Елена Клещенко

Гюда, самолетная томте

Саше Киселевой

— Ни стыда у тебя, ни совести, — сказал отец. Ругался он редко, вышло — как топором отрубил, и у Гюды в сердце что-то оборвалось. — Яйцо нахлобучила и рада? Где это видано, чтобы девица летала по небу?

Гюда подвигала шлем на голове. Толстый, будто тыквенная корка, с мягкой подкладкой, с заостренным темечком. Не такой фасонистый, как тот, что носит Карл Седерстрём, Летающий Барон, зато надежный, защитит голову в случае чего.

— Летают, батюшка, — ответила она спокойным голосом. — В Америке и в Англии есть авиатриссы, про них и в газетах пишут.

— В газетах. — Отец яростно засвистел пустой трубкой. — В них не то еще пишут. А я тебе скажу: не бывало такого, чтобы девица из Энарсонов жила в доме с авиатриссами. Авиатриссы… слово-то какое французское, у нас они проще называются.

Гюда тоже засопела, набычилась — острой верхушкой шлема вперед, как будто забодать собралась родного отца. Норовом они могли бы помериться.

— Те женщины, батюшка, называются метрессы, вы спутали. Авиатрисса — женщина-авиатор.

— Женщина! — отец ударил кулаками по коленям. — Авиатор! Соплюха! Слишком нарядная стала, чтобы молоть зерно, а?

Гюда с достоинством промолчала. Только щекам стало горячо.

— Да что ты понимаешь в этих штучках-дрючках?!

— Уж побольше тебя!

Не хотела грубить отцу, само вылетело. Так правда же.

* * *

У нее и в мыслях ничего подобного не было, когда матушка вдруг сказала, что в воскресенье они с тетушкой управятся на постоялом дворе сами, а Гюда, малышня и отец могут вместе с людьми пойти в Какнес (так она до сих пор называла Гардет) смотреть полет аэроплана. Гюда не очень-то и хотела, летящий аэроплан она уже видела один раз, и вообще все эти автомобили, поезда и пароходы не особо ей нравились. Девушка поумнее Гюды догадалась бы, в чем тут суть, когда матушка дважды повторила, что Нильс, внук ее троюродного брата, тот, что состоит при кавалерийских конюшнях, все там до тонкости знает, видел все полеты, и чтобы они непременно его нашли, он им все покажет. Можно подумать, хитрая наука — отыскать в небе аэроплан!.. Или хотя бы тогда, когда матушка велела ей надеть свежую рубаху, торжественно распахнула сундук, выложила на лавку новенький черный лиф и почти новую полосатую юбку, а тетушка достала из шкатулки свое ненаглядное золотое ожерелье, что помнило чуть ли не первых людей на берегу пролива и приносило удачу. Нет, Гюда не поняла. Только расцеловала матушку и тетушку за то, что они ее так любят. А вышло — на прощание.

Отправились, как только люди вернулись из церкви. Чтобы не бить ноги зря, поехали в пролетке, которая везла жену и дочек Хансена, местного богача. Отец хотел на телегу, Гюда отговорила: Хансениха с девочками точно едут смотреть полет, а телега свернет на рынок, это раз, а два — у пролетки рессоры. Или он хочет, чтобы Хильдур опять вырвало, а мальчишки набили шишек?

Городские господа в сюртуках и шляпах, из тех, что «изучают народные верования и суеверия», спорят, какого роста томте: три фута, или три дюйма, или всего один дюйм. Спор этот пустой. Иногда нужно быть больше, иначе как управиться с лошадью и коровой? Иногда нужно быть меньше, иначе как починить маслобойку или достать из мышиной норы ложку, которую запихал туда хозяйкин сынок? Да и спрятаться как? Они отлично поместились под сиденьем кучера, все семеро — Гюда с папашей и пятеро старших мелких. Будь кучер менее трезвым, отец поехал бы на лошади, но с утра не рискнул. К тому же и мальчишки запросились бы, а им еще рано.

Весело ехать в темноте, когда ничего не видишь, кроме светлых щелей, а только слышишь и чувствуешь дорогу под колесом. Вот качнуло на крупном камешке, вот, должно быть, куст боярышника на обочине — вскипело воробьиное чириканье. Встречный стук копыт — старая кобыла, за ней скрипит телега. А вот и понтонный мост из Торсвика в Ропстен — копыта застучали звонко, а снизу гулко ударила волна, запахло морской пеной… И снова мягкая немощеная дорога предместья, и скоро свет в щелях позеленел — въехали в рощу.

Нильса из конюшен искать не пришлось, сам подбежал. Сорвал с головы красный колпак и так принялся им махать, приветствуя гере Энарсона и милую фрекен Энарсон, что отец покрутил головой в изумлении, а мерзавцы-мальчишки затеяли передразнивать учтивого кавалера. Но, получив по леденцу, унялись. А бойкий Ниссе предложил всей компании влезть на деревья у опушки, откуда хорошо виден луг. А луг, понимаете ли, фрекен, потому что аэроплану надобно много места, чтобы взлететь и приземлиться, вот и лошадей сегодня не выпустят…

Ниссе решительно направил отца с мелюзгой к подножию клена, а Гюду поманил к другому. Гюда удивилась, посмотрела на батюшку — тот пошевелил бородой, будто старался не улыбаться, и подтолкнул ее коленом.

Только тут Гюда смекнула. Аэроплан, как же! У них уже все договорено! Вот еще выдумали — Нильс с конюшен! Ладно, коли мне не изволили объяснить, то и понимать ни к чему.

Они оба скинули башмаки и полезли вверх. Кора у клена ровная, но не глаже иной стены. Ниссе лез первым, не пытался приотстать, чтобы заглянуть под юбку, зато часто оглядывался и протягивал ей руку. Гюда упрямо мотала головой: еще чего! Так добрались почти до самой верхушки кроны, где иссохшая ветка сделала просвет. Ниссе уступил ей удобное место возле ствола, и они уселись рядом, болтая ногами. В карманах у Ниссе оказались два пирожка с яблоками и поздний крыжовник, да еще булькающая баклажка. На баклажку Гюда взглянула сурово — не такой большой праздник, чтобы днем пить, а другие подношения приняла.

Это оказалось неплохо — сидеть на солнышке, жевать пирожок и глядеть на мир с высоты. К востоку блестят под солнцем бессчетные крыши Эстермальма, острые шпили церквей. В той же стороне зарыты под землей старые клады, там, может, спят еще сто пятьдесят таких ожерелий, как тетино, но люди об этом не знают. К югу — голубеет за деревьями вода пролива, мачты с парусами, а за ними кудрявые холмы Юргодена. К северу поля и опять вода — пролив Меньший Вартан, который они только что переехали, прямо внизу — просторный луг, все еще зеленый, крест-накрест перетянутый тропками. А на лугу толпа. Зонтики барышень и дам — белые кружевные, как таволга, малиновые, как кипрей на скалах, голубые, как незабудки. Золотятся соломенные шляпы, котелки и цилиндры поблескивают вороньим крылом, а иные, летние, — серые. А колясок-то, колясок! Полгорода собралось. Спорят о чем-то двое солидных мужчин, девушка смеется, кричат дети, гоняясь друг за дружкой, студент и подмастерье задирают друг друга, перекрикивают, кто кому первым даст в ухо, а все вместе звучит, как море или музыка.

— Где же аэроплан? — строго спросила Гюда у Нильса, будто это он был виноват в промедлении.

— Скоро привезут. Они подводу наняли, я узнал у братца.

— На лошадях? А сам он прилететь не может?

— Никак невозможно. Места нет для взлета. Особая подвода нужна, и лошадь смирная: аппарат ценный.

— Ваши мужчины все при лошадях, что ли?

— Почитай что все.

— Скажи, Ниссе (он сразу подался к ней, аж ягоду не дожевал), как это ты у кавалеристов? Можно ли? Ведь они солдаты, им велят на войну идти, убивать.

— Это так, милая фрекен Гюда, — покладисто согласился он, — только войны сто лет не было, и, храни нас добрый огонь, еще сто лет не будет. А за лошадями пригляд нужен. Это у нас дело семейное, ты верно сказала.

— А что, правда ли, будто ваш Ялмар ушел на корабль?

Про Ялмара Гуннарсона, корабельного томте, троюродного дядю Ниссе, мать строго воспретила спрашивать и даже случайно его поминать. А только Гюда часто делала наперекор. Но Ниссе ни капли не смутился.

— На фрегат, — уточнил даже с гордостью. — А что ж, и на корабле кто-то должен за порядком смотреть. Корабль тот же дом.

— Какой же он дом, если земли вокруг нет?

— Земля где-нибудь да есть. Главное — люди и доброе дерево.

— Как же он решился… — протянула Гюда. Ей правда стало любопытно. Вот живешь ты, живешь, делаешь свое дело, ждешь праздников, любишь родных — и вдруг собираешь вещи в узелок и уходишь далеко-далеко. Зачем?

— Я его спрашивал. — Вредный Ниссе сказал и умолк. Таинственный такой.

— Ну, и что же?

— Он сказал — когда увидел эти паруса, все забыл. И себя забыл, кто он есть и как его зовут. Только их видел.

— Вот глупости. (Матушка говорила: Гюде лучше бы оставлять при себе, что думает.) Нельзя забыть, кто ты есть, конечно, если ты в своем уме.

— Ну да. (Ниссе вздохнул и придвинулся ближе, незаметно, по его мнению.) Я этого тоже не понимаю. Меня взять, я бы не уплыл никуда. Я бы женой обзавелся, хозяйством… и, ну…

Наклонив голову, Гюда потихоньку следила, как круглые конопушки на щеках Нильса исчезают в румянце. Нильс был темно-рыжий, как все в его роду. Рыжий-красный: снимет колпак, а будто все в колпаке. Славный парень. Не красавец, но и Гюда с лица не лесная дева: нос утюжком, веснушек тоже много, только что мелкие и темные, через частое ситечко набрызганные, глаза не из больших, и волосы вечно стоят торчком, словно белый пух отцветающего осота.

— Дело хорошее, — бабушкиным голосом одобрила она. — Почему бы тебе не посватать Асу? Говорят, она на тебя заглядывается, и красавица, и рукодельница. Или подожди, пока Фрида из Сёдертелье подрастет, она еще лучше. Зимы через две будет на выданье…

Она перебрала еще двух-трех девиц томте, обстоятельно и по-дружески останавливаясь на свойствах каждой, пока багровый до ушей Ниссе не скрипнул жалобно: «Гюда…»

— Что?.. Ах, смотри, смотри: везут!

Толпа громко приветствовала авиатора и помощников. Сверху аэроплан напоминал руну Тюр — длинное тело с боковыми ветками крыльев. Имя у него было иностранное: «Блерио». Хвост казался не очень-то прочным, так, пустота на перекладинках, да и весь аэроплан был какой-то хрупкий. Ниссе объяснил — это для меньшего веса. Кажется, он был рад оставить разговор о женитьбе и заняться самолетом. О моторе сказал диковинное: «Пятьдесят лошадиных сил» — как это так?.. Но переспросить Гюда не успела.

— Смотри, механик заливает бензин. Пропеллер крутнул. Все, теперь можно включать зажигание.

— Что?

— Мотор запускать. Слышишь?

Сквозь гомон толпы пробивался странный звук — будто жужжал огромный, ростом с тюленя, хрущак.

— Вот, видишь, пилот поднял руку, сейчас помощники отойдут… о-о-о, побежал!

Аэроплан понесся вперед, споро, как автомобиль, словно собирался укатить в город на своих колесах, а потом… потом его оторвало от земли. Он не махал крыльями, как птица, было иначе: так отрывает лыжника, когда он катится с горки и попадает на крутой уступ. Но здесь под ним было гладкое поле, зеленая трава, а он упал вверх, будто вниз, без возврата, и Гюда обхватила кленовый ствол, чтобы не упасть туда вслед за ним. Толпа взорвалась воплями. Ниссе тоже орал от восторга и бил в ладоши.

А он летел, как стрекоза, он и похож был на стрекозу, и звук похож. Но стрекозы не выписывают плавных кривых, кругов и восьмерок — так конькобежец на замерзшем канале невозмутимо показывает свое мастерство, ничуть не замечая восхищенных девичьих взоров. И вдруг он поравнялся с вершиной клена, и Гюда различила над туманным кругом винта лицо пилота. Ну как лицо: две блестящие бляхи очков и сжатые губы. Он мчался прямо на них, но, конечно, их не видел, только зеленую крону, вставшую на его пути, и что-то сделал, от чего его «Блерио» отвильнул вверх. А за ним хлестнул ветер, как волна за промчавшейся мимо парусной лодкой, рванул за все листья сразу, так что Ниссе обеими руками схватил свой колпак.

Аэроплан заложил еще одну петлю и пошел вниз. Ударился о землю (клен легонько вздрогнул в ответ) и быстро покатился. Над толпой взлетали шапки и шляпы.

Гюда перевела дыхание. Шум прудовой водой колыхался в ушах. Медленно, как бы нехотя вспомнила: она — Гюда Энарсон, девица томте с постоялого двора в Лидингё. Дочь, внучка, правнучка, племянница, тетка, сестра. Невеста. Та, кто сидит здесь на дереве в тетином ожерелье и новой юбке. В глазах у нее летал аэроплан.

— Гюда, ты как? Напугалась?

Она помотала головой.

— Ниссе, не отведешь ли ты меня туда, где они держат его? Хочу посмотреть его близко… Аэроплан, кого еще!

* * *

Аэроплан «Блерио» стоял в старом амбаре, где по углам еще лежала солома. Было там темновато, но кому из томте это мешало?

Полированные сосновые рейки. Всего четыре длинные («лонжероны») образовывали хвост, а короткие («нервюры») соединяли их, вроде мережки в вышитой скатерти. Нет, не весь деревянный, голова обшита железом. Колеса — два больших и третье малое, подпирающее хвост — были на пружинах, чтобы не сломаться при посадке. Крылья туго обтянуты льняным полотном, они тоже решетчатые, из реек, а держат их толстые рояльные струны. (Отстань, Ниссе, не до тебя!) Много, много струн, надежно закрепленных винтами. Э, а крыло-то может шевелиться, чуть-чуть изгибается. А там, сзади… там хвост: руль высоты и руль направления. Тангаж — это вверх и вниз. Крен — крен и есть, боковая качка на лодке. Рысканье — вправо-влево.

Слова всплывали сами, странные, чужие, однако понятные. Ошибаются те, кто думает, будто томте, народец дикий, древний, ничего не знает, кроме сена и навоза. Кто из людей поумнее, тот спросит, как они в таком случае обходятся с маслобойками, веялками и мялками. А кому хочется еще подумать — подумайте о том, как хитро устроены лошадь и корова, сколько в них косточек, сухожилий да всякой требухи и селезенок. И после этого вы воображаете, что Гюда Энарсон не поймет, как устроен аэроплан? Ну, летает, так гусь и ворона тоже летают.

Винт, в нем все дело. Полированный, из ясеневого дерева. Дерево не наше, заграничное, наверное, французское. И вырезан так, что похож… похож на две крылатки клена, вот на что! Гюда как наяву увидела летящую в осеннем воздухе крылатку: вертится, быстро-быстро, превращаясь в туманный круг. Ее крутит воздух, и она летит вниз. Но медленнее, чем падает орех или даже осенний лист, а иногда перестает падать и начинает подниматься. И ветер уносит ее далеко-далеко, и потом в чистом поле вырастает маленький клен. А если бы крылатка сама крутилась, она бы полетела вверх?.. Будто сквозь сон, Гюда услышала, как Ниссе стукнул обо что-то кулаком, помянул горных троллей и ушел, нарочно стуча башмаками. Но она не была виновата.

Томте и все их родичи городскую жизнь мало уважали. Работать на земле, выращивать хлеб, ходить за скотиной, стряпать, мастерить, провожать осень и ждать весны — вот важное, а не та суета, которой заняты в городах. Ну, рыбакам еще можно помогать, их работа тоже добрая. Морякам — если они чтут древние правила. Но с тех пор как люди ушли от синего моря и распаханной земли, то одного, то другого томте тянуло вслед за ними. Изделия рук человеческих. В них была сила, не древняя и не от Белого Бога. Силе, что заперла пятьдесят лошадей в железном сосуде с тремя горлами, ничего не стоит захватить душу маленькой томте из Лидингё.

Однажды они с мамой навещали в городе Вольфганга, маминого четвероюродного брата, ее, значит, Гюды, молодого дядюшку. Вольфганг состоял при церковном органе. Вообще-то от рождения его звали Али, но он теперь желал называться Вольфгангом. Хорошее имя, старое, хотя, спросить Гюду, слишком воинственное для него. Только ее, конечно, никто не спрашивал. Дядюшка едва ли замечал малявку-племянницу. Бледный, худющий, с огромными голубыми глазами, полными восторга и ужаса, был он похож на белого котенка, которого подобрали под дождем и для тепла замотали в вязаный красный шарф. Зато орган! В церкви мог бы стать во весь рост норвежский горный тролль (если бы кто его пустил в церковь), а орган доставал почти до сводов, и уж каких-каких труб у него не было, и каких еще штук за деревянной дверцей, к которой надо было подниматься по лестнице! Так вот, дядюшка только и говорил, что о принципальных регистрах, коппулах, абстрактах, пульпетах и воксе хумане — было еще много других слов, но от этой воксы Гюде стало смешно, она дальше не запомнила. Больше ничего он и знать не желал, мать ему о родных, о делах на постоялом дворе, а он опять о своем. Мать потом шла и неловко улыбалась, как когда прадедушка чудил или дедушка выпивал слишком много пива и гонялся за собаками. Гюда спросила, в своем ли уме дядюшка Али, и получила подзатыльник.

Кто-кто, а Гюда никогда не мечтала сделаться городской девицей из тех, для кого измараться в навозе — горе и беда. Но не родился еще томте, способный поспорить с судьбой. Сила вещей сама решает, кому орган, а кому аэроплан.

* * *

Она уснула в кабине. Рассматривала штуковину на том месте, где руль у автомобиля, — ту, через которую управляют аэропланом, называется клош, — и уснула, будто сестренка Хильдур, когда заиграется и устанет. А проснулась оттого, что аэроплан набирал скорость.

Спросонья ухватилась за трос у нижнего лонжерона, когда ее потащило назад. Никакой задней стенки у кабины, где сидел пилот, не имелось: спинка кресла, а за ней решетчатая пустота хвоста. Ему хорошо, он ремнями пристегнут, а Гюда вылетела бы, и, небось, это было бы похуже, чем свалиться с телеги. Хотя томте живучие, как сорок кошек. Так или иначе, вывались она из аэроплана на лугу в Гардете, история тут бы и закончилась.

Мотор грохотал всеми копытами плененного табуна — это было совсем не то же самое, что слушать его издали, от этого грохота стучали зубы во рту и немела рука, которая держалась за дрожащую струну. Но руку Гюда не разогнула бы и за сто золотых ожерелий. Аэроплан катился по воздуху в горку, хвост его смотрел вниз, и через этот решетчатый хвост Гюда увидела луг с фигурками людей, куколками на зеленом сукне — рощу — пролив — остров Лидингё, точно такой, как на карте, что висела у них в зале, только живой, цветной и красивый, будто самая дорогая игрушка. А потом задрожали иначе, натягиваясь, тросы, аэроплан повернул и пошел ровно, и видно было уже только небо с облаками.

Аэроплан летел на юг. И он мог, если Ниссе не врал, еще до ночи улететь за тридевять земель, хоть во Францию, хоть в Германию, хоть в Россию. «Таааак!» — заревел далеко внизу стылый паровозный гудок и унесся назад. Вот это ловко, ничего не скажешь.

«Почему родные меня не хватились, не пошли искать?» — спросила сама себя Гюда, таращась в небо. И сама ответила: «Ясно почему. Нильс не захотел хвастать перед моим отцом, как поладил со мной. И все подумали о том, чего по правде не было».

Ладно, теперь надо думать о том, как бы не случилось еще чего похуже. Пилот меня не увидит, а коли и увидит, не до того ему сейчас, чтобы много думать о пестром лоскутке возле его сапога. Сапоги, к слову, были знатные, офицерские. Но все же лучше пробраться под сиденье. Хоть и страшно было приближаться к краю, Гюда совладала с собой, торопливо переползла к другому тросу. Подумав, развязала фартук и привязалась им туго-натуго — вдруг он опять начнет крутить в воздухе петли колесами вверх?

Но пилот, похоже, ни о чем таком и не думал. Аэроплан бежал прямо, как лошадь по тракту, пилот насвистывал сквозь зубы, потом начал напевать. Сначала что-то господское — по-французски, озорное и затейливое, затем «Соловья» и «Мою дорогую». Чудно: Гюда знать не знала, что за человек ее везет. Лица не разглядеть, даже если перебраться вперед. Голос вроде молодой, так среди пилотов стариков и не бывает.

Сперва она гадала, что будет делать, если аэроплан приземлится в Дании, где томте называются «дворовыми» — помнят ли они древний язык, сумеет ли она с ними договориться хоть как. А что если в Россию или Францию?.. Потом она так замерзла, что стало не до гаданий, и только молила светлые и трисветлые силы, чтобы окаянный летун поскорее спустился обратно в сентябрь из ноября.

Всему когда-нибудь приходит конец. Колеса аэроплана ударились о землю, полет сменился тряской — довольно заметной тряской. Наконец остановился. Дергая узел закоченевшими пальцами, Гюда услышала, как ее пилота приветствуют, на понятном языке, не на русском или немецком. Здесь — где бы это ни было — его хорошо знали, называли Оскаром. Потом подошел кто-то еще, и пилот выскочил из кабины. Гюда влезла вверх по косо натянутому тросу — как раз вовремя, чтобы увидеть, как они обнимаются.

— Оскар!

— Энок! Четыре часа три минуты — не рекорд?

— Рекорд глупости. Впрочем, этот рекорд мы побиваем каждый день.

— Ругаешься? За что?

— Сам подумай. Три дальних перелета за три дня с перерывом на высший пилотаж. До утра подождать не мог?

— Утром обещали дождь и ветер.

— А больше уж дней не будет?.. Идиот, — припечатал старший, но это модное слово у него не было обидным, так батюшка Гюды иногда звал дурнями ее братцев. — Себя не жалеешь — машину пожалей.

— Ничего. Она у меня молодец…

Теперь Гюда разглядела пилота по имени Оскар. Он был красавцем, даже брызги моторного масла красоту не портили. Кудрявый чуб, глаза чуть раскосые, нос длинный и ноздри тоже вырезаны наискось, — с лица похож на лесного оленя, если бы тот превратился в человека. Второй, которого Оскар называл Эноком, а один из усатых самолетных слуг (механиков, говорил Ниссе) — господином директором… этот не красавец, и одет обыкновенно. А держится — как будто у него на плечах невидимый груз, тяжелый, но дорогой, и другие этот груз все же видят, уступают ему путь. Непростой человек.

— …Уделишь мне место в ангаре?

— В каком ангаре? Едем на фабрику. Хочу, чтобы Самуэль посмотрел усиление корпуса. Мне вовсе не надо, чтобы с увеличением мощности мои машины начали разваливаться в воздухе…

Да уж, подумала Гюда, сползая по тросу вниз и дрожа от запоздалого испуга. До этих слов мне не приходило в голову, что повозочка немного хлипкая для пятидесяти лошадей. Мои машины, сказал он? Сколько же у него аэропланов — три, четыре? Или целая дюжина?

* * *

Да, здесь все еще была Швеция, только вечерний воздух чуть теплее. И морем сильнее пахло с другой стороны, с запада, а не с востока. Самолет привезли в занятное место — город не город, хутор не хутор. Было здесь два или три длинных приземистых дома, похожих на риги, назывались «цеха», и еще сколько-то домов поменьше. В одном из цехов его и оставили.

Гюда спросила себя, страшно ли ей, хочется ли домой. И тут, пожалуй, стало страшно, потому что домой не хотелось. Дом ее был здесь, возле этой деревянной господской игрушки. Прежняя жизнь оборвалась и улетела, началась новая, непонятная.

Нехорошо вышло с родителями, надо будет послать к ним галку или скворца. Но, может, и к лучшему, что не пришлось просить разрешения. Гюда попыталась сложить в уме слова, которые сказала бы им. Безнадежно помотала головой и решила подумать о чем-нибудь попроще. Например, о том, где она будет жить.

Когда затихли людские шаги, она выбралась из аэроплана, огляделась. Мусор на полу — опилки и стружки, не тут наструганные, а приставшие к башмакам людей. Лампы — электрические груши в жестяных воротниках — не горят. Пахнет бензином и маслом, а из-за дальней двери — свежим деревом и краской.

Ночь не спешила, сквозь окна пробивалось достаточно света. За дверью был зал, и там лежали на огромных столах, стояли наклонно деревянные решетки, ладно собранные и покрытые лаком. Нехитро было признать в них крылья аэропланов, только еще не обтянутые полотном. Крылья для трех аэропланов. И не все одинаковые, одни побольше, другие поменьше.

Гюда подняла голову, осмотрела балки, что поддерживали широкий двускатный потолок. В крайнем случае можно устроиться наверху, вон в той клетушке, например… но все же это было неуютное, нежилое место.

То, что она искала, нашлось чуть дальше. Дом на вид постарше прочих и гораздо поменьше, выкрашенный красной фалунской краской, с залой и кухней. В зале стояли столы, тут было хоть и грубое, но давно заведенное хозяйство, запахи стряпни — вареного гороха, картошки, остывшей кофейной гущи. На кухне кто-то спал. А на нижней перекладине лесенки, ведущей из кухни на чердак, были вырезаны знакомые руны.

Вежливое приветствие пропало впустую. Прежний жилец давно покинул чердачную каморку — верно, со своими людьми, что жили тут прежде, до фабрики. Но тут были добротная кровать, стол и верстак, а в очаге даже остался таганок для котла. Дымоход, который люди назвали бы просто щелью, уходил в кухонную печную трубу. Гюда прошептала заклинание, и каморка приняла ее.

Она успела стереть пыль, вымыть пол и развести маленький огонек, только чтобы прогнать сырость, когда скрипнула дверь. Мягкий подвижный носик, пышные веера усов, черничинки глаз — чердачная жительница.

Привет! Жить тут будешь?

— Привет, ночная хозяйка, — ответила Гюда. — Осмотрюсь пока, может, и буду.

Сама откуда?

— С севера, с Лидингё. Гюда Энарсон, к услугам твоей милости.

Не слыхала. Ну, оставайся, пожалуй, а то что за двор без томте. Кажется, и кошке обрадуешься, так скучно.

— Спасибо, ночная хозяйка, — серьезно ответила Гюда.

Обожди.

Когда совсем стемнела, мышь явилась снова. Она тащила свечу, почти не погрызенную.

— Благодарствую.

Не за что, был ответ. Это не сало.

* * *

— Не сочти за обиду, дружище, но откуда у тебя аэроплан? Ведь эта райская птичка стоит чертову уйму денег, несколько тысяч американских долларов?

— Как будто да. Я разве непохож на человека, у которого тысяча-другая долларов всегда в кармане?

Трое пилотов за отдельным столом рассмеялись. Гюда смотрела на них с балки под потолком и видела кружки кофе — коричневые круги с белыми ободками, — руки и головы. Светлый кудрявый чуб и коротко остриженный затылок Оскара. Ранние залысины Альрика, того, кто спросил про деньги. Гладкие рыжеватые волосы барона Густафа фон Нолькена, разделенные косым пробором, — точь-в-точь булочка криво выпеклась.

— Не похож, — резко сказал Альрик, — я говорю это как видный специалист по неимению денег. В уплату за свой я отдал наследственные акции, да еще прибавил ту сумму, что мне выслал отец на последний год в университете. Я, видишь ли, нахожу, что иметь самолет лучше, чем ренту, и физику с инженерными дисциплинами он поможет мне освоить быстрее, чем нудные лекции, устаревшие еще пять лет назад!

— Только диплома он тебе не выдаст, вот в чем штука, — заметил Густаф.

— Иди к черту! Тебе-то легко говорить.

— Все почему-то говорят, что мне легко, даже те, кто…

— Ш-ш-ш, ш-ш-ш! Ребята, сбавьте обороты! Альрик, ты спросил, откуда у меня «Блерио», — изволь: я выиграл его в макао. Потому и назвал «Фортуной».

— Выиграл самолет в карты?!

— Вот это здорово!

— Сейчас я тоже так думаю, — со смешком признался Оскар, — а тогда думал: дурацкое приключение. Служит у нас в полку один… пусть будет Янсен. Из купеческой семьи, у папочки его магазин на Вестернланггатан. И как-то раз он, спьяну или на пари, купил себе самолет. Вот этот самый: американская лицензионная сборка, мощный мотор, усиленный корпус. Купил и купил, в полку пошутили и забыли. А потом мне пишет его сестра, просит о встрече в кафе по сверхважному делу.

— Сестра?

— Сестра?!

— Сестра-сестра. У многих людей бывают сестры, нет причины таращить глаза. Я отвечаю как должно, прихожу в кафе. Девушка крутит в пальцах платочек, говорит: умоляю, спасите моего брата, избавьте его от этой ужасной машины. Мама́, говорит, видела плохой сон про него, что он упал и разбился, и с тех пор не спит вовсе, и я не сплю.

— А ты тут причем?

— Я тоже ее спросил. А она, представьте: брат и все его друзья про вас говорят, что вы в карты, пардоне-муа, просто зверь.

— Ого! А это так?

— Ну, против Янсена еще какой зверь! А она говорит: наш батюшка к вам не будет иметь претензий, за это я ручаюсь, карточный долг есть долг, только сделайте так, чтобы мой брат не летал! Предлагала мне денег для ставки, я отказался, конечно.

— Конечно? А что ты поставил?

— Дядину лошадь поставил бы, если бы проигрался сильно.

— Дядину?

— Практически свою, дядюшка говорил, что подарит мне ее, если попрошу. А Янсен, как понял, что проигрывает много, и я ему сказал: поставь свой аэроплан — он даже обрадовался. Думаю, мама́ его и сестра были правы. Летать надо любить, сильно любить, или дрянь дело.

— Это верно.

— Да.

— Ну а что же сестра?

— Густаф, я сообщаю тебе невероятную новость: иногда просьба дамы — это только просьба, не повод для любовной аферы. Она не красавица, кстати, похожа на своего брата. Но я ей благодарен. Хотел продать выигрыш — познакомился с Эноком. Он уговорил меня на пробный урок, потом сказал, что поможет мне доучиться за половинную стоимость и получить бреве. Так и попал на эту галеру…

Ага, думала Гюда, прихлебывая свой кофе, Оскар и есть мой теперешний человек, точно. На него самолет тоже внезапно налетел, как и на меня. Да, он военный, но ведь, сам сказал, собирается уйти в отставку, чтобы стать профессиональным авиатором, когда денежек подкопит. С этим поможем, дайте только разобраться, что тут как устроено.

* * *

Фабрика в Ландскруне делала аэропланы. А неподалеку было поле для испытаний. То есть инженерам было нужно, чтобы их самолеты — деток и внуков «Блерио» — кто-то испытывал, пилотам — чтобы самолеты испытывали их. Там же была и летная школа: в ней учили тех, кто хотел стать авиатором и, конечно, имел достаточно денег. Гюде это было на руку, ученики попадались такие же бестолковые в летном деле, как она сама. А пилоты у Энока были опытные. Альрик и Оскар летали второй сезон, а Густаф даже третий.

По побережью шла осень, на скалах рыжели рябиновые листья. В рубахе и юбке летать стало окончательно холодно, и Гюда сшила себе комбинезон, как у механиков. Девицам томте дозволялось при нужде одеваться парнями (правда, о комбинезоне обычай ничего не говорил). В свой черед Гюда наведалась в город, познакомилась с местным народцем, заказала у шорника шлем и куртку. Томте Ландскруны были с ней вежливы, но, узнав, что она состоит при фабрике, в гости не звали.

Галка, посланная в Лидингё, давно вернулась, получила в уплату позолоченную пуговку от корсажа, с граненой стеклянной серединкой. Сказала, что все передала. Но когда Гюда спросила, что матушка с батюшкой велели передать в ответ, глупая птица ответила: «Ничего не велели». И ладно.

Потом кончился летный сезон. Задули ветра, посыпались холодные ливни, и к струям воды все чаще примешивался толченый лед. Хорошо, что в стружках и щепках на заводе не было недостатка, да и в кухне топили печку каждый будний день. Сторож сторожил и таскал воду, жена его стряпала на всех.

Авиаторы исчезли: Оскар отправился в свой полк, Густаф — в Париж, Альрик подрабатывал репетиторством в Лунде. Но фабрика продолжала работать.

Там среди всех Гюда выделяла Самуэля. Как-то раз он допоздна возился с деталями для новой модели и забыл закрыть бутыль с лаком. Гюда, конечно, не могла допустить, чтобы лак закозлился. На следующее утро Самуэль взял с полки закрытую бутыль — и вдруг хмыкнул, и замер, забрав усы в кулак. А за обедом соскреб в ложку остатки перловой каши с тарелки и потихоньку опустил эту ложку под стол, на пол. Приятно встретить человека, понимающего, что к чему, знающего старые обычаи.

Земля белела под черно-сизым небом, в камине огонь ломал щепки. Мыши с чердака приходили греться к Гюде. Она их не гоняла: все же веселее учить физику и инженерные науки, когда в каморке живое дыхание.

Весной Гюда стала делать себе воздушный винт. Для начала поступила просто и некрасиво — позаимствовала винт у одной из маленьких моделей «Блерио», стоявших в нарядной комнате, где Энок и другие фабричные начальники принимали гостей и вели с ними беседы про деньги. Мотор ей не требовался: заставить неживое двигаться, будто живое, может самый захудалый томте, даже те одичалые и странные, что живут в брошенных домах. Винт крутился исправно, и Гюда, держа его, как барышня зонтик, и поворачивая туда-сюда, легко научилась летать. Об одном она не подумала: свежий ветер подхватил ее, будто кленовое семечко, и как ни поворачивай маленький пропеллер, он не мог пересилить поток. Мощности не хватало.

Гюду несло над проливом Эресунн. Синее полотно воды, голубое в позолоте небо, сиренево-розовые облака у горизонта, ограненный камешек крепости у воды. Дания близко, хоть перекинь мост и иди пешком, а впереди Каттегат… Когда стало почти совсем поздно, она набралась храбрости, опустила пропеллер вниз и вошла в пике. То-то хохотали над ней зловредные скальные тролли! Обратно она шла пешком, дождавшись ночи: ветер не стихал.

Из этой истории ясно следовало, что для полетов надо сделаться побольше, а винт нужен не игрушечный, пусть и не в человеческий рост. И следить за погодой.

С куском ясеневого дерева ей повезло. Как только начался новый сезон, очередная машина, управляемая учеником Альрика, не сумела затормозить при посадке и вписалась в стену ангара. Пропеллер надломился очень удачно, то есть для Гюды удачно, а пилоты и механики, отойдя в сторонку, ругались, как те же скальные тролли. Отломанную лопасть она унесла, ну а дальше пришлось масштабировать чертежи и ночами браться за резаки, рубанки и сверла. Старалась потом все прибирать за собой, но Самуэль все равно иногда задумчиво посматривал на верстак, будто припоминая, как вчера был закручен винт у тисков.

Наконец она просверлила в центре дырку, то есть отверстие («Дырка знаешь где?» — любил спрашивать у молодых рабочих мастер Леннарт). Втулка и ось были добыты неправедным путем — списаны после того, как ось по некой таинственной причине начала заедать. Гюда решила, это невысокая плата за полгода работы на фабрике, за сотни винтов, затянутых в самый раз, сотни трещин, остановленных в самом начале, за вовремя прочищенные маслопроводы в моторах. Даже хозяева завода говорили, что год начат на редкость удачно. И при этом никто (кроме Самуэля) ни разу не предложил ни каши, ни одежды!

Немало удивлялись чайки на островах, видя в небе маленькую томте под кисейным зонтиком, к которому лучше не приближаться. Вскоре Гюда могла без хвастовства сказать, что берег Эресунна она изучила не хуже, чем постоялый двор, где выросла. И не только внизу, но и наверху — воздушные течения с моря и в море, теплый круг над городом, пятнышки поменьше над селами и хуторами. Как говорил господин Энок, конструктор без опыта полетов владеет лишь половиной знания. А он знает, что говорит, он свои изыскания о самолетном крыле защитил от кого-то в университете.

* * *

— Масло не идет!

— Клапан подкачки, — кротко сказал Оскар.

— Где?

Если у человека достаточно денег на уроки пилотирования, он может когда-нибудь купить самолет, говорил Энок. Это бизнес, говорил он, намного более прибыльный, чем любое репетиторство, слышишь, Альрик? И гораздо менее хлопотный, чем воздушные шоу, согласен, Оскар? Поле, аэропланы и бензин мои, работа ваша, оплата уроков идет вам, оплата счетов за повреждения аэропланов и всего, во что они врежутся, идет мне, потенциальные клиенты тоже мне, так что будьте с ними милы. Густафа это не заинтересовало, а бывший студент и лейтенант в отпуску согласились. Но Оскар иногда сожалел.

— А дальше что? — прокричал из кабины господин Виклунд.

— Ручка управления двигателем, мой господин.

(Все же проговорили три раза, сказал, что выучил!)

— Ручку от себя?

— На себя! От себя рычаг управления.

— Так?

— Надеюсь, что так! Теперь ждите сигнала от механика! Ждите, НЕ включайте зажигание раньше, а то покалечите его!

— Я помню, — обиженно отозвался господин Виклунд.

Шепот за спиной, мелодичный смешок, снова шепот. Кузина ученика и подруга кузины, стокгольмские девицы в модных нарядах, с модными словечками. Надо будет добавить в счет графу «присутствие зрителей на уроке»…

— Можно?

— Да!

Мотор жутко взревел, зататакал и заглох. Механик незаметно сплюнул. То есть незаметно для начинающего пилота. Девицы-то наверняка заметили.

Заметила и Гюда, сидящая под кровлей ангара между стрижиными гнездами. Она была согласна с механиком. Ее спросить, такого остолопа не следовало бы сажать в аэроплан, да и вообще не давать бы ему в руки ничего острее ложки. Но тут были замешаны людские деньги.

— Он не работает!

— Ничего страшного, господин Виклунд. Помните, мы говорили, что подачу топлива увеличиваем постепенно? И слушаем мотор, чтобы он работал ровно.

— Ровно, это как?

— Прибавляйте плавно, и поймете. Звук будет… гм, ровный.

Оскару было жаль ученика. Он таких уже встречал, неплохих людей с душевным малокровием. Доброе сердце, хорошие мечты — вот, например, управлять аэропланом, — но прячется, как улитка в раковину, при первых же трудностях, первых смешках или косых взглядах, усилия для него нестерпимы. Нет, этот аэроплана не купит, да и курс обучения до конца не пройдет, вернется к своим книгам, к вечерам в клубе или в театре. И до конца жизни будет рассказывать, как почти что стал пилотом, — потом, когда забудется позор. Его было жаль, но учебный «Блерио» 1911 года — верную рабочую лошадку со снятой обшивкой крыльев, чтобы не летать, а только ездить — жаль еще больше.

— Левую руку вверх! — ученик забыл про условный знак, и Оскар сам махнул помощнику, чтобы отпускал хвост. — Педали! Педали! Управляйте педалями!

Дальнейшего он не ожидал даже от господина Виклунда. Легонький «Блерио» сделал стремительный пируэт, словно танцор в бальном зале, девицы шарахнулись от пятиметрового хвоста, громко вереща, да и сам Оскар ретировался с поспешностью, не подобающей офицеру. Быть задавленным рулящим аэропланом — глупейшая смерть для авиатора. Потом выяснилось, что ученик со всей силы наступил на одну педаль, а другую не мог найти, пользуясь его собственными словами. А под занавес вместо малого газа просто выключил зажигание — еще одна вещь, относительно которой они говорили…

Что-то хрустнуло, и в наступившей тишине раздался ясный девичий голос:

— Это и есть рулежка по земле, господин учитель?

И заливистый смех на два голоса. Все им хиханьки, длиннохвосткам. Хотя Гюда и сама хохотала, упершись лбом в колени и всхлипывая. Как он вертелся, нет, как он вертелся! Как мельница!

— Очень хорошо, господин Виклунд, — невозмутимо сказал Оскар, не удостоив девиц вниманием. — Мы с вами приступили к управлению аэропланом на земле и усвоили основные его принципы. Полагаю, на сегодня достаточно.

* * *

Но это была присказка, а сказка началась назавтра.

— Доброе утро, господин Дальгрен. Мой двоюродный брат передал мне свои оплаченные уроки. Вообразите, он решил, что авиация не его стезя!

Трогательный взгляд снизу вверх на рослого учителя. Голубые глаза — два цветка цикория. Жакет и юбка чуть темнее глаз. Очаровательная улыбка. Тугой узел волос на затылке, шляпка с цветочками, тоже голубыми, разумеется.

— Фрекен Виклунд, боюсь, я не совсем понял вас. Что значит — брат передал вам свои уроки?

— Очень просто. Это значит, что я буду учиться вместо него. Конечно, мне придется начать с самого начала, у меня совсем нет опыта. Но теорию я помню, я учила вместе с Гуго, можете проверить.

Пока она щебетала, Оскар успел сложить в уме и проглотить несколько неподходящих реплик: «Как это вы будете учиться?»; пара-тройка неприемлемых выражений по адресу избалованных девиц, которые начитались дурацких книжек и статей о женском равноправии и отправились сеять хаос везде на своем пути; наконец, «это непристойно и опасно»… А, вот:

— Все это замечательно, фрекен Виклунд, но вам нужно сперва заручиться согласием руководства школы. Видите ли, ваш случай несколько необычен.

— Прекрасно вижу! Я знала, что вы так скажете, и заранее вооружилась. Руководство школы — старый знакомый моего отца, а моя сестра училась вместе с его супругой. Прошу вас.

Еще насмехается. В конце записки (ага, ее зовут Эдит!) Энок приписал: «Но только К-7!» Как будто кто-то собирался разрешать ей взлетать или даже подлетывать. Ладно, проигрывать надо уметь. Оскар широко улыбнулся.

— Что ж, во многих странах уже есть женщины-авиатриссы, чем хуже наши соотечественницы? В добрый час, дорогая фрекен, я к вашим услугам. Но как вы, э-э, попадете в кабину?

— Очень просто!

Все у нее очень просто. От этой простоты у Оскара глаза на лоб полезли. Оказалось, что ее модная юбка распахивается, как у индийских танцовщиц, а под ней, а под ней — шаровары. Широкие, выглядят как оборка или что там бывает у летних юбок, пока она ходит, как положено особе женского пола, но когда она лезет в кабину «Блерио», того самого, со снятой обшивкой крыльев, на котором вчера вышивал узоры ее кузен… в общем, сразу ясно: штаны! И теннисные ботиночки. Оскар оглянулся на механика и рабочих — и сам сделал каменное лицо.

А она уселась в кресло пилота, старательно пристегнулась. Опробовала педали — чуть слышно скрипнули тормоза.

— Проверьте меня, господин Дальгрен. Ручку двигателя вперед, ручку управления на себя. Так? И жду сигнала.

* * *

Эта девица, по крайней мере, не хуже своего родича. Что, правда, и нетрудно. Нет, если начистоту — она была лучше многих учеников. И по окончании урока Гюда так и не дождалась, когда Оскар вернется на фабрику, как собирался. Они с фрекен Виклунд увлеченно беседовали о новых моделях аэропланов и британской авиатриссе, покорившей Ла-Манш, пока все не пошли обедать, а потом он вызвался проводить ее в город. У людей так принято. А что Гюде не по душе хорошенькие девицы, которые норовят всем вертеть и раздают приказы, будто королевы, это ее, Гюды, дело. Так говорила она себе, возвращаясь в сумерках.

Есть примета — если ночью в тишине, в пустом доме, услышишь тоненький писк, будто бы дитя плачет, это к переменам.

Ой, нет! Гюда остановилась на полушаге и закрыла руками уши. Отняла руки — писк шел из ее каморки. Ой, силы светлые, пусть это будет не… разве мы плохо живем сейчас?!

Мольбы, конечно, не помогли. Кому они помогали, когда случается то, что должно случиться. Дитя лежало на столе, прямо в корзинке для хлеба, и орало вовсю. Было оно крошечное и красное, как новорожденный мышонок. Девочка. Волосня такая же, как у Гюды, — белый пух осота. Носик тонкий, острый, крошечные ноздри красиво изогнуты. А глаза, когда она замолчала и уставилась на Гюду, — хоть при свечке и трудно разглядеть, но похоже, что голубые.

Обыкновенно дети у томте заводятся точно так же, как у всех больших и малых народов. Но бывает, что жизнь меняется слишком круто, и тут уж не до сватовства и свадебных кругов.

— На север и в горы, — сказала Гюда, — к самому толстому троллю!

Остервенело швырнула шлем на кровать. С чувством добавила любимую отцовскую присказку:

— Все напасти от баб!

Дитя посмотрело на нее, моргнуло чудными глазищами.

— Ладно. Чему быть, тому быть.

* * *

Оскар мечтательно улыбался, был рассеян и дождался, что Энок запретил ему летать, «пока не протрезвеет».

Гюда по обычаю назвала нежданную дочку Альдис, показала ее друзьям и знакомым. Мышь-погрызуха одобрила, принесла в подарок пуговицу. Летать теперь уже много не приходилось.

Оскар каждое утро садился на велосипед, ехал на почту и возвращался то счастливый, как дурак, то мрачный, как осенний еж.

Гюда снова послала галку к родителям. Все же не чужие они, не хотят видеться и прощать ее — их дело, а знать должны. На сей раз получила ответ — отец обещал приехать.

Оскар пил пиво с Самуэлем и объяснял ему, что скоро конец мира, что любовь выдумали хилые порочные поэты, а на самом деле есть только физическое влечение и корысть, и что он, Оскар, в эти игры наигрался на всю жизнь, спасибо.

Гюда научила Альдис ходить и говорить и стала брать ее с собой в цех по ночам. Мышей просила присматривать, чтобы этот окаянный ребенок ничего себе не повредил. Но окаянный ребенок однажды нашел старый Гюдин винт — тот, что маленький, — и у мышей управы на ребенка не стало. Разве что летучих позвать. А отобрать винт не получалось, девица орала так, что лучше и не пробовать. От ее воплей сосновые планки коробились, оставалось их только выбросить.

Оскар два дня не ездил на почту, а потом все же поехал и вернулся в порванных брюках, таща велосипед с погнутым колесом, но при этом благостный, будто получил отпущение всех грехов.

Гюда и Альдис вместе работали в цехах, приглядывали за порядком, и дела шли хорошо. Отец приехал поездом из Стокгольма, ругался, горевал напоказ, чтобы Гюде стало совестно, и только на прощанье все же обнял дочь. Тетино ожерелье отказался забрать.

Оскар пил пиво с Альриком и объяснял, что если девушка ему нравится, то он будет с ней честен, потому что иное невозможно. А женитьба — не для него, нет, он еще не все в жизни сделал, что хотел. Это они с нами нечестны, говорил Альрик, пусть мне растолкуют: как нарушать заповеди, так они против предрассудка бракосочетания, а как забеременеют, так очень даже за, и кто против, тот мерзавец-обольститель, как в старые времена? Игра с двойными правилами, и дурак тот, кто об этом не знает! Все не так, внезапно возражал ему Оскар. А потом он отменил уроки, уплатив неустойки, уехал в Стокгольм и по возвращении уж ни с кем не разговаривал о любви. И отпуск у него скоро заканчивался.

* * *

На фабрику заявился гость. Родственник Густафа по материнской линии, тоже барон, только немецкий, Дитрих фон Вагенхоф у себя в Германии владел с кем-то на паях предприятием, производящим аэропланы, и живо заинтересовался возможностью экскурсии. Энок, кажется, был не слишком рад, но взять назад обещание, данное Густафом, не счел возможным, и сам исполнял роль гида.

Барон был одет как на картинке, будто перелетел в Ландскруну с какого-нибудь столичного приема, — черная визитка, черный цилиндр, белоснежная грудь, радужные искры у запястий. Гюде он сразу не понравился. На аэропланы почти не смотрел, держался как учитель среди учеников. Важничал, кивал, не слушая объяснений, и задавал проверочные вопросы. Глупые и не идущие к делу, по ее мнению.

— Вы — шведы, достойные сыновья великой страны. Какие имена приходит вам на ум, когда вы думаете о России?

— Щетинин, — немедленно ответил Энок. — Завод «Дукс».

— Петр Нестеров, — добавил Оскар. — Теперь многие делают «мертвую петлю», и в том числе ваш покорный слуга, но он был первым.

— И Ефимов, не забывай Ефимова! — восторженно вскричал Альрик.

— Ах вот как. — Господин фон Вагенхоф, кажется, потерял нить. — Откровенно говоря, я ждал других ответов. Скажем, многие шведские патриоты помнят о другом Петре — императоре Петре Первом, что так немилосердно обошелся с вашим непобедимым Карлом…

— Патриоты-мечтатели, — довольно громко сказал Альрик, — вояки за чужими спинами.

Немец, если и услышал, не показал вида.

— Но, впрочем, это все равно. Политическое доминирование Российской империи есть причина ее доминирования в других сферах. Вы упомянули русских производителей аэропланов, досточтимый господин Тулин. Очевидно, вам самому ясно, что их возможности несопоставимы с вашими. Эти скромные здания, примитивное оборудование, малое количество рабочей силы — я не ошибусь, если оценю годовую производительность вашего предприятия в несколько десятков штук? И при этом отнюдь не самые передовые модели…

Зря он так. Гюда редко щелкала указательным пальцем, нрав у нее был ершистый, но не злой. Теперь щелкнула. А чтобы не очень заносился! Что еще за мода — гостю обижать хозяев?!

Щелкнул в ответ замочек золотой запонки с тремя брильянтиками. Очередной ораторский жест, широко обводящий примитивное оборудование и малочисленную рабочую силу — и канула запонка вниз, на пол, и запропала в опилках. Гюда тоненько свистнула, призывая на подмогу мышь-погрызуху. Только и видел ты своей цацки, немец-перец!

— …О да, конечно, в первую очередь — увеличение скорости и грузоподъемности, — вещал обворованный среди бела дня. — Вы, несомненно, слышали о том, что делали французы на тех же «Блерио» в Алжире и Тунисе, когда боролись с повстанцами. Но в войне будущего этим милым машинкам уготована судьба овечек среди волков! Двухместный «Блерио», трехместный «Блерио» — пф! Это важная ступень, но это пройденная ступень. Вы и вообразить не можете, какие проекты разрабатывают те же русские…

— Вы все время говорите о войне, господин фон Вагенхоф, — сказал Оскар. — Знаете ли, в Швеции идея войны с Россией далеко не так популярна, как может показаться после пары вечеров в гостиных известного круга.

— Ты неправ, Оскар, — заговорил молчавший до сих пор Густаф. — Идея популярна. Русские много себе позволяют.

— Благодарю за поддержку, мой дорогой, — разулыбался фон Вагенхоф. — И затем, отчего бы нет? Кому-кому, а вам, всем присутствующим, необходимо принять во внимание, что авиация будущего — это в первую очередь военная авиация! Русские это знают. Михаил Ефимов, к которому с таким пиететом относится ваш друг, не гнушается состязаний в точности бомбометания. Деньги на спортивные рекорды дают мечтатели, деньги на военную мощь — это серьезно, очень серьезно.

— Вы так полагаете, мой господин? — спросил Энок.

— Я знаю это, друг мой, — ответил гость.

Аэропланы и война… Гюда не сразу поняла, к чему он клонит, но выражение «самый воздух станет полем боя» было достаточно ясным. Пилоты стреляют друг в друга. Самолет пролетает над деревней и сбрасывает бомбу, авиатор смеется, а на земле горят и рушатся дома… Это то, что она поняла, остальное, что они говорили, и не хотела понять. Мышь принесла запонку, Гюда угостила ее сырной корочкой, спрятала цацку в карман комбинезона. Представление вышло что надо — немец и его шофер сами ползали на четвереньках по замусоренному полу, потом гость пообещал вознаграждение любому, кто найдет запонку и вернет, после чего в перерыв по полу ползала половина рабочих. Но смеяться уже не хотелось.

* * *

— Альрик, мне нужна твоя помощь.

Голос у Оскара был такой, что Гюда отложила шлифовальную шкурку и принялась слушать.

— …Ее отправили в Ольбург, к тамошней родне, под надзор какой-то тетки с отцовской стороны. Только сегодня она смогла телеграфировать.

— Все они как будто бы не очень довольны, что их ненаглядная Эдит состоит в переписке с лейтенантом?

— Да, они не очень довольны.

— Что же ее хваленые свобода и независимость?

— А это не был приказ. Датская тетушка якобы тяжело больна и хочет ее видеть — уверен, это было подстроено, чтобы она не могла отказаться… и перестань паясничать, как друга прошу! Если тебе угодно шутить над этим…

— Все-все, уже перестал, хотя даже не начинал. Что ты думаешь делать?

— Тут и думать нечего. Я должен ее видеть.

— Ты должен ее видеть. Ты в Ландскруне, она в Ольбурге. Тебе завтра ехать в полк…

— Вот именно. Жалкие двести километров.

Молчание.

— Ты с ума спятил.

— Почему это?

— Барометр падает.

— Чепуха! Маленький дождик не страшен. Я уже связался по телефону с тамошним клубом — все в порядке, сказали, где могу сесть. Пойми наконец, я должен с ней видеться!

— Это я уже понял. Я тебе зачем?

— Ларсен отказался запускать мотор.

— Ты сказал ему правду о том, куда собираешься?.. Точно, спятил. Не мог соврать — пробный, тренировочный полет? Не схватит ведь он тебя за хвост, когда ты возьмешь курс на Каттегат!

— Он спросил, зачем мне полный бак и плот на борту. Я не смог ничего выдумать.

— Лосось идет на нерест, прямо и только прямо.

— Альрик!..

— Все-все. Конечно, я помогу тебе. Помочь другу совершить самоубийство — священный долг интеллигентного человека.

— Тогда хватит болтать. Боюсь, что Ларсен пошел к шефу. Не люблю сцен…

— О черт! Так что же ты стоишь? Побежали!

* * *

Сидя на крыше, Гюда проследила глазами самолетик в небе — маленький, как стрекоза, в самом деле очень маленький. Перевела взгляд на морской горизонт. Там возвышались лепные белые облака необычайной красоты. Да, вечером будет сильный дождь и ветер, который непривычные люди могли бы назвать бурей. А как ни назови — хватит и такого.

Большой винт. Фонарь от велосипеда, к нему банка с карбидом. Теплая фуфайка из собачьей шерсти. Туго увязанный мешочек подвесить на шею — для таких дел карманы комбинезона не годятся. Обнять и поцеловать дочку.

— Следи за порядком на производстве. Буду поздно.

— Мама, ты куда?

— Исправлять людские огрехи.

* * *

— Платить надо, — пробулькала старшая троллиха. Пробулькала — потому что она сидит в расщелине между скалами по самые губы в морской воде.

— Платить надо, — пробулькали остальные, позади нее, в темноте.

Белые пряди лежат на поверхности волнистыми мазками краски, колыхаются в прозрачной воде. Вся расщелина заполнена диковинными белыми водорослями. Неужели это всё ее волосы? Докуда же они ей приходятся, когда она стоит? Или волочатся за ней по земле? Губы у троллихи толстые, нос горбатый и приплюснутый, глаза посажены разно — один прямо, другой косо. И еще она огромная. Гюда вытянулась как могла, а все равно словно кошка перед мордой быка. Но солнце поблескивает на воде, и это защита.

— Не пришла бы без платы. — Гюда говорит и подгребает назад, чтобы приливом не затащило в тень. — Мне говорили, вы любите золото.

— Золото!

— Золото… золото… золото…

— Как насчет этого? — она поднимает золотую бусину, держа ее двумя пальцами. Жаль было разнизывать ожерелье, но показывать всё целиком не хотелось.

Волосы разом нырнули, втянутые в воронку, в центре вскипели пузыри, темная расщелина застонала на много голосов.

— Заклятый клад!

— Старые чары!

— Молот и молния!

— Себе бери это!

Гюда поскорее сунула бусину в карман — и схватилась за весла.

— Простите, не серчайте, — сказала она, когда огромная голова, вся в струях воды, опять высунулась и проморгались глазища, большие, как яблоки, и буро-красные, как пузыри фукуса. — Не подумав предложила. Договоримся иначе.

— Договоримся…

— Договоримся! Договоримся!

— Пускай она отдаст свою дочку!

— Пускай, пускай! Она славная, беленькая!

— А трех подряд дочерей не хочешь? — дерзко ответила Гюда. — За пустую работу — усыпить морской ветер! Вот, погляди, хозяйка. Это — из новых, нет никаких чар.

Глазища уставились на золотую искорку в ее руке. Черные зрачки расширились, полыхнули пурпурным светом.

— Драгоценный убор! Как его носят?!

— Как носят, говоришь?.. — Вот поди-ка объясни самой старой троллихе Эресунна, как носят запонки. — Ну, видишь ли, его продевают в дырочку на…

— Дай мне!

Страшное лицо отступило в расщелину, к затененной поверхности воды поднялась рука, сложенная ковшом.

— Держи, не оброни только! — Гюда кинула в мокрую ладонь золотой ромбик с украшенной завитушками буквой W.

Ага, обронит она. Толстые пальцы схватили вещицу, как клюв зимородка хватает рыбку. Троллиха выпростала из волос треугольное кошачье ухо, оттянула вверх… Щелк! Повернулась к своим.

— Ну как, хороша я?

— Хороша!

— Хороша, матушка!

— Ай, хороша!

— Как для тебя делали, — подтвердила Гюда. А неплохо, что барон был так чванлив: запонка оказалась достаточно велика для троллиного уха. — Так что ж, хозяйка, — договор?

— Договор!

— Договор!

— Договор!

— Не будет сегодня ветра!

И когда Гюда развернула лодку и налегла на весла, в спину ей простонало:

— Дождь будет…

* * *

Никогда в жизни Гюда не бывала такой мокрой. Кажется, она уже не летела, а плыла, как рыба, поперек дождевого течения. Вода не беда, но холод слишком быстро высасывал силы. Как-то там Оскар? На него тоже льет, или это только здесь, возле Эресунна? Не отяжелели бы крылья от воды…

Фонарь держался молодцом, горел и не думал гаснуть, капли блестели в его свете золотым шитьем. Далеко ли его видно в этом дожде? Пальцы немеют. Ничего. Никто никогда не слыхал, чтобы томте не хватило сил для работы. Никто никогда не слыхал, чтобы томте летали над морем на километровой высоте. Если не выдюжу сейчас, все будет напрасно.

Шум дождя. Гудение крови в ушах. Крупные капли глухо стукают по отсыревшей куртке. Когда винт перестанет вертеться, просто кану на дно морское, и все. А если Оскар решил, что лучше быть под арестом, но живым, и поехал поездом и пароходом? Нет, от него не дождешься, он не оставит там свою машину, только не он… Не терять высоту, держаться, держаться… Винт набрал обороты, а сердце стало пропускать удары. Один, еще один и два. В нем что-то сломалось, заедает клапан.

…Нет, не дождь шумит о воду. Это лучший в мире звук — мотор «Фортуны», и он приближается с севера. Все-таки отклонился, и порядочно, но теперь это неважно, теперь все будет хорошо. Если известно, сколько терпеть, можно вытерпеть.

Оскар Дальгрен повел плечами, унимая озноб, и протер пальцем очки, но белый огонек впереди не исчез. И дождь как будто пошел на убыль.

* * *

— Так ты теперь женатый человек?!

— Да. Уже, эм-м, шестнадцать часов.

— Но ты же говорил…

— Знаю, что я говорил. Но я понял, что не могу иначе. Не могу ее потерять. Когда я увидел ее, а она увидела меня, она от радости заплакала, и я это понял. Нет, не то, что мне ее стало жалко, совсем не то! Не умею сказать, я не поэт… ну, смейтесь, смейтесь!

Действительно, все в зале улыбались. Инженеры, мастера и рабочие спрашивали друг у друга, как это лейтенант Дальгрен летал ночью в Данию и там женился, и, путешествуя от одного края стола к другому, история воздушного сватовства делалась все интереснее. Альрик и Густаф будто вдруг попали из сумрака на освещенную сцену, где радостно завершилась одна из веселых шекспировских пьес и любви зрителей хватает с избытком даже на друзей героя. Запах кофе и булочек с корицей был праздничным, как запах сочельника.

Гюда не сидела, а лежала на потолочной балке, задрав пятки вверх и свесив голову, чтобы наблюдать за людьми. Тело ее ныло, обе руки болели от плеч до ладоней, как будто она всю ночь кидала вилами навоз. Альдис до рассвета согревала маму одеялами и малыми заклятьями, делала сладкий грог из кофе, сахара и водки, украденной у сторожа, а потом просто таскала ей сахар. Силы понемногу возвращались. Как говаривала матушка Гюды, знал бы томте, что такое «отдыхать», унес бы весь амбар… Но будь она еще в десять раз слабее, этот разговор за завтраком она пропустить не могла.

— …А дождь когда тебя накрыл?

— Примерно на полпути обратно. Я был над Каттегатом. Смею сказать, когда стемнело, пережил неприятные минуты.

— Ты ориентировался по компасу? — спросил Густаф.

— Сперва по компасу, а потом… потом случилось нечто странное. В этой части вы мне не поверите, особенно Альрик с его скептическим умом. Но я должен вам это рассказать.

— Ну, не надо делать из меня Фаландера. Я весь внимание.

— На последнем часу полета я, сознаюсь, начал терять присутствие духа. Я ничего не видел в этой водяной каше. Давно пора бы уже быть Зеландии, или нашему берегу к северу отсюда, если бы я сбился с курса — но никаких огней, море и дождь!

— Говорил я тебе.

— Говорил, и будь уверен, я вспомнил тебя тихим словом, полным признательности! И вот тут, господа, я заметил впереди свет. Именно впереди, прямо по курсу, может быть, чуть к югу. И почти на той же высоте, на какой был я сам.

— Это был маяк, — сказал Густаф. — А насчет высоты тебе померещилось, я знаю, как это бывает, когда долго летишь ночью. Теряешь горизонт.

— Слушайте дальше! Я взял курс на него — решил, что хуже точно не будет, что бы это ни было. Но он не приближался. Он двигался впереди, как блуждающий огонек на болоте.

— Определенно померещилось.

— Да, как же! Через некоторое время я увидел по левому борту огни, скорее всего, Хельсингборг. Они были гораздо ниже, и — слушайте! — они стояли, а тот огонь перемещался, летел впереди меня. Теперь я видел это отчетливо.

— Чистая мистика, — с непонятным удовлетворением произнес Альрик.

— А как он выглядел?

— Одиночный огонь, белый, чуть желтоватый. Я не мог его догнать.

— Ну, а кроме огня, там было что-нибудь? На чем-то ведь он был укреплен?

— Не знаю, — Оскар комически развел руками. — Видел только огонь, он как будто висел в воздухе.

— И куда он потом делся?

— А шут его знает. Скоро я узнал огни Ландскруны — Цитадель, порт, железную дорогу. Обрадовался, конечно, а мой огонек как-то затерялся среди других.

Ага, затерялся, улыбнулась Гюда. Карбид кончился.

— Налей еще кофе, будь другом.

— А где сахар?

— Нету.

— В банке посмотрите.

— Нету в банке.

— Странно, вчера была полная.

— Томте балует…

Вот люди, лениво думала Гюда, грызя очередной кусочек рафинада. Как ни одной поломки за полгода, кроме причиненных учениками, и никакого брака, так это они сами молодцы. Оскар живым вернулся — мистика. А как сахара нет, так сразу томте…

— Я думаю, это было чудо, — серьезно сказал Густаф. — Чудо спасло твою жизнь Оскар. Я не пастор, я не знаю, но, может, тебе следует над этим задуматься.

— Божье чудо? — елейным голосом вопросил Альрик.

— А ты бы не смеялся над этим.

— И не думал смеяться.

— Нет, может, у тебя есть другое объяснение?

— Извольте. Это называется «работа подсознательного».

— О нет, опять ты со своей научной порнографией!

— Кто думает, что Фрейд — это только порнография, тот сам собой иллюстрирует его главный тезис. Нет, ничего похожего! Я говорю о другом, об авиаторском опыте Оскара, о его интуиции, которая проявила себя таким причудливым способом. Его мозг проанализировал начальный курс, погодные условия, показания приборов, — на сознательном уровне анализ был неполным, и он сбился с курса. Подсознание было умнее, однако не могло донести до сознания свою аргументацию. Поэтому оно было вынуждено подбросить ему правильный ответ в виде галлюцинации — маленького светового пятна на верном курсе. Вообще, я думаю, такие вещи происходят довольно часто, и если бы мы не прибегали к бездоказательным мистическим объяснениям…

— Ну знаешь, можно подумать, твое объяснение доказательно!

— Хорошо, возможно, это была шаровая молния, они порой совершают очень сложные эволюции, я читал про это в журнале. Мир полон удивительных явлений!

Я — мистика, говорила себе Гюда. Я маленькая световая галлюцинация. Я шаровая молния, золотая бусина с ожерелья во имя Тора. Ну, заслужила бы ты, подруга, такие красивые имена, если бы осталась дома?..

— Всем доброго утра.

Прозвучало это так, будто кто-то разбился насмерть.

— Шеф, все еще злишься? Клянусь, больше никогда не буду жениться!

— Забыл о твоей женитьбе. Вы газет еще не видели? Так посмотрите.

Шуршащий лист накрыл стол — сахарницу, ложки, хлеб и булочки. Гюда под потолком вмиг прочитала заголовок, набранный трехдюймовыми буквами. А люди читали его очень долго. Разговоры смолкли, потом все разом начали восклицать, переспрашивать, перебивать друг друга.

— Значит, все-таки война, — сказал Густаф.

— Я так и знал, — сказал Альрик. — Не эрцгерцог, так было бы что-то другое. То-то радости Валленбергу и его прихвостням.

— Надо думать о том, как изменятся наши обстоятельства, — сказал Энок. — Тот твой немец, Густаф, был прав кое в чем.

— Трюггве Гран перелетел через Северное море, — сказал Оскар, перевернув лист. — Но только в один конец!.. А все же неплохо, что я не опоздаю в полк.

* * *

Письмо в конверте они вытащили из кармана куртки Энока.

«Сняли квартирку на Оденгатан, адрес найдешь на конверте. Устроились очень хорошо, хозяйка добрейшая женщина, хоть и с заскоками: называет беременность «интересным положением» и советует Эдит не есть ягод, чтобы у младенчика не было красных пятнышек! Плохо, что Эдит одна целыми днями. Родные не поддерживают с ней связи. Я теперь авиаинструктор, служба требует моего присутствия…»

— Знаю Оденгатан. Это в Каменном Городе.

— Полетели, мама?

— Поехали поездом. Силы тебе там понадобятся.

Гюда старалась быть строгой, но при прощании едва удерживалась, чтобы не расплакаться и не лишить Альдис мужества. Такая беда с нежданными детьми — слишком недолго побудешь мамой, слишком быстрое расставание, а больно, как и с простыми, рожденными.

Каменный Город! Улицы как та расщелина скальных троллей. На деревья посмотреть — два квартала надо идти. Подвал темный, холодный, чердак холодный и чересчур просторный. Кое-как обустроили уголок на первое время. Тетушкино ожерелье Гюда намотала вокруг шейки Альдис — получилось в два ряда.

— С этим не пропадешь. В случае чего жми в Лидингё, к бабушке и дедушке, они тебя в обиду не дадут. Помни, твое дело — беречь Эдит и ребенка, все остальное пустяки. Если в городе плохо станет с едой, вывезем их в деревню, снова будем вместе. И следи, чтобы он ее любил.

— Зачем? Он же и так ее любит!

— Следи. У людей всякое бывает, особенно в городе.

Обратно Гюда летела, всего раз садясь отдыхать, ей даже хотелось растратить все силы. А когда вернулась — не узнала фабрики.

Деревянные цеха остались, но рядом рыли котлован под новое здание. Школу авиаторов перенесли за город, и учились в ней теперь офицеры, будущий оплот воздушных сил королевства. Красный домик большую часть времени пустовал. Человек в военной форме вежливо, но строго сказал, что теперь неуместны общие обеды руководящего состава, в том числе инженеров, владеющих секретной информацией, и простых рабочих, не говоря о совместном распитии кофе. А на фабрике «руководящий состав» повадился устраивать совещания и толковать о самолетах-разведчиках и самолетах-истребителях. Швеция заявила о нейтралитете, однако люди почему-то все равно закупали муку, горох и соль.

На сердце у Гюды было смутно. Оставаться тут было нельзя. С авиацией кончено, жизнь ее снова сошла на нет и оборвалась, как плохо спряденная нитка. Может быть, когда-нибудь появятся другие томте, такие же сумасшедшие, как корабельные, но сама она не могла. И куда идти? Домой, к родителям? Ну уж нет. В Стокгольме приглядывает Альдис, это теперь ее дело. А мне куда?.. Смеркалось, а она так и сидела, будто зачарованная, не в силах ничего решить.

В кухню зашел Самуэль. Присел у лесенки, провел пальцами по нижней перекладине. Опустил на пол мешок с развязанной горловиной. И прошептал:

— Господин и госпожа томте, в мой домишко пойдемте? Здесь что, здесь теперь военные порядки. Я знаю, вы этого не терпите. А мой папаша арендатором у господина Свенсона. У них с мамой коровы, куры, земли, понятно, немножко. Но, я считаю, это хорошее предложение. Я заезжать к ним буду, рассказывать, как тут, на фабрике. К чему я говорю, война — это дело скверное, хоть станем мы воевать с Россией, хоть нет, всем придется туго. Родители у меня старые, ваша помощь бы пригодилась… Господи Иисусе, я же образованный человек, училище закончил!.. Ладно, как знаете. Надумаете — полезайте, а я кофейку себе сварю.

* * *

— Уж извини, если не так нарядно, как в городе, — сказала Гюда. Четверть века не особенно ее переменила, только резкие морщинки легли у рта, а белый пух волос стал серебриться.

— Мама, все отлично! — сказала Альдис. — Я положу его на твою кровать, можно?

— Стулья придвинь, чтобы не упал. Таскаешь дитя, как котенка за шиворот, думаешь, он такой же, как ты? Рожденные дети другие, они не сразу готовые…

— Мам, мы разберемся, не волнуйся!

Дочь отвечала непочтительно, в кого только такая зараза? Набралась в городе современных манер. Небось там все с родителями так-то — «мам, мы разберемся». Но все равно она была рада Альдис и внуку.

— Оскар все еще летает, пассажиров возит на трехмоторном самолете. Эдит работает секретарем в «Дагенс Нюхетер». Сын окончил технологический институт, теперь авиаконструктор на секретном заводе! Дочка… ну, она учится, но, я думаю, она просто выйдет замуж и народит детей своему долговязому.

— А что ж, и хорошо! — с нажимом сказала Гюда. — Только бы войны не было, а так отчего бы не рожать. А твой Карл что делает? Все состоит при своих поездах?

— При трамваях. Служит в трамвайном депо, так это называется. Его там очень уважают! Зовут господином директором. Все знают, что без него ничего работать не будет. Ремонтная бригада ему каждую пятницу оставляет рюмку пива и монетки в пять эре, говорят — «на проезд». Это они так шутят, проезд у него бесплатный…

— Пиво?

— Мама! Карл не какой-нибудь забулдыга! Это обычай!

Верно, на забулдыгу зять не был похож. Гюда его видела, когда навещала дочку в Стокгольме год назад. Плотный, щекастый, в клетчатой рубахе и комбинезоне, почти такой же рыжий, как незабвенный Нильс Гуннарсон. Важности у него хватило бы на целую дюжину директоров с высшим техническим образованием. Очки носил в стальной оправе и волосы гладко прилизывал. А дитя все одно получилось лохматое, все волосы дыбом, как у Альдис и самой Гюды.

— Значит, полеты теперь побоку? На трамвае ездишь, как горожанка?

— Мам, ну ты скажешь — побоку. Я винта из рук не выпускаю, в доме девять этажей, легко ли! Да и ночью, когда люди спят, хотя бы отдохнуть, на крышу подняться, звезды увидеть, проливы. А то весь день между домов, в камне, с ума можно сойти. Только Карл говорит, что пропеллер на свободной оси — это нерационально.

— Вот как, твой Карл говорит? — ласково пропела Гюда. — А еще что он говорит?

— Неоптимальное инженерное решение, — с показным смирением пояснила дочка. Пока мать не косится на большую чугунную сковородку — ничего, нестрашно. — Он хочет для меня другой сделать, чтобы руки были свободны.

Гюда фыркнула, наклонилась вытащить яблочный пирог. Подняла фартук к лицу, утерла пот, выступивший от печного жара, и что-то долго не опускала. Потом обернулась к кровати, огороженной стульями, где лежал внук.

— Не видишь, что ли? Маленький Карлсон опять снял носочки! Дождешься, простудится!

2016

Content

Елена Клещенко
Гюда, самолетная томте