая все в одну тарелку. Ты мне скажи, почему там, в могиле, женская одежда? Или вас было не двое, а трое? — Я горько пожалел, что приехал сюда. Надо же, так развели!

— Рассказываю дальше. После того как я, вернувшись из больницы, где оставила Лину, осмотрела место, где Рокот напал на Лину, я нашла там дупло, куда засунула футболку Лины, которую мы с Тамарой сняли с нее в больнице. Я должна была спрятать ее. Да я, собственно говоря, и вернулась-то в лес, чтобы замести все наши следы. Самым трудным оказалось вытащить тело этого борова из усадьбы. Я его просто перекатывала, как бревно, а с крыльца он скатился сам. Я принесла из машины широкую юбку, перевязала труп под мышками и потащила к сосне, где намеревалась закопать. Потом поехала на базар, купила простыню, лопату, перчатки… Да я чуть с ума не сошла, пока копала ему могилу! Но делая все это, я представляла себе, что могла бы вот так же хоронить мою Лину. Ведь это чудо какое-то, что она осталась жива. Кроме того, я должна была настолько вжиться в свою роль, роль Тани, которая похоронила свою подругу, чтобы суметь рассказать об этом Марине!

— Но зачем? — Я всплеснул руками. — Марину-то зачем нужно было дурачить? Травмировать?

— Да чтобы она прониклась ситуацией и помогала Тане! — воскликнула Лина. — Ведь надо же было как-то объяснить, почему я не вернулась вместе с ней из Маркса!

— Неужели нельзя было придумать ничего другого: только ее смерть и могилу в лесу? — не унимался я. — Сказали бы Марине, что Лина просто заболела!

— Дима, но я же понимала, что ты рано или поздно начнешь наводить справки обо мне, то есть о Лине Круль. Подозревала, что ты отправишься по адресу, где проживала Ирма, постучишь в дом тети Любы, а та расскажет, что нас было двое. Конечно, она могла бы этого и не говорить, но тогда ты обратился бы к другим соседям, и получилось бы, что Люба лжет, значит, что-то скрывает… Словом, мы решили поступить именно так.

— И что в итоге мы имеем? Что ты, Таня, защищаясь, убила бандита. Хороший адвокат доказал бы твою невиновность. К тому же, повторюсь, к тому времени, как ты наносила ему раны ножом, он мог быть уже мертв.

— Да? А где взять хорошего адвоката, когда нет денег? Да мне, жизнь которой начала уже попахивать тюремной баландой, надо было срочно продавать драгоценности, чтобы быть готовой к любым неприятностям.

— Но ты, как вижу, ничего не продала?

— Я продала ровно столько, сколько нам с Линой нужно было, чтобы купить дом, квартиру, которую мы могли бы сдавать, и оставить немного на первое время.

Я смотрел на этих девчонок и спрашивал себя, все ли у них в порядке с головой?

Потом попытался представить себе, как могли бы развиваться события, поступи Таня в соответствии с законом.

Понимаю, что она наносила удары ножом в спину Рокота, находясь в состоянии аффекта, шока, словом, на сильнейших эмоциях — спасая себя и мстя за смерть подруги. Чтобы уж наверняка знать, что он не поднимется и не прирежет ее. Пусть. Затем она спускается к Лине, выясняет, что та жива, и отвозит ее в больницу. Итак, действуем по закону. Предположим, Тамара (а ведь это та самая Тамара, любовница Карташова, что провалилась в подвал следом, получается, за Таней!) звонит в полицию и сообщает о том, что доставлена раненая девушка. Во-первых, сразу же начнут искать Таню, которая привезла подругу. Наверняка найдут, повсюду в городе камеры. Затем придет в себя Лина и расскажет всю правду — как на них напал бандит. Полиция приедет на место преступления и там обнаружит и Таню, и труп Рокота, и драгоценности…

Да, они правы, проблем бы у них возникло выше крыши. Нашли бы нож, которым Таня наносила удары по Рокоту. И попробуй потом докажи, что она не убийца. Да и драгоценности отобрали бы.

Конечно, тот план, что придумала Таня, был абсолютно непродуманным. Однако цель, которую они поставили перед собой — избежать наказания за убийство Рокота (предварительно убедившись, что это настоящий бандит) и сохранить прозоровские сокровища, — была достигнута. Пусть и таким нелепым образом.

Итак, кто выиграл от всего этого?

Лина и Таня живы, Ульрика с мамой.

Драгоценности у них.

Возможно, выиграл и Василий Карташов, поскольку благодаря тому, что под ногами Тани провалился пол, дав возможность повторить это падение Тамаре, были обнаружены останки графини с ее служанкой и собакой. И это событие может привлечь в город меценатов, которые займутся восстановлением имения.

— Заработала на этой истории и Тамара, которая теперь, конечно, ни за что не признается, что вообще была знакома с Линой, не говоря уж о том, что зашила ей рану и долечивала в течение некоторого времени.

А кто пострадал?

Рокот, само собой (хотя он мог умереть и от раны на голове, полученной во время обвала стены).

Я в меньшей мере, поскольку жив, хотя и чувствую себя обманутым и использованным.

Вадим, которого водили за нос и заставили почувствовать себя преступником.

Марина, которую сначала травмировали известием о смерти Лины, а потом сознались в том, что это было необходимо, чтобы избежать наказания за убийство Рокота. Это как же надо было им всем довериться друг другу, чтобы исключить возможность предательства! Предполагаю, что Марине заплатили за молчание и за нанесение психологической травмы. Допускаю даже, что она так и останется при Ульрике в качестве няни.

— Дима, если ты пообещаешь, что никогда и ни при каких обстоятельствах дело по убийству Рокота возбуждено не будет, и мы все забудем обо всем, что произошло тогда и в лесу, и в усадьбе, то ты можешь прямо сейчас получить свою долю, и мы расстанемся навсегда.

И это произнесла Таня! Я смотрел на нее и никак не мог понять, что же со мной происходит. Казалось бы, нормальное предложение, если учесть все обстоятельства этого дела. Да и вообще, я как бы приехал сюда за правдой, и я ее получил! Но тогда почему же, все узнав и оценив их доверие (и даже получив предложение о награде за мое полное бездействие!), я испытываю такое щемящее чувство разочарования? Бог с ней, с Линой, мы с ней не знакомы, и она в первую очередь думала о своей дочери, к тому же это не она наносила удары по Рокоту. Но Таня! Неужели ради достижения своей цели женщине ничего не стоит вот так взять и воспользоваться мужчиной? Стать нежной с ним лишь на время?

Лина вышла из кухни. Мы остались с Таней одни. У меня было такое чувство, будто меня поставили в угол и выключили свет. Полный тупик и каша в голове.

— Можешь взять вот этот жемчуг или какой-нибудь перстень… Если возникнет проблема, кому продать, я подскажу тебе, вернее, конкретно помогу. Надеюсь, ты не считаешь, что этот клад имеет какое-то отношение к некоему Гринбергу, потомку графа Прозорова, который вроде бы собирается приехать в Маркс, чтобы встретиться с Карташовым на предмет восстановления усадьбы?

— Вот еще! С какой стати? Если хочешь знать мое мнение, то и я, оказавшись в твоем положении, то есть найдя клад, никогда не понес бы его в полицию. — Я был совершенно искренен, произнося это. — Да вам, девчонки, просто повезло! Удивительно, что ни ты, ни Тамара, да-да, та самая Тамара, что лечила твою Лину, упав в этот глубокий подвал, ничего себе не сломали.

И я, сам не зная зачем, должно быть, просто для того, чтобы подольше побыть рядом с Таней, рассказал ей в подробностях все то, что произошло пару дней тому назад, когда Карташов с Тамарой собрались в усадьбу на пикник.

Но оказалось, что ничего нового я и не сообщил — обо всем этом уже можно было прочесть в интернете.

— Ты считаешь меня преступницей? Убийцей? Скажи, только честно, — потребовала Таня, глядя мне прямо в глаза.

О чем она меня спрашивала? Какая еще преступница? Да она была для меня почти родным человеком!

Когда это произошло? Должно быть, тогда, когда я предположил, что ей пришлось похоронить свою подругу в лесу. Стоило только представить себе эту картину, весь этот ужас, что ей пришлось пережить, как волна жалости просто захлестывала меня.

Или нет… Когда я обнимал ее и целовал, когда мне хотелось, чтобы она всегда была рядом со мной. Когда я дал себе слово сделать все возможное, чтобы оградить ее от бед. И вот теперь она предлагала расплатиться со мной, поделиться кладом. А ведь могла и вовсе промолчать про драгоценности.

Настал момент, когда я мог задать ей вопрос, пусть и не самый важный, о подаренном ею мне медальоне.

Она улыбнулась.

— Понимаешь, те деньги, что забрал Рокот, помнишь, тысячу евро, я могла бы достать из его кармана, но мне было противно, да и страшно вообще прикасаться к нему. Ты не подумай, я не обманывала тебя, у меня тогда действительно не оставалось никаких денег, и насчет визита к Хорну я тебя тоже не обманула — мы же заплатили Тамаре, к тому же надо было кое-что оставить Любови Николаевне, которая ухаживала за Линой! Но мне так хотелось тебя как-то отблагодарить… Я взяла этот медальон, посчитав, что он довольно скромный, но вместе с тем золотой все-таки, и подарила тебе. Без всякой задней мысли!

— Я показал его Хорну, тот, в свою очередь — Карташову… Они поняли, откуда этот медальон. Так что теперь, когда я вернусь домой, Карташов непременно заявится ко мне и спросит, откуда он у меня. Ведь ему нужно встречать Гринберга, и кое-что из этой коллекции, этого клада, сильно помогло бы ему убедить этого немца начать реставрацию усадьбы.

— Но Гринберг ничего не может знать об этом кладе. Одно дело — найти останки предков, другое — клад. И вашему Карташову совсем необязательно вообще говорить что-либо об этом медальоне. Столько лет прошло, да даже если на графине что-то и было из украшений (гипотетически), то все давно могли разграбить… или же сам граф мог забрать перед тем, как засыпать трупы солью. Да и не верю я ни в какую реставрацию. Конечно, идея хорошая, проект роскошный, но у нас с Линой по части благотворительности совершенно другие представления и планы. Так что после того, как ты возьмешь свою часть, какое-то одно украшение, остальное мы потратим на одно очень хорошее дело. Можешь не сомневаться.

Я усмехнулся. Да за кого она меня принимает? Я снял с себя медальон. Положил его к остальным украшениям.

— Если бы я и хотел взять что-то, находящееся здесь, так это тебя, Лина… Вернее, Таня. Никак не привыкну к твоему имени.

Она встала, обняла меня. И как тогда, давно, провела пальцем по моей верхней губе, где родинка. «Создана для поцелуев», вспомнил я, и сердце мое сжалось.

— Ты прости меня, Дима… Но сам понимаешь, та ситуация, в которую я попала, просто перевернула все мозги. Сама не знала, что делаю. Ты бы знал, что творилось у меня в голове и душе! Да я силой воображения похоронила Лину и мысленно искала Рокота… Я должна была вести себя в твоем присутствии естественно, правдоподобно. И когда я чувствовала, что заигрываюсь, мне становилось страшно. Ведь в какой-то момент я и сама поверила, что там, под сосной, — Лина. Быть может, это происходило потому, что я как бы бессознательно оправдывала свой поступок, убийство? Мне нужно было внушить тебе мысль, что я сгораю от желания мстить, что этот зверь просто пожирает меня… А отпечатки пальцев на машине мне были нужны, чтобы я точно знала, что убила подонка, мерзавца, зверя! И когда ты рассказал, как много людей он убил, прирезал, мне стало значительно легче. Ведь это означало, что я, быть может, не допустила появления новых его жертв, может, спасла кого-то. Вот так. С этим и живу теперь.

Я уж не стал говорить о том, что отпечатки пальцев Рокота на машине могли бы пригодиться ей и в том случае, если бы ее реально привлекли за убийство. Все указывало бы тогда на то, что Рокот напал на девушек, рылся в их машине…

— Ладно, Таня, мне пора. Обещаю, что буду молчать. Ведь это все, что тебе было нужно от меня.

Таня подошла ко мне и вложила мне в руки конверт.

— А это еще что?

— Я возвращаю тебе долг, помнишь, ты одалживал мне на дорогу? Ну и эксперту своему заплати.

— Таня…

— Прости меня, Дима…

Мы словно читали мысли друг друга. Во всяком случае, я, глядя в ее глаза, понял, что должен уйти из ее жизни хотя бы потому, что теперь всегда буду ассоциироваться у нее с этой ужасной историей. Она словно просила оставить ее в покое. Да, она много пережила, и я должен был ее понять и простить.

Думаю, что даже если бы она поцеловала меня, я не почувствовал бы ничего. Она изменилась. Она научилась меняться, как ящерица. С ее мозгом что-то случилось после того, как она пережила стресс. Чрезмерная гибкость мышления, которую она продемонстрировала еще там, при нашей первой встрече, уже насторожила меня. Это же надо такое придумать! Расположить к себе, заставить сопереживать, помогать, а после и беспокоиться о ее судьбе! Нет-нет, я и сам не готов к тому, чтобы строить отношения с такой девушкой. Она, безусловно, привлекательна и умна, с ней интересно, но живущий рядом с ней мужчина будет постоянно находиться в напряжении. Нет-нет, мне нужна совершенно другая девушка, которая стала бы моей женой и родила бы мне детей. Все, хватит с меня экспериментов. Пора заканчивать эту историю и возвращаться домой.

Вернулась Лина, на руках она держала Ульрику. Девочка улыбалась мне, показывая маленькие зубки.

— Ладно, девчонки, мне пора.

Лина молча смотрела на меня, то и дело переводя взгляд на Татьяну.

— Если что — обращайтесь.

Таня сама подошла ко мне. Мы обнялись.

— Будете в наших краях, милости просим…

— Договорились, — сказала Татьяна. — Мы же поедем еще в Маркс?

Она обращалась уже к своей подруге.

— Конечно.

Я вышел из квартиры, чувствуя на себе тяжелый взгляд Лины. Интересно, что она хотела мне сказать? О чем думала?

Вернувшись домой, я первым делом встретился с Вадимом, передал ему деньги, целых пятьдесят тысяч (ровно половину того, что дала мне Таня).

Мы снова пили с ним пиво в речном кафе.

— Слушай, старик. Я словно и не уезжал… — сказал я. Хотя на самом деле я тогда чувствовал себя каким-то уставшим, даже больным.

В двух словах я пересказал ему историю девчонок. Как я и ожидал, Вадим не поверил в нее.

— В сущности, Дима, какая нам разница, что там произошло? Главное — Рокот мертв. Он сам себя наказал. А ты — дурак, что не взял ничего из той коробки. Просто осел.

— Знаешь, я в поезде подумал кое о чем…

— Дима, да забудь ты уже ее! Брось! Не напрягайся.

— Вот скажи мне, Вадик, если бы ты убегал от бандита, ты полез бы в усадьбу?

— Да я тоже об этом думал… Усадьба — это тупик. Там — верная смерть.

— Вот и я о том же.

На следующее утро я отправился в больницу. Нашел Тамару. Увидев меня, она забеспокоилась.

— Тамара, вы же узнали меня, да?

— Ну да… Вы Дождев, следователь.

— Все правильно. Вы не могли бы мне помочь?

— Да, конечно. Что случилось?

Да, она точно была напугана. Хотя с чего бы?

— Да ничего не случилось. Я хотел бы узнать, при каких обстоятельствах и от какой болезни скончалась Ирма Круль.

29. Лина Круль

Мы смогли приехать в Маркс только спустя два года, и тоже в июне. Так много всего произошло за это время, такие важные события, одно головокружительнее другого, что я не успевала осмыслить их, насладиться ими — эмоции переполняли меня. Я вышла замуж за Леву, как и мечтала, и поняла наконец, что такое быть любимой. А на следующий год, восьмого марта, когда мы с Линой накрывали праздничный стол, поджидая Гурвича-старшего к нам в гости, у меня отошли воды, и ночью появилась на свет моя дочь, которую мы с Левой назвали Маргаритой.

Жили мы теперь за городом, в большом доме — Лина с Ульрикой, и мы с Левой и маленькой Маргаритой.

Пора, пора нам было навестить эти края, заняться ремонтом старого дома Ирмы, привести в порядок ее могилу и поставить ей памятник, и встретиться с Дождевым, единственным человеком, перед которым я испытывала чувство вины. Мы с ним плохо расстались. И если внешне мы оба делали вид, что все как будто бы прояснилось, что он получил ответы на все свои вопросы, все равно каждый понимал, как много осталось недосказанности. А может, и лжи.

Мы отправились в путь на огромной машине — я за рулем, Лева рядом, а сзади расположилась Лина с нашими девочками. Лева, посвященный в нашу историю, пытался отговорить нас от этой поездки, полагая, что мое желание как-то искупить свою вину перед Дождевым — блажь. Что Дождев уже давным-давно все забыл и живет своей жизнью. Кроме того, он считал его болезненным идеалистом, раз тот отказался принять от нас хотя бы малую часть прозоровских драгоценностей в благодарность за свое молчание, а потому предупреждал нас, что наше появление может только разворошить эти, как он выразился, угли. Что от Дождева можно ожидать всего, чего угодно. И самым опасным в этой истории для меня лично было бы официальное обнаружение могилы Рокота.

Да что там говорить — я мчалась навстречу дракону! И все потому, что я, как настоящий преступник и убийца, должна, должна была вернуться на место преступления, чтобы убедиться, что опасность полностью миновала. И что Дождев сдержал свое слово, и никакого уголовного дела в отношении меня никогда не будет заведено. А для этого я должна была хотя бы взглянуть ему в глаза.

Да, можно сказать, что я была счастлива эти два года, я научилась жить в этом состоянии, как еще не так давно приучала себя жить в роли убийцы или могильщика своей подруги. Я научилась внушать себе то, что мне требовалось в тот или иной момент жизни. Я стала куклой в собственных руках! Я манипулировала сама собой и поражалась тому, как легко мне это удается. Я жонглировала различными масками-настроениями, подстраиваясь под момент, и меня подчас охватывала такая жуткая тоска, что я не знала просто, куда дальше занесет меня эта чудовищная игра в жизнь.

Что со мной случилось и когда я сломалась? Должно быть, виной тому были два момента. Первый, когда я увидела брильянты, от которых у меня просто крышу снесло, второй — когда Лине чуть не отрезали голову. Или нет. Думаю, что я превратилась в чудовище, когда наносила удары ножом, получая от этого не удовольствие, нет, но какое-то пусть и временное, но все же удовлетворение. Или спокойствие. Хотя я же это тоже могла придумать, все эти ощущения.

По правде говоря, я не помню, что чувствовала тогда. Вероятно, я как раз и находилась в том самом состоянии, которое называют аффектом. Когда мозг на время совершенно отключается и ты действуешь исключительно на инстинкте.

Дорога была долгой, мы то и дело останавливались, чтобы отдохнуть, то в мотеле, то в придорожном кафе. Лева окружил меня такой заботой, о какой я не могла и мечтать. Как я и предполагала, он оказался очень хорошим мужем, и благодарить за эти семейные качества я должна была прежде всего его маму. Все-таки воспитание играет в формировании характера большую роль.

Как-то все слишком уж хорошо складывалось: и наши отношения с Левой, и с его родителями… И я, приученная к тому, что за все хорошее положено платить, так и не смогла до конца прочувствовать свое счастье, находясь в постоянном ожидании подвоха. Мы с Линой часто разговаривали об этом, и она тоже созналась мне, что после того, как мы так резко взлетели вверх благодаря так называемому кладу, уладили все свои финансовые дела и купили свой настоящий и очень большой дом в Лайково, рядом с Горками, она тоже долгое время не могла привыкнуть к своей новой жизни и так же, как и я, боялась каких-то неприятностей. Слишком уж быстро все произошло. Как вспышка! Кровавая вспышка! И Дождев, умный парень, уязвленный тем, что я продинамила его, вряд ли в одночасье прекратит думать обо всем этом, станет анализировать мое поведение, ход событий, пока не придет к выводу, что многое в этой истории выглядит неправдоподобно. Усмехнется, вспомнив, как грубо проработала я свою роль и как все это нелепо выглядело. Объединится с Карташовым, помешанным на усадьбе, и они вместе примутся изучать архив, каждую бумажку, каждый документ или письмо, имеющее отношение к семье Прозоровых, и, кто знает, может, задержат свое внимание на личности Андрея Липовского, проследят его родословную, изучат фамильное древо и выйдут на нашу Ирму?

Кроме того, меня беспокоило и другое — сдержит ли Дима свое обещание не заниматься этим делом, не нанесет ли визит нашей тете Любе, соседке Ирмы? А что, если он разговорит ее? Что, если начнет расспрашивать о смерти Ирмы? В отношении Любы меня больше волновало даже не само выуживание из нее информации, а то, как напугает он пожилую женщину, ведь мы, заплатив ей за труд и молчание, обещали, что ее никто и никогда не побеспокоит.

Все эти мысли, которыми мы с Линой были заняты всю дорогу до Маркса, постепенно, чем ближе мы подъезжали, приобретали какую-то зловещую окраску и заставляли наши сердца тревожно биться.

— Девчонки, вы чего такие кислые? Все же нормально! — пытался успокоить нас Лева. — Если бы ваш Дождев чего-то нарыл, то давно бы вышел на вас. Но он же не дурак, понимает, что теперь и у него самого рыльце в пуху, ведь он знал обо всем и молчал. К тому же он вроде бы пытался ухаживать за тобой, Танечка. Так что расслабьтесь. Все будет нормально. И запомните, вы все сделали правильно. К тому же вы не просто так едете туда, а с благородной миссией. Город будет вам только благодарен!

Мы приблизились к развилке перед самым городом, влево вела дорога прямо в центр, вправо — к тому самому лесу, к той поляне, где все и произошло. Я и сама не знаю, как это вышло, что я свернула к лесу. Лина, сидящая сзади, затеребила меня по плечу, молча, но нервно.

— Лина, — сказала я ей, не поворачивая головы, — мы не должны шарахаться от всего того, что может напоминать нам о каких-то тяжелых событиях, поняла? Мы должны проникнуть в наши воспоминания и доказать самим себе, что мы сильные. Да если бы я так переживала, как ты, то не могла бы ходить по очень многим улицам Москвы, где когда-то давно рыдала, упиваясь своим горем, неприятностями… Все забывается рано или поздно, мы с тобой говорили об этом. И это забудется.

Мы обе понимали, что я говорю это не только для Лины, но и для себя. И притормаживая на том самом месте, где мы тогда оставили свой красный «Фольксваген», я и сама начала паниковать. Вспомнила, как наткнулась на труп мужчины, как чуть не поседела от страха, когда Рокот полоснул ножом по горлу моей Лины…

— Не мое это, конечно, дело, — сказал, глядя на залитую солнцем поляну, Лева, — но не думаю, что нам надо было сворачивать сюда. Зачем себя лишний раз травмировать, девочки?

Мы все же вышли из машины и двинулись, утопая ногами в густой траве и цветах, раздавливая кроссовками землянику, к сосне…

Лева остался в машине с детьми.

— Если ее здесь нет, то мы пропали, — сказала мне в спину Лина каким-то не своим голосом.

Могилы не было. Ни холмика под сосной, заваленного сосновыми ветками, ни единого возвышения или следа. Земля и должна была просесть, еще год назад, но либо трупа в земле не было, либо кто-то постарался разровнять землю и выбросить ветки.

— Смотри, даже трава выросла… — прошептала Лина. — Это ведь твой Дождев постарался.

— Больше некому, — отозвалась я, чувствуя, как покрываюсь мурашками.

— Если это так, то ты, Танечка, должна ему все рассказать, слышишь? Все!

Я взяла Лину за руку и потащила обратно, к машине. Ну не могла я находиться и дальше в этом месте.

— Похоже, теперь моя очередь тебя успокаивать, — задыхаясь от бега, говорила мне в спину Лина.

Лева с маленькой Маргаритой на руках смотрел на нас с тревогой. Мы же бежали!

— Лева, там нет ничего, все ровно и поросло травой, — поспешила я успокоить его.

— Ну и слава богу, я же говорил, что все будет хорошо.

Мы вернулись в машину и поехали в город. Любовь Николаевна подготовила дом Ирмы к нашему приезду. Она встретила нас на крыльце, мы обнялись. По выражению ее лица мы с Линой поняли, что она не сердится, что спокойна и даже счастлива видеть нас. Это тоже придавало сил.

Конечно, самую большую радость ей доставили наши девочки. Пятилетняя Ульрика, тихая и очень послушная, сразу стала ее любимицей.

— Будешь мне помогать по хозяйству, — говорила Любовь Николаевна, крепко держа ее за руку и показывая дом.

С моей Ритой ей пообщаться пока не удалось — малышка крепко спала в специальной дорожной кроватке, которую мы занесли в дом и поставили на кровать в спальне.

Я познакомила Любовь Николаевну с Левой.

— Мне очень приятно! Я вообще рада, что вы приехали всей семьей! Жаль, как жаль, что Ирма не дожила. Как бы она обрадовалась. А Ульрика — какая чудесная девочка! Настоящая красавица! Ирма ее очень любила…

Любовь Николаевна накормила нас обедом и ушла к себе, чтобы дать нам возможность отдохнуть с дороги. Лева сразу же уснул в обнимку с Ритой. Нам же с Линой было не до сна. Мы должны были поговорить с Любовью Николаевной в спокойной обстановке. И мы, уложив и Ульрику спать, отправились к соседке.

— Нет-нет, меня никто не беспокоил, девочки вы мои. Успокойтесь. Вот один раз только был ваш Дождев, это еще в самом начале, задавал какие-то вопросы, и все.

Она напоила нас компотом и всячески старалась нас успокоить.

— Да все будет нормально! Дождев — нормальный человек, его в городе уважают. Если он пообещал вам молчать, значит, и будет молчать. Да и вообще, тебе, Танечка, нужно благодарность объявить, что ты избавила всех нас от этого бандита!

— Да только я вот уже два года живу в постоянном страхе, — призналась я. — Не то чтобы он мне снился, нет, я до сих пор вздрагиваю от телефонных звонков или, к примеру, если вижу, что к нашему дому подходит какой-то мужчина. Мне постоянно мерещится, что это Дождев.

— И у меня такие же страхи… — сказала Лина. — Вот вроде бы все нормализовалось, все случилось так, как и мечтала Ирма, у нас есть дом, и теперь Ульрика никогда и ни в чем не будет нуждаться, мы выполнили все то, о чем она просила меня… Но радости от всего этого нет. Мы находимся в постоянном напряжении.

— Думаю, это отражается и на нашей с Левой семейной жизни. Я постоянно напряжена.

— Ну тогда вы правильно сделали, что приехали. И тебе, Танечка, действительно надо встретиться с Дождевым и поговорить.

— А как вообще в городе? Все спокойно?

— Он не приезжал, — сказала, грустно улыбнувшись, Людмила Николаевна.

Мы с Линой переглянулись.

— Может, оно и к лучшему, — произнесла Лина. — Так оно как-то спокойнее.

Поскольку в наши планы входило заняться ремонтом дома, то я оставила Лину с Любовью Николаевной, чтобы они поговорили о том, какой объем предстоит сделать мастерам, которые уже завтра должны будут приступить к работе. Кроме того, завтра же должны были подойти люди, которых мы собирались нанять, чтобы они привели в порядок сад. Кроме того, надо было купить хорошую газонокосилку, поскольку огород, как я думала, зарос травой.

— Танечка, Лина, но огород не зарос травой! — воскликнула, краснея, Любовь Николаевна. — Нам всем было тогда как-то не до огородов… Словом, я все это время сажала там картошку. В саду, конечно, много работы, но огород в полном порядке.

— Так это же отлично! — воскликнула Лина.

Лина. Я почти ничего не рассказала о ней. Какая она? Тихая и незаметная, очень скромная. А еще преданная, верная и очень добрая. Глядя на такую, никому и в голову не придет, что это именно вокруг нее когда-то завертелись, заклубились такие драматические события, которые перевернули сразу несколько жизней.

У нее и внешность обычная: бледная кожа, каштановые волосы, длинноватый нос, тонкие губы и всегда грустные глаза. Но как жаль, что тот, кто мог бы заставить эти глаза сиять от радости, а губы улыбаться, исчез из ее жизни так же внезапно, как и появился, правда, оставив после себя свое чудесное продолжение…

Я оставила Лину у соседки, заглянула в дом Ирмы, где Лева сладко спал, прижимая к себе маленькую Маргариту, и отправилась к Дождеву.

Я не знала, где он, на работе или нет. С тех пор, как я рассталась с ним еще на нашей съемной квартире на Масловке, мы больше и не разговаривали — не о чем было. К тому же я знала, что он обижен.

Конечно, он и не подозревал о моем приезде и уж точно не был к нему готов. Возможно, и в его личной жизни произошли перемены, и он мог жениться или просто влюбиться в девушку.

Я позвонила ему. Он сразу снял трубку. Конечно, увидел мое имя. Хотя откуда такая самоуверенность? Ведь он запросто мог стереть мой номер из своего телефона.

— Привет, Дима.

— Привет, — услышала я.

— Я приехала. Надо поговорить. Ты найдешь время?

— Хорошо.

Мы договорились встретиться с ним в речном кафе. Я отправилась туда пешком. Шла по красивому зеленому бульвару и вспоминала, как носилась по этому городу без денег, напуганная до смерти, как останавливалась в какой-то маленькой гостинице, кажется «Голубка», чтобы убить время, как спала на пляже… Сейчас, когда я зажила совершенно другой жизнью, когда у меня были Лева и Маргарита и когда моя жизнь наполнилась новым смыслом, даже страхи мои стали другими, может, и не такими явными, но какими-то глубинными, опасными, ведь я по желанию Дождева могла все это потерять.

Я опоздала, потому что шла пешком, Дождев сидел за столиком на террасе возле деревянного парапета, за которым уже плескалась темная, зеленоватая мармеладовая вода.

Мы оба были с ним в джинсах, майках. Хотя если вернуться в прошлое, то мне хотелось бы, чтобы на мне было воздушное летнее платье в красных маках, а на ногах — изящные туфельки. Несмотря на то, что я была счастлива с Левой, мне хотелось (мысленно, конечно) снова соблазнить Дождева. Хотелось подойти к нему, поцеловать его в губы и сесть к нему на колени. Не думаю, что это испорченность. Просто этого желают многие женщины, даже самые счастливые, — почувствовать свою власть, насладиться тем впечатлением, что ты производишь на мужчину, который тебе нравится. А Дождев мне нравился, и даже очень. Но я испытывала к нему чувство, совсем не похожее на то, что испытывала к Леве. Дождев был моей сладкой отравой, мужчиной, память о близости с которым не так уж и редко будоражила мое воображение, волновала меня. Я бы не хотела быть его женой, но любить его на расстоянии какой-то особенной любовью, знать, что он есть и что я еще помню вкус его губ — разве это преступление?

Конечно, я не села к нему на колени и не поцеловала его губы. Но мы все равно обнялись и легко поцеловались, как старые знакомые.

Он смотрел на меня, как если бы я воскресла — с удивлением, потрясением, интересом, восхищением и любопытством.

— Снова в наши края? — спросил он, а я зачем-то принялась разглядывать его губы. В носу защипало, а глаза предательски начали наполняться слезами.

— Я скучала по тебе, Дождев, — мое горло словно кто-то сжал, я едва произнесла эти слова.

— Я тоже, — и его голос дрогнул.

Он загорел, волосы его выгорели; должно быть, ездил на лодке со своим другом Вадимом на рыбалку на острова, плавал в прохладной волжской воде, потом они варили уху в котелке. Таким я представляла себе его летний отдых в декорациях этого уютного маленького волжского городка.

— Ты так похорошела, Таня…

— А ты… ты похудел, загорел… Тебе очень идет загар… — Я смотрела на его смуглую худую грудь в вырезе голубой льняной рубашки, на его руки, покрытые золотистой шерстью.

Подошла официантка, Дождев спросил меня, что я буду, я ответила, что ничего.

— Спасибо, нам ничего, — сказал он, бросил на стол купюру, схватил меня за руку, и мы почти выбежали с ним из кафе. Его машина стояла в двух шагах. Через полчаса мы обнимались в его темной зашторенной спальне, на той самой кровати, где он любил меня как Лину.

…Дождев курил в постели, прикрыв глаза. Я, сидя рядом, пила ледяное молоко — единственное, что он нашел для меня в холодильнике. В открытое окно врывался теплый, почти горячий ветерок — собирался дождь. Пахло пылью, клубничным вареньем, которое варил кто-то в доме.

— Да, конечно, я не поверил в такое дичайшее совпадение, — рассказывал усталым голосом Дождев. — Две барышни, похоронив тетку, собрались в дорогу и вдруг решили остановиться и устроить пикник! Да мне раньше надо было догадаться, что никуда вы в тот день и не собирались ехать. Вы приехали туда специально, и ваша цель была — усадьба. Вы знали, что там что-то есть. Я долго думал, откуда Лина могла знать об этих драгоценностях. Ты-то, понятно, не местная. Значит, ей могла рассказать об этом только тетка Ирма — единственный родной ей и близкий человек. И я отправился в больницу, узнать, как и от чего умерла эта женщина. И выяснил, что не от онкологии, а от воспаления легких. Что ее подобрали неподалеку от того места, где на вас напал Рокот, и что она лежала несколько часов под дождем без чувств. Замерзла. Когда ее привезли в больницу, она была вся в грязи, ободрана, ногти сорваны… Это ведь она так поранилась, когда пыталась выбраться из подвала в усадьбе? Как она там оказалась? Как она о нем узнала? К тому же сильнейшим образом пострадала ее психика. Так? Таня, ты чего молчишь?

— Все началось с того, что в эти края приехал один молодой человек по имени Владимир Вагнер, потомок немцев, что проживали в этой местности. Этот человек восстанавливал католическую церковь в одной деревне. Но в один из своих визитов он появился со своим другом, Петром Гринбергом. На этот раз они приехали с чисто благотворительной целью — привезли деньги для местного Дома ребенка. То не простой Дом ребенка, там проживают очень больные дети, понимаешь? В этом доме работала наша Ирма. И после торжественного мероприятия в администрации, где и произошла передача средств, Ирма пригласила этих двух молодых людей к себе домой. Она готовилась к приезду, напекла пирогов. К тому же это было летом, они сидели в саду, разговаривали, пили знаменитое вишневое шампанское, которое умела делать только Ирма… И разговор плавно перешел к усадьбе Прозоровых. Владимир, который Вагнер, подбивал Гринберга заняться реставрацией усадьбы, ведь это имение принадлежало его предкам. И тогда…

— …Гринберг сказал, что это нехорошее место, да? Что усадьба хранит в себе какую-то ужасную тайну или проклятие, да? — усмехнулся Дождев.

— Он сказал, что под усадьбой есть захоронение крепостных, что граф типа истязал своих слуг, а когда они умирали, закапывал их прямо в подвале. На что Вагнер сказал, мол, это все глупости. Что ему откуда-то известно, что под усадьбой есть тайная комната, в которой похоронила себя сама графиня с любимой собакой. Что у графини было всего три великолепных борзых — Аврора, Леда и Быстра. И все три ей подарил ее друг или любовник, в общем, сосед Андрей Липовский.

— Три борзых?

— Да, три. Дело в том, что Ирма как раз и происходит из семейства Липовских. И что ей по наследству от бабки перешел старинный золотой медальон, на котором выгравировано «Аврора». Этот разговор так запал в душу Ирмы, что она решила узнать подробнее об этой усадьбе, собрать все истории и легенды, связанные с ней. Но усадьба усадьбой, а жизнь — жизнью. Эти двое молодых людей остановились в гостинице, понятное дело, и наутро должны были отправиться уже в областной центр, а оттуда на самолете в Германию. Но в доме Ирмы в это время гостила Лина, ее племянница. И уж никто не знает, как это случилось, в доме ли Ирмы или в гостинице, но Лина забеременела от Гринберга. Вернулась в Москву и родила там Ульрику. А Ирма переписывалась по интернету и с Гринбергом, и с Вагнером, рассказывала им, что было приобретено на их деньги для Дома ребенка, благодарила их за помощь. Поговаривают, что когда-то давно кто-то из родственников самого Владимира Вагнера долгое время проживал в этом Доме ребенка и умер там. Вот откуда его интерес к этому заведению.

Гринберг в шутку как-то спросил Ирму, действительно ли существует тайная комната графини? Не могла бы она узнать об этом в музее? Ирма сто раз хотела написать ему, что у него родилась дочь и что об этом он должен думать, а не о какой-то там графине… Но Лина не разрешала ей писать о дочери. И тогда, возвращаясь к теме усадьбы, Ирма отправилась к Карташову, сказала ему, что если он хочет, чтобы Гринберг начал восстановление усадьбы, надо бы раздобыть побольше сведений о самом графе, графине. Ирма ничего не говорила о тайной комнате Карташову, она дала ему понять, что Гринберг сомневается, что Прозоровы — его предки. И Карташов, чтобы убедить Ирму в том, что они одной крови с Гринбергом, позволил ей скопировать огромное количество разных документов из архива, в том числе и письма Андрея Липовского графине Верочке в надежде, что она убедит этого Петра вложиться в этот проект.

Вот так в руки Ирмы и попали письма Липовского Верочке, из которых она узнала всю трагическую историю молодой женщины. Были в письмах и упоминания какого-то алькова. Больше того, графиня планировала побег с Липовским, а для этого собирала свои драгоценности и прятала их как раз в этом алькове. Ирма изучила план усадьбы и зачастила туда. Она пробиралась туда вечером, когда была уверена, что ее никто не увидит. Она так поверила в существование этой тайной комнаты, набитой бриллиантами графини, что дала себе слово, что если найдет их, то часть потратит на Ульрику, а другую часть — на Дом ребенка.

Она долгое время искала эту комнату, ходила туда с киркой, лопатой и прятала их там, в кустах рядом с усадьбой. И вот однажды она, с трудом преодолев один завал между комнатами, случайно провалилась в этот, можно сказать, склеп… Упала прямо рядом со скелетами графини, ее служанки и собаки. Да так неудачно, что подвернула ногу, сильно поранилась… Фонаря не было, но в куртке были спички. И вот она, чиркнув пару раз, увидела весь этот ужас… Этот череп, эти кости, поверх которых, присыпанные землей, засверкали драгоценности…

Ирма взяла колье, еще серьги, кажется, и попыталась вылезти из ямы. Но шли часы, она замерзла, а вылезти не могла. Там была одна балка, она сгнила… Словом, с большим трудом по этой балке она выбралась оттуда. Была ночь, шел дождь, у нее поднялась температура. Она поняла, что если потеряет сознание или умрет, то эти бриллианты достанутся чужим людям. Поэтому она снова бросила их туда, навалила в проход к этому склепу камней и каких-то балок, и когда наконец выбралась на дорогу, то сил уже не было, и она упала. Там ее и подобрали утром грибники, отвезли в больницу, где она вскоре и умерла от воспаления легких. Но до этого она успела позвонить Лине и все рассказать. Мы срочно выехали сюда. Конечно, мы надеялись застать ее живой, но увы.

А дальше все произошло так, как я и рассказывала. И ничего бы не было, и мы с тобой никогда бы не познакомились, если бы там, на дороге, не появился злой и голодный Рокот. Он сначала забрался в машину, взял, что мог, и потом уже увидел Лину, которая, ничего не подозревая, вышла из леса с грибами. Я все это видела и решила, что Лину убили. Да и что было бы, если бы я кинулась к ней? Меня бы убили, да и Лина истекла бы кровью… Рокот бросился за мной, я побежала в сторону усадьбы, потому что мимо нее проходила дорога, ведущая к шоссе. Но, уже приблизившись к усадьбе, я подумала, что надо бы там взять хотя бы камень, чтобы обороняться. Я легко взбежала на крыльцо, бросилась туда, где было много камней, и когда Рокот начал подниматься ко мне, ухмыляясь, думая, что я попалась, потому что обратного хода как бы нет… Хотя там были окна, одно из них низкое, я бы легко вылезла через него… Словом, я подобрала большой камень и, подбежав к этому уроду, швырнула ему прямо в голову. Он сразу упал, замычал от боли, и тогда я нанесла ему еще один удар, очень сильный… Я проломила ему голову. Потом не помню, как в моих руках оказался нож, про который я тогда забыла. Небольшой перочинный нож, которым я резала маслята. И я, чтобы уж наверняка, нанесла ему еще пару ударов в спину. После побежала к Лине, отвезла ее… Потом вернулась, спрыгнула в этот склеп, понимая, что больше уже такого случая не представится. Причем я не была уверена, что там что-то осталось.

— И там все было так, как рассказала Лине ее тетка?

— Да. Так что не очень-то я тебя и обманула в последний раз. Единственно придумала, будто бы это я, спасаясь от Рокота, свалилась в этот склеп. Нет, его обнаружила Ирма. И на поляне мы оказались не случайно. Мы собирались обследовать усадьбу.

— Понятно… Единственно, что я не могу понять до сих пор, зачем ты пришла ко мне и попросила о помощи.

— Растерялась. Испугалась. И хотела узнать, кого убила. Ты же все знаешь…

— Там, под сосной, все чисто… — помолчав, словно пропустив через себя последнюю версию нашей истории и успокоившись, сказал Дождев.

— Я знаю, видела. Спасибо.

— Вот интересно, а где же этот медальон, который первый, «Аврора»?

— Сказать? Только пообещай, что сразу же и забудешь.

— Обещаю, — он погасил очередную сигарету, забрался под простыню и обнял меня, прижал к себе. — Так где?

— Ну конечно, у главного хирурга, который как раз находился тогда в больнице, когда привезли Лину.

— У Станкевича?

— Ну да! Что могла сделать простая медсестра, когда налицо уголовщина! Криминал?! Конечно, мы и ей тоже заплатили.

— Да, ну и кашу заварили… Зато клад нашли. К счастью, в городе никто и ничего так и не узнал. И после волны статей и репортажей в интернете и местных новостях про усадьбу вообще забыли. И Рокота больше никто не ищет. И Карташов успокоился, забросил свой грандиозный проект, женился на Тамаре, и у них родился сын. Жизнь продолжается.

— А что Гринберг?

— Приезжал в прошлом году. У него местные журналисты хотели взять интервью, но он отказался. Перевел пять миллионов рублей на счет Дома ребенка и уехал. Говорят, что он хотел увидеть Ирму и очень расстроился, когда узнал, что она умерла.

— Бог с ним, с этим Гринбергом… Не понимаю только, почему Любовь Николаевна ничего не сказала, они же наверняка виделись! Мы тоже приехали не с пустыми руками. Мы с Линой организовали фонд помощи детям-инвалидам, завтра надеемся встретиться с руководством Дома ребенка, представителями администрации… Хотим тоже помочь деньгами, инвалидными колясками, лекарствами.

— Ну что, круто! Ничего не скажешь. Так вы для этого приехали?

— Нет, не только. Дима, я места себе не находила все это время, мне постоянно казалось, что вот-вот за мной придут и арестуют… Я больше так не могла. Скажи, что все закончилось, что я могу жить спокойно.

— А ты думала, что я не сдержу свое слово? Кто мешал тебе жить спокойно?

— Память. Я же убила человека!

— Считай, что ты была на войне, если тебе так будет легче.

Голова моя лежала на плече Дождева. Как так случилось, что я предала Леву? Что это за помутнение рассудка? Нам хватило только встретиться взглядами с Дождевым, как мы там, в кафе, все поняли и сбежали оттуда!

Вот бы еще Лина встретилась с Гринбергом! Может, Любовь Николаевна, зная о нашем приезде, все же связалась с ним и рассказала ему о том, что у него растет дочь? Как было бы чудесно!

За окном стало темнеть. На город опустилась фиолетовая вечерняя мгла, зажглись уличные фонари. Лева, тактичный и все понимающий, не звонил, осознавая, что у меня серьезный разговор с Дождевым. В спальне было тихо, разве что слышно было, как разговаривают где-то соседи, звякает посуда, женщина с верхнего этажа зовет сына домой…

— Мне пора, Дима. Не провожай. Не надо.

Он не хотел меня отпускать. Он не задавал вопросов, есть ли у меня кто, а я не торопилась рассказывать. Но мы оба откуда-то знали, что это далеко не последняя наша встреча. Что когда-нибудь я снова приеду сюда, или он приедет в Москву, и мы встретимся, хоть на час или два, а то, может, и на целый день. И что наша жизнь теперь, с кем бы мы ни жили, будет более полной, потому что мы есть друг у друга. И наши жизни, текущие параллельно, все равно рано или поздно пересекутся. Пусть это будет в скромной марксовской гостинице «Голубка» или роскошной московской «Четыре сезона», да где угодно, главное, встретиться, обнять друг друга.

Мысленно прося прощения у Левы, я оделась и вышла из квартиры Дождева. Целуя его, сколько раз я касалась маленькой родинки над уголком его верхней губы. Так и ушла, не раскрыв ему самой главной своей тайны. Про маленькую родинку на том же самом месте у нашей дочери.

Примечания

1

ЦДХ — Центральный дом художника в Москве, на Крымском Валу.

Content

Анна Данилова
Стану рыжей и мертвой, как ты

1. Лина Круль

2. Дождев

3. Лева Гурвич

4. Лина Круль

5. Дождев

6. Лина

7. Дождев

8. Лина Круль

9. Германский след

10. Лина Круль

11. Дождев

12. Германский след

13. Лина Круль

14. Лев Гурвич

15. Дождев

16. Германский след

17. Лина Круль

18. Дождев

19. Лева Гурвич

20. Германский след

21. Лина Круль

22. Дождев

23. Лева Гурвич

24. Германский след

25. Лина Круль

26. Дождев

27. Германский след

28. Дождев

29. Лина Круль

Примечания