Керриган Берн

Герцог с татуировкой дракона

Kerrigan Byrne

THE DUKE WITH A DRAGON TATTOO

© Kerrigan Byrne, 2018

© Перевод. Е.А. Мордашев, 2018

© Издание на русском языке AST Publishers, 2019

Пролог

Тюрьма Ньюгейт, Лондон

Осень 1858 года

– Сейчас я сделаю тебе больно, – предупредил Уолтерз на кокни, отдающем трубочным табаком и угольным смогом Ист-Энда. Не красуйся на его широкой, как причальная тумба, шее полудетское лицо, он казался бы гораздо старше.

– Боль мне скорее по нраву.

Произнеся эти слова, мальчишка сам удивился их смыслу. Если в тюрьме Ньюгейт не подружишься с болью, станешь постоянным объектом издевательств. Не пытаясь увильнуть от неотвратимого, мальчик с сотоварищами научились встречать боль, изучать ее действие, а потом с ужасающей эффективностью применять.

Мальчик уже почти мужчина. А точнее, в восемнадцать верховодил мужчинами. Уолтерз, по-видимому, самый жестокий из всех его знакомых, беспрекословно исполнял его приказы. Все исполняли. Кто-то из любви и уважения к нему. Кто-то был ему обязан. Но большинство его боялось.

Ну, если честно, его боялись все.

Потому что он был агентом боли.

– Просто продолжай, ладно? – приказал он.

Мясистые пальцы Уолтерза сжимали отточенную иглу, которую он глубоко обмакнул в чернила.

«Такой большой и неуклюжий мужчина, – подумалось мальчику, – и такие тонкие движения». Очевидно, благодаря точности движений Уолтерз и стал лучшим в империи фальшивомонетчиком.

То есть был таковым до заключения.

В тюрьме Уолтерз освоил новое ремесло. За этими каменными стенами надо постараться найти себе занятие. Иначе отупеешь. Или сойдешь с ума. Поддашься множеству терзаний, таившихся в здешних тенях.

– И где, скажи еще раз, ты его раздобыл? – Уолтерз указал на темный кожаный лоскут с прихотливым сплетением чернильных линий; поверх него лежала древняя обсидиановая печать с выгравированной сигиллой[1].

– У первого убитого мною негодяя, – соврал мальчишка. – Пирата.

Ты хорош настолько, настолько хороша твоя репутация. И в тюрьме, и на воле. Верность правде никогда не мешала мальчику рассказать хорошую историю, в особенности если та заставляла людей бояться его еще сильнее.

Правда состояла в том, что карту и печать он в день своего ареста стянул у столовавшегося у его матери славного, но обедневшего датского историка.

А еще в тот день из Темзы выловили тело Кэролайн Морли.

Ошеломленный приливом эмоций, – которые, казалось, давно умерли, как та прекрасная рыжеволосая девушка, – он воспринял первый укол иглы, проткнувший тонкую кожу предплечья, как облегчение.

Боль снести легче, чем смерть Кэролайн.

Пока Уолтерз работал, мальчик думал. Строил планы. Планы действий в чрезвычайных ситуациях. Безотказные планы. Вел бесконечные расчеты.

А если ему все удастся? Тогда к двадцати годам Братья Черное сердце смогут стать правителями Империи.

Сдерживая распирающее грудь возбуждение, он изо всех сил старался унять дрожь в животе. Последний месяц в этом земном аду был попросту мучительным. Как и с татуировкой, самым тягостным было неприятное ожидание прокола кожи.

Ему просто хотелось с этим покончить. Хотелось снова вдохнуть ночной воздух. Насладиться едой без личинок. Пить воду без привкуса мочи и запаха тухлых яиц. Он грезил о подстилке из свежей соломы, но в холодное время не отказался бы и от одеяла.

Всего одну мягкую вещь. Одно доброе слово. Один красивый вид.

За время, проведенное в Ньюгейте, мальчик успел позабыть, что в жизни есть подобные наслаждения.

Только во снах. Ему неизменно снились яркие сны.

– Напомни-ка мне еще разок, что сказал пират, – подбадривая, проговорил Уолтерз, рваной тряпкой стирая капли крови с руки мальчика. – Разговор поможет тебе сохранить спокойствие и скоротать время.

Мальчишка кивнул, вспоминая, как однажды за ужином историк Йохан Сондергаард увлек его и мать своим рассказом. Голубые как лед глаза обычно спокойного мужчины вспыхивали унаследованным от предков огнем завоеваний.

– Легенда гласит, что примерно через пятьдесят лет после распятия Христа Клавдий, первый удачливый римлянин, вторгшийся в Британию, писал в дневнике об удивительной здешней находке, которая сделает его богаче любого императора. Из-за войны с жутким местным племенем триновантов он не смог с собой ничего привезти. Отчаянно пытаясь сохранить находку, он спрятал ее, запечатал и оставил охранять сигиллу скифского дракона, знамя римской кавалерии. А тебе известно, что охраняют драконы?

– Всем известно, что драконы охраняют сокровища. – Уолтерз снова опустил иглу в чернила, вытирая следы крови на предплечье мальчика. Прикосновение к свежим ранам саднило кожу. Пытаясь не стиснуть зубы, мальчик обнажил их в подобии улыбки.

– Именно, – не разжимая челюстей, подтвердил он. – Клавдия отравили, в Британию он не вернулся, и единственной оставленной им подсказкой служит эта сигилла.

Оба посмотрели на сигиллу. Фигура змееподобного дракона с четырьмя когтями и торчащим между грозными зубами извивающимся языком, под которым было выгравировано два слова: NIGRAE AQUAE.

Мальчик надеялся, что когда кровный брат Дуган научит его читать, он наконец сможет понять, что означают эти слова, но не повезло. Разумеется, они были не английскими.

– Значит, сигилла имеет отношение к карте? – спросил у него Уолтерз, точно скопировав сплетающиеся линии и приступив к накалыванию сигиллы.

– Девятьсот лет спустя в Британию вторгся датский король Свен Вилобородый. Перед ним был мост, и три англосаксонских воина с несколькими крестьянами героически удерживали его, отбиваясь от двухтысячного войска грабителей. Говорят, они защищали зарытое тайное сокровище, чары которого придавали им необоримую силу и выносливость. Разбив их, датчане взяли святилище на маленьком острове, где обнаружили пещеру, охраняемую драконом. Этим драконом. Сокровищ в пещере было так много, что их невозможно было вывезти в Данию флотом, на котором прибыло две тысячи человек, можешь себе представить?

– Конечно, не могу.

Круглая, как луковица, лысая голова Уолтерза раскачивалась на чем-то слишком коротком и толстом, чтобы по праву считаться шеей, когда он набивал слова под локтем мальчика.

Увлекшийся и немного опьяненный болью, мальчик почти не чувствовал уколов.

– Вдохновленный своей находкой, король Свен напал на Молдон и, разбитый Этельредом Неразумным, был вынужден бежать из Британии. Король Свен так и не смог снова найти сокровище, так что оно и сегодня остается на прежнем месте. Том самом месте, которое на этой карте обозначено драконом.

– Откуда ты знаешь? – спросил Уолтерз.

– Потому что Свен завещал эту карту своей дочери, но та отца ненавидела, и не верила ему, и на поиски так и не отправилась. Поэтому карта все эти годы лежала в королевской библиотеке Дании.

– Не знаю… это не похоже на дороги, а я здесь повсюду бывал. – Уолтерз скептически указал на странные развилки.

– Думаю, это не дороги, – протянул, размышляя вслух, мальчик. – Викинги были мореплавателями, моряками, поэтому логично предположить, что на своих картах они изображали не дороги, а реки.

Уолтерз замер, внимательно изучая свою работу новыми глазами.

– Черт… меня подери.

– Вот именно.

– И ты хочешь найти это сокровище, когда тебя через месяц выпустят?

– Я буду искать это сокровище, пока не найду, – поклялся мальчик.

Когда Уолтерз закончил, нервы мальчика были всклокочены, как истертая веревка виселицы, но лучше татуировки ему видеть не доводилось.

Пряча инструменты в расщелину каменного пола, Уолтерз спросил:

– Ты расскажешаь Дугану?

– Конечно, я ему расскажу, как только мы сумеем снова поменяться камерами.

Мальчик подошел к соломенному тюфяку Дугана у дальней стены и вынул из нее камень. Запустив внутрь руку, достал немного контрабанды, а потом вынул еще один, следующий камень. Там был тайник, который никто не стал бы искать, обнаружив первую нишу.

– Я оставлю карту и печать для него. И для тебя, и для Мердока, и для Таллоу. Но Дугану сидеть еще три года, а я, пока он в тюрьме, буду искать. Может, к тому времени, как вы все выйдете, я найду сокровище. Разумеется, я дам вам знать. Я за всеми вами вернусь.

– Разумеется, вернешься.

Мальчишка резко поднял голову, готовый высказать недовольство за промелькнувшее в голосе Уолтерза неуважение. Однако резкие печальные складки на грязном лице фальшивомонетчика лишили юнца дара речи.

Уолтерз не вчера родился, чтобы верить в чьи бы то ни было обещания. На мальчика он глядел с жалостью, но без презрения. Добродушно, но недоверчиво.

– Я вернусь.

Уолтерз отвернулся.

– Замотай, прежде чем мы приступим к утренней смене на укладке рельсов. Иначе загноится.

Мальчик решил, что докажет Уолтерзу. Он снесет эти стены, но свою семью не бросит.

Проглотив обиду, мальчик аккуратно вложил камень на карту, потом засунул контрабанду и вставил внешний камень.

Потом он скажет Дугану, где это найти.

Уолтерз задул свечу, при свете которой работал, и тоже убрал ее туда, где охранники и не подумали бы искать.

Вытянув длинное тело на соломенном тюфяке, мальчик положил ладони на пустой желудок и задумчиво уставился в темноту. Он сосредоточился на подсчете пульсаций боли на коже от своей новой татуировки. Резкий запах свечного дыма был милым сердцу бальзамом, ненадолго перебивавшим вездесущую промозглую сырость, въевшуюся в эти древние стены.

Когда он отсюда выйдет, решил мальчик, он найдет Резака. На это рискованное дело он возьмет с собой старшего друга. Потому что Дуган стал ему братом в Ньюгейте, а Резак всегда был его братом на улицах.

Мальчик отбывал наказание именно за преступление Резака и вину взял на себя с радостью. Он его должник после того, что случилось с сестрой-близнецом Резака.

Кэролайн… милая Кэролайн. Ушедшая навсегда.

Он не знал, почему стук сапог оборвал его полусонные размышления. Ночные стражи совершали обход каждый час. Может быть, он услышал шаги большего, чем обычно, числа людей. Или сквозь тихую влажную ночь зловещим призраком летело предчувствие насилия.

Чувство опасности здесь обострялось у всех. В особенности у таких молодых, как он. В отличие от дикой природы, хищников тут куда больше, чем добычи, и они рвут друг друга, чтобы отхватить себе лишний кусок мяса.

И каждый приходил за едой в свое время.

Зловещий скрип двери камеры подбросил мальчика на ноги, с зажатым в руке ножом, вырезанным из найденного в тоннеле обсидиана.

В лишенной окон камере фонари его ослепили. Он полосовал ворвавшихся в его камеру людей с силой и скоростью, приобретенной в дни ломовой работы по укладке рельсов пригородной железной дороги. Что-то он порезал. Кого-то. По руке потоком заструилась теплая кровь.

Черт. Теперь ножом орудовать будет трудно.

Глаза попривыкли, и он увидел, что затылок Уолтерза во время падения был размозжен о стену, на которой расплывалось кровавое пятно.

Пятеро охранников зажали мальчика в угол, где не уместилась бы и пара взрослых.

– Дуган Маккензи? – почти в упор спросил сержант – он был так близко, что мальчик мог сосчитать пятна от табака на его зубах.

– Нет! Я не Дуган Маккензи. Я Дор…

– Твой отец передает тебе привет.

Первый удар мальчик отразил рукой со свежей татуировкой, и обезумел от боли. Слишком поздно заметил он занесенную над виском дубинку. А также сломавший лодыжку и поваливший его на пол ботинок.

Время он теперь отсчитывал ударами. Треском костей и брызгами крови.

Напоследок мальчик успел подумать, что Уолтерз был прав, не веря в него.

Сокровищ ему не найти никогда. И за друзьями тоже никогда не вернуться.

Потому что из мертвых не возвращаются.

Глава первая

Не выгляни Лорелея Везерсток из окна кареты поглядеть на внезапно разразившийся ливень, она не заметила бы обнаженное тело под старым ясенем.

– Отец, присмотри! – Она стиснула худое запястье сэра Роберта, но открывшаяся ее взору картина настолько захватила Лорелею, что она не смогла больше выговорить ни слова.

В четырнадцать лет ей еще никогда не доводилось видеть обнаженного мужчину, да к тому же еще и мертвого.

Он лежал лицом вниз, сильные руки были неподвижно вытянуты над головой, словно он вознамерился плыть по скудной придорожной траве. Жуткие черные синяки покрывали окровавленную плоть. Длинный и состоявший из одних бугров и связок, он настолько не походил на нее, насколько люди вообще могут отличаться друг от друга.

У нее сжалось сердце, и пока карета медленно проезжала мимо, Лорелея изо всех сил пыталась вновь обрести дар речи. Ей стало не по себе от промелькнувшей в голове дурацкой мысли, что бедняга наверняка совсем замерз.

Мертвецы сами холодны как лед. Об этом она узнала, в последний раз поцеловав в лоб мать, прежде чем над той навсегда опустили крышку гроба.

– Что, Утка?

Хотя ее отец носил баронский титул, в Лондоне скромные землевладельцы Везерстоки бывали не настолько часто, чтобы избавиться от эссекского акцента.

Когда-то с акцентом говорила и Лорелея, но за время обучения в мейфэрской школе быстро от него избавилась, сменив на безупречный лондонский выговор. Тем не менее на этот раз вздрогнуть ее заставил не акцент сэра Роберта, а его слова.

Самые жестокие насмешки одноклассниц в школе-интернате Брейтуэйт не шли ни в какое сравнение с издевательствами, которые ей приходилось терпеть в семье.

Утка.

– Мужчина, – заикаясь, пробормотала она. – Тело.

О нет, он, кажется, пошевелился – или это обман зрения? Прищурившись, она прижалась лицом к стеклу, чтобы четче рассмотреть сквозь ливень сбитые костяшки пальцев, сжимавших траву, на руках, изо всех сил тянущих тяжелое тело вперед.

– Стойте, – прохрипела она, охваченная дрожью. – Остановите карету!

– Приспичило, что ли, подвязки трут? – с издевкой произнес Мортимер, ее старший брат, и резко отодвинул шторку окна. – Батюшки! На дороге окровавленное тело.

Три мощных удара по крыше кареты заставили кучера остановиться.

– Он живой, я уверена! – воскликнула Лорелея, нащупывая ручку двери. – Клянусь, он пошевелился. Мы должны ему помочь.

– Я напрасно думал, что дорогая школа избавит тебя хотя бы от малой доли идиотизма, Утка.

Мортимер и в более благоприятные дни редко не хмурил свои густые брови, выражающие едва разделимой линией надменное презрение, предназначенное исключительно ей.

– Ты что, совсем ополоумела, собралась копаться в этой грязи?

– Мы можем поехать через Брентвуд, – дипломатично предложил сэр Роберт. – И оттуда направить за ним карету скорой помощи.

– Тогда кроме гробовщика ему уже никто не понадобится, – умоляла Лорелея. – Мы ведь можем его спасти?

– Никогда в жизни не видел столько крови.

Глаза ее брата потемнели от нездорового любопытства, но никак не от жалости.

– Пойду посмотрю, что там.

– Я с тобой.

Безжалостной рукой он с силой оттолкнул Лорелею с прохода так, что она спиной отлетела на свое обтянутое уже выцветшим бархатом кресло.

– Ты останешься с отцом. Я возьму кучера.

Как обычно, сэр Роберт Везерсток ничего не сказал и не сделал против своего единственного сына, когда Мортимер выпрыгнул из кареты и со стуком захлопнул за собой дверь.

Лорелея нисколько не винила отца в пассивности. Мортимер уже превосходил его и по размеру, и по жестокости.

Ей пришлось прилечь на пульсирующую от боли ногу, чтобы видеть, как мужчины пробираются сквозь серые вечерние сумерки. Еще было достаточно светло, чтобы рассмотреть блеклые цвета уходящего дня.

Несчастного можно было принять за огромное кроваво-грязное пятно на ярко-зеленой поросли весенней земли. При приближении Мортимера и кучера он съежился словно улитка, посыпанная солью. Только в отличие от улитки у него не было раковины для защиты истерзанного тела.

Лорелея сглотнула в тщетной попытке унять бьющееся сердце. Как только мужчину подняли, его руки тяжким ярмом повисли на шеях носильщиков. Хотя Мортимер был самым высоким из знакомых ей мужчин, ноги незнакомца волочились по грязи. Его голова свисала ниже плеч, и она не видела его лица, чтобы понять, в сознании он или нет.

Зато от других частей его тела она не могла оторвать взгляд.

Она изо всех сил старалась не смотреть ему между ног, и в основном ей это удавалось. Однако в тот момент это была не столько скромность, сколько сочувствие к бедняге, достойного лучшего обращения.

Иными словами, она лишь два раза глянула мельком и отвела глаза.

Кровоподтеки уродливыми тенями ползли от лопаток до предплечий его раскинутых рук. Гребни ребер на левом боку были фиолетовыми и на другом – красными. Синяки от ударов тупыми предметами покрывали мышцы живота, словно его много раз били или пинали. Когда его подтянули поближе, Лорелею особенно испугала кровь, как самый дурной знак.

Его тело выглядело так, словно его разжевал беззубый великан. На его плечах, груди, торсе, бедрах вплоть до голеней чудовищным образом открывались целые куски мяса.

Может быть, ожоги?

– Боже милостивый, он еще жив? – Отцовский возглас благоговейного страха напомнил Лорелее, что она не одна в карете. Мужчина спешно открыл дверцу, чтобы помочь втащить раненого внутрь. Его пришлось затаскивать вчетвером.

– Он больше не жилец, если не поторопимся. – Кучер поместил длинные ноги незнакомца в карету так, что они спокойно расположились коленями вплотную к сиденью. – Боюсь, он не протянет нескольких миль до Брентвуда.

Сорвав с себя плащ, Лорелея накрыла им дрожащее на полу тело.

– Мы должны сделать все возможное, – настаивала она. – В Брентвуде есть врач?

– Ага, еще какой.

– Пожалуйста, отвезите нас к нему поскорее.

– Конечно, мисс.

Он закрыл дверь, вскочил на свое место и пустил упряжку отдохнувших лошадей галопом.

Как только они рванули вперед, с растрескавшихся пересохших белых губ незнакомца сорвался полный страдания стон – подобного Лорелея прежде не слышала. Его большая рука, защищая лицо, метнулась из-под укрывавшего плаща так, что сердце Лорелеи разрывалось в груди.

Ожог шел от шеи до скулы, обнажив сухожилия и мышцы.

Судорога жгучей жалости жаркой волной пробежала по коже, резкой внезапной болью сковала тело. Из глаз Лорелеи хлынули слезы, из сжатого горла вырвался крик чистой души, словно она помогала тому раненому животному в устье реки Блэкуотер.

Его дыхание становилось все слабее, кожа, несмотря на синяки, побледнела словно полотно.

Он умирал.

Не раздумывая, она сняла с руки перчатку и нежно прижала свою ладонь к его ладони, обхватив ее пальцами.

– Не уходите, – умоляла она. – Останьтесь здесь. Со мной.

Его грубая грязная рука сжала ее с такой силой, что от боли у нее перехватило дыхание. Он повернулся лицом, но глаза остались закрытыми.

Даже это незначительное действие пробудило в Лорелее уверенность в том, что он все осознает. И, может быть, она каким-то образом поддержала его.

– С вами все будет хорошо, – напевно произнесла она.

– Не ври этому несчастному ублюдку. – Мортимер с отвращением скривил губы. – Он не гусь-подранок, не хромой котенок и не те заблудшие, которых ты вечно привечаешь. Здесь бинтом, тарелкой супа и трогательными песенками не отделаешься, на нем живого места не осталось. Лорелея, он умирает.

– Ты этого не знаешь, – произнесла она резче, чем хотела, и получила хлесткую пощечину за проявленную неосторожность.

– Это ты не знаешь, что с тобой будет, если еще раз заговоришь со мной в таком тоне.

Большинство девушек в подобном случае искали бы защиты у отца, но Лорелея уже давно поняла, что на защиту в жизни рассчитывать не стоит.

Щека у нее саднила, Лорелея опустила глаза. Мортимер принял это как знак покорности, но она так поступила, только чтобы скрыть ярость. Она уже научилась себя вести в моменты его безудержного гнева или нервного напряжения. И с ее стороны было большой глупостью забыть об этом, потому что она точно знала, на что он способен. То, с какой силой ее подопечный сжал ей руку, ничто по сравнению с тем, что она постоянно терпела от брата.

Не обращая внимания на пульсирующую боль в ноге, Лорелея решила не реагировать на Мортимера, а склонилась над раненым убрать черную как смоль мокрую прядь волос с глаз, так страшно заплывших, что он не смог бы их открыть.

Напротив нее с брезгливым любопытством и отвращением лежащего мужчину рассматривал Мортимер.

– Интересно, что произошло с этим придурком. За всю жизнь не видел такого побитого человека.

Лорелея сдержалась и даже вида не подала при упоминании о жизненном опыте. Ему исполнилось всего двадцать лет, и вне стен спортивного зала он видел одну-единственную драку, учиненную им самим же.

– Подозреваешь, здесь не обошлось без бандитов? – с тревогой спросил из-за ее спины сэр Роберт, высматривая в сгущающейся темноте злодеев.

– Вполне возможно, – небрежно произнес Мортимер. – Или он один из них. К сожалению, мы близко к Галлоуз-Корнер.

– Мортимер, – засопел отец, – ты втащил в мою карету преступника. Что скажут люди?

На фамильном гербе Везерстоков красовался девиз «Fortunam Maris» – «Счастье с моря». Но спроси кто-нибудь у Лорелеи, каков девиз ее семьи, она ответила бы: «Quid dicam homines?» – «Что скажут люди?».

Всю жизнь это были любимые слова – и величайший страх отца.

Лорелея открыла было рот возразить, но брат, мстительно сверкнув глазами, словно королевскими сапфирами, ударил ее по губам.

– Если бы я бился об заклад, то ставил бы на то, что его заказали. В обычной драке парня так не калечат, без особых указаний – отомстить или убить. Видать, он из тех джентльменов, кто пытается сбежать от долга, проиграв все подчистую синдикату. Или, может быть, несколько местных отделали его за бесчестие сестренки… Хотя нет, те части как раз не тронули. Не правда ли, Утка? – Лукавое выражение его лица говорило о том, что он поймал взгляд Лорелеи, направленный туда, куда не следовало.

Мучительная краска стыда залила ее лицо, она еще долго не могла заставить себя посмотреть в безжалостные глаза Мортимера. Только глазами они с братом похожи. Отец называл их драгоценностями Везерстоков. Она ненавидела зеркала – из них на нее пристально смотрели глаза брата.

Она потупила взор, полностью погрузившись в изучение грязных ногтей на руке. Ладонь бедняка по сравнению с ее казалась сплошной мозолью. Огрубевшая кожа на костяшках его пальцев, словно на старой туфле, была сбита и сорвана.

Что бы с ним не случилось, он давал отпор.

– Он – не джентльмен, – установила она. – Слишком мозолистые руки. Может, батрак или конюх с какой-нибудь соседней фермы?

Несложно было представить, как он этими руками ловко управлялся с веревкой, чтобы обуздать жеребца. Два огромных великолепных существа, сошедшихся помериться силами в поединке.

– Больше похож на конюха, – фыркнул Мортимер. – Готов поспорить на наследство, он моложе меня.

– Что ты такое говоришь?

Из-за измененных до неузнаваемости черт Лорелея терялась определить возраст мужчины. Ни одной седой ниточки в черных, словно мгла, волосах, и у раздувшихся губ не было ни морщинки, поэтому она поняла, что он не старый, но кроме этого…

– Волосы растут у него не как у взрослого.

– Но он такой большой, – заключила она. – Так как на груди очень сильные ожоги, понятно, что все волосы опалились.

– Я говорю не о его груди, дура, о его пах…

– Мортимер, прекрати, пожалуйста!

Лорелея вздрогнула. Слова прозвучали почти как выговор, так строго, насколько хватило смелости у отца. Мортимера это очень разозлило. Ей повезло, что он успокоился, хотя, может быть, впервые в жизни Лорелея жалела, что брат не договорил до конца.

Дорога была так ухабиста, что экипаж страшно трясло, и Лорелея едва не упала на раненого. Его грудь поднялась, но вместо стона боли из горла вырвался только жалкий хрип и бульканье.

– Простите. Я не хотела, – всхлипнула она.

Потеряв равновесие, она упала на колени, повиснув над ним, и слегка коснулась его пальцами в поисках опоры, стараясь не причинить боли его содрогающемуся телу.

Но тщетно. Он был одной сплошной раной.

Слезы брызнули у нее из глаз и упали на его израненные пальцы.

– Утка, может, все-таки сядешь? – самоуверенный голос отца напомнил ей набирающий силу звук свистка оставленного на плите чайника. – Не подобает благородной барышне ползать по полу.

Вздохнув, она облокотилась на обитое золотым бархатом сиденье, пытаясь подняться и снова сесть.

Но почувствовала, как кто-то с силой дернул ее за локоть, не давая подняться.

– Лорелея, я сказал – сядь! – негодовал сэр Роберт.

– Я не могу, – задыхаясь, с опаской промолвила она. – Он не отпускает меня.

– А это что еще здесь такое? – Мортимер стер с напряженных мышц предплечья несчастного грязь, но под ней темнело пятно. Когда он очистил получше, начал проступать рисунок с искусными углами и изгибами, отталкивающий и притягивающий одновременно, а также четкий и ясный, если бы не многочисленные раны.

– Птица какая-то? Змий-искуситель?

– Нет, – покачала головой Лорелея, внимательно изучая причудливые очертания. – Это дракон.

Глава вторая

Вдох причинял ему нестерпимую боль, выдох – непереносимые страдания, – и каждый длился как будто целую вечность.

Стараясь не поддаваться панике, едва не вызванной страхом и болью при пробуждении, он лежал в полной темноте с повязкой на глазах. Он начал восстанавливать череду событий. Неистово с твердой решимостью восполнял в памяти горестную летопись произошедшего.

Что он знал: он человек, рожденный в скудельнице. Повитух, отправивших его в чуждый мир, звали огонь и мучение. Братьями ему были вороны, пировавшие мертвечиной.

Огонь был щелочью, химикатом, которым облили трупы, чтобы быстрее разложились.

Мучение и больше ничего.

Он страдал амнезией. Смысл слов для него ничего не значил. Бестелесные голоса постоянно повторяли это с возрастающим интересом.

Голова была настолько повреждена, что им пришлось полностью забинтовать ее, оставив только рот. Постоянные головные боли не давали ему покоя, и в особенности непрерывная пульсирующая боль в виске.

Он жил в Англии, но не помнил где.

У него было пять переломов: сломана левая лодыжка, два ребра, ключица, нос.

В глазу что-то лопнуло, от чего тот покраснел и вздулся.

Вчера он сел и смог приподнять раненое плечо немного выше, чем прежде, хотя оно все еще оставалось крепко прижатым к груди повязкой.

Ожоги перестали мокнуть, покрылись корками и струпьями и начали зарубцовываться.

И хотя он не видел, но слышал превосходно.

Все, что знал о себе и своем окружении.

Уже несколько недель он находится среди незнакомых людей.

Внимательный врач: доктор Холкомб. Человек с грубым голосом и осторожными руками, работающий резковато, но действенно. Холкомб собрал почти всю информацию о врачах, разбирающихся в медицине и нет.

Дряхлый старый дурак: сэр Роберт Везерсток, граф Саутборн. Обеспокоенный. Удрученный. Нерешительный. Постоянно возился с чем-то, что издавало глухие щелчки. Часы? Его шаги шаркали по полу, как по наждачной бумаге, а голос, когда он говорил шепотом, часто дрожал.

Человек, которого он хотел убить: Мортимер Везерсток. Тот, кто презрительно и колко разговаривал с другими. Каждое замечание было странным и мрачным. Каждый ответ – оскорблением. Его шаги гремели, словно удары молота, расшатывая и без того натянутые до боли нервы. В те редкие моменты, когда приходил Мортимер, резко поднималась температура. В сердце клокотала ненависть, а с губ срывалось яростное рычание.

И наконец… она.

Девушка, ради которой он просыпался.

Доктор Холкомб обращался к ней «мисс Везерсток». А двое других – «Утка». Если бы он мог с этим что-нибудь поделать… они бы ее больше так не называли.

Губы раздвигались в дыхании, освященном воспоминанием о ней, и он уронил на сердце не зафиксированную повязкой руку.

Он страстно желал узнать ее имя – сильнее, чем вспомнить свое.

Вспыхнувшее чувство беспокойным жаром разлилось по щекам.

Ее божественный голос вернул его из безвозвратно манящей пропасти, над которой он парил в лихорадке первые дни.

– Не уходите, – бормотала она. – Останьтесь здесь. Со мной.

Так он и поступил.

Он остался жить только потому, что она велела ему.

Каждый раз, когда смерть соблазняла его избавлением от страданий, он медлил в ожидании еще раз услышать наставления нежным тембром голоса. И так снова и снова. Легкое прикосновение пальцев к его ладони почему-то затмевало ужас пустоты его прошлого. И сразу становилось неважно, кто он. И что с ним станет.

Он с все большим нетерпением ждал ее визита.

Когда его приводили в порядок, промывали раны, накладывали швы или всего лишь меняли повязки, она была рядом. Прикасалась к нему. Еле слышно шептала слова утешения и хвалила за то, что выздоравливает. Она предвещала ему полное восстановление.

Иногда она ему пела высоким, нежным голосом… но лишенным артистизма и выразительности. Боже, это было просто ужасно. Но едва она заканчивала петь песню, он готов был заложить душу дьяволу, чтобы она спела еще.

К чему тогда небо и земля, если нет ее?

Ни к чему.

Она была его молитвой в ночи. Его песней во мраке. Его прошлым и настоящим. Его будущим.

И он еще ни разу ее не видел.

Не имело значения, как она выглядит. Его сердце уже решило биться ради нее.

Уши пронзил звук ее неровных приближающихся шагов, он пытался восстановить дыхание от сдавившего грудь волнения.

Он сглотнул, как только едва слышно открылась на хорошо смазанных петлях дверь. Ее шаги звучали в унисон с ударами его сердца. Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук.

Она что-то поставила на тумбочку справа от него, и по тому, как слегка прогнулся матрац, он понял, что она устроилась у его изголовья. Усилием воли он поборол желание повернуться к ней. Скрутиться калачиком вокруг нее. Он сжал лежащую на груди руку в кулак. Он задрожал, понимая, что она прикоснется к нему, но не знал когда.

Моменты между ее появлением и прикосновениями были самыми мучительными.

Он никогда не разговаривал с ней. Никогда не дотрагивался до нее. Не потому, что его израненное тело не позволяло это сделать, но потому, что он был абсолютно уверен, что его руки запачкают ее совершенство. Он представлял себе их грязными. Запятнанными таким позором, который невозможно смыть.

Всякий раз, как только он открывал рот что-то сказать, страх вызвать у нее отвращение и того, что она оставит его, ледяными пальцами сдавливал горло. Погружая в удушающее безмолвие.

Если он останется неподвижным… она не уйдет. Если он ничего не скажет, то не обидит ее.

Если он не будет дышать, то она, вероятно, прикоснется к нему.

К его бесконечному удивлению… это неизменно срабатывало.

Словно ответом на молитву, ее пальцы прикоснулись к его запястью, поднимая здоровую руку, чтобы обхватить ее двумя маленькими ладонями.

– Потрясающая новость, – пропела она восторженным шепотом, словно выдавала невероятную тайну. – Доктор Холкомб сегодня снимет с головы повязки.

Ее слова дошли до него только через минуту, и он открыл рот от удивления. Не только потому, что появился шанс снова видеть. Или дышать через нос. Но и потому, что она крепко прижала его руку к своей груди. Чуть ниже горла.

Завязки царапнули костяшки его пальцев, и ряд пуговичек вдавился в ладонь.

Она прижала щеку к его пальцам, и он почувствовал ее улыбку.

Воистину, дуракам счастье, теперь он может умереть спокойно. Он заставил ее улыбнуться.

Доктор Холкомб вошел уверенно, широко шагая.

– Ну что, старина, как насчет того, чтобы снова посидеть?

Раньше доктору Холкомбу он отвечал. Словами. Когда они были наедине. Ему никогда еще не приходилось говорить при мисс Везерсток, к тому же прижимающей его руку к своей груди.

Должно быть, он кивнул, потому что почувствовал, как сильные руки Холкомба оказались между подушкой и плечами. Им троим пришлось повозиться, прежде чем в очередной раз его усадить.

Закружилась тьма, и мир опрокинулся.

Она не отпустила его. Схватив за руку, удержала его, словно якорь. Постепенно головокружение и звон в ушах прекратились, затихая, словно вибрация струны какого-то щипкового инструмента, теряя яркость и остроту, пока бесследно не исчезла.

– Вы готовы? – спросил Холкомб.

Он сглотнул и кивнул.

Едва слышный стрекот ножниц эхом отдавался у него в голове. Он задержал дыхание, когда ослабла тугая повязка, и ее рука сжала его крепче. Он не понял, кто из них дрожал. Может быть, они дрожали оба.

Сначала сняли бинты в нижней части лица, затем с глаз, которые он тут же вылупил.

В золотом очертании плясали сапфиры.

– Вы меня видите? – прошептала она, чуть дыша.

Он должен ей ответить. Воистину должен. Но казалось, все на свете перестало слушаться его. Ни одно слово не могло пробиться сквозь толщу его горла.

– Закройте глаза, пожалуйста, – отрезал доктор Холкомб.

Он с досадой повиновался и покорно дал врачу промыть мокрой теплой тряпкой нос, затем он сразу же, как только улучил момент, открыл глаза. Его пристальный взгляд жаждал ее.

– Вы меня видите! – воскликнула она.

Видит ее? Он поглощал ее. Пожирал ее. Заполняя мельчайшими подробностями опустошенную память с нечеловеческой точностью. На самом деле он больше ничего не мог видеть. Да и не очень хотел.

Пухленькие щечки с ямочками, сиявшие очаровательной улыбкой. Полные чувственные губы. Копна непослушных темно-медовых кудрей, разметавшихся поверх простого персикового цвета платья.

Он понял, что не поэт, потому как слова, приходившие ему на ум, одновременно грубы и неуместны.

У него не было идеала, с чем сравнивать ее. Ни одной метафоры. Но он вспомнил статую ангела, возвышавшуюся над тюремным двором. Нежную и в то же время торжественную, с каменными волосами, струящимися на сложенные в молитве руки. Ее голова была слегка наклонена, и благосклонный взгляд словно охранял покой усопших.

Мысль о том походившем на нее ангеле, скучавшем по нему, любившим его, считавшим его ушедшим, давала силы ползти, невзирая на переломы и ожоги, под проливным дождем к обочине дороги.

Но за эти несколько недель, проведенных в темноте, размышляя через боль, он кое-что осознал. Никто за ним не пришел, хотя старый граф раструбил о нем по всей округе. Он очнулся в могиле для нищих, его спасли, постылого и никому не нужного.

Или хуже того. Проклятого.

У него были враги. Те, кто избил его до полусмерти. А может даже, они считают, что и вовсе убили.

А теперь… у него появился настоящий ангел. Тот, кто вернул его к жизни. Воплощение красоты, не передаваемой ни одним художником. Ее лицо – творение любящей небесной руки.

Она была юной. Совсем юной.

А он? Он так не думал. Он чувствовал себя старым как мир.

Несмотря на то что полуденного света в помещении вполне хватало, они задернули шторы и зажгли одну-единственную свечу, для первого знакомства. Она вся будто сияла изнутри, излучала свет одновременно таинственный и чистый. Ее широко открытые лазоревые глаза сверкали подобно драгоценностям на фоне чистой, точно покрытой золотом кожи. Она, определенно, была слишком мягкой, чтобы быть настоящей. Слишком божественной, чтобы быть смертной. Слишком золотой, чтобы быть созданной из глины, как он.

А он…

«О черт меня побери! – думал он. – На кого я похож?»

Ему нужно… кое-что. То, чего нет ни в темном шкафу у дальней стены, ни на тумбочке, но…

Вот оно. Над раковиной цвета слоновой кости справа от него.

Зеркало.

– Вам сейчас… лучше не смотреться.

Нос сморщился от беспокойства, а на лице она, поняв истинную причину его смятения, с трудом сохраняла выражение напускного хладнокровия.

Его плечи обессилили и поникли. Он хотел вырвать себе глаза. Хотел, чтобы она отвернулась. Оставила его. Его сердце съежилось, будто охапка сырого мусора, брошенного в огонь.

Потому что она подтвердила его худшие опасения.

– Я – чудовище, – простонал он.

Неужели это его голос? Такой скрипучий и шершавый, как та выгребная яма, из которой он выбрался.

Черт, неужели это первые слова, сказанные им ей?

– О нет! – Она еще сильнее сжала его руку. – Не смейте так думать! Вы – чудо! Настоящее чудо.

Блеск ее глаз был так убедителен, что он не мог смотреть в них.

– Вы не должны лгать. – Взглянув на впечатляющие, курчавые, точно баранье руно, бакенбарды доктора Холкомба, он ощутил спазм в желудке от мрачной пустоты.

– Нос ваш срастается не так ровно, как я надеялся, и опухоль больше, чем я ожидал. Что насчет остальных… ваших легких ранений, то их исцеление займет не так много времени. Чуть больше потребуется на лодыжку, на нее не следует наступать, пока я через несколько недель не освобожу вас от гипса.

Доктор наклонился, чтобы взять свечу и, держа ее перед глазами, проверить реакцию зрачков.

Он сжался, словно хотел спрятаться от мужчины. Эмоциональный порыв был настолько мощным, что он, не желая того, вздрогнул. По коже побежали мурашки, а в крови загудели свирепость и… страх.

Холкомб сделал вид, что не заметил.

– Хотя ваш глаз все еще красный, он реагирует на свет и движение. Вы видите так же, как прежде?

Правда была в том, что он понятия не имел.

– По-моему, я прекрасно вижу.

– Все сказанное мисс Везерсток верно. Ваше выздоровление – не что иное, как чудо. Честно признаюсь, я не ожидал, что вы выживите.

– Вот видите? – подбадривала она. – Чудо, а не чудовище. И потом, чтобы считать себя чудовищем, нужно сначала совершить что-нибудь чудовищное.

Он совершил.

Это откровение камнем прокатилось по всему телу. И доказательством служила его свирепая неосознанная реакция на все и всех.

Кроме нее.

Продираясь сквозь болезненную пустоту своего разума в поисках хотя бы малейшего намека на прошлое, он так ничего и не обнаружил. Он ничего о себе не помнил. Ни имени. Ни возраста. Ни происхождения. Даже цвета волос и глаз.

Тем не менее мощные, почти животные знания открывали ему ужасающее представление о своей сущности.

Он понял, что знает о вещах, о которых могло знать только чудовище. Заметил то, что заметило бы только чудовище.

Он смог бы убить. Вот тем декоративным ножом для открывания конвертов, подушкой, что под головой, кувшином для воды, разбив его вдребезги. Он смог бы и всегда мог вспарывать артерии, а если надо, то и горло целиком. Он точно знал, как нанести смертоносный удар. И сколько времени на это потребуется. Где применить силу, а где лишь нажать.

Боль была не только тираном, удерживающим его ни на что не способным, прикованным к этой кровати. Она была его инструментом. Его другом. Единственным другом, которого ему удалось вспомнить.

И как же так случилось, что он ничего о себе не помнил, однако с точностью сохранил навыки?

Прикосновение доктора вызывало непонятное отторжение. Сильный с холодным взглядом мужчина. Тот, в ком было больше силы, чем в нем.

Пока что.

Этого он не мог терпеть. Почему?

Он уничтожающе уставился на доктора Холкомба, измерявшего пульс на его горле.

Холкомб неодобрительно взглянул на него, прежде чем встать.

– Я, пожалуй, схожу к барону и расскажу новости. – Он задержался в дверях. – Мисс Везерсток, не желаете составить мне компанию?

– Я останусь и прослежу, чтобы наш пациент съел хотя бы несколько ложек супа.

– Вы уверены, что вам стоит находиться наедине с…

– С нами будет все хорошо, доктор Холкомб, спасибо вам большое за все.

Даже ее отказ звучал как комплимент.

Доктор подозрительно сощурил глаза.

– Как вам будет угодно.

И они остались одни.

Неужели она услышала, как бешено колотится его сердце? Увидела, как быстро поднимается и опускается его грудь? Чувствовала ли она, глядя на него, что-нибудь еще, кроме жалости?

Она выпустила его руку и потянулась за тарелкой супа у его кровати.

Растерявшись, он положил опустевшую руку снова на сердце, которое скорее болело, чем билось.

– Проголодались? – спросила она.

Не в силах опять найти слова, он лишь кивнул. Он не мог думать о еде. Не перед ней. Она – леди, изысканность проявлялась в каждом ее жесте. А если он сделает что-то неприличное?

– Очень хорошо. – Она подняла ложку. – Я кормила вас каждый день, все время, пока вы здесь. Это ваш любимый.

Неужели? Он взглянул на коричневую жидкость, в которой что-то плавало.

– Не возражаете, если я первая попробую? – Она поднесла полную ложку того, что напоминало бульон с водянистыми овощами, к своим полным розовым губам.

У него пересохло во рту, неотрывно глядя, как она пробует ароматный кусочек тушеного мяса. Он убрал руку с груди и прикрыл ею свои чресла.

– М-м-м, – простонала она, выражая высокую оценку. – Сегодня особенно вкусно.

Сбитый с толку реакцией своего тела на нее, он скрестил бедра и, пошевелившись, застонал от боли.

– Вы должны есть, чтобы выздороветь. – Ее глаза превратились в озера сострадания. – Неужели ничего нет такого, что заставило бы вас хоть немного поесть? Что бы это могло быть?

– Ваше имя… – Слова исчезли прежде, чем он закончил выражать свою мысль. Она быстро заморгала и, затрепетав, чуть было не выронила тарелку. Она порозовела, словно персик, вспыхнула от смущения. Он отметил это на будущее.

– Лорелея. Меня зовут Лорелея Везерсток.

Лорелея. Он не отважился повторить ее имя. Оно слишком прекрасно. Слишком поэтично. Сначала ему нужно потренироваться. Научиться произносить его, прежде чем обращаться к ней.

– Вы человек слова? – спросила она.

Его сердце остановилось.

– О чем вы?

Был ли он человеком слова? У него появилось зловещее предчувствие, что нет.

– Вы сказали, что поедите.

– Ах… да. – Это он мог сделать. В тот момент он действительно понял, что никогда не нарушал обещаний, данных Лорелее. Он сдержит свое слово или умрет ради нее.

Она опустила ложку, зачерпнула еду и поднесла к его губам.

Как только он начал есть, она непроизвольно повторяла за ним все его движения, открывала и закрывала рот, подобно зеркалу. Проглатывала, когда он глотал, как будто обучала его принимать пищу.

Она его совершенно ошеломила, он даже не почувствовал вкуса еды, пока не съел вторую ложку.

Она говорила правду. Еда была очень хороша. Суп приготовили из темного соленого мяса, сладкой моркови, картофеля и зелени, и его изумительный вкус он не мог ни с чем сравнить. Что-то ему подсказывало, что он не привык к хорошей еде.

Дотронувшись языком до ложки, он подумал, что это недозволительная близость – делить с Лорелеей один и тот же столовый прибор. Пробовать то, что пробовала она. Прикасаться ртом к тому, чего касалась она.

Может быть, она была тем секретным ингредиентом, благодаря которому еда оказалась такой вкусной?

– Вам, наверное, интересно, из-за чего этот бульон получился таким вкусным, – догадалась она.

Он моргнул. Неужели она умеет читать мысли? Он сразу отбросил эту нелепую идею. Если бы это было так, она бы с криком выбежала из комнаты.

Он почувствовал, что не в состоянии глотать, глядя на ее губы, ее глаза, ее волосы, ее шею, то, что ниже шеи или… в общем, на самом деле, на всю ее целиком. Он загляделся на маленький непослушный завиток, непринужденно торчащий у мочки уха. Тот танцевал и мерцал в свете одинокой свечи, словно бриллиант, радужно переливаясь всеми оттенками синего, зеленого и розового. Может быть, он создан из перламутра?

Она протянула ему очередную ложку, и его внимание привлекло синюшное пятно у нее на запястье. Синяк проступал сквозь тонкое кружево ее рукава. Фиолетового оттенка, начинающий приобретать неприглядную желтизну. Она ушиблась?

– Это – соль, – таинственно сказала она.

– Это – что? – Он задумался, и, посчитав, что он долго не жует, она влила еще ложку супа ему в рот.

– Соль с реки Блэкуотер – лучшая в мире и самая редкая. Ее очень трудно произвести, потому что ее очень мало, но у нас, местных, есть способы. – Она одарила его таким озорным подмигиванием, что он едва не подавился.

Лорелея. В ее имени та же копна кудряшек, что и в непокорных льняных локонах, что струясь ниспадали на плечи. Короткие пряди сиянием обрамляли лицо. Очень даже подходит. Такое прекрасное имя, и почему они?..

– Почему они зовут вас уткой?

Даже в золотом свете было видно, как она побледнела.

– Вы не знаете?

Он покраснел вместе с ней, жалея, что сказанного не воротишь. Или не выдерешь этой самой ложкой свой глупый язык. Да он готов был сделать что угодно, лишь бы не видеть этой униженности в ее глазах.

И все потому, что она неровно ходит. За этим что-то скрывалось. Он должен был догадаться.

Но он все же надеялся, что прозвище скорее ласковое, нежели глумливое. Данное в семейном кругу девочке, склонной спасать осиротевших утят или что-нибудь подобное. В моменты его просветления она рассказывала ему о своем маленьком зверинце. И в эти благословенные моменты он не желал избавиться от бренной плоти, слушая ее рассказы о шаловливых выходках животных.

Он понимал, что облачен в чужую рубашку с длинным рукавом. Жуткие струпья растянулись по всей руке, туловищу и опускались ниже талии. Он не мог их видеть, но явственно ощущал их угрожающее присутствие на теле по постоянному дерганью и не проходящей боли.

– Давным-давно я сломала лодыжку, – пробормотала она. – Прямо как вы. Но мою вовремя… не вылечили.

Зачерпывая еще одну ложку супа, она заставила себя улыбнуться, тем самым давая понять, что не желает продолжать этот разговор.

Он послушно ел.

Звук шагов тяжелых сапог нарушил возникшую тишину. Большой, светловолосый, мускулистый – подобным образом он представлял себе негодяев, именно так Мортимер Везерсток и выглядел. С видом князька, наблюдающего, как забивают скотину к его ужину, он окинул взглядом обстановку. И эта новая бойня была и отвратительной, и захватывающей.

– Доктор Холкомб сказал, что страдалец пробудился… Боже милостивый. – Его красивое румяное лицо скривилось в гримасу. – Как тут все уродливо комично. Хуже, чем я думал, Утка.

– Не хуже! – Она недовольно фыркнула брату. – Не хуже, – и быстро снова повернулась к нему, чтобы успокоить. – Доктор Холкомб сказал, что вам очень повезло – ведь дождь шел в тот день, когда облили щелочью ваше… тело. – Она прошептала последнее слово, словно оно что-то пикантное. – Вода ослабила ее воздействие. Вам снова повезло, что через ожоги не попала инфекция. И теперь, когда струпья зарубцуются, вы полностью исцелитесь. А пока… лучше вам не смотреться в зеркало, хорошо? Обещае-те мне?

Он открыл рот, чтобы возразить, но полная ложка супа вновь заполнила его, и он не смог даже пискнуть.

Его шаловливый ангел был хитроумнее, чем он себе представлял.

Он пристально смотрел на обоих, разжевывая особенно жесткий кусочек мяса из супа.

Мортимер коснулся плеча Лорелеи своими холеными ухоженными пальцами, и та вздрогнула, будто ее ужалила оса.

Его сердце бешено заколотилось. Синяки на ее запястье… размером с палец. С два пальца. И если бы она подняла рукав, – он готов поспорить, – то увидел бы и другие. Там, где ее грубо хватал этот нависающий над ними неуклюжий мужлан.

– Вы правда ничего не помните? – Мортимер почесал голову. Его волосы были на несколько оттенков светлее, чем у сестры. – Ни своего имени? Ни своих родителей? Ни где вы живете?

Каждый раз, когда он пытался вспомнить то, что не мог, его охватывало раздражение. Как и сейчас. Глотая вареное мясо, он покачал головой.

– Про такое я уже слыхал… – Мортимер пригладил пробивающиеся над верхней губой усики, напоминавшие цыплячий пушок. – У солдат и тому подобных. Вы солдат?

Что за чертовски дурацкий вопрос.

– Я не знаю.

Их взгляды встретились, и его взор приковали полные ненависти голубые глаза Мортимера.

Если волосы Лорелеи были медово-пшеничные с темно-золотыми прожилками, а ее безупречная кожа загорела от постоянного пребывания на солнце, то Мортимер был попросту… желтым. Даже скорее землистым. Его волосы, его смехотворные усики, его бледная кожа нездорового оттенка, выглядевшая еще болезненнее в сочетании с шелковым домашним халатом горчичного цвета.

Он напоминал обезьяну. Слишком длинные руки на коротком туловище. Согбенный, безразличный, хотя и наделенный грубой силой. Желтая горилла – едва достоин называться человеком.

– Вот еще одна. – Лорелея поднесла следующую ложку супа, чтобы разрядить напряженную обстановку в комнате. – И с этим покончим, хорошо?

– Как вам кролик? – спросил Мортимер.

– Кролик? – Между бровями у нее появилась милая морщинка. – Повар ничего не принес с рынка, а ты в результате кое-что поймал в силки?

– Нет, – растягивая единственный слог, переполненный предвкушением пытки, произнес Мортимер.

– Мортимер… что ты сделал? – Убрав полупустую тарелку в такой спешке, что залила супом стол, Лорелея встала напротив брата.

Страх, непонятный юноше, охватил ее черты лица.

– Зачем затруднять себе жизнь установкой силков для кроликов, когда на заднем дворе в клетке уже есть превосходные экземпляры? – Мортимер явно наслаждался, наблюдая, как исказилось лицо сестры. Ужас от потрясения постепенно сменился глубокой печалью.

– Нет, – зарыдала она, хватаясь за горло. – Мортимер, как ты мог!

Ее брат пожал плечами.

– Да ладно тебе, Утка. Это всего лишь кролики. Какая разница, поймаю я их силками на поле или возьму из клетки?

– Ты знал, что они мои, я их спасла от голода, когда они остались сиротками. У них были имена, Мортимер! Они были моими друзьями!

– А теперь они стали твоей едой, – самодовольно сказал Мортимер.

– Мы… ели их. – Вся краска сошла с ее лица, по которому пошли лиловые пятна. Лорелея прижала рот ладонью, ее передернуло один раз, другой, затем она бросилась из комнаты так быстро, насколько позволяла ее хромота.

– Смотреть на то, как она бегает, всегда меня веселило, – хихикнул Мортимер.

Не способный дотянуться до нее со своей кровати из-за проклятых ран, юноша наблюдал, как Лорелея, держась за стену, спасалась бегством, исчезая за углом разъяренным облаком кудряшек.

Желчь разлилась в его груди, заполняя рот тягучей жидкостью. Его скулы свело, и к горлу подкатил ком жгучей ярости, раскаленной, словно угольный брикет в камине.

– Что за дурочка, – сочувственно произнес Мортимер. – Даже если она и собиралась выпустить на свободу тех тварей из клетки, они в любом случае оказались бы у меня в силках. Или на прилавке мясника. Поймем ли мы когда-нибудь женщин?

– Вы… сделали это нарочно. – В конце концов он совладал со своим горлом и резко произнес слова, преодолевая гнев. – Чтобы обидеть ее.

Голубые глаза превратились в гранитно-серые.

– Поосторожнее, калека. Отец сказал, что вы можете остаться у нас, но только потому, что я этого хочу.

– Зачем? – Он имел в виду жестокое обращение Мортимера со своей дорогой сестрой, но тот понял его иначе.

– Мне скучно. – Мортимер еще раз повел плечом, словно подчеркивая свое безразличие. – А вы загадка, которую я хочу разгадать.

Гнев не утихал. Он разлился по телу расплавленным металлом, застывая в форме будущего оружия. Добрался до беспрестанно пульсирующей сломанной лодыжки. Дробью проник в голову. Острым уколом – под ребра при каждом вдохе. Он придавал ему сил, воссоздавал его.

Этот гнев придаст ему сил. Безусловно… но не сейчас. Потом, когда окрепнет.

Мортимер продолжил:

– Вы бы видели себя. Когда ожоги пузырились, а потом лопались. Это было самое отвратительное. И Утка постоянно крутилась у доктора Холкомба под ногами, играя в медсестричку. Травы принесет с болота. И давай готовить для вас зелье. Удивляюсь, как она вас не отравила или не накормила какой-нибудь ерундой.

Они оба уставились в коридор, в котором скрылась девушка.

– Не привязывайтесь, – презрительно фыркнул Мортимер. – Вы для нее лишь очередная дикая зверушка. И как только вы подлечитесь, она вас выпустит на свободу, чтобы вы снова влезли в какое-нибудь дерьмо. Она никого из своих подопечных долго не держит. Тем более, какой интерес может быть между высокородной калекой и худородной калекой. Хотя было бы уморительно понаблюдать за тем, как вы вдвоем куда-нибудь идете.

Жар в его венах молниеносно превратился в лед. Закалял его. Его кровь успокоилась, ожидая нового приказа. Он настроился на вспышку гнева, на адское пламя ярости. Но нет. Он понял, что испытывал это чувство прежде. Прежде, чем лишал жизни.

Или жизней.

Невозмутимо. Хладнокровно.

«Итак, – спокойно думал он. – Я все-таки чудовище».

И в этот момент он был этому рад.

– Вы считаете себя опасным, так ведь? – безошибочно определил Мортимер.

– Ничем я себя не считаю.

– Может быть, так и есть. Знаете, мы с доктором Холкомбом ходили к тому открытому могильнику, заполненному жертвами холеры из Ист-Энда. Королева хорошо заплатила, чтобы их похоронили подальше от города. Вперемешку с теми трупами бросили, так, для разнообразия, несколько тех, кто встретил свою судьбу на Галлоуз-Корнер. Иногда… прежде чем заполненный могильник закроют плитами, одна или две жертвы убийства попадают в эту груду.

Мортимер наклонился, неприятно приблизив свое большое квадратное лицо.

– Доктор Холкомб говорит, что вы слишком крупный и здоровый, чтобы страдать холерой. У вас синяки вокруг шеи, но они не от веревки. Так кто вы, нам интересно? Преступник или жертва?

Может быть, и тот и другой.

Мортимер нежно потрепал его раненую руку.

– Не исключено, что когда-нибудь выяснится, кто из нас опасней…

Мортимер выпрямился, насмешливо фыркнул и, резко развернувшись, вышел, непринужденно сцепив руки за спиной.

Он задрожал в свете одинокой свечи, браня свое беспомощное тело. О, Мортимер Везерсток найдет, как выгодно его пристроить…

В один прекрасный день он накажет брата Лорелеи за все синяки на ее невинном теле.

За то, что он заставлял ее плакать.

Глава третья

Лампа в руке Лорелеи дрожала, обращая полуночные тени в зловещие призраки, пока она, с трудом передвигая ноги, кралась по коридору. Казалось, что громкие удары ее сердца эхом отражаются от стен восточного крыла Саутборн-Гроув. А ее дыхание в полной тишине гремело, как выстрелы скорострельного пистолета. Оно было настолько громким, что его могли слышать призраки.

Разбуженная ужасными звуками, она подумала, что это снова Сайрус и Жанна д’Арк. Вой и драка. У гончих было всего семь ног, три глаза и один хвост на двоих, однако они продолжали играть, как щенки. И временами игра принимала серьезный оборот.

Однако они не были ночными животными.

Саднящие душу звериные крики привели ее к его комнате. Она застыла перед дверью, прижав ухо к холодному дереву.

Ни одно из известных ей животных не способно издавать такие звуки.

И ни один человек.

Мучения, вызывающие такие почти потусторонние крики. Завывания. Мольбы. А потом долгий жалобный стон, слишком хриплый для плача, но не доходящий до пронзительного визга.

Что-то в этом шуме заставило кончики ее пальцев в сомнении замереть на дверной ручке. А если он там не один? Может, его кто-то терзает? Очень похоже. Надо ли ей идти на помощь?

А если его терзал Мортимер?

Она решительно распахнула дверь и ворвалась в комнату.

Лорелея не знала, радоваться ей или печалиться оттого, что его огромное тело сражалось исключительно с темнотой.

И какие демоны не давали ему спокойно спать?

От веревок доктор Холкомб освободил его пару дней назад, и теперь эти длинные сильные руки с пугающим отчаянием отражали незримых нападавших.

– Вам меня не достать, – рычал он. – Не сегодня.

Кто на него нападал? За что?

Фонарь она поставила у двери, решив, что приближать его к молотящим воздух конечностям небезопасно. Осмелившись подойти, Лорелея увидела, как влажные простыни обвили его сухощавые вертящиеся чресла. Его пижама валялась на полу, словно он, сорвав ее с тела, намеренно отбросил подальше.

Лицо его оставалось в тени, мечась из стороны в сторону так, что на шее вздувались жилы.

– Только дотронься этим до меня, и ты пожалеешь, – предупредил он.

– Я? – сложив руки, пискнула она.

– Клянусь, я выпотрошу тебя тупым ножом и поимею твой труп!

– Простите? – выдохнула она.

Его голос казался моложе, чем днем. За бравадой слышалась нотка страха.

– Отпустите меня! – угрожал он. – Отпустите… меня, – теперь умолял он.

Умолял. И наносил удары. Сражение, как становилось все очевиднее, он ужасающе проигрывал.

«Боже милостивый! Пусть это будет ночной кошмар, а не… воспоминание».

Лорелея должна это остановить. Любым способом.

Его огромные кулаки все равно что молоты. Это ей известно. Но как она могла не подойти?

Драгоценные секунды ушли на разработку плана. Где можно коснуться мужчины, терзаемого жутким кошмаром, и не получить увечий? Пугливого коня хватают за холку. Змею сжимают под челюстями. Кролика берут за обе ноги и держат вверх тормашками, пока прилив крови к голове его не успокоит. Собаке вцепляются пальцами в горло, как зубами вожак стаи.

Ты их гладишь, успокаивая. Чтобы заслужить их доверие, ждешь, когда они сами сделают первый шаг навстречу.

Однако для своей же безопасности зверя сначала надо приручить.

И главное – ни за что не касаться морды ни крупных, ни мелких тварей.

Но мужчина? Что он за зверь? Не зная, как успокоить неистовую душу, она хотела уйти. И не могла.

Он тяжело застонал, когда она решила подойти к кровати. Его щеки были мокры от слез. Черные волосы спутались от пота.

Его кто-то терзал. Этого она вынести не могла.

Костяшками пальцев он чуть не поразил ее в горло, она едва увернулась, успев опереться ладонью на его перевязанную бинтами грудь.

– Проснитесь, – произнесла она, слегка тряся его за плечо. – Придите в себя.

Две огромные ладони схватили и сжали ее руки как железные кандалы. Когда он, задыхаясь, проснулся, все его тело дрожало, будто в конвульсиях. Он оторвал ее ладони от своего тела.

Боясь, что он сломает ей кости, она сама не сдержала стона пронзившей ее боли.

К ее удивлению, он ее не отпустил.

Он уставился на нее, его глаза были двумя вулканическими жерлами ярости. Зубы оскалились, острые и грозные. Он так тяжело дышал, будто только что на полной скорости пробежал лье.

Это был не тот мужчина.

Этот мужчина… просто чудовище.

– Это я, – пропищала она. – Лорелея.

Он отпустил ее так же стремительно, как схватил.

У него вырвался хриплый стон, когда он поглядел на свои руки так, будто те его предали. Он словно хотел избавиться от них.

Не обращая внимания на жгучую боль в руках, Лорелея осторожно провела пальцами по его горячему от лихорадки лбу. От ее прикосновений он вздрогнул.

– Это был только сон, – проворковала она. – Вы в безопасности.

Хотя он молчал, из уголков его глаз нескончаемым потоком текли слезы, сливаясь со струившимися со лба ручейками пота.

У него перехватило дыхание. Глубокие борозды легли между бровями, и все лицо напряглось.

– Вам больно, – громко сказала она.

Он снова что-то себе повредил? На груди повязка держалась прочно, как и бинты на плече, шее и правом боку, на его быстро заживающих ожогах. Ей послать за доктором? Или самой набраться смелости и проверить под облепившем чресла и запутавшимся вокруг ног одеялом?

– Чем я могу помочь? – лихорадочно спросила она.

За все то долгое мучительное время, что они выхаживали его, он не плакал. Ни разу.

И если он сейчас заплакал, значит, он совершено измучен.

– Где болит сильнее всего?

Ей в лицо смотрели черные глаза с покрасневшими белками, словно в поисках ответа на вопрос, который он не решался задать. Между ними протянулись и сплелись нити доверия, добавляя мягкий пастельный оттенок в их гобелен.

Не говоря ни слова, он осторожно взял ее за руку и положил себе на сердце.

Кожа у него оказалась теплее, чем она ожидала. Жестче. Его пульс бился под ее ладонью в неровном и бешеном ритме, все еще ведя сражение, следы которого он тщательно стер с лица.

Он снова стал тем же стоиком, как и прежде, только собравшаяся на его черных как сажа ресницах влага все еще превращала их в мокрые пики.

Она понимала его.

Его сильное, молодое и мужественное тело невероятно быстро шло на поправку. Но есть ли лекарство от одинокого и разбитого сердца?

Лорелея не могла ни о чем думать.

Его веки, трепеща, опустились, скрывая озера слез. Она почувствовала, что, кто бы ни смотрел на нее из темноты… он что-то спрятал. Он крепко сжал кулаки, что-то зарывая в простыни. Тени играли на его челюсти, когда он отстранился, пытаясь овладеть собой.

Инстинкт нашептывал ей, что она должна здесь очень аккуратно выдержать золотую середину между состраданием и жалостью.

В импульсивном порыве она отвела руку, склонилась над ним и прижалась губами к его груди, чуть выше сердца.

Он напрягся. Замер. Ровно настолько, чтобы задержать вдох, пока она не отстранилась.

– Это я тоже исцелю, – пообещала она. И она была готова на все, чтобы придумать, как залатать его разбитое сердце.

Он широко раскрыл глаза и посмотрел на нее так, словно она только что забрала у него или, наоборот, вернула ему душу.

Она нервно облизнула губы. Они отдавали мылом, солью и… им.

В воздухе вновь что-то поменялось, на этот раз опасно, гнетя ее предчувствием чего-то неведомого и непонятного.

Лорелея постаралась не обращать внимания.

– Вас кто-то мучил… во сне… Вы узнали, кто?

Он покачал головой.

– Те люди… они… – Его дыхание снова участилось, лицо скривилось от отвращения.

– Что они?

Он вздрогнул.

– Неважно.

– Я могу чем-то помочь?

Она склонилась, чтобы снова положить ладонь ему на грудь. Холодный ночной воздух, грозно покалывавший ее сквозь тонкую ночную сорочку, напомнил ей о развязанных лентах, свободно свисавших с воротника.

Слезы на его глазах высохли почти мгновенно. Пот превратился в соль. А его взгляд…

Лорелея сглотнула, подумав о том, что до этого всегда считала черный цвет холодным.

Жгучее обсидиановое пламя заплясало в скудном свете ее фонаря.

– Идите.

Слово, казалось, сдавило ему дыхание, когда он оторвал ее ладони от своих запястий и грубо оттолкнул.

– Простите? – обхватила она руками себя.

– Ночью ко мне больше не приходите. Никогда.

Лорелея ничего не понимала. Она ему не помогла? Не спасла его от нападавших, терзавших его во сне?

– А если у вас опять будет кошмар? – заспорила она. – Я просто не могу позволить…

– Оставьте их мне. Позвольте им меня забрать.

За мрачностью в его глазах таилась дикая, первобытная угроза.

– Но я…

– Вы не совладаете с ними! – ощетинился он. – А я не совладаю с собой…

Он схватился за волосы. Почему-то она не могла посмотреть вниз, на то, что еще скрывали простыни. Она его боялась, потому что он боялся себя. Но… она же ему сочувствовала.

– Просто уходите. Пожалуйста.

Жалобная нотка в его просьбе не допускала возражений. Он ее прогонял – так шипит загнанный в угол кот.

Сбитая с толку, подавленная, Лорелея побрела к двери настолько медленно, насколько могла, ожидая, что он ее позовет. Передумает и поймет наконец, что ему нужно ее общество.

Однако он не позвал, и она взяла фонарь и закрыла за собой дверь, желая изо всех сил забыть оставшийся у нее на губах чарующий вкус.

Неделю спустя Лорелея заглянула за дверь и увидела, что его темные ресницы трепещут над бледной щекой, дрожа от сна. Она понадеялась, что на сей раз сон был добрый.

Она тоже дрожала, но не от разбуженных той ночью эмоций, о которых ни он, ни она никогда не говорили, а от пришедшей ей в голову две ночи тому назад гениальной идеи.

За последние несколько дней, пока несильные дожди держали их дома, они осторожно сдружились, и Лорелея поняла, что наряду с болью его терзала скука. Ночью она проверяла его сон и, часто заставая бодрствующим, отвлекала от мрачных мыслей карточной игрой. В экарте или, порой, в вист. Она научила его криббиджу и шахматам, в которые он ее ни разу не обыграл. Хотя… порой Лорелея думала, что он ей поддавался. Взгляд его мрачных темных глаз блистал таким острым умом, и казалось странным, что он никогда не одержал над ней победы, даже когда она совершала чудовищные ошибки.

Ей казалось, он просто терпел ее общество. Не исключено, что оно даже доставляло ему удовольствие. Тем не менее в его взгляде часто сквозила отчужденность, или слова делались отрывистыми, а жесты резкими, словно острые лезвия.

Насколько мучительно зависеть от благорасположения чужака? В особенности если тот – чужак даже себе самому.

Помня об этом, Лорелея придумала для него новое дневное развлечение. Лучшее из всего, на что оказалась способна ее фантазия.

Она жестом пригласила в комнату сговорчивых слуг и молча указала им расставить по местам принесенное – этот танец на цыпочках без обуви они исполнили в совершенстве. Даже содержимое очень аккуратно расставленных коробок почти не произвело шума.

Легкомысленно улыбаясь в предвкушении своего торжества, она жестом поблагодарила помощников. Те с готовностью ответили ей тем же. Одним щелчком она закрыла за ними дверь… а повернувшись, встретила устремленный на нее немигающий взгляд угольно-черных глаз.

Лорелея изо всех сил старалась не выдать разочарования.

Не мог он поспать еще хоть пару минут? Тогда все было бы просто безупречно.

У нее тревожно скрутило внизу живота, как всегда, когда он так на нее смотрел; тяжелая ноша в руках опасно накренилась, а улыбка погасла.

Даже выставив себя глупышкой и фантазеркой, она почему-то неизменно читала в его взгляде признательность. Как будто спасала его от чего-то ужасного, даже если это был всего лишь короткий дневной сон.

«Глупо было надеяться его удивить», – подумала она с разочарованным вздохом. После ночи – той ночи – стало ясно, что даже чье-то едва колыхнувшее воздух дыхание немедленно пробуждало его. Его сон был чуток, как у зверя, спящего припав ухом к земле. Зверя, который ищет еду или боится быть съеденным.

Эта его черта ее глубоко трогала, заставляя думать, что подобные реакции развиваются у человека, живущего в условиях первобытной жестокости. Того, кто вынужден все время сражаться за существование.

Опершись ладонями на матрас, он с легкостью сел, ни на миг не отводя от нее взгляда… Силы возвращались к нему с пугающей быстротой. Сегодня доктор Холкомб снимет у него с ребер бинты.

Лорелея старалась не замечать, что его ночная рубашка расстегнута. Не смотреть на мышцы живота. Она старалась держаться с ним неизменно благопристойно…

Однако удавалось ей это лишь отчасти.

Синяки на теле почти прошли, равно как и ребра. И тем не менее свободно дышать он не мог. По крайней мере, в ее присутствии.

Ей пришло в голову, что с ее стороны невежливо так долго стоять и глазеть.

Он не пытался у нее ничего спросить. Не пошевелился, чтобы прикрыться или сгладить неловкость. Что-то в обращенном на нее взгляде или, возможно, в его посадке – с прямой спиной и расправленными плечами – выдавало некую осознанность, которой она не замечала прежде.

Он опустил черные глаза и бросил взгляд на свой обнаженный торс, будто изучая себя. Мускулистые горы груди. Глубокая ложбина между ними. Аккуратные симметричные пучки мышц живота. Она успела насчитать четыре гребня, прежде чем те исчезли под одеялом.

Чувствуя, как сухой язык прилип к небу, Лорелея посмотрела ему в глаза. На этот раз, встретившись с углями его зрачков, она заметила в них огонь не менее опасный, чем приглашение. Что-то неподдельное, сродни восхищению.

Он хотел, чтобы она на него смотрела? Хотел, чтобы ей понравилось то, что она видит?

И ей понравилось. Ей… понравилось.

Кашлянув, чтобы прочистить горло, она заковыляла к нему, болезненно осознавая свою хромоту.

– Я решила, что сегодня у вас день рождения.

Она постаралась придать голосу всю теплоту, на какую только была способна, дабы искупить всю мрачность обстановки.

Две эбеновых брови насмешливо взметнулись над глубоко посаженными глазами.

– Почему? Почему сегодня?

Такой его голос ей нравился. Резкий после сна и долгого молчания, но смягчаемый предупредительностью. И его отклик ее приободрил. Не потому, что придал уверенности, а просто потому, что воспоследовал. Обычно он оставался вопиюще невозмутимым.

Ощутив новый прил ив энтузиазма, Лорелея, осторожно держа обеими руками, подняла свое приношение.

– Просто потому, что сегодня повар испек особенно удачный торт.

Усевшись на край кровати, она провела вилкой по слоям роскошного десерта. Первым шел масляный крем-глазурь цвета пестрых яиц малиновки. Потом более мягкий слой, желтая, крахмальной густоты смесь сахара и масла. Центр обогащал палитру слоем охлажденного малинового варенья, после чего слои повторялась в обратном порядке. Желтая прослойка. Снова глазурь.

Аккуратно держа вилку над тарелкой, чтобы не уронить ни крошки, Лорелея поднесла кусочек торта к его раскрытым губам. О, она не могла дождаться, когда он его попробует. Его удовольствие ей трудно было себе вообразить…

Спокойно, но решительно тарелка и вилка были вырваны у нее из рук.

– Я сам могу есть.

– О, – у нее защекотало в носу. – Верно. Конечно, можете.

Как обычно, она смущенно улыбнулась, но опустила ресницы, чтобы не выдать чувств.

Разглядывая край одеяла и темную кожу у него на груди, она невольно подумала, почему так расстроилась. Ведь не хотелось же ей, чтобы он так и оставался немощным. Ей просто хотелось, чтобы он… остался рядом. Здесь. С ней. Чем скорее он поправится, тем скорее уйдет.

Доктор Холкомб сказал, что в гипсе ему осталось ходить недолго, до тех пор пока не окрепнет лодыжка. Гипс снимут через несколько дней.

А что, если… что, если она больше ему не понадобится? Что, если он уйдет из Саутборн-Гроув в поисках своего забытого прошлого?

Она едва сдержала слезы.

– Очень вкусно.

Он смотрел на нее. Подняв взор, Лорелея увидела, как он медленно жует торт. Вернее, он не жевал, а лакомился, наслаждаясь вкусом.

Она глотала одновременно с ним, ее рот наполнялся слюной, как будто это она только что откусила кусок.

– Ничего вкуснее не припомню.

Следующий кусок он уже не смаковал, как тот первый, отрезанный ею. Зато размером он был почти вполовину торта. Он ел, а в уголках его глаз прыгали смешинки. Не улыбка, а подобие веселья.

С опозданием Лорелея поняла: он только что попытался пошутить над своей дырявой памятью.

Она хихикнула. Потом еще раз.

Прежде чем снова приступить к торту, он спросил:

– Если вы решили, что сегодня у меня день рождения, может, вы заодно скажете, сколько лет мне исполнилось?

Воодушевленная, она поспешила ему ответить:

– Мортимер считает, что вы не старше его, а ему двадцать.

При упоминании ее брата искорки в его глазах обратились в пламя.

– Как считаете вы?

Лорелея моргнула. Прежде никто ее так не спрашивал. В груди разлилось приятное тепло. Он спрашивал ее потому, что хотел знать ее мнение, в обращенном на нее взгляде она не могла не заметить заинтересованности.

В свободное время она уже не раз размышляла, сколько ему лет. Изучив его взглядом, она постаралась рассудить как можно лучше.

Кто бы ни сотворил этого юношу, он явно пренебрег мелочами, однако уделил излишнее внимание его агрессивной мужественности – его черты резки, остры и жестки. Однако… стоило присмотреться внимательнее, и становилось ясно, что ваявшему его скульптору при всем желании не удалось скрыть налета чувственности. Узкая, будто разрез, верхняя губа, например, резко контрастировала с нижней. Крючковатый патрицианский нос, достойный завоевателя мира Цезаря. Скулы скорее варварские. Подбородок – чистое олицетворение воинственности. Не такой квадратный, как у Мортимера, но и не маленький. Подбородок, скорее подходящий не герою, а злодею. Посредине его украшала ямочка. От челюсти до левого уха на заживающих ожогах чешуйками розовела молодая кожа. Шея уходила под рельефно вылепленные ключицы и плавно перетекала в плечи.

Ей пришло в голову, что, сколь бы ни была мощна его челюсть, за все недели пребывания в Саутборн-Гроув он практически не брился. И, как она уже могла убедиться, прикасаясь кончиками пальцев… губами… грудь его тоже была гладкой. Безволосой.

Ведь у мужчины должны быть волосы?

То есть, может, он еще не мужчина… но наверняка уже не мальчик.

Голову ему обрили месяц назад. Теперь густые, цвета черного дерева волосы, не тронутые ни расческой, ни помадой, торчали в разные стороны.

Однако это ему, тем не менее, было к лицу.

Ему шло все.

Вспыхнув, Лорелея вспомнила, как увидела черные волосы, закрывающие его… его… Ну, неважно, как это называют. Мортимер, тем не менее, намекал, что тот недостаточно велик для взрослого мужчины.

Лорелея потупила взор. Она о подобных вещах, разумеется, не знала, а просто спросить не могла…

– Лорелея?

Ее имя прозвучало скорее призывом, а не вопросом.

Боже, она сказала чего-нибудь вслух?

Он перестал жевать. Прищурившись, он замер.

Прочищая горло, Лорелея не по-девичьи резко кашлянула.

– Я… я знаю, что вы наверняка старше меня, голос у вас мужской, а у большинства мальчиков моего возраста голоса примерно как у меня.

– Сколько вам лет? – быстро спросил он.

– Четырнадцать.

Он издал какой-то звук – одобрение тот выражал или осуждение, Лорелея разобрать не смогла.

– Допустим, вам семнадцать. Моложе двадцати, но уже почти взрослый.

У него было очень молодое, очень энергичное тело, но душа, отражавшаяся в этих глазах, видела в жизни, казалось бы, все, что только возможно. Или даже чуть больше?

– Тогда между нами было бы три года разницы, – произнес он так, словно это имело значение.

– Это хорошая разница в возрасте? Или плохая? – не удержавшись, спросила она.

– Не могу сказать. – Он рассеянно откусил еще кусочек и спросил: – Какое сегодня число? Мне хотелось бы узнать, когда отмечать следующий день рождения.

Она усмехнулась:

– Второе августа, вам на будущее.

Снова этот звук. Точно безразличный вой волкодава. Может, он означал раздумье?

– Вам… понравилась эта дата? – тревожно осведомилась Лорелея. – Мы всегда можем ее изменить.

Черный антрацит в его глазах растаял до мягкой смолы.

– На сегодня это мой любимый день.

Эти нелегкие слова и обрадовали ее и сбили с толку. Лорелея предприняла усилие, чтобы вспомнить, для чего все это затеяла.

– Я принесла вам подарки. Ну, своеобразные подарки. Держать их вы не сможете, но и не встретиться с моими друзьями…

Она сдернула покрывало, скрывающее клетки, точно фокусник, открывающий главную тайну.

– Я придумала принести их вам.

Ее «друзей» он рассматривал с подобающим случаю выражением любопытства и удовольствия. Достаточным для того, чтобы доставить ей радость, похвалив за отличную идею.

Из клеток выглядывали три сонные лисицы, две черепахи, кролик, хорек и змея.

– Вы… всех их спасли? – пробормотал он.

– Да, спасла, – морщась от избытка гордости в голосе, подтвердила Лорелея. Точно не зная почему, она очень хотела, чтобы он остался доволен ею. Или впечатлен. Но только не равнодушен. – О! А самого лучшего я принесла только вам.

Она поспешила к стоявшему у изножья кровати деревянному ящику, как крышка защищавшему гнездо, и подняла его.

– Счастливого дня…

Он отпрянул от них обоих так стремительно, что она в молчании замерла, а на ее уши обрушился поток проклятий.

Потрясенная, совершенно сбитая с толку, Лорелея изумленно посмотрела вниз и встретила безучастный взгляд молодого грача с перебитым крылом.

– Вам… вам не нравится?

Она понимала, что вопрос, вырвавшийся у нее вместе с судорожным всхлипом, был явно абсурден, однако изумление, видимо, лишило ее способности соображать.

– Нравится это? – не сразу откликнулся он. – Какого черта я…

Отвращение свело с его щек и без того еще слабый румянец, однако, увидев ее мокрые глаза, он крепко стиснул челюсти, пресекши поток уже готовых сорваться с языка ругательств.

По ее щеке покатилась горячая слеза. Она жалела, что не могла в ней утонуть – настолько сильно было овладевшее ею горькое чувство обиды.

Его панический страх, казалось, только усилился, когда он протянул к ней руку.

– Не… не плачьте.

– Я не плачу. – Лорелея всхлипнула и в нерешительности и презрении к себе застыла на месте, почувствовав, что начала икать.

– Пожалуйста, – застонал он. – Я… не вынесу, если вы…

На его лице появилось выражение твердой решимости, и, пододвигаясь к ней, он всего лишь пару раз искоса глянул на гнездо.

– Я… устроила вам день рождения, а… потом… испортила его! – всхлипнула она.

– Лорелея.

Большие ладони схватили ее за запястья и потянули к кровати, пока она не оказалась прижата к его груди. Она прильнула к теплому жесткому телу – ее убежищу от урагана скорбей.

Лорелея забылась – настолько ее сокрушила его сила. Никто и никогда ее так не держал. Не брал на себя бремени ее горестей. Успей она вдоволь наплакаться, ей удалось бы надивиться этому чуду.

Огрубевшая кожа его пальцев царапала ее щеки, и слезы высыхали, не успевая пролиться.

– Лорелея, пожалуйста, не плачьте. Простите.

Услышав отчаяние в его голосе, Лорелея совладала с очередным приступом рыдания. Он притянул ее ближе, и его дыхание сладким ароматом овеяло ей лицо. Во время объяснений его голос часто срывался на не свойственный ему мальчишеский фальцет.

– Когда я проснулся… в той могиле… Вороны… клевали мертвые тела. Рвали их. Выдирали куски. Понимаете? Один подлетел ко мне…

Боже правый! Лорелея спрятала лицо у него на груди, и на нее накатила новая волна слез. Она подарила ему кошмар. Как она могла быть настолько глупой?

– Лорелея! – Он отстранился от нее и поднял ее лицо за подбородок, чтобы она посмотрела ему в глаза. – Сладчайшая Лорелея! – все время повторял он, словно ее имя не сходило у него с языка. И глаза у него тоже растаяли. Повлажнели. Жесткие черты лица смягчились. – Я вас понимаю. Вы ведь не просто так? Подарили мне его…

Он кивком указал на клетку с птицей.

– Это так глупо.

– Скажите мне, – успокаивал ее он, пытаясь стереть слезы со щек.

Смущенно хлюпая носом, Лорелея посмотрела на клетку.

– Я подумала, что цветом перья грача точно как ваши глаза. С первого взгляда черные, но, если присмотреться внимательнее, в них огромное множество оттенков. – Она чуть отстранилась. Не для того, чтобы высвободиться из его объятий, а чтобы показать, что она имеет в виду. – Они ведь будто переливаются всеми цветами радуги? Это просто невероятно. Всякий раз как я смотрю на него, я вспоминаю вас. И я подумала, что они милые.

Он посмотрел на грача, изящно изогнувшего шею и длинным клювом чистившего перья с полнейшим равнодушием к вспышкам человеческих эмоций.

Молчание несколько затянулось, рука разжала объятие и потянулась к клетке.

– Думаю… этот не так ужасен.

Он кончиками пальцев погладил перья, явно ощущая дрожь почувствовавшей прикосновение птицы.

Казалось, и юноша и грач не шевелились целую вечность.

Наблюдая за ним со всем вниманием, Лорелея почувствовала, как он постепенно расслабляется, на смену холоду снова пришло тепло. Никогда еще ей не было так уютно. Никогда еще она не чувствовала себя в такой безопасности.

– Боже мой, что это?

Птица положила клюв на его запястье, водя головой и рассматривая их обоих.

– По-моему, вы ему нравитесь, – осмелилась предположить Лорелея. Расскажи она ему о птицах, он бы лучше их понял. Возможно, даже простил бы их за то, что они приняли его за труп.

– На самом деле вороны очень умные птицы. Однажды мне сказали, что у них довольно сложный язык, а не просто карканье. Они любят загадки и игры.

Она провела рукой по здоровому крылу птицы, наслаждаясь переливающимся в свете свечей чернильным блеском.

– Они любят.

– Откуда вы знаете?

Его шепот ласкал ее ухо, и у нее по телу побежали мурашки.

– У них один партнер на всю жизнь. И если кого-то из пары унесет ветер, они всегда воссоединяются. Я всегда считала их очень красивыми, романтичными птицами… Но, конечно, не в те моменты, когда они едят мертвых людей.

Лорелея почувствовала, как улыбаются его губы, прижимающиеся к ее волосам.

– Поэтому я так мечтаю вылечить Аттилу, – пролепетала она. – Вдруг его кто-то ждет? Вдруг он отчаянно хочет к кому-то вернуться? А она боится, что он к ней не прилетит?

Одна только эта мысль угнетала ее.

Помолчав, он задумчиво спросил:

– Вы назвали его Аттилой?

– О да, – приободрилась Лорелея. – А змея – Ганнибал. Черепахи – Чингисхан и Хубилай. Лисицы – Влад Дракула, Иван Грозный и Екатерина Великая – вначале она была Александром Великим, но потом по очевидным причинам мне пришлось искать ей новую кличку, естественно, сочетающуюся со словом «Великий».

– Естественно.

Лорелея опустила голову ему на плечо, усыпленная ритмом его дыхания. Ей и в голову не пришло опасаться возможных последствий того, что она прижимается к полуголому мужчине. Пока она его выхаживала, между ними успели установиться и окрепнуть близкие и дружеские чувства, о которых она не задумывалась.

Ей хотелось прижаться к нему теснее. Юный ум не отдавал себе отчета в том, что́ за страстное желание его охватывает. Ей хотелось почувствовать его кожу. Упиться ее видом, ее запахом и ее теплом.

Именно тепла ей, Лорелее, всегда особенно не хватало.

И еще никто не заботился о ее питомцах. От Мортимера она охраняла их так же внимательно, как друг от друга и от стихии. Отцовское безразличие к ее питомцам, мягко говоря, вошло в предание. Да и прислуга, по ее подозрению, скорее считала их источником неприятностей, а не радости, и не ворчала только по доброте душевной.

– Как вы назвали ласку? – поинтересовался он.

– Это хорек, и зовут его Брут. О, а этот маленький кролик – Наполеон Бонапарт. Жозефину, Люсьена и Полину… мы… мы съели. Теперь он совсем один, – печально вспомнила она старое горе.

Он нежно привлек Лорелею к себе, но она не могла не заметить, как его пальцы сжались в кулаки.

– Вы дали им такие свирепые клички.

Она засияла, поскольку услышала одобрение в его словах.

– Почему самые жестокие имена достались черепахам?

Их обоих занимала мысль, почему он мог вспомнить исторических деятелей, но не свое прошлое?

– Прославленными именами я их назвала, чтобы они им соответствовали. Чтобы они выживали, сражались и побеждали, надо придать им сил. Мне кажется, это поможет им стать лучше. Вы знаете, насколько важно имя. Оно обладает силой. Черепаха, названная в честь великого Чингисхана, просто не сможет умереть без боя.

– Давайте назовем и меня, – предложил он. – Уильям – в честь Вильгельма Завоевателя? Джулиас – в честь Юлия Цезаря. Или Энтони – в честь Антония? Только не хочу быть Октавианом или Августом. Может, Дэвидом? Который одолел Голиафа. Дэвид звучанием напоминает что-то…

– О, имя я вам дала давно, – весело прервала его Лорелея. Она не хотела ему об этом рассказывать, но забыла, увлекшись рассматриванием вен на его руке.

Он замер.

– Как… вы меня назвали?

– Эш.

Он фыркнул.

– Потому что я скорее пепел, чем плоть?

– Потому, скорее, что я нашла вас под старым раскидистым ясенем[2].

– Эш, – повторил он. – Имя не короля и не воина.

– Оно лучше всего этого, – поспешила объяснить Лорелея, огорченная его разочарованием. – Наша экономка, Мейв, говорит, что ее семья ведет свое происхождение от друидов. По ее словам, ясень – это Древо Жизни, соединяющее землю и небо. Оно исцеляет больных, защищает невиновных и наделяет бессмертием достойных. Так что… о наследии я бы сказала, что оно огромно.

– Что вы сделали! – Он посмотрел на собеседницу с такой нежностью, что у нее перехватило горло. – Тогда пусть так и будет. Пока я не вспомню свою фамилию.

– Вы можете зваться Эш Везерсток, – предложила Лорелея – ей была бы приятна мысль, что Эш всегда принадлежал только к ее семье. – Отец не против. Он говорит, что в обществе любят, когда благородное семейство привечает бедного родственника. Может, вы мой троюродный брат?

Нежность испарилась, губы сжались в ниточку.

– Мне не по душе считаться бедным родственником. Кем-то, кто недостаточно хорош для… – Он замолчал и отвел взгляд. – Нет, если я когда-нибудь…

Конечно, ей хотелось, чтобы он договорил до конца. Лорелея очень сильно хотела услышать продолжение.

– Я не хотела вас обидеть, – тихо поправилась она. Черт, какое счастье, что ее не понимают животные. Иначе она давно распугала бы их всех постоянным занудством. – Я предложила, чтобы вы вошли в нашу семью. «Бедного родственника» придумал отец.

– Не хочу, чтобы надо мной кто-нибудь издевался. Считал меня ничтожеством…

– Никто не посмеет. – В этом Лорелея не сомневалась. С такой силой и ростом, такой мускулатурой, Эш меньше всего годился в мишени для насмешек дерзких выскочек. – Кроме того, это на самом деле не так уж плохо.

В ответ на его взгляд она поспешила объяснить:

– Дело в том, что насмешки или смешки… через некоторое время уже не трогают. Воспринимаются просто как шум.

– Вы имеете в виду Мортимера? – Его имя он произнес так, будто оно отдавало дегтем.

– Да, Мортимера. И почти всех остальных.

– Из-за… вашей лодыжки?

Лорелея робко кивнула.

Его ладонь нежно опустилась на ее колено, собирая юбку, пока небесно-голубой подол не обнажил ноги в белых чулках.

Лорелея не могла долго носить туфли и дома их почти никогда не надевала.

Они оба посмотрели на ее стройную лодыжку, навечно гротескно повернутую внутрь.

– Это у вас с рождения?

– Это случилось, когда мне было шесть.

Деликатная заинтересованность в его голосе заставила ее ответить на вопрос, которого она всегда избегала.

– Что случилось?

– Как и вы, я сломала лодыжку.

– Как я? – озадаченно спросил он. – Но… доктор Холкомб сказал, что к концу года лодыжка у меня снова будет в полном порядке. Я уже почти могу ходить. А что не так у вас?

Мучимая привычным стыдом и преисполненная гневом, она просто пожала плечами.

– Лорелея? – Мрачное подозрение превратило звук ее имени в обвинение. – Как вы сломали лодыжку?

– Я не могу сказать.

Она попыталась от него отстраниться, но мышцы его руки напряглись, не отпуская ее.

– Мортимер.

В одном его резком слове скрывалось все, о чем она не хотела говорить. Вся тьма в безлунной ночи. Весь гнев самого дьявола.

– Своим ботинком я сломала его деревянный меч… – Она пожалела, что у нее не такой слабый голос. Что она может признаться в том, что скрывала почти полжизни. – А он своим – мне лодыжку.

Эш затих. Неестественно. Только грудь поднималась сильнее.

– Болит? – натянуто спросил он после долгой паузы.

– Иногда, – призналась Лорелея.

– А что доктор?

– Доктору меня не показывали. Отец не хотел, чтобы кто-нибудь узнал, – внезапно напугавшись, она отстранилась. – Вы ничего не скажете? Не выдадите меня? – взмолилась Лорелея.

Она ожидала увидеть его в ярости. Мрачным.

Однако холодное выражение его лица напоминало безмятежную зеркальную гладь озера в безветренный день. Почти любезное. Он вел себя непоколебимо, решительно, но пугающе спокойно.

– Я не пророню ни слова.

Он нежно погладил ее кудри, и тень улыбки заиграла на его жестких губах.

Пораженная странной нотой в его голосе, Лорелея выпрямилась.

– Что вы хотите этим сказать?

Опустив взгляд, Эш посмотрел на клетку грача новым взглядом.

– Расскажите мне еще о наших друзьях, – произнес он, осмелившись протянуть руку и погладить перья на горле прирученной птицы.

– Но, Эш…

– Сегодня у меня день рождения, – напомнил он ей. – Давайте не будем думать о прошлом… или о будущем. Я хочу услышать все о граче Аттиле и вашей коллекции завоевателей.

Зная страсть Лорелеи к животным, Эш нашел легкий способ ее отвлечь, поэтому она принялась оживленно рассказывать о том дне, когда нашла Аттилу с крылом, зажатым под скалой.

Она не замечала, что Эш слушает ее вполуха. Что он не спускает глаз, горящих обсидиановых глаз, с ее все еще неприкрытой юбкой лодыжки.

В течение долгих часов, пока они играли с быстроногими озорными лисятами, кормили виноградинами неторопливо ползавших по постели благодарных черепах, ему удавалось скрывать смертоносные мысли.

А ей было невдомек, что, в памяти или без памяти, Эш считал это лучшим днем рождения в жизни. И о лечении подранков она заботилась потому, что никто и никогда не позаботился о лечении ее самой.

Но несмотря на физический недостаток, ей все же удалось превратить жизнь в волшебство.

И Эш знал, что эта жизнь станет значительно лучше, если одним братом в ней будет меньше.

Глава четвертая

Несколько недель спустя представилась прекрасная возможность избавить мир от Мортимера Везерстока.

– Вы уверены, что сегодня я не смогу проводить вас до Хейбриджа? – спросила Лорелея, и ее лазурные глаза осветились надеждой.

Эш посмотрел на свою ногу, пробурчав, что решил поразмышлять на обратном пути и отправиться в Саутборн-Гроув через зеленые болота. По правде говоря, у него просто не хватало сил видеть, как надежду на лице Лорелеи сменяет разочарование.

Он провел рукой по густой сочной траве, вырвал былинку и лениво отмахнулся ею от облака мошкары.

– Поездка будет тоскливее застойной воды, – соврал он. – Сэр Роберт договорился о моем обучении, и я заберу у портного костюм точно ко времени встречи с сухими стариками, которая продлится весь день. Вам будет невыразимо скучно.

Эш презрительно отвергал ее, он не мог посвятить ее в свои низкие намерения.

– С вами мне никогда не бывает скучно, – заявила Лорелея, просовывая пальчики между его пальцами, а другой ладонью обхватывая его бицепс. Они часто так делали – он мог ходить, опираясь на нее. – И еще мне бы очень хотелось увидеть вас в костюме.

Его пальцы влились в ее руку, идеально легли между ее костяшками. Эш постарался за нее не цепляться, эмоции переполняли его, и он это осознавал.

Только он отчаянно надеялся, что однажды он вернется.

Мысль носить костюм уже не вызывала у него прежнего отвращения, если Лорелея будет радоваться, глядя на него. С тех пор как он поднялся с больничной койки, его гардероб состоял из старых белых рубашек Мортимера с длинным рукавом, нескольких пар готовых брюк и пропыленных старых жилетов. Он не противился. Одежда служила лишь средством прикрыть его шрамы.

Эш с трудом соизмерял свой длинный шаг со стесненной походкой своей спутницы, в особенности когда на обширной территории при усадьбе сошла грязь. Но даже тогда он предпочел бы скорее ползти на четвереньках, чем доставить ей неудобство из-за ее физического недостатка. Он и подумать не мог, как часто она в одиночестве ходила этой дорогой через предательские болота.

Теперь Эш на несколько месяцев стал ее вьючной лошадью, таскавшей клетки и животных к устью реки и обратно. Поначалу лодыжка сильно мешала, однако ходьба по сырой, нетвердой земле, казалось, быстро ее укрепила. Кроме того, Лорелея знала все тропинки через эти болотистые и водные угодья, показывая ему, куда идти, чтобы не угодить в топь или скрытый под зарослями камыша пруд.

Этот край был ее убежищем, принадлежавшим ей так же, как и здешним диким животным и птицам.

На рассвете они отправились выпустить в камыши змею Ганнибала, чья рана зарубцевалась достаточно, чтобы он мог ползти.

Лорелея чуть не заплакала, когда они какое-то время молча стояли, глядя, как окруженные прудами зеленые болота уступают место морю. Вода простиралась вдаль, пока изгиб земли не упирался в нависшие над горизонтом облака. Облака, казалось, наползали друг на друга в стремлении поскорее добраться до берега.

Им следовало поспешить назад в Саутборн-Гроув, чтобы Эш успел к разгрузке судна.

– Нечестно, что Мортимер может вас сопровождать, а я не могу, – пожаловалась Лорелея.

– Мортимер будет представлять отца перед владельцами литейного завода. – Эш небрежно пожал плечами, словно считал это достаточным оправданием.

– Вы не считаете, что отец несколько старомоден? Нежелание общаться с рабочими в лучшем случае выглядит устарелым. В конце концов, он всего лишь граф и получил титул благодаря трудолюбию предков, разбогатевших настолько, что корона не смогла их не отметить.

Они шли, и Лорелея положила голову ему на плечо.

– Чем старее отец становится, тем больше кажется, что он просто ищет отговорки, чтобы не выходить из дома. В особенности с тех пор, как Мортимер его ударил.

– Давайте сейчас не будем говорить о вашем брате.

Эш сжал ее ладонь. Скоро он об этом позаботится.

– Со стороны вашего отца было большой любезностью подыскать мне место. Наверняка он рассчитывает, что через несколько лет я смог бы помогать мистеру Тэтчеру с литейным заводом, или мистеру Роббинзу с соляными шахтами… И у меня есть шанс сколотить свое состояние, – без труда сменил Эш тему, отметив, как она заглотила приманку.

– Отец знает, какой вы умный. И если вы хотите стать Везерстоком, для него важно, чтобы вас уважали в общине.

Важно это было и для Эша. Избавь он их от страшной хватки Мортимера и посвяти следующие несколько лет упорной работе на литейном производстве, ему, возможно, удастся скопить достаточно, чтобы просить у барона Везерстока руки Лорелеи…

Лорелея повернула его руку ладонью вверх, лениво рассматривая странные линии, расходящиеся от одного из вытатуированных на его предплечье крыльев дракона. Часто, когда они ходили болотами, Эш, зная ее неизменную любовь к рассматриванию его татуировки, закатывал рукав до локтя.

Ее прикосновение было точно бальзам, и он не мог понять почему. Он лишь знал, что ее пальцы волшебны – они успокаивали в нем все чудовищное.

– Как вы загадочны, – пробормотала Лорелея, не прекращая исследования его тела там, где дракона пересекала паутина шрамов и раны зарубцевавшейся плоти. Подушечками пальцев она мягко проводила по ним ритмичными, успокаивающими движениями.

В местах ожогов от извести касание кончиков ее пальцев воспринималось иначе. Очень похоже на поглаживание призрака или воспоминание. Менее осязаемое физически, но такое же мощное.

Возможно, даже более.

– Я знаю, что мы редко об этом говорим, но вы задумывались, что значил для вас этот дракон?

– Иногда, – загадочно ответил Эш. Все, о чем он мог подумать, рождало неприятные ассоциации. Армейская служба? Нет, скорее шайка воров или иных преступников. Больше всего сбивали с толку неполные буквы. Над драконом буквы R-A-E, а под драконом – U-A-E. Целые слова оказались съедены щелочью.

Попытка разобраться в этом сводила его с ума, а потому татуировку, как и все остальное, Эш оставил прошлому.

– Вас не занимает, кем вы работали раньше… Я имею в виду до того, как я вас нашла?

– Часто, – ответил Эш, хотя, если честно признаться, больше времени он потратил на размышления о том, какой враг мог избить его до полусмерти, а не о том, чем он зарабатывал на жизнь.

– Вы могли работать под землей, – предположила Лорелея. – Вы слишком бледны, чтобы видеть много солнца, но ваше… телосложение предполагает занятия тяжелым физическим трудом.

– Это вас смущает?

– Нисколько. Вы – совершенство. – Она поднесла к персиковым щекам ладонь, пряча застенчивую улыбку. – Я имею в виду… я думаю, ваша сила помогла вам пройти через страшные испытания. И я очень благодарна ей за это.

Ее комплимент согрел его.

– Я тоже. Какое-то время я боялся, что никогда не встану с этой кровати.

– Как я всегда говорю, между «сейчас» и «никогда» многое может случиться.

– Разумеется.

На это он и рассчитывал.

Когда они возвращались на широкие лужайки в Саутборн-Гроув, из залива наползал морской туман, скрывавший величественные белые колонны усадьбы.

Вдруг Лорелея резко остановилась, закружив Эша на месте, пока он с ней не столкнулся. Тревожная складка легла на ее обласканный солнцем лоб, и Эш, вместо того чтобы ее разгладить, как ему очень хотелось, завел ей за ухо несколько завитков. Непослушные прядки выбились назад и легли ей на виски.

– Эш, а если вам не понравится на литейном заводе или в шахтах? Как вы думаете, вы сможете уйти?

– Уйти? – озадаченно спросил он. – Куда мне уходить?

– Если вы можете ходить, значит, можете и убежать. И если вам удастся убежать… тогда… тогда вы сможете уйти, куда захотите. Убежать от Мортимера.

– Я ни от кого не убегаю. – «И от Мортимера Везерстока в последнюю очередь». – Мой дом здесь.

«С вами», – одними губами добавил Эш.

Но Лорелея устремилась вперед, будто не слышала пламенного окончания его фразы.

– Предположим, вы захотите встретиться с вашим прошлым? С вашей семьей?

– Не знаю. У меня такое чувство, что в прошлом у меня нет ничего ценного. Может… только вам я могу открыть причину, или нет… – Он сглотнул, не в силах одолеть съедавший его страх.

– Или нет?

Лорелея подошла к нему, провела ладонями по его спине и прижалась щекой к его груди.

Эш привык к ее внезапным любовным жестам. Настолько же невинным, насколько и недопустимым в обществе, и он страстно желал их. На самом деле, только ее прикосновения он не отвергал.

– Не хотите меня обнять… из уважения, то есть.

Он обнял ее так, словно искал убежища, примяв подбородком ее волосы.

– Я явственно ощущаю, что ни с кем из прошлого мне знаться не стоит.

– Сейчас стоит знаться с вами. Вы достойны всего.

Эш едва сдержался, чтобы не прижать ее к себе изо всех сил. Продолжать обнимать ее нежно, почтительно. Возможно, здесь, в тумане, и есть рай. Легкий ветерок вокруг них играл клубами облаков. Возможно, в этот колдовской миг перестало существовать время. Как и любая из тысячи причин, по которым он не должен ее любить. Но полюбил.

Он любил ее так сильно, что готов был ради нее убить.

– Я буду скучать без вас. – Лорелея посмотрела на его лицо, голубые глаза горели любовью. Ее милые губки скривились в мрачной задумчивости.

Каждая его жилка, казалось, таяла от ее близости, их объятия возбуждали желания – от самых невинных до… каких-то еще.

– Лорелея, вы когда-нибудь целовались?

Задумчивое выражение сползло с ее лица, сменившись озадаченным.

– Нет. А вы?

– …не знаю.

Ему и не хотелось знать.

Она поморщилась.

– Разумеется. Разумеется, не знаете. Что за глупый вопрос. Я постоянно выставляю себя на посмешище…

Эш прервал эту тираду, прильнув к ее губам в поцелуе.

Его рот медлил, а не требовал. Касался и пробовал. Смаковал. Эш не осмеливался коснуться ее языком, зубами или как-то еще, хотя страстно желал этого.

Он обнимал любимую девушку. И это осознание заставляло его быть бережным.

Потому что именно такова Лорелея. Девушка.

Он больше не мальчик. Чувствами, желаниями. Голодом. Жаром. Он мужчина, мужчина, который удовлетворяет свои потребности с женщиной. Не с девушкой.

Лорелея вцепилась в него, ее бесхитростный выдох вдохнул в него жизнь. Ее ответ был одновременно робким и пьянящим. Обещанием чего-то большего. Этот поцелуй был обещанием того, что расцветет между ними. Увертюра к симфонии страстного желания, которую он со временем сочинит.

«Я люблю вас». Признание было готово сорваться с губ, не отрывавшихся от ее рта. Однако произнести это Эш мог, только совершив свое злодеяние. И только после того, как Лорелея перестанет скорбеть по брату, каким бы тот ни был.

И если после смерти за этот поступок его ждет ад… Эш не против, если ему суждено прожить целую жизнь на небесах ее любви.

Земля задрожала от стука приближающихся копыт, разлучая их.

Лорелея прижала дрожащие пальцы к своим приоткрытым губам. Ее взгляд выдавал откровение, словно шепча что-то не столь ангельское, как обычно. Что-то более плотское.

«Я люблю вас». Слова эти пока так и не сорвались с его губ.

Внезапно выражение лица Лорелеи изменилось – оно выражало необъяснимое беспокойство или даже страх.

– Не уезжайте, – прошептала она.

– Я должен, – задыхаясь и изо всех сил пытаясь восстановить дыхание, проговорил Эш.

– Но вы вернетесь?

– Я же сказал вам, что вернусь. – Он страстно схватил ее за руку. – Лорелея. В этом мире есть только два неоспоримых факта: солнце садится на западе, и я за вами приду. Непременно.

– Просто у меня такое чувство…

Из тумана, едва не сбив их обоих своим конем, вылетел Мортимер. В руке у него были поводья лошади, на которой Эшу предстояло скакать в Хейбридж.

Явно довольный тем, что испортил им момент, Мортимер глумливо улыбнулся сестре.

– Сегодня ты выпустишь двух домашних зверушек, Утка.

– Завтра вы оба вернетесь, – сказала она, словно успокаивая себя.

– Побыстрее, – поторопил Мортимер. – Я бы не хотел опоздать на эту встречу.

Эш поймал брошенные ему поводья. Он будто физически ощущал недовольство из-за присутствия человека, окруженного ореолом глумления и страха.

Довольно. Сегодняшний день будет последним.

Эш нехотя выпустил ладонь Лорелеи и вскочил в седло, его разум с мрачной решимостью сосредоточился на своем плане.

– Берегите себя, – призвала Лорелея. – Не рискуйте.

Когда Эш обернулся назад и посмотрел на нее, он увидел, как она кончиками пальцев послала ему воздушный поцелуй.

– Я вернусь, – заверил он ее.

«Я люблю вас».

Знай он, что видит ее, возможно, в последний раз, он бы произнес эти слова вслух.

Глава пятая

Двадцать лет спустя

Догадайся Лорелея пришить к подвенечному платью карманы, она набила бы их камнями, позволив реке Блэкуотер унести ее труп в море.

Она глядела в окно своей спальни, чувствуя растущее родство с рекой. Заходящее солнце тускнело, лишь вода оставалась горько-сладким кораллом. Она казалась такой спокойной. Такой безмятежной. И все же Лорелея знала, как бурливы вихрящиеся внизу потоки. Мрачные, коварные глубины, затянувшие много противящихся душ в Ла-Манш.

«Забери меня», – умоляла она, готовая на что угодно, лишь бы спастись от сегодняшнего дня.

Все эти люди. Все эти взгляды, устремленные на нее, застенчивую старую деву из Саутборн-Гроув, хромающую по церковному проходу, чтобы выйти замуж за старика с лицом и нравом бородавочника.

Старик, вошедший в свет и отчаянно стремящийся упрочить положение в обществе женитьбой на девушке из старинной знатной семьи. Настолько отчаянно, чтобы взять невесту в возрасте за тридцать и с серьезным физическим изъяном.

Все в графстве быстро ответили на приглашения, и, казалось, народу на свадьбу придет больше, чем вмещает их скромная церковь. Не из любви или благорасположения к невесте, конечно, а в надежде на представление.

Они придут, поскольку страсть Мортимера портить праздник вошла в легенду. И дом, и сестру он проиграл в карты богатому механику, чьи родители разводили свиней. Что может быть хуже?

Многое. Лорелея поежилась.

Отец надеялся, что возраст усмирит буйный нрав Мортимера. Но годы его лишь ожесточили. Смерть стала для сэра Роберта милосердием.

Лорелея давно решилась бы на отчаянный шаг, если бы не женщина с булавками во рту, стоящая на коленях позади нее и в самый последний момент выдергивающая наметку из ее свадебного платья.

– Дорогая, ты слишком сильно похудела, – сочувственно вздохнула ее невестка Вероника Везерсток. – Полагаю, ты слышала, как мистер Гуч говорил, что не любит костлявых женщин.

– Вот как.

Они молча обменялись сочувственными взглядами, пока предательские слезы не затуманили изящные милые черты Вероники.

Боже, Лорелея не плакала уже… лет десять.

– Знаешь, что самое худшее?

– Что, дорогая?

– Я буду миссис Сильвестр Гуч. Гуч! – вскричала Лорелея, и из ее груди вырвался истерический смех. Странно, что отчаяние может быть таким веселым. Что смех может заменить рыдание. – Словно моя жизнь может стать еще печальнее и жальче.

На щеках Вероники появились ямочки, обозначив подобие улыбки, однако в изумрудных глазах затаилась безысходная печаль.

– Думаю, если мистер Гуч добрый человек, фамилия не будет иметь большого значения.

– Верно, – согласилась Лорелея.

Тамерлан, черный одноухий кот Лорелеи, потерся о ее юбки. Невзирая на его обыкновение оставлять на любой ткани пучки длинной шерсти, она взяла его на руки погладить.

– Когда Мортимер за мной ухаживал… я думала, что графиня Саутборн самый почетный титул, о котором можно только мечтать, – вспомнила Вероника. – А сейчас…

Сейчас у Вероники Везерсток, жены ее брата, некогда слывшей первой красавицей в округе, были мрачные, настороженные глаза беженки. И как раз беженкой ей вскоре предстояло оказаться, поскольку мистер Гуч, желая почувствовать себя полноправным хозяином Саутборн-Гроув, настоял на переезде Мортимера и Вероники в город.

Лорелея сжала ладонь дорогой сестры, и они постояли, держась за руки.

– Может, мне удастся поладить с мистером Гучем, и через некоторое время он разрешит тебе и Мортимеру вернуться в Саутборн.

– Я буду по тебе скучать. – От слез изумрудные глаза Вероники казались нефритовыми. Она прижала веки перчатками, сдерживая слезы. Опасаясь, как заподозрила Лорелея, чтобы не смылась пудра, скрывавшая заживающий синяк на щеке.

Роскошные тщательно уложенные темные локоны Вероники танцевали в солнечном свете, льющемся сквозь высокие окна ее комнаты. Четыре года обширная усадьба была ее домом, а теперь ей придется ее покинуть, разоренной и опозоренной.

– Обещаю к тебе приезжать, как только смогу, – поклялась Лорелея, повторяя эти слова словно заклинание. – Ваша городская резиденция в Саутенд-он-Си недалеко отсюда, и поскольку у наших мужей общие деловые интересы, я не сомневаюсь, что мы будем часто видеться. – Лорелея сразу поняла, что ее попытка подбодрить невестку закончилась полным провалом.

– Мортимер дал понять, что я не могу выезжать, пока не зачала наследника. – Вероника положила ладонь на пустой живот.

– Мортимер может пить тухлые яйца, – плюнула Лорелея, испуганный Тамерлан решил спрыгнуть у нее с рук, от отвращения высоко задрав хвост.

Вероника зачала несколько месяцев назад, но потеряла ребенка, когда Мортимер, лишившись Саутборна, впал в неистовство, и один из его сокрушительных ударов пришелся по ее животу. Все еще бледная от горя, Вероника перестала улыбаться, хорошее расположение духа выдавали лишь ямочки на ее фарфорово-белой щеке.

– У тебя хотя бы остаются твои питомцы и устье реки как убежище.

– Я лишь надеюсь, что муж позволит мне их оставить.

– Постарайся подарить ему сына, – посоветовала Вероника. – Возможно, наследник сделает его снисходительней.

При одной только мысли, что ее придавит тучный жених, провонявший машинным маслом и беконом, Лорелее становилось не по себе. Он коснется ее. Там. Будет целовать лягушачьими губами. Ее передергивало от отвращения до мурашек.

Хотелось бы ей ненавидеть Мортимера, но сила ненависти давно улетучилась. Лорелея почему-то всегда знала, что брат уготовил ей злую судьбу. И почти с нетерпением ждала ужасной развязки.

Только бы не пострадала еще и Вероника.

Смерти Мортимера она не хотела. Просто хотела, чтобы он… исчез. Молила об избавлении от этой бесконечной душераздирающей пытки для себя и Вероники.

– Лорелея, – осторожно поинтересовалась Вероника, – ты когда-нибудь… как сказать… с кем-нибудь… говорила о первой брачной ночи? Чего ждать? Что делать?

Как бы Лорелея ни обожала Веронику, ей меньше всего хотелось выслушивать советы младшей подруги о супружеской жизни. Сегодняшний день и без того унизителен.

– Я не вылечила бы столько животных, не изучив предварительно брачных привычек млекопитающих, – пытаясь скрыть раздражение в голосе, произнесла Лорелея. – Думаю, мужчина возраста и… габаритов мистера Гуча не слишком пылкий и выносливый любовник. Не сомневаюсь, продлится это недолго.

Вероника отвернулась, но не настолько быстро, чтобы успеть скрыть мрачную мину.

– Недолго, если повезет. Но твой опыт наверняка не ограничивается наблюдением за зверушками.

– Я только целовалась, – вздохнула Лорелея. «Один раз».

– Поцелуй понравился?

– Как мечта. Только лучше. – Двадцать лет. Двадцать лет она помнит его тепло и вкус. Может легко вызвать в воображении сдерживаемую страсть его полной нижней губы. Почувствовать, как он приближает к ее рту свои губы и прикасается к ним. С неутолимой жаждой.

Он был темным существом с бездонными глазами. Призрак из какого-то иного времени. Фантазия о чем-то другом. Утрата слишком ужасающая, чтобы о ней стоило вспоминать.

Особенно сегодня.

Эш.

Эта надежда умерла тысячей мучительных смертей. И прежде чем принять унизительную правду, Лорелея выплакала море слез.

Он вспомнил, кто он. И оставленного в прошлом оказалось достаточно, чтобы он забыл данное ей обещание.

«В этом мире есть только два неоспоримых факта: солнце садится на западе, и я за вами приду. Непременно».

– Я рада, что у тебя был прекрасный поцелуй, – проговорила Вероника. – Возможно, сегодня ночью ты вспомнишь о нем, пока… ну, понимаешь. Кроме того, есть… кое-что, что ты можешь сделать… чтобы он быстрее…

– Леди Саутборн, леди Лорелея, карета в церковь подана!

Собравшись с силами, Лорелея повернулась к лакею.

– Спасибо… Эр…

Странно. Она вообще его не узнавала, хотя считала, что знает всех живущих в Саутборн-Гроув. Неужели мистер Гуч уже принялся вводить свою прислугу? У этого мужчины и правда суровая хватка! И кто же этот лакей, вошедший так тихо, что они и не заметили?

– Простите, не могу вспомнить, как вас зовут.

– Монкрифф, миледи.

Он перевел взгляд с Вероники на нее, и снова посмотрел на Веронику.

Его явно нанял не Мортимер. Ее брат не жаловал мужчин выше или красивее его. С роскошными и яркими как бренди волосами, заплетенными в косичку, внешне Монкрифф скорее напоминал волокит вроде Казановы или Байрона, а не заурядного лакея.

– Спасибо, Монкрифф, мы сейчас сойдем вниз, – отпустила его Лорелея.

Он безупречно поклонился, развернулся на каблуках и вышел.

– Монкрифф, – быстро моргнула, словно посмотрев прямо на солнце, Вероника. – Уверена, я его никогда не видела… Он новичок?

– Очевидно.

Взглянув на себя в последний раз, Лорелея решила, что для второразрядной свадьбы выглядит идеально. Золотое платье подчеркивало высветленные солнцем и горящие металлическими бликами пряди волос. Горничная заплела их в причудливую косу, оставив ниспадавшие на спину длинные темные локоны. Круглые щеки и свежий цвет лица ее молодили, однако Вероника была права: недавняя резкая потеря веса обострила черты, и она выглядела на все свои тридцать три года. Лорелея казалась очень бледной и усталой.

– Выглядишь как богиня. – Вероника возложила на голову подруги сапфировую диадему Саутборнов, украсив прикрепленную к той фату искусными буфами.

– Я выгляжу как гиббон, – проворчала Лорелея.

Обычно горничная или швея подправляют туалет в последнюю минуту, но у Вероники был и настоящий талант, и любовь к моде.

– Возьмешь свою трость?

Лорелея помотала головой.

– Не сегодня.

С ее везением она заденет ею подол и разорвет платье прямо по пути к алтарю, или случится еще что-нибудь не менее унизительное.

Они поспешили – со всей быстротой, на какую Лорелея была вообще способна, – к карете.

Мортимер решил, что в качестве подружек невесте вполне достанет одной Вероники. Графиня сражалась с платьем, а Монкрифф оказался достаточно любезен, чтобы снять завесу входной двери Саутборн-Гроув.

Экипаж, видимо, принадлежал мистеру Гучу, поскольку был, по меньшей мере, вполовину выше и шире любой из карет Мортимера.

Над заливом, чреватые дождем, нависали приближавшиеся к устью реки Блэкуотер облака. Вдалеке на якоре стояли, покачиваясь на неспокойных волнах, несколько судов. Шлюпы, парусники и довольно большой, темный и непривычно многомачтовый силуэт. Изрыгающий пар чужак был этим берегам незнаком. Хотя Лорелее было известно, что сегодня Молдон и Хейбридж привлекают к себе все больше торговцев промышленными товарами и, к сожалению, мужчин наподобие ее будущего мужа.

В такую погоду ее лодыжка болела, и, спускаясь по ступенькам к карете, она старалась ее щадить. Кучер был высок, облачен в черное пальто с поднятым воротником, защищающим от усиливающегося ветра, и правил четверкой бойких черных скакунов.

«Подходящий цвет», подумалось Лорелее, поскольку она чувствовал себя так, будто ехала на собственные похороны, а не на свадьбу.

Забравшись с Вероникой в экипаж, Лорелея всю дорогу боролась с удушливым чувством безотчетного страха. Каждое новое мгновение этого дня обещало быть ужаснее прежнего.

Начиная с шествия по длинному церковному проходу под руку с братом, единственно ради извращенного развлечения только и помышлявшим подтолкнуть ее так, чтобы она упала. А в конце прохода и этой, в любой момент грозящей катастрофой, прогулки ее будет ждать жених, виденный прежде лишь раз, в тот самый день, когда выиграл ее и Саутборн-Гроув в покер и пришел осмотреть трофей точно племенную кобылу.

Казалось, поместье приглянулось ему больше невесты.

Сильвестр Гуч. С маленькими глазками, кислым выражением обжоры и выпирающей челюстью, храпевший, казалось, даже бодрствуя.

Торжество после венчания представлялось лишь рутиной, сводившейся к тому, чтобы принимать неискренние поздравления, смотреть, за невозможностью танцевать, на других, и силиться побороть страх перед грядущим.

Брачная ночь. Боже, как она это вынесет?

Она должна. Или она и Вероника – не говоря о Мортимере – окажутся на улице. Древнее имя Везерсток погибнет навсегда.

А что еще хуже, бездомными окажутся ее животные, и немногочисленный нанятый ею для ухода за ним персонал останется без работы.

От Лорелеи зависела жизнь слишком многих человеческих и иных душ.

И снова ее калечил Мортимер – висел камнем, – заставляя страдать за свои проступки.

«Черт его побери! – слала она проклятия в набегающие облака. – Забери его в ад, откуда он явился!»

И словно в ответ на ее колдовство, беспокойное скопление злых черных туч на востоке внезапно разразилось грохочущим грозовым шквалом над устьем реки.

– Ужасная погода, – пробормотала Вероника, поправляя павлинье перо на своей красивой шляпке. – Надеюсь, если лакеи и кучера промокнут, то хоть не простудятся.

– Возможно, нам следует приказать им гнать к церкви во весь опор, – криво усмехнувшись, предложила Лорелея. – Потребовать опередить грозу.

– Бурю, – вздохнула Вероника.

Экипаж замедлил ход, привлекая восхищенные взгляды гостей, торопливо входящих в храм.

Лорелея замерла, увидев, как сквозь небольшую толпу у открытых дверей серой каменной церкви пробирался Мортимер, чье лицо мало отличалось от бордового бархата его жилета.

– Он выглядит недовольным, – тревожно проговорила Вероника, и, несмотря на резкое похолодание, на лбу у нее выступила испарина.

Лорелея заставила себя пропустить мимо ушей колоссальное преуменьшение в замечании ее невестки. За эти годы волос у графа Саутборна стало меньше, а живот больше, но он был все еще тем же огромным, искусно манипулирующим людьми садистом, которого она боялась с детства.

Если она выйдет из экипажа прежде, чем он к ним подойдет, окружающие заметят их прибытие, и на глазах у всех по крайней мере физической расправы дамам удастся избежать.

Вероника явно думала так же, поскольку метнулась открывать замок, казалось, даже прежде, чем Монкрифф успел спрыгнуть с запяток, чтобы помочь дамам выйти.

Неудобные сине-зеленые юбки как будто вообще не мешали Веронике – настолько изящно и без всяких приступок она спрыгнула вниз и повернулась помочь Лорелее.

– Быстрее, – подбодрила она.

Лорелея подобрала подол цвета слоновой кости и потянулась опереться на руку Вероники. Ее приземление вышло куда менее изящным, а налетевший порыв ветра грозил сорвать с нее фату, которую пришлось придерживать.

Ей показалось, земля задрожала, когда рядом с козел спрыгнул кучер.

Пораженные, обе леди уставились на его широкую спину, когда тот сделал несколько шагов навстречу Мортимеру. Порыв ветра хлестал полами черного кожаного пальто по его длинным ногам, когда тот беспечно, словно званый гость, двинулся к церкви.

О чем он думал, что делал?

Кипя от негодования, Мортимер указал на сестру обличающим перстом, будто инквизитор на ведьму.

– Ты чем-то его отпугнула?

Лорелея вздрогнула.

– Чт-о?

– Боже, ты никчемна, как чертова хромая кобыла! Твой жених… – закричал он. – Ты не сумела даже этот мешок с кишками соблазнить явиться на собственную свадьбу, тебя…

– Боюсь, в отсутствии здесь мистера Гуча виноват я, – небрежно бросил кучер.

Одним проворным движением из внутреннего кармана пальто он достал длинный украшенный драгоценными камнями кинжал и воткнул острие под подбородок Мортимера. Воткнул так глубоко, что пронзил голову до самого мозга.

Лорелея смотрела, как брат в страшных мучениях умирает. Незнакомец не спешил – вводил острие оружия медленно и тихо.

Колени Мортимера подкосились, и он упал на землю.

Вероника издала задушенный крик. И она и Лорелея прижались друг к другу, пятясь назад к карете.

Лорелея видела смерть, видела насилие, но еще никогда ничего подобного. Мортимера больше нет. Ни она ли накликала это своим постыдными желанием? Ни она ли своим внутренним стремлением избавиться от брата разбудила некоего демона? Его смерть не на ее ли совести?

Видимо, началась суматоха. Волнение, когда гости в церкви поняли, что снаружи что-то не так. Рыдания. Крики.

Лорелея ничего этого не заметила.

На нее навалилась чудовищная усталость, и перед глазами заплясали черные круги. Мир покачнулся. Или это она шатается? Нет, не сейчас. Она не могла упасть в обморок. Она не могла оставить бедную Веронику одну лицом к лицу с тем, что будет дальше.

Потому что кучер повернулся к ним обеим. Он снял скрывавший лицо капюшон и опустил воротник.

Черное облако ужаса охватило ее. Черное, как его глаза. Черное, как его волосы. Черное, как горе, терзавшее ее все эти годы с тех пор, как она поняла, что он не вернется.

Черное, как окружавшая его сейчас буря, насланная древним злым богом, выпустившим его на эту землю.

Она не могла произнести его имя. Потому что этот дьявол перед ней был не Эш. Он был выше. Шире. Темнее.

Он только что… убил ее брата. Без малейших сантиментов, объяснения причин или церемоний.

И теперь он просто смотрел на нее, исполненный торжества, как и после особенно хорошо сыгранного крокетного матча.

– Капитан! – Монкрифф не дал Лорелее на него броситься – нападая или обнимая, она еще не решила. – Думаю, пора с этим кончать.

– Думаю, ты прав.

Он длинными звериными шагами пошел назад к карете. «К своей карете», – оцепенело сообразила Лорелея.

Вот кто она. Оцепенелая. Она не чувствовала ни ног, ни рук. Ничего, пока он не подошел.

Молния прорезала небо, но волосы у нее стали дыбом не от внезапной вспышки.

А от того, как он шел. Прямо как человек, но шагами дикого зверя. Каждое движение абсолютно точное и резкое.

В безжалостных пустотах его глаз не светилось ни намека на удовольствие. Нежного желания. Горького гнева. Даже беспощадной ярости, способной оправдать подобное насилие, не было.

На самом деле никакого насилия в подлинном смысле и не было. Было просто плавное неспешное движение. Безупречная смертоносная точность… и жизнь человека оборвалась. Как будто он совершал подобное тысячу раз. Или миллион.

Этого не может быть. Разум Лорелеи поспешил отвергнуть тень призрачной, давно похороненной мысли.

Врезавшись в задыхающуюся позади нее Веронику, она попыталась уйти у него с дороги.

Если бы только она умела бегать. Но она поняла, что от него и здоровому нелегко сбежать.

Она думала, что он высокий, но ошибалась.

Высокий он был двадцать лет назад. Теперь он был исполинский.

– Залезайте в карету.

Тихого холодного приказа Лорелея не слышала из-за ветра, но каждое слово она прочла на его губах.

Вероника забралась внутрь.

Тысяча, тысяча отрицаний, вопросов и эмоций истерическим водоворотом кружились у нее в голове.

Первое из них:

– Почему?

Лорелея имела в виду сразу все и ничего одновременно, но ничего иного произнести все равно была не в состоянии.

– Я пришел за вами, – бесстрастно ответил он.

– Почему? – снова выдохнула она, надеясь, что расслышит его ответ за стуком сердца.

Темно-кофейные глаза уставились на нее с арктическим равнодушием, о существовании которого она до этого момента не подозревала.

– Солнце все еще садится на западе?

От вопроса у нее перехватило дыхание. Несмотря на грубые черты лица, несмотря на иссиня-черный цвет волос и безошибочно узнаваемые шрамы, она все еще продолжала надеяться, что видит незнакомца.

Она молча кивнула.

– Теперь залезайте в карету, Лорелея.

Что-то в его приказе болезненно удивило, и она не выдержала:

– Солнце садилось на западе каждый день в течение двадцати лет.

Слова сорвались с губ прежде, чем она успела подумать. И их было уже не вернуть.

Если раньше она думала, что у него черные глаза, она ошибалась. Конечно, они были темными, но теперь они были всего лишь пустыми, бездонными зеркалами, в которых она могла прочесть собственную страшную судьбу.

– Если не хотите добровольно, я посажу вас в карету, – учтиво проинформировал он. – Кровь вашего брата все еще у меня на руках.

Он ей угрожал? Или демонстрировал перед ней невообразимо жуткую форму вежливости?

Он протянул перчатки, демонстрируя, что это не метафора.

Сглотнув подступающую к горлу дурноту, Лорелея подчинилась, протянув руки Веронике.

Лорелея ждала, что он запрет их и сядет на место кучера, чтобы бежать от растущего столпотворения.

Вместо этого он залез вслед за ней, усевшись напротив них.

– Кто… кто вы? – захныкала Вероника. – Чего вы хотите?

Темный и зловещий как смерть, он всем телом подался вперед и в странной насмешке над культурной традицией склонил голову.

– Леди Саутборн, разрешите официально представиться. На Востоке меня называют Черным Драконом. В Африке я известен как Морская Пантера. На персидском побережье меня величают Джинном Тьмы. У меня много имен и еще больше прозвищ, но прежде всего я – капитан «Дьявольской Панихиды», а в этой части света я просто… Грач.

Глава шестая

– Нас ведь будут искать? – рассуждала Вероника, прижавшись к Лорелее в капитанской каюте темного парохода, которым та восхищалась не больше часа назад. – Я имею в виду, что с твоей свадьбы нас похитили после того, как он зарезал… Мортимера… – Вероника сглотнула, и по ее телу пробежала дрожь. – Свидетелями убийства были несколько человек, и властям уже сообщили. За нами наверняка гонится весь британский флот. Грач в розыске уже целую вечность. Они спасут нас и повесят его за пиратство. И мы сможем пойти домой.

Лорелея хорошо понимала, о чем говорила Вероника. Пусть из лучших побуждений, но ее отчаянные слова, прерывистое, затрудненное дыхание служили скорее для самоуспокоения.

– Нас будут искать, и Грача могут заподозрить, но, думаю, нашего похитителя вряд ли кто-нибудь сможет опознать, – серьезно сказала Лорелея. – Если помнишь, он был в капюшоне и большом пальто, никто не видел его лица. Он оставляет свидетелей… в живых.

– Кажется, ты его знаешь, – прищурившись, вопросительно посмотрела на нее Вероника.

– Да, – прошептала онемевшими губами Лорелея. – Но в то время, когда я его знала, он еще не был Грачом.

«Когда я его любила…» – мысленно закончила она.

Вероника соображала быстро, в особенности в критических ситуациях. За то время, что она была графиней Саутборн, она научилась ловко справляться с опасностью, методом колоссальных проб и ошибок поняла, как обходить и решать проблемы.

Лорелее показалось, что она видит, как в голове невестки с легким жужжанием закрутились шестеренки, будто в заведенных до предела часах. Вероника все еще дрожала, хотя ни слезинки не пролила по погибшему мужу.

Да и с какой стати?

Корабль дернулся, рванул и содрогнулся от фантастического усилия, набирая скорость. Зазвенели хрустальные подвески на нескольких потолочных электрических люстрах, а на балдахине чудовищного размера кровати, на которой женщины примостились, заколебались экзотические кисточки. Со стола у самого широкого иллюминатора соскользнула книга, испугав их обеих.

У корабля было всего две мачты, и, когда они поднялись на борт, паруса на них были глухо зарифлены. Но даже не всякий пароход мог за ним поспеть.

– Ты ведь умеешь плавать? – спросила Вероника. – Если поспешим, сможем вылезти через эти окна, до того как они вернутся. Без тяжелых юбок у нас есть шанс успеть добраться до устья.

Она встала и, держась за мебель, чтобы не упасть, качаясь, подошла к удивительно широкому окну.

– Мы уже слишком далеко отошли. Нам этого никогда бы не удалось, особенно в такой шторм.

Руки Лорелеи чесались там, где на коже еще не высох дождь. Перчатки, порванные и испачканные, исчезли, и она не могла вспомнить, где их потеряла. Забавно, что в такой момент она беспокоилась о таких мелочах. Лорелея предпочитала думать о чем угодно, только не о пришедшем за ней опасном пирате. Она рассеянно спрашивала себя, не сон ли это. Кошмар от предсвадебного волнения. Не проснется ли она в Саутборне и не придется ли ей вновь пережить тоску и ужас своей свадьбы?

Только на этот раз без убийства.

Без Эша.

Если он за ней не придет… хотела бы она проснуться?

Она вонзила в ладонь ногти и сморщилась от боли. Ну, по крайней мере, ясно, что она в полном сознании.

И все же она не была уверена, что похитивший ее мужчина и есть тот самый мальчик, которого она любила.

Вероника сражалась с защелкой иллюминатора.

– По мне лучше утонуть, чем вынести то, что ждет нас на этом пиратском корабле. – Истерика в ее голосе затмевала разум. – Как ты можешь быть такой спокойной?

Спокойной? Неужели она спокойна? Спокойна. Возможно, спокойствием могла бы показаться ее неспособность пошевелить ни рукой, ни ногой, однако на самом деле свое поведение Лорелея объяснила бы скорее параличом от ужаса.

Шоком. Изумлением. Изнеможением. Нет, ни одно из приходящих ей в голову слов не годилось для описания ее теперешнего состояния. Может, она травмирована?

Эшем? Грачом? Как?

Реальность только что столкнулась с ночным кошмаром, и они с Вероникой были невольными обломками, оставшимися после этого столкновения.

– Лорелея, помоги мне это открыть! – завопила Вероника. – Мы слышали истории о Граче, читали статьи в газетах. Ты была свидетельницей того, что этот человек сделал с Мортимером. У Грача целая команда бессердечных головорезов, и самый смертоносный из всех – это он.

– Поэтому нам обеим следует вести себя прилично.

В каюте на несколько градусов похолодало, и даже штормовой мрак усилился, когда вошел Грач. Словно принес с собой тьму. Он носил ее на своих широких плечах, точно королевскую мантию, скроенную для самого дьявола.

Внезапно поняв, что сидит на его кровати, Лорелея встала и протянула руку поспешившей навстречу Веронике. Сама не зная почему, она была уверена, что к самому печально известному и смертоносному пирату столетия – носителю черт ее первой любви – легче обращаться, держа за руку единственную в целом мире подругу.

Холодная, отстраненная манера и пугающая пристальность, с которой он ее рассматривал, задели ее сильнее, чем следовало.

Возможно, Вероника решила, что Лорелея едва не отпустила ее руку от ужаса, однако на самом деле ту одолело внезапное желание пригладить растрепанные волосы или поправить намокшую фату, сбившуюся на макушку.

Она явно выглядела испуганной, мокрой, бледной и растрепанной.

Почему ее это беспокоило?

Потому что эти глаза, эти темные пустые глаза когда-то смотрели на нее так, будто она была самым редким и прекрасным сокровищем на этой земле.

А сейчас… сейчас… ничего.

Когда корабль покинул бухту, море разбушевалось, как и ее эмоции, и Лорелея едва держалась на ногах.

Грач надвигался на нее медленно, но с абсолютной концентрацией акулы, привлеченной запахом крови. Он не выказывал ни аппетита, ни агрессии, ни предвкушения.

Но он был голоден. Неведомо откуда, Лорелея это знала. Просто знала. Его желание, как условный рефлекс хищника, она почуяла покалыванием крошечных волосков на шее. Или судорогами и дрожью мышц, подталкивающих ее спасаться бегством.

Не бегала она лет двадцать пять. Надежды на спасение с пиратского корабля не было.

Он приближался, черные брюки плотно обтягивали его бедра, обрисовывая гораздо более длинные и мощные, чем ей помнилось, ноги. Он подошел к ней, и яркие, разноцветные, неразличимые очертания неисчислимых татуировок проступили сквозь белую рубашку, прилегавшую к перекатывающимся мышцам, которые с юношеской поры стали еще рельефнее.

Когда он был мальчиком, его тело намекало на силу, теперь оно ее излучало. Может, когда-то он был опасен, теперь… опасность казалась самым безобидным его определением. Ощущение опасности, испытанное ею в его присутствии, было неописуемо.

– Какая удача, что вы уже в свадебном платье, – ровным голосом произнес он.

Лорелея попыталась отстраниться, но он, разумеется, вырвал ее из рук Вероники.

– Не трогайте ее, – закричала Вероника.

– Леди Саутборн, имейте в виду, последний из тех, кто пытался мною командовать, покоится на дне океана, – ответил он. – И я сказал «покоится», потому что смерть в итоге стала для него милосердием.

Вероника побледнела, и Лорелее на мгновение показалось, что та упадет в обморок.

– Леди Саутборн пугать не надо, – произнесла она недрогнувшим спокойным голосом, выработавшимся за почти тридцать лет жизни под одной крышей с непредсказуемым человеком. – Неприятностей я вам не доставлю. И вам это известно. Просто скажите нам, чего вы хотите.

Он поднял глаза и уставился на нее с едва сдерживаемым раздражением, тем не менее Лорелее показалось, что повисшая в воздухе неконтролируемая ярость ослабла, сменившись безразличием.

– Лорелея, не говорите со мной словно со своим братом. Со мной играть не выйдет.

– Я не пыталась…

Темные брови оценивающе взметнулись вверх, упрямый подбородок до боли знакомым движением подался вперед.

– Не лгите мне. Если боитесь, не скрывайте. Скажите мне, если вам больно. Мысли читать я не умею.

Во рту у нее пересохло. Как даже самые невинные слова в его устах становились зловещими?

Она попыталась ему подыграть.

– Я боюсь, что вы обидите Веронику, – спокойно признала она.

Его гранитная челюсть и сжимающие ее руку пальцы слегка расслабились.

– Разве вы не боитесь, что я обижу… вас?

Ну… ее он уже обидел.

– Капитан, говорю вам, я вас совершенно не понимаю.

Рост Монкриффа тоже вынуждал его, входя в каюту, наклоняться в дверном проеме. Он сунул свои длинные руки в роскошную изумрудно-зеленую бархатную куртку с черным шелковым воротником.

– Поправьте меня, если я не прав, но не мы ли тратим столько времени и сил, стараясь избегать государственных учреждений?

– В общем, ты прав, – лениво согласился Грач.

– Брак станет вторым из них, в которое вы добровольно вступили впервые за столь долгое время. Честно говоря, я бы предпочел оказаться в Ньюгейте. Легче сбежать, если вы понимаете, о чем я. – Он ехидно подмигнул Веронике, будто посвященной в некую тонкую шутку.

Вероника моргнула один раз. Второй. Уставясь на него, как будто он говорил на языке никогда прежде неслыханном ею.

Может, Лорелее мешало соображать тепло грубой руки, сжимавшей ее руку, однако она не сразу поняла смысл непристойного замечания Монкриффа в адрес еще не пришедшей в себя недавней вдовы.

Бракосочетание? Свадьба? Что именно сказал Грач, когда вошел? Она настолько погрузилась в анализ различий между ее Эшем и стоявшим перед нею пиратом, что его слов и в самом деле не запомнила.

«Какая удача, что вы уже в свадебном платье».

Ее сердце бешено забилось и замерло, а нервы загудели от страха и тревоги.

О боже. Не хочет ли он?..

– Что, во имя всего святого, ты нацепил? Зеленый бархат? – крючковатый аристократический нос Грача сморщился от отвращения. Как ни странно, это было самым бурным проявлением эмоций за все время этого сурового испытания.

– Вам не нравится? – Монкрифф широко развел руки и выпятил и без того мускулистую грудь. – Купил его у торговца на турецком базаре. Он сказал, что цвет бесподобный, но он не мог его продать, поскольку тот «чертовски ярок для бархата». Миледи, простите за его французский. – В любой другой ситуации осветившая его красивое лицо игривая улыбка, которой он одарил Веронику, сразила бы наповал. – Я надел это специально, подбирая под цвет ваших глаз.

Лорелея стиснула зубы. Как в такой момент можно флиртовать?

Вероника с отвращением от него отвернулась, но ее бледные щеки, казалось, снова разрумянились. И даже очень сильно.

– Не найду Библию.

Монкрифф невозмутимо сунул руку за спину, доставая из-за пояса брюк книгу.

– Однако на самом деле я, когда конфисковал с койки Монтеза «Энциклопедию Адмиралтейства и Морского права» Хорнбрука, сразу подумал, что это может пригодиться.

Кто-нибудь изящнее Монкриффа не удержал бы открытый фолиант одной рукой. Однако в экипаже «Дьявольской Панихиды» Лорелея других не видела, так что нанимать изящных было не в обычае Грача. Чудовищный акцент и приветливый нрав Монкриффа пугающе контрастировали с огромным ростом.

Когда Монкрифф перевернул страницу, в свете фонарей блеснуло несколько дорогих колец.

– Вы не должны вожделеть, изменять, прелюбодействовать, красть, убивать и так далее. В основном все то же самое, что и в Священном Писании, только с незначительной добавкой навигационных терминов. По-моему, законов из этой книги мы нарушаем столько же, сколько из любой другой. Хотя отсюда напрашивается вопрос, кого вы боитесь больше – Бога или британский Королевский флот?

– Никого, – отрезал Грач. – Давайте с этим покончим.

– Покончим с чем?! – воскликнула Лорелея. Но прежде чем эти слова сорвались с ее губ, она догадалась, о чем они говорят. Но она не верила, что это происходит всерьез. Этого не может быть, убеждала она себя, видимо, она что-то не так понимает.

– Все в полном порядке.

Книга захлопнулась с таким треском, что обе женщины подпрыгнули, а Монкрифф состроил торжественно-серьезную мину, которую подпортило лишь неизменное озорство во взоре.

Лорелею охватила паника, у нее даже потемнело в глазах. Она потянулась к стоявшему у стола стулу, казалось, привинченному к полу. Трон Грача, поняла она. Темный бархат, настолько темно-синий, что в ярком свете мог показаться фиолетовым. Она ухватилась за какой-то резной столб.

– Вы не всерьез! – закричала она. – Эш, прекратите это. Скажите, что происходит!

Он медленно, демонстративно наклонился к ней, пока его жестокий лик не приблизился настолько, что она ощутила на себе его дыхание. С этого расстояния она могла видеть каждую линию тонкой сетки шрамов у него на подбородке и шее, в свете фонаря различить глянцевый блеск старых ожогов от щелочи, заметить бледнеющие на загорелой коже следы шрамов.

Он него пахло ветром и солью.

– Еще раз назовете меня Эш, и последствия вам не понравятся. Ибо его больше не существует.

Нет. Это существо изо льда и тьмы не Эш. Куда подевалась его настороженная бдительность? Его благодарное молчание? И его нерешительное, но почтительное обожание. Вместо этого перед ней возвышалось существо непреложной власти, утверждавшееся бесчеловечным грабительством и безжалостной дисциплиной.

– Тогда… Кто вы? – прошептала она. Гулкий стук сердца отдавался, казалось, во всем теле.

Он выпрямился в полный огромный рост, и кривая ухмылка проложила глубокую складку у твердых губ.

– Понятия не имею, – загадочно ответил он. – И какое это имеет значение?

Когда он кивнул Монкриффу, Лорелея увидела на его подбородке знакомую ямочку.

Она осмотрела его лицо глазами четырнадцатилетней девочки, когда-то его любившей. Многие его черты не изменились. Пышные и настолько черные волосы, что на свету отдавали синевой. За двадцать лет их корни и вечернюю щетину на челюсти тронуло серебро. Кожа в морщинках у глаз была бледна, как у мальчишки. И та же, что у Эша, сардоническая складка между темных бровей. Безошибочно узнаваемая узкая верхняя губа, уравновешиваемая полнотой нижней.

Эти губы когда-то ее целовали. Она тосковала по ним всю пустую бездну времени между этими мгновениями.

Теперь она их боялась. Боялась его.

От горя у нее едва не подкосились колени. Откуда-то она всегда знала, что взрослым мужчиной он объявится. Ей просто хотелось думать, что свою забытую жизнь он прожил в другом месте. Что он был счастлив.

Иначе почему не пришел за ней?

Только когда Монкрифф театрально откашлялся, прочищая горло, она поняла, что означал кивок Грача.

Монкрифф открыл книгу на случайной странице и сделал вид, что читает.

– Капитан, вы действительно хотите взять эту женщину в жены? В прибыли и желании, в грабеже и удовольствии, в морской болезни и здоровье до тех пор, пока захотите?

– Да, – не посмотрел на нее Грач. – Она моя.

– Вот и все. Данной мне властью, ну… я объявляю вас капитаном пиратов и женой. Поздравляю вас обоих. Можете поцеловать невесту.

– Вы не можете меня целовать! – запротестовала Лорелея, хотя, пусть и не сразу, заметила, что он даже не предпринял попытки. – И я не ваша невеста! – Резко повернувшись к Монкриффу, она потребовала: – Вы собираетесь спросить, согласна ли его взять я? Потому что я категорически не согласна!

Монкрифф рассмеялся, как будто она сказала что-то забавное.

– Женщина, весь мир пытался взять капитана, почему вы думаете, что это удастся вам?

– На этом корабле мое слово – закон, – напомнил ей Грач. – От вас согласия не требуется, «да» говорю только я.

– Но… но эта свадьба незаконна, – парировала она. – Ни одна страна на Земле ее не признает. Вы просто не можете жениться на женщине против ее воли!

Он удивленно поднял брови.

– Хотите сказать, что по своей воле собирались выйти за Сильвестра Гуча?

– Ну, разумеется, нет, но…

– Тогда ваш довод ничтожен.

Вспышка молнии позолотила бронзово-рыжие волосы Монкриффа, когда он понимающе кивнул.

– Веками женщин выдавали замуж против их воли. На самом деле замужество, как правило, худшее из всего, что может случиться с женщиной, и, тем не менее, большинство из них к нему стремится, гоняясь за мужьями, как ищейки за сбежавшими заключенными. Как вы полагаете, почему?

– Монкрифф, – отрезал Грач.

– Да, капитан.

– Сходи, принеси выпить. Это приказ.

– С удовольствием.

Он двумя пальцами нерешительно отсалютовал обоим и состроил гримасу.

Все они молча ожидали, пока отгремит гром, словно тот был громогласным и дерзким гостем.

– И отведи графиню Саутборн в ее каюту, – добавил Грач.

– Лорелея? – дрожащим голосом спросила Вероника, когда между женщинами встал огромный Монкрифф.

– Я могу принести ей выпить, – предложил он.

– Не смейте ко мне прикасаться!

Вероника так стремительно отшатнулась от мужчины, что невольно упала на кровать.

– Идемте, не волнуйтесь, и я не причиню вам вреда.

Перекатившись к краю, Вероника встала между подругой и нависающим пиратом.

– Лорелея, я не оставлю тебя одну. С ним.

– Мы можем остаться оба, – сладострастно прищурившись, предложил Монкрифф. – Почему сегодня в постели пирата должна быть только одна невеста? Если вы хотите принять участие в…

Вероника побледнела.

– Лучше поселить ее в каюте с маленьким иллюминатором, – равнодушно бросил Грач. – Нам не хотелось бы, чтобы она выкинула… глупость. Мне она нужнее живой.

Одним ловким движением Монкрифф прижал руки Вероники к бокам и поднял брыкающуюся графиню, словно та была не тяжелее мешка с зерном.

– Я знаю только одну, – сказал он, с гримасой отвращения сдувая с губ павлинье перо на шляпке графини.

– Лорелея!

Бессильный ужас в голосе Вероники оживил Лорелею, и она бросилась к протянутой ею руке. Ее остановила железная хватка на ее плече.

Обернувшись к Грачу, она схватила его за рубашку, ища в его лице хоть толику человечности.

– Пожалуйста, отпустите ее. Она никому о вас не расскажет, если я ее попрошу, я знаю, что она не расскажет. Если вы пришли за мной, она вам не нужна.

Ее надежды рухнули, когда Лорелея увидела, что Грач холоден и далек, как никогда.

– Что за прелесть говорить о тайнах? Двое могут хранить их, если один – мертв.

Монкрифф со зловещим грохотом захлопнул за собой дверь, а протесты Вероники все еще терзали сердце Лорелеи.

– Вы… вы не просто угрожали… ее убить? – Вместе с паникой ее голос взлетел до пронзительно высокой ноты. – С этим сумасшедшим она в безопасности?

Она сделала шаг к двери.

Ладонь до боли сжала ее руку.

– Даю вам слово… пока вы будете подчиняться, с Вероникой Везерсток ничего не случится.

– Боже! Почему вы так жестоки?

Лорелея пожалела об этих гневных словах только после того, как те сорвались с ее губ. Она спрашивала себя, мрачность все время скрывалась за его зловещим фасадом или она пробудила ее своими словами.

– Жестокость позволила мне выжить на протяжении этих двадцати лет. Она все, что я знаю. Все, что помню. На самом деле, выйдя из этой каюты, я отправлюсь на войну.

– И отправляйтесь! – выкрикнула Лорелея. – И пусть вас заберет дьявол.

– Заберет. Однажды.

Он оторвал ее белые пальцы от своего трона и притянул к себе. Этот мужчина осознавал свою силу, и не только физическую, и поразительно умел ее сдерживать или усмирять.

– Но сегодня я позволю себе это.

Когда его взгляд упал на ее губы, Лорелею охватила паника.

«О боже!»

За свадьбой следовала брачная ночь, и Грач намеревался воспользоваться своим правом.

Глава седьмая

Как долго она об этом мечтала? Сколько раз воображала Эша галопом скачущего к ней на белом коне, готового вытащить ее из болот и вместе раствориться в тумане? В ее фантазиях они женились. Он целовал ее нежно, трепетно, с тем же благоговением, как и в тот день, когда они расстались.

В тот день, когда он исчез.

Откуда ей было знать, что его горячее давнее обещание вернуться за ней на самом деле обернется угрозой?

Когда пальцы Грача коснулись ее шеи под фатой, Лорелея вздрогнула. Но продолжала ровно и спокойно стоять, как швартовая тумба, пока он гладил ее нежную кожу. Его пальцы зарывались в ее волосы, путаясь в растрепанной прическе, пока он не обхватил ее затылок.

– Что вы делаете?

– Когда вы были молоды, вы всегда носили волосы распущенными.

Он одну за другой вынул шпильки.

– Я… я давно уже не молода, – проговорила она, запинаясь. – Условности диктуют собирать их в высокую прическу. – Боже милостивый, как она могла в такой момент обсуждать свои волосы? – Я просто не могу…

– Условностям здесь не место, – перебил он, распуская волосы по ее плечам. – Вы можете ходить так, если хотите.

– Тогда я хочу уйти. Хочу вернуться домой.

Из его груди вырвался резкий выдох. Не смешок, но нечто похожее.

– Позвольте мне перефразировать.

Он наклонялся к ней, пока его губы не коснулись ее обнаженного в широком вырезе платья плеча. Ее пронзила дрожь возбуждения, вырвавшись из какой-то потаенной и забытой глубины с такой силой, что скрутило живот, а по коже побежали мурашки.

– Вы можете поступать так, как хочу я.

Грач притянул ее ближе, а Лорелея настолько оцепенела, что никак не смогла противиться. Его пухлая нижняя губа увлажнилась, рот приоткрылся…

«Нет».

Лорелея была невыносима даже мысль, что этот пират осквернит то, что она считала самым прекрасным своим воспоминанием. Поцелуй он ее сейчас, это будет совсем не так, как когда-то ее целовал Эш.

А если это будет ужасно?

Или хуже, если ей это понравится? Если она его захочет? Что, если эта новая демоническая реинкарнация Эша разбудит в ней те же самые дремавшие эмоции, что она познала в его объятиях девушкой?

Ибо, помилуй ее Господи, Грач обладал мрачной привлекательностью, дотоле никогда ею невиданной, но уже трогавшей ее за живое.

Прижав подбородок к груди, она обратила свою тиару в оружие. Менее ловкий мужчина получил бы сапфиром Везерстоков прямо в глаз.

Прежде чем она успела понять, что происходит, он развернул ее лицом к кровати. Он очутился сзади, схватил ее одной рукой над грудью, а другой снял тиару и фату и бросил на пол, даже не посмотрев на сверкающие фамильные реликвии.

Лорелея почти ничего не почувствовала, погруженная в разглядывание убранства постели. Вызывающе роскошный просторный шелковый балдахин, яркостью смутивший бы Саломею. Покрывало было достойно султанского гарема – с чувственными вышитыми серебряной нитью по сочному разноцветью ткани узорами. Лучшего свадебного шатра для сегодняшней ночи ей невозможно было себе представить.

Они ненадолго остановились и просто стояли, а буря бушевала, бросая корабль во все стороны. Крепкие ноги пирата не давали им обоим упасть. В беспокойном танце на шатком полу его чресла прижались к ней пониже спины.

Возне с турнюром Лорелея предпочла рюши и оборки шлейфа, и пожалела об этом, поскольку преграда ткани мешала ощутить каждый выступ и сухожилие его отлично вылепленного тела.

Короткие, но тяжелые вдохи, прижимавшие его грудь к ее спине, опровергали его невозмутимость.

– Куда ты нас тащишь? – осмелилась спросить она, лихорадочно пытаясь увести их обоих от грозно маячившей прямо перед ними кровати.

– Куда хочу.

Он держал ее в плену, прижимая к неколебимой глыбе своего тела, а ищущими пальцами свободной руки продолжал гладить ее волосы. Он что-то нашептывал ей, прижимаясь к ее шее, но сердце у Лорелеи колотилось так громко, что она не могла расслышать. Жаркие губы скользили по ее коже. У нее замирало сердце, когда он, словно пытаясь впитать ее в себя, останавливался, чтобы вдохнуть поглубже.

– После всего… – хрипло выдохнул он. – После двадцати лет. Вы моя.

Его замечание заставило Лорелею замереть на месте. Не от страха, но чего-то похожего. В его голосе впервые послышалось нечто человеческое, однако это был и ужасный сплав холодной ярости и благоговейного трепета предвкушения. Казалось, он удивлялся, как она сюда попала.

Рой гневных вопросов жалил губы, но Лорелея слишком сильно трусила и молчала. Эш терпеливо ответил бы на каждый. А Грач?

Кто знал, на какую он способен низость?

Она хрипло вскрикнула от страха, когда он, сжав ее бедрами, грубо повалил на кровать, и резкими рывками принялся расшнуровывать корсет платья.

В конце концов именно твердость упирающегося в зад Лорелеи мужского естества заставила ее перейти от паники к действиям. Она поползла от него по покрывалу, отбрыкиваясь искалеченной ногой. Это было позорное бегство, все же, нельзя не признать, возымевшее эффект.

Лорелея билась и сражалась со своими громоздкими юбками, тем не менее, в конце концов, неуклюжим перекатом поднялась на ноги. Теперь она противостояла ужасу открытого моря, а между ними была только кровать. Моргнув, она увидела, что он уставился на нее с яростью собственника, менее всего ожидаемой от того, кто прежде старательно разыгрывал равнодушие.

И все-таки он даже не двинулся за ней.

– Я не ваша, – довольно, как ей казалось, смело заявила Лорелея. Ей хотелось сказать больше, вразумить этого варвара, но стеснение в груди не давало ни дышать, ни говорить. Перед глазами все расплылось, его свирепый облик затуманился, а в тусклом серебряном свете шторма и пары мерцающих фонарей засверкали пылинки.

Настоящего страха Лорелея никогда прежде не знала. Всю жизнь она боялась жестокого и несдержанного хулигана. Но постоянный трепет перед Мортимером плохо подготовил ее к этому чистому смертельному ужасу.

Она думала, что знала, что такое беспомощность. Но она ошибалась.

Часть ее этому удивлялась. В нем. Этот мужчина выковал смертоносную силу и абсолютную первобытную свирепость. Когда-то давно она держала его, а он дрожал от боли и страха, как мальчик. Отводила его чернильные волосы с суровых глаз и выманивала невольную улыбку на его жестких губах.

Сейчас никто не поверил бы, что такое возможно. Были ли ее воспоминания ложью? Неужели он никогда не прикасался к ней с нежным почтением? Всегда ли он был таким грубым, жестоким животным?

«Где ты, Эш?»

Здесь его не было. Не в этой комнате рядом с ней. Не в грозном злодее, орудующем мышцами и сухожилиями с потрясающим разрушительным действием.

Грудь Лорелеи горела, сердце бешено колотилось. Наконец ее телу удалось вытолкнуть воздух, пойманный даже неосознанно для нее в ловушку легких.

В этот момент его взгляд упал на ее грудь.

Опустив глаза, Лорелея увидела, что ослабленный лиф платья сполз к талии. Корсаж держал грудь достаточно высоко, и хитрое приспособление венчали стыдные розовые полумесяцы сосков. Щедрая плоть колыхалась в унисон с дрожью в теле. Груди не торчали бы, надень она свою хлопчатобумажную исподнюю рубаху. Но французская газовая сорочка Вероники была настолько эфемерна, что едва заслужила свое название, мерцая, будто легкие крылья колибри, и больше показывая, чем скрывая.

Непристойно взвизгнув, Лорелея рванула лиф вверх, втискивая в него декольте.

Вспышка молнии обратила глаза Грача в серебряные уголья, горящие жестко и жарко, как закаленная сталь.

– Подойдите сюда, Лорелея, – приказал он.

Его голос не так тверд, как раньше? Или ей показалось?

– Я не ваша жена, – прошипела она. – Вы не можете мне просто приказать, как вашему экипажу. То, что я против своей воли оказалась здесь, не значит, что я вам принадлежу.

Он по-змеиному дернул головой.

– Тут вы, Лорелея, ошибаетесь, – проговорил он сквозь зубы, потянувшись к столбу кровати и осторожно его обходя.

– Мне… мне это не понравится, – пригрозила она, делая маленький шажок назад.

Он не заставлял ее врать?

Грач подошел к изножью кровати, и всего один угол отделял ее от судьбы. Он вновь стоял перед ней, темная башня с грацией сатира. Мужчина, двигавшийся настолько ловко, что она не замечала его шагов. Казалось, его тень подкралась к ней прежде него, и теперь он стоял так близко, что их дыхания сливались.

– Обещаю, вы закричите не от боли, а от удовольствия.

Лорелея снова не могла пошевелиться, потому что его слова вызвали дрожь где-то внизу живота. В его темных глазах ее гипнотизировало что-то чужое и знакомое. Он не моргал. Никогда не отводил взгляда, как требовали и человеческие, и звериные законы.

– В вас совсем не осталось доброты? – вырвалось у нее сдавленное рыдание, и слезы потекли по щекам. – Я для вас ничего не значу?

– Ничего? – загадочное выражение исчезло так же быстро, как появилось, сменившись его несносным равнодушием. – Я выжил… – Он замолчал. Моргнул. Потом, казалось, передумал. – Ради вас, Лорелея, я пересекал горизонт.

Он потянулся, погладить ее щеки, скулы, дрожащие губы. Остановившись у реки влаги, он смахнул слезу, растирая ее между большим и указательным пальцами и рассматривая, словно чужеродное вещество.

– Знаете, я следил за вами несколько месяцев.

– Несколько… месяцев? – ахнула она, в ее мозгу закружились мысли, которые она не могла примирить.

– Я пришел за вами, когда вернулся в Англию.

Вернулся в Англию? Куда он уезжал? Где пробыл двадцать лет? Почему он не пришел за ней сразу после того, как ступил на британскую землю?

– Я видел вас в устье, – продолжал он. – Обучающей чертову осиротевшую выдру плавать. И я решил избавить вас от своего присутствия, насколько смогу. Боюсь, это единственная любезность, которую я могу себе позволить. Сколько мог, я вам не навязывался. – Пальцы, которые он тер друг о друга, сжались в кулак. – Но я не мог видеть вас женой другого. И потому… я здесь. И ничего не поделаешь.

– Вы говорите так, будто это не в вашей власти, – удивилась она.

– Точно. И так было всегда. – Это могло прозвучать как извинение, что было и ужасно и смешно. – Я родился и сразу услышал ваш голос, приказывающий мне жить. И с тех пор вы были моей. Вы правы, Лорелея, ничего не поделаешь.

– В таком случае мне, возможно, следовало оставить вас гнить под этим ясенем.

Лорелея хотела на него накинуться. Обидеть его. Как-нибудь прогнать его, пока ей не удастся овладеть этой стремительно выходящей из-под контроля ситуацией.

– Возможно, так было бы лучше для нас обоих.

Он играл с ненавистным тонким локоном у виска, одним из немногих, что никогда не росли и не приглаживались, а вечно лезли в лицо.

Затем его ладони спустились к ее шее и плечам. Они оказались даже грубее, чем ей помнилось, мозоли царапали ее нежную кожу как наждачная бумага. Кошачьим жестом он прижался щекой к ее щеке, щетина ее щекотала, а он, словно упиваясь дорогим вином, вдыхал ее аромат.

Его темная голова опустилась ниже, к ключице, припав к ней губами. Его теплое дыхание расчистило путь его языку, и что-то влажное и предательское прихлынуло у Лорелеи между ног.

Загорелось желание, и тотчас вспыхнула паника. Она не могла позволить себя подчинить. Не ему. Не так. Не раньше, чем ей удастся обнаружить Эша за ничего не выражающим взглядом хищника.

Колено Лорелеи уперлось в твердую плоть еще до того, как она приняла сознательное решение сражаться. Она метнулась к нему, когда у него из горла вырвался задыхающийся стон, сопровождаемый страшными хриплыми проклятьями.

Она надеялась поставить между ними стол, хотя бы для того, чтобы выиграть время.

Она ведь не думала об этом? Куда отправиться на незнакомом корабле? Что ждет ее по ту сторону двери?

Корабль резко качнуло, левая нога у нее подкосилась. Слабая лодыжка не выдержала, она вскрикнула от боли и растянулась, так сильно прикусив губу, что при ударе о пол брызнула кровь.

Слезы текли не от страха или боли, а из-за бессильной досады. Растянувшаяся на полу, она выглядела как дура. Несмотря на растущую антипатию к Грачу, ей не хотелось, чтобы Эш – если хоть что-то от него еще осталось – видел ее унижение.

Возможно, он настолько разозлится, что убьет ее, прежде чем она успеет поднять голову. Тогда ей не придется краснеть.

Он сразу подскочил к ней, перевернул, поднял, прижал к груди. Очень похоже на то, как много лет назад. Слезы у Лорелеи хлынули бурным потоком. Она изо всех сил старалась не вспоминать последний раз, когда при нем плакала. Последний раз, когда выставила себя перед ним дурой. Из-за ворона.

Грача.

Пират молча повел ее, немного прихрамывавшую, обратно к кровати. Усадил на смятое ее сопротивлением стеганое покрывало. На этот раз она с ним не боролась, даже когда он полез в карман брюк.

– Покончим с этим, – всхлипнула она, скрестив руки на корсете в слабой попытке прикрыть наготу. – Я лучше умру, чем буду вашей женой.

Его рука застыла в кармане.

– Вы думаете, что я собираюсь… убить вас?

– А что мне думать? Вы убили Мортимера, – без всякого выражения произнесла она. – В церковном дворе, ни больше ни меньше. Посреди бела дня перед Богом и людьми. И даже… не усомнились или…

– Исходя из моего опыта, сомнение – причина смерти номер один.

Он резко расправил носовой платок и подал ей, словно доказательство своей точки зрения.

Сказать, что она была удивлена, было мало. Она только что ударила коленом его… мужественность. Разве он не был в ярости? Почему он не наказал ее как подлый пират?

– Почему вы плачете из-за него? – спросил Грач не сердито, а всего лишь смущенно, однако Лорелея обратила внимание, что он не произнес имени Мортимера. – Он сломал вашу чертову ногу. Он съедал ваших питомцев. Последние двадцать лет жизнь с ним едва ли можно назвать сносной.

Он не знал и половины.

– Скажите мне, что вы не настолько раскисли, чтобы оплакивать его потерю.

Отвращение в голосе пирата вызвало уже, казалось, позабытое раздражение.

– Я оплакиваю потерю Эша, – деликатно вытирая нос, выпалила Лорелея. – Потому что он ушел, а вместо него появился незнакомец. Эш никогда не сделал ничего бы настолько ужасного. Даже Мортимеру.

– В этом вы одновременно правы и неправы, – ответил он с кривой усмешкой. Казалось, он хотел что-то сказать, но передумал. Глядя на нее скорее с любопытством, чем с сожалением. – Однажды вы сказали, что, чтобы стать чудовищем, сначала надо совершить нечто чудовищное. И в Саутборне молодой Эш думал, что в детстве мог совершать чудовищные поступки, которые не помнил. Однако в тот день, когда мы расстались, я уверен, что у Эша до этого на руках была только грязь.

Лорелею озадачило, что Грач сказал об Эше в третьем лице, протягивая ей свои большие мозолистые руки, словно показывая грязь.

– А теперь кровь. Столько крови, что хватит обагрить это море не хуже библейского. Но не потому так легко было убить вашего брата. – Его руки сжались в кулаки. – Заметьте, Лорелея, если бы не ваше присутствие, я не был бы настолько добр, чтобы даровать ему такую безболезненную смерть.

Она закрыла глаза, вспомнив лезвие, пронзающее голову Мортимера. Его смерть не казалась безболезненной.

Грач схватил ее за подбородок, чтобы она посмотрела на его дикарские черты. Другая ладонь легла на ее волосы с обескураживающей галантностью.

– Это потому, что вы недостаточно знаете о боли.

– Вы собираетесь меня учить? – Лорелея думала, что говорит с вызовом, но получился шепот. – Что это? Это так называемая брачная ночь? Я должна страдать за грехи Мортимера? Хотите за один день обагрить себя кровью двух невинных людей?

– Кровь… невинных?..

Он выпустил ее, брови нахмурились, как будто ее слова его смутили.

Она смерила его выразительным взглядом.

– Невинные обычно кровоточат?

Он опустил глаза на ее лоно, затем глухо выдохнул.

– Вы все еще… невинны? – Он произнес это слово почти шепотом. – После стольких лет?

Грач сжал кулаки так, что ногти врезались в ладонь.

Он был уже у двери, прежде чем Лорелея успела ответить.

Прижав ладонь к двери, он цеплялся за ручку, будто его могли в любой момент оттащить. Странные темные очертания татуировок на плече вздувались и опадали под тонкой белой рубашкой. Возможно, перья? Он повернул защелку. Замер.

– Вы же не настолько слепы, чтобы думать, что Мортимер был невинен.

Лорелея дрожащими руками вытерла слезы.

– Несмотря на все злодеяния, он не был убийцей. Никто не заслуживает такой смерти.

– Он был убийцей. – Грач не смотрел на нее, но костяшки его кулаков побелели. – И он заслуживает семи тысяч смертей.

Ошеломленная, Лорелея чуть не выпустила лиф. Семь тысяч было очень точным числом.

– Что вы сказали? Почему семь тысяч?

– Неважно. – Она вздрогнула, когда он открыл дверь. – Ваше ловкое колено спасло вас от брачной ночи.

Грач все еще не смотрел на нее, и по какой-то неясной причине Лорелея была этому рада.

– Лорелея, немного поспите, но не тешьте себя иллюзиями. Мне не отказывают. Я возьму вас.

– Никогда, – поклялась она, когда он закрыл за собой дверь.

В момент небывалой слабости Грач прижал лоб к разделявшему их барьеру из древесины и стали. На резком выдохе он повторил слово, которое он шептал в конце каждого адского дня на протяжении долгих двадцати лет:

– Непременно.

Глава восьмая

– Проклятый ад, – упершись ногами в форштевень и разорвав рубашку, пробормотал Грач, давая злобным когтям дождя вонзиться в его покрасневшую, горящую жаром кожу.

Больно.

Боль причиняло все. Ледяная вода на его плоти. Мышцы в геркулесовом сокращении напряглись до предела. Схлопотавший удар ловким коленом Лорелеи член. Отвыкшая мышца диким зверем бьющаяся о ребра, в надежде расколоть запершую ее железную тьму.

Не велика беда. Боли он рад. Боль была самой близкой подругой.

Черт. У него было много времени, чтобы обдумать встречу. Место. Истоки. Значение. Фактически, у него было двадцать лет.

Его ад разверзся, когда он в гостинице в Хейбридже пропустил по маленькой с Мортимером Везерстоком, а двенадцать часов спустя продрал глаза на торговом судне в нескольких лье от единственного дорогого ему человека. Ад многолетней работы на такой же палубе, в такой же шторм, когда морская вода жгла открытые раны на спине. Он часто спал в цепях, в трюмах, смердя грязью и отчаянием, голодая, замерзая и мечтая о бесценных месяцах в раю.

О Лорелее. О своем потерянном рае.

Ад был огромным, беспощадным, распростершимся между ними океаном. Долгие годы его проклятием был седой горизонт, пока однажды ночью ему не надоело. Как сказал Милтон в «Потерянном рае»? «Лучше царствовать в аду, чем прислуживать в раю».

Но чтобы царствовать в аду, надо стать самим дьяволом. И он стал. Потому считал, что изучил каждый уголок ада, мнил себя ведающим все его мучения.

Боже, какой он был дурак!

Ибо сегодня вечером он открыл в бездне новую глубину.

Ад. Истинный ад… стоять у двери в свою каюту с ладонями, явственно помнящими тепло ее тела. Ее запахом, засевшим в ноздрях. Стоять и знать, что ее пышное мягкое тело за дверью и его можно взять…

И проходить мимо.

Адом было смотреть на ее любимое, лишь похорошевшее со временем лицо и находить запечатленные на нем скупые тени страданий. Адом был отказ на ее губах. Отказ в ее глазах.

Адом было обращение в дьявола единственно, дабы овладеть единственным своим ангелом.

Боже, какая ирония. Чистая чертова трагедия.

Ибо она оставалась ангелом, даже просто сохраняя чистоту невинности. Все это время.

Он совершил роковую ошибку. Ту, к которой был меньше всего готов. Ему казалось, что пытки, трагедии и охота за сокровищами выбили из него человеческое, и он сможет ею овладеть, оставаясь глухим к ее протестам.

Однако время сыграло с памятью странную и страшную шутку – он недооценил, что по прошествии всех этих лет с ним ее прикосновение. Забыл о власти над ним этой девушки. Девушки, чей голос мог воскрешать мертвых.

Грач приложил ладонь к татуировке на своем сердце, желая, чтобы то успокоилось, а кипящая внутри знакомая ненависть задушила все добрые чувства.

У него, черт возьми, был план. План, который он кропотливо разрабатывал после возвращения в Англию. И опять все испортил Мортимер чертов Везерсток. Заставив Лорелею вступить в брак, он также заставил Грача действовать немедленно.

Как он сказал, Лорелею он оставил в покое в Саутборн-Гроув, поскольку через подосланных шпионов узнал о женитьбе графа на Веронике и понял, что тот позабудет о существовании сестры.

Что и говорить, трагедия для графини Саутборн, но позволяющая ему выиграть время подготовить месть так, чтобы сочетать ее с воссоединением с Лорелеей.

Чтобы воссоединиться с Лорелеей, он хотел восстановить свою память. Свою личность.

За эти двадцать лет возвращения к ней он потерял себя. Снова. И на этот раз не только память, но и человечность. И немало получил. Не только невообразимое богатство и позор, но и бесчисленных врагов и команду мужчин, готовых, не исполни он перед ними свой долг, сделаться могущественными противниками.

Добивая метафору до конца, если он властелин Ада, они – его демоны. Демоны, неутолимо жаждущие крови, женщин и прежде всего… денег.

И он разработал план, удовлетворяющий все запросы.

Клад Клавдия.

Найди он легендарное сокровище, вместе с уходом на покой Грача и экипажа «Дьявольской Панихиды» можно было бы похоронить гигантский вопросительный знак в его прошлом. Не узнай он ничего о своем забытом детстве, он милостиво избавил бы Лорелею от себя.

Потому что дьявол в нем был темен и требователен. Эгоистичен. Похотлив. О, так похотлив. Он знал, едва он доберется до Лорелеи… он может потерять контроль. Он может взять, даже если она не предложит.

Сегодня вечером он подошел к этому настолько близко…

Прошло так много времени, что Грач даже потерял самообладание. Он знал, что самая эффективная ярость терпелива. И именно поэтому он не разорвал Мортимера Везерстока в тот момент, когда у него появилась благоприятная возможность.

Нет. У него был план. Способный удовлетворить чувство справедливости самого дьявола. Соответствующий совершенным Мортимером преступлениям.

Но до него дошло, что Лорелею проиграли в карты. Что Сильвестр Гуч ее поцеловал и собирался взять ее.

План изменился так же чертовски быстро, как океанские ветры. То есть за один день он повернул свой корабль вокруг острова, быстро справился с Гучем и Везерстоком и сделал единственное, что смог подумать, чтобы навсегда привязать к себе Лорелею, пока смерть не разлучит их.

Возможно… оглядываясь назад… он поспешил.

Но двадцать лет он был одержим. Одержим женщиной, от которой мог избавиться не раньше, чем отказаться от своих органов. Она была его частью. Возможно, единственной частью, которая многое значила.

И теперь она была его, к худу или добру.

Так почему же ему стало хуже, а не лучше?

Потому что, как он и предвидел, она не слишком хотела воссоединиться с дьяволом.

С Грачом.

Она хотела Эша.

«Жаль», – подумал он. Потому что, как и ее брат, ее любимый Эш был убит.

Больше, чем один раз.

И теперь раковину любившего ее мальчика заняла его черная душа. Тело мужчины, предъявлявшего на нее права. Он был дьяволом, вернувшимся исполнить обещание призрака.

Потому что солнце, несмотря ни на что, все еще заходит на западе.

Глава девятая

Себастиан Монкрифф четыре года назад присягнул на верность Грачу, после разочаровывающе долгих поисков, наконец найдя не чертового пустомелю, а человека твердого. Во всем. Или со всеми.

Так было до сего дня.

Прислонившись к дверному проему камбуза и зажав в зубах тонкую сигару, Себастиан щурился от брызг непрекращающегося дождя и бьющих о корабль неистовых штормовых волн. Море изо всех сил лезло на палубу, а Грач, расставив ноги, противостоял смертельно опасной буре. Одной рукой держась за такелаж, он широко взмахнул другой, смело призывая бесчисленных морских богов разить всем, что им подвластно. Огнем. Молнией. Девятым валом.

Монкрифф все видел точно, как было.

Душ ледяной, чтоб погасить огонь в его крови. Или соответственно в чреслах.

Себастиан сам едва успокоился после схватки с извивающейся, брыкающейся графиней, оставившей его таким же возбужденным, как и очарованным.

Тем не менее он исполнил приказ не трогать Веронику Везерсток и не соблазнил ее, как бы сильно ему ни хотелось.

Если какая женщина и нуждалась в хорошем… соблазнении, это была именно она.

Изгоняя самоуверенную графиню из мыслей с бо́льшим трудом, чем ему бы хотелось, Монкрифф обстоятельно размышлял о капитане. Он взял невесту, но явно не овладел ею.

Почему, черт возьми?

Нахмурившись, Монкрифф, прежде чем выпить, выпустил в стакан виски идеальное кольцо дыма. Сколько стаканов он уже опрокинул? Шесть? Семь? Неважно. Он продолжит пить, пока не разгадает эту загадку. Какой уважающий себя пират принимал решения на трезвую голову? Никакой.

Он небрежно плеснул седьмой – восьмой? – стакан и принялся его потягивать, поскольку оценивал единственного человека, которому когда-либо подчинялся.

Вместе с Грачом они превратили безразличие в форму искусства, а алчность – в религию.

До поступления на «Дьявольскую Панихиду» Себастиан считал себя не подверженным страху. Пока один лишь проблеск тихой и беспощадной жестокости, на которую способен безжалостный Грач, не просветил его о себе больше, чем жизнь, проведенная в самопознании.

Себастиан понял, что несвободен от страха, но пристрастился к нему. И никто не пугал его так, как Грач.

Знай он его похуже, он подумал бы о некоем темном воплощении Тайфуна, древнего бога хаоса и моря. Капитан был одержим идеей, с которой он никогда прежде не сталкивался. На самом деле несколькими. И в дальнейшем Себастиан убедился, что Грач был либо лучшим другом, либо страшным врагом Смерти.

Ибо демон оставлял его в покое – в живых – большее количество раз, чем по-человечески следовало.

Со временем любопытство Монкриффа переросло в завистливое уважение, а потом – удивительным образом – в сродство. С Грачом он сошелся настолько, настолько кто-либо вообще осмеливался к нему приблизиться, без того чтоб естество у него не усохло до размера перезревшего на солнце в изюм винограда. Обыкновенная безмятежность Монкриффа сделалась идеальным дополнением ужасающего спокойствия, ставшего фирменным знаком Грача. У каждого из них была своя роль. Грач исступленно добывал вещи, а Монкрифф исступленно этими вещами наслаждался. И ныне это уже не только сокровища. Титулы. Власть. Престиж. Земли. У них их было навалом. Больше, чем достоин любой экипаж никуда не годных людей.

Однако этого всегда было мало.

Пиратство для Себастиана было удовольствием. Ни с чем не сравнимым приливом жизнеутверждающего восторга. Свободой никого не называть королем, ни одну страну – родиной. Конечно, приказы Грача он исполнял… как правило. В конце концов, корабль принадлежал ему. Однако при всей жестокости Грач не был тираном. Его экипаж состоял из людей, нанятых по случаю провернуть выгодное дельце, кому настолько понравилась работа или вознаграждение, что они упросили их оставить.

Для пиратского корабля смерть от истощения или от руки Грача была поразительной редкостью. За четыре года, что Монкрифф знал Грача, из экипажа тот убил всего троих. Одного – за предательство властям Марокко. Другого – за предупреждение о тайнике под катакомбами Инверторнской крепости британской армии. И каким это был чертов провал.

И, что особенно важно, Джереми Смита, тайком протащившего в свою каюту одиннадцатилетнюю девочку.

При этом воспоминании по спине Себастиана пробежала мелкая дрожь, и он отхлебнул больше, чем намеревался. Ему никогда не забыть, как отреагировал капитан. Смита не наказал, даже… разоружив. Ни слова не говоря, не разъярившись, капитан просто сунул в руки Себастиана дрожащего ребенка и пошел разбираться.

Не желая, чтобы увидела девочка, Себастиан отвел ребенка домой, дав небольшую денежную компенсацию, радуясь, что Смит не успел снять с нее одежду. Когда он вернулся на корабль, тишина была настолько жуткой, что он слышал, как бормотал проклятия Сэмьюэл Барнаби, вытирая кровь.

То, что осталось от Смита, висело на кормовом леере квартердека, пока запах не сделался невыносимым.

Так поступал капитан. Приказ чаще всего отдавать не нужно. Закон писать не нужно. Экипаж просто знал, чего ждать, а когда не знал, ступал очень осторожно.

Никто так и не узнал, что двигало Грачом. Жадность? Возможно. Возможно, его собственная легенда? Или кровь. Крови там было полно всегда. Хотя после шуток капитана команда нередко опасливо перешептывалась, однако прежде это никогда не имело значения.

До сегодняшнего дня. До… нее.

Без всякого предупреждения они остановились посреди самой грандиозной после находки Медного Челнока охоты за сокровищами ради похищения девушки-калеки и убийства обнищавшего графа.

Подобное поведение капитана было не просто странным, но и… тревожным. А поскольку загадочный Грач так и не объяснился, Себастиану и остальным членам экипажа не оставалось ничего другого, как только чесать затылки и ломать головы о том, имели ли Лорелея и Вероника Везерсток отношение к кладу Клавдия.

Лорелея, казалось, Грача знала. Она звала его Эш.

Черт, у Грача было… имя? Прошлое? Выглядело совсем нездорово.

Всему миру – и самому Монкриффу – было удобнее считать Грача своего рода мифическим персонажем. Как-нибудь смехотворно отвратительно порожденным одним из позабытых античных богов. Проклятием или бичом морей, выковырянным то ли из-под ногтя Посейдона, то ли из мошонки Нептуна… или нечто в этом роде.

Неужели он… всего-навсего простой смертный? С умением, хитростью, силой, а порой и с проклятой слепой удачей, сопутствовавшей ему все это чертово время?

Когда казалось, что шторм вонзил в плоть Грача достаточно игл, капитан поплелся назад к камбузу, неуверенно и запинаясь ступая по резко качающейся палубе.

Он взял протянутое ему Себастианом полотенце и, прежде чем вытереть волосы, приложил к лицу. У него заходили желваки, что для столь сдержанного человека равносильно истерике.

– Капитан, на роль эксперта по первым брачным ночам я никогда не претендовал, испохабить мне удалось от силы парочку, но ваша воистину произвела на меня впечатление, поскольку мои все же длились подольше.

– Я не в духе.

Назвать взгляд, которым он его одарил, угрожающим, было все равно что Сахару – сухой или океан – мокрым.

Верно, но недостаточно.

Себастиан подозревал, что их обоих растравливала та же порча. Завезенная из одного непостоянного, удручающего местечка соблазняющей – но не уступающей – парочкой леди Везерсток.

– Что же, могу ли я предложить вам глоток этого непристойно дорогого шотландского виски «Рейвенкрофт»? Первоклассное и стоит каждого пенни… точнее стоило бы… кабы я и впрямь за него платил. Согреет вас настолько, чтобы унять дрожь.

– Нет.

Монкрифф не мог решить, кто из двух капитанов перед его окосевшими от выпитого скотча глазами – настоящий, поэтому вытаращился на них обоих так, что из ослабевшей челюсти едва не выпала сигара.

– Никогда не думал, что вы откажетесь пропустить стаканчик-другой. Что с вами?

Сложив полотенце, Грач выжал его над раковиной, глядя в сторону капитанской каюты.

– Если я выпью, я могу забыть.

Себастиан фыркнул и рухнул на стул с высокой спинкой у плиты камбуза.

– Я думал, для того и пьют.

– Я могу забыть все резоны, по которым я оставил ее одну. Я… могу вернуться.

– Понимаю, – соврал Себастиан, ногами подвигая капитану стул напротив. – Отказывающаяся уступить невеста? Не представляю, почему.

Молчание Грача говорило красноречивее всяких слов, как и его осанка, когда он опустил внушительное мокрое тело на стул. Вид достаточно угрожающий, чтобы предлагать ему выпить еще раз.

– С каких пор вы позволяете кому-либо себя отвергать? – осмелился задать вопрос Себастиан.

– Она особенная, – пробормотал капитан.

– Я знаю, что она чертовски особенная. Еще никогда прежде мы не рисковали, предпринимая такую сложную вылазку на берег, ради чего-то столь ничтожного, как женщина. Я имею в виду…

Грач поднял руку, приказывая ему замолчать, и от непреклонности этого жеста по всему телу волосы поднялись дыбом.

– Это не только ради нее, и тебе это известно.

Ничего подобного Себастиану известно не было, тем не менее он благоразумно промолчал. Даже тому, кто постоянно плюет в лицо судьбе, тяжело выдержать жуткий пронзительный взгляд Грача. В своих картографических изысканиях рек Шотландии они с большим трудом обогнули мыс Рат. А это маленькое второстепенное предприятие чуть не сорвало весь их чертов план. Тем не менее Грач прав в том, что похищение новой невесты капитана было отнюдь не единственной их миссией в Молдоне. Они также похитили графиню, убили графа и богатея мистера Гуча…

Черт побери, если военно-морской флот еще не приведен в состояние повышенной боевой готовности.

– Исключительно ради удовлетворения ненасытного любопытства, – продолжил он с напускной небрежностью, беззаботно скрестив ноги. – Нам всегда хватало молодых и уступчивых женщин. С какой стати везти издалека ни ту, ни другую?

Грач, не мигая, уставился на огонь. И не отвечал так долго, что Монкрифф подумал, не вынес ли он ему черную метку.

– Я рассказывал тебе, как стал пиратом? – Грач в задумчивости оперся подбородком на сложенные пальцы.

– Нет…

Странный ответ разочаровал и заинтриговал Себастиана. Капитан никогда ни черта о себе не рассказывал. Себастиану ужасно хотелось знать, еще сильнее ему хотелось, чтобы этот чертовски непостижимый человек первым ответил на свой проклятый вопрос.

– Все началось с бунта на корабле, на котором я… когда-то служил.

– Бунт, вы говорите? Вы были одним из бунтовщиков? Или… взбунтовались ваши подчиненные? Бунт… что это за слово?

Под прямым взглядом капитана Себастиан пьяно кивнул.

– Вы подняли бунт, конечно.

Соленая вода все еще стекала на ресницы Грача, когда тот повернулся и уставился на огонь. Монкрифф подумал, что в этом пламени перед Грачом плясало прошлое.

Он отдал бы один глаз, чтобы это увидеть.

– Долгие годы я был рабом. В Японии нас продали одному страшно жестокому аргентинскому судостроительному магнату. Единственное, чего нам хотелось, – выбраться на берег. Вернуться домой. Но прежде чем мы нашли землю, нас догнало одно назойливое судно французской «Компани Женераль Трансатлантик». Французский капитан объявил нас пленниками и пиратами… и собственностью… – Грач плюнул в огонь, и тот зашипел. – Мы… были сыты всем этим по горло. Но когда доводы разума не подействовали, а угрозы были исчерпаны, мы его убили… – Грач с дьявольской ухмылкой пожевал губами, словно видя ожившие воспоминания. – Мы убили их всех, всех бойцов до последнего. Боже, какой пир устроили акулы! Внезапно я оказался хозяином нового корабля, ящиков аргентинского золота и невообразимого количества французских роз. Удобренных дерьмом членов экипажа. Можешь представить вонь?

Себастиан мог, представил и выпил еще.

– Мне надо было разворачиваться, – шепот капитана был едва различим за грохотом шторма.

– Разворачиваться? – озадаченно спросил Монкрифф. – Что вы имеете в виду?

– Мы с опозданием поняли, что не знаем, где мы, а всех штурманов мы убили. – Его губы скривились в сардонической усмешке. – Как только мы сообразили, что находимся у оконечности южноамериканского континента, мы просто пошли вдоль чилийской береговой линии, торгуя с рыбацкими деревушками. Только дойдя до Монте в Перу, мы обнаружили, что поверни мы и пойди на север, пока еще были в Атлантике, нам, возможно, удалось бы вернуться в Англию, до того как… – выдохнул с сожалением Грач.

– До того? – встрепенулся Себастиан.

– До всего. В тот момент среди членов экипажа было много азиатов. Мы договорились пересечь Тихий океан, потому что я сам не мог развернуть судно. Мы должны были пристать в некоем равноудаленном пункте, откуда бо́льшая часть экипажа со своей долей золота могла бы вернуться домой.

Его ладони сжались, он резким жестом провел по волосам.

– Все, что мы хотели – вернуться домой, – повторил он. – И всегда кто-то пытался нас остановить, задержать, поймать или убить. Японцы, китайцы, русские, индийцы, алжирцы, испанцы. И разумеется, французы, ведь у нас было одно из их судов. И боже, пруссаки! Какое чертово множество. Вот почему вначале я так страшно, так жестоко сражался, потому что между мной и… и данным мной очень давно обещанием стоял весь мир.

Мне с трудом верилось, насколько в океанах чертовски тесно. Мы все были очень злы. Страшно устали от того, что с нами обращаются, как с животными, что у нас все забрали, и мы принялись все возвращать обратно. Казалось, мы воевали со всеми встречными кораблями, и я сразу решил, что никогда не начну войну, которую не выиграю.

– И так и было.

– Но какой ценой?

Трудный вопрос.

– Они все спрашивали, как меня зовут. Каждый, кого я принимал в команду, кому помогал или кого казнил. Они хотели кого-то преследовать, или проклясть, или похвастать захватом в плен и убийством. И… я придумал имя. Так, прежде чем я вернулся в свою страну, я стал Грачом. – Он язвительно рассмеялся, оглянувшись в сторону кают. – Никто даже не знает почему.

– Я всегда думал, потому что вороны – довольно страшные существа. Предвестники смерти и так далее. – Зная о страсти капитана к шахматам, Себастиан помолчал и продолжил: – Полагаю, возможно, потому, что ладьи[3] считаются более могущественными, чем слоны или кони, не говоря уже о пешках. Они контролируют каждую клетку по намеченному курсу.

Темный пристальный взгляд остановился на нем.

– Монкрифф, я ценю твой уникальный кругозор, всегда ценил.

Скорчив гримасу, первый помощник неловко заерзал на стуле.

– Не хвалите меня, мне это не по душе.

– Хорошо, потому что я собирался сказать, насколько сильно ты ошибаешься.

– В любом случае мне не по душе.

Все это было ему не по душе. Он начинал думать, что этот шторм несет перемены, которых следует опасаться.

– Капитан, люди возмущены. Они не любят женщин на корабле.

– Они надолго не останутся.

Что значило «они»? Возмущенный экипаж? Или женщины на борту? Вместе с бутылкой виски иссякли все его представления о добросердечии Грача.

– Насколько я понимаю, мы идем на север. Мы возобновим исследования рек?

Грач отрицательно помотал головой.

– Мы идем к острову Малл.

Язык Монкриффа искал последние капли маслянисто-золотой жидкости из бутылки.

– Но… мы уже там были. Мы обшарили все западное побережье. Ни одна из рек…

Грач стоял, и выражение его глаз стоило Монкриффу несколько лет жизни.

– Ты меня допрашиваешь, Бастиан?

Как укоряющий родитель, капитан обращался по имени только тогда, когда был недоволен.

– Мне просто… нужно что-то сказать людям.

– Скажи им, что я дал им приказ. Это все, что им нужно знать.

Хотя слова Грача его разозлили, он все же был не настолько пьян, чтобы покончить с собой.

– Да, капитан, – пробормотал он, с неловкостью пьяного отдав честь и повернувшись к узкому коридору, ведущему к каюте.

Он оставил Грача рассматривать бессмысленные узоры наполовину стертой татуировки на предплечье.

Потрясающее открытие преследовало Монкриффа вплоть до самой койки, и никакое количество выпитого скотча не могло стереть его из памяти.

Грач не бог. Не чудовище. Не легенда. Он… просто человек. С человеческими слабостями. Чувствами.

Недостатками.

Одной из слабостей Грача все это время была Лорелея Везерсток? Не она ли держала в своей маленькой изящной ладони то, отсутствия чего боялся целый мир?

Легендарное сердце Грача.

Если так, скоро она станет самой опасной женщиной на свете.

И самой ценной.

Глава десятая

Одной рукой рыться в личных вещах Грача было непросто, но Лорелея пока не нашла ничего, чтобы поддержать лиф, а до шнуровки достать не могла. Она вцепилась в платье, открывая комоды и сундуки в поисках того, что можно было бы надеть.

Над морем, окутанным густым, как суп, туманом, уже грозил заняться рассвет. Уснуть Лорелея так и не смогла, она вообще не могла ничего делать, только сжавшись ждать его возвращения.

Несколько часов она просто пролежала, свернувшись на покрывале не сомкнув глаз, болтаясь на посудине в штормовой ночи и раздумывая обо всем, что открыл ей похититель. И хотя сказал он немного, но более чем достаточно.

Эш. Пират. Тот самый пират. Грач. Имя куда более печально известное и пугающее, чем столетие назад, в эпоху расцвета пиратства Барбоса, сэра Фрэнсиса Дрейка, Черной Бороды и Генри Моргана.

Вместе взятых.

Двадцать лет. Он пришел за ней двадцать лет спустя.

Как? Почему? Британский королевский флот самый могущественный в мире, и ему удалось от него ускользнуть, как никому другому.

Известно ли о его продолжающемся пребывании в Британии властям? Разумеется, корабли Королевского флота, патрулирующие Ла-Манш, его обнаружили. Он не поднимал пиратский флаг, как делал раньше. И все же. Казалось, оставаться здесь огромный риск, даже для такого смельчака, как он.

Он утверждал, что следил за ней несколько месяцев…

При этой мысли у нее в животе запорхали бабочки. Если верить его словам, несколько месяцев могут означать как минимум год. Уильяма Уоллеса, выдру, о которой он упомянул, она выпустила обратно в дикую природу прошлым летом. Грач сказал, что был там. Шпионил за ней, пока она учила маленького Уоллеса плавать. Ловить рыбу.

Разве она не читала в газетах, что недавно Грача схватили в Шотландии, отправили в тюрьму Ньюгейт, и он сбежал?

Ей следовало обратить на эту новость более пристальное внимание. Однако откуда ей тогда было знать?

Свернувшись на его просторной кровати, Лорелея провела несколько мучительных часов, предаваясь воспоминаниям о прошлом и тревожным мыслям о будущем. В конце концов ее измученные нервы не выдержали. Ей требовалось немедленно что-то предпринять, иначе она просто спятит.

Первым делом она решила найти что-нибудь теплое.

Неудивительно, что в гардеробе и комодах Грача было аккуратно сложено столько же оружия, сколько одежды.

Она обнажила тонкий, но опасно острый кинжал с инкрустированной драгоценными камнями рукояткой. Похоже на вещь из сокровищницы арабского принца.

Лорелея положила кинжал рядом с собой и возобновила поиски одежды, в надежде прикрыть наготу. Ее пальцы коснулись рубашки, толстой как шерсть, но не грубой, а мягкой. Она взяла ворсистую ткань и поднесла ее почти бархатную поверхность к щеке. Ее окутал запах соли в сочетании с ромом и ладаном, вызывая в воображении картины тропических горных подъемов и искрящихся солнцем морей.

Мест, где она никогда не бывала и которые исследовал мужчина, которого она никогда не думала увидеть вновь.

Оглянувшись на дверь, чтобы удостовериться, что она одна, Лорелея сбросила свой испорченный свадебный лиф, корсет и сорочку и надела рубашку. Та упала на бедра, и, чтобы застегнуться, ей пришлось, путаясь, биться с непривычными продолговатыми клевантами, а не пуговицами. Вырез оказался необычным и широким, но рубаха мгновенно ее согрела.

Поискав еще, она нашла длинный кремовый ремень и подпоясалась, спрятав в складках кинжал, на случай если ей придется обороняться. Она не ведала, как управляться с этой штукой, но ведь оружие на пиратском корабле необходимо?

Господи, Лорелея и представить не могла, что ей придется об этом думать.

Еще она наткнулась на револьвер, а судорожно порывшись в другом ящике, обнаружила патроны. Из револьвера она ни разу в жизни не стреляла, несколько драгоценных мгновений ей потребовалось на то, чтобы понять, как правильно его заряжать, однако она справилась.

В рваных цвета слоновой кости свадебных юбках и странной мужской рубахе поверх она выглядела нелепо, но это волновало ее меньше всего.

Ее милый Эш превратился в безжалостного Грача. И ясно дал ей понять, что доведет этот смехотворный брачный фарс до конца, как только оправится от нанесенного ею удара. Не спрашивая ее согласия. О судьбе, уготованной несчастной Веронике, она могла лишь догадываться.

Ковыляя к двери, Лорелея обдумывала весьма скудные варианты.

Останься она в каюте, ее участь ясна. Она будет зависеть от его милости. А милость Грач, похоже, позабыл двадцать лет назад.

Хитрость, туман и изрядная доля удачи помогут ей найти Веронику, а ее толковая невестка могла знать, где на таком судне спасательные шлюпки. К тому же отец Вероники был судостроительным магнатом. О кораблях, навигации и море ей известно больше многих мужчин.

Подкравшись к двери, Лорелея поняла, что Грач не из тех типов, которые врезают наружный замок. Что отнюдь неглупо. Зачем капитану пиратского корабля идти на риск оказаться запертым в своей каюте?

Ее пальцы легли на щеколду, и она замерла.

Что, если он выставил у двери часового? Нещепетильного Монкриффа, к примеру. Или на страже мог стоять сам Грач.

Вздрогнув от этой мысли, Лорелея открыла маленький медный дверной глазок и пристально в него посмотрела. Небольшой зал был полон теней, но, насколько она могла судить, пиратов не было.

Отступив назад, открыла дверь и выставила вперед заблестевший в предрассветном мраке револьвер. Оказавшись одна, она расправила плечи. Боязливо и как можно тише выдохнув, Лорелея поддернула юбки, оперлась на перила и, стараясь не спешить, принялась спускаться по широким ступеням в узкий зал.

Вчера она была слишком напугана, чтобы удивиться тому, что «Дьявольская Панихида» могла похвастаться каютами роскошного парохода, населенными, однако, отнюдь не аристократами. Всю ночь она смотрела на светящиеся бра и молча удивлялась, как на корабле возможно электричество. О таких умопомрачительных удобствах она прежде никогда не слышала.

Хромая по пышным красным коврам, она подумала, что то же самое испытывал Пьер Аронакс, осматривая «Наутилус». Восторг, испуг и сильнейшее впечатление.

Но она напомнила себе, что бездельничать или рассматривать обстановку нет времени. Ей надо найти Веронику.

Где, по словам Монкриффа, он ее спрятал? Синяя комната? Это может быть где угодно.

Тусклый электрический свет отражался от окружающего тумана, ползущего по залу, как тревожный сон.

Лорелея порылась в окрашенных паникой воспоминаниях о похищении. Капитанская каюта, из которой она вышла, располагалась рядом с верхней палубой. На этом уровне роскошные каюты занимали всю корму корабля, поэтому в этой его части было так много иллюминаторов и окон, открывавших возможность наслаждаться видом. Она стояла в конце коридора, с каждой стороны – справа и слева – по две двери.

Если ее догадка верна, это были каюты для офицеров или важных гостей.

Шум поднимать глупо, поскольку офицеры Грача наверняка беспринципны и беспощадны, как и сам капитан.

Проковыляв по коридору, Лорелея обнаружила, что последняя дверь справа заперта снаружи.

Какова вероятность, что Грач держал заключенных, кроме нее и Вероники, где-нибудь еще под палубой корабля?

Честно говоря, она не знала, однако кого бы помимо Вероники она ни нашла, он мог стать потенциальным союзником. Она подумала, что все к лучшему.

Как можно тише Лорелея подняла щеколду и открыла дверь, увидела синий ковер и сочла это фантастическим знаком.

Полностью открыв дверь, она громким шепотом позвала:

– Вероника?

И едва с грохотом не уронила пистолет, заметив, как тяжелый канделябр, которым замахнулась Вероника, остановился в нескольких дюймах от ее виска.

– Л-лорелея?

Они бросились друг другу в объятия. Вероника дрожала, сдерживая рыдания, и все еще сжимая в руке импровизированное оружие.

– Я думала, что ты… что он… о боже! Твое платье! С тобой все в порядке?

Лорелея отстранилась, прижав палец к губам.

– Дорогая, я в порядке. Пока. Слушай меня. Времени у нас мало. Если мы хотим отсюда выбраться, надо найти спасательные шлюпки. Помнишь, где ты их видела? Знаешь, где они находятся или как их спустить на воду?

Вероника качала головой, в жутком тумане ее бледное лицо казалось призрачным.

– Это самый быстрый пароход, который я когда-либо видела, – прошептала она. – И на борту мы уже несколько часов. Мы окажемся в открытом море.

Она остановилась, вглядываясь мимо Лорелеи вдаль коридора.

– Подожди.

Она пошла вперед, проскользнула в холл и завернула за угол.

– Что ты делаешь?

Лорелея догнала ее и взяла за руку, чтобы они могли держаться вместе.

– Туманы бывают разные. – Вероника многозначительно указала на открытую дверь, ведущую на палубу, целиком и полностью скрытую густыми струями тумана. – Такой бывает только рядом с землей. Если мы доберемся до спасательных шлюпок и на веслах уйдем достаточно далеко от корабля, у нас может быть шанс.

Лорелея сжала ее в объятиях, благословив всех богов, которых могла вспомнить, за ум и знания этой женщины.

– Думаю, лучше попытать удачу, чем застрять здесь.

Вероника согласно кивнула.

Они подкрались к двери, ожидая, что в любой момент их остановит армия пиратов. Корабль все еще был угрюмо тих, не смолкали только звуки двигателя.

– Спасательные шлюпки находятся прямо за камбузом, они закреплены под палубой. – Вероника указала влево от себя. – Мы спустимся по наружной лестнице. Как только доберемся туда, времени у нас будет мало, поскольку в рулевой рубке наверняка находится штурман и он, скорее всего, нас увидит, если туман хоть немного рассеется.

– Как думаешь, нам удастся обезвредить штурмана, не убив его? – указала на канделябр Лорелея.

– Если повезет. – Вероника казалась не слишком обнадеженной. – Будем надеяться, мы сможем проскользнуть незамеченными.

Они поднырнули под окна камбуза и пробирались по палубе, ощупью ища перила лестницы, по которой можно спуститься к спасательным шлюпкам.

Вероника остановилась так резко, что Лорелея едва в нее не врезалась. Она вытянула руку назад и, схватив Лорелею, подвела к холодному железу изогнутого трапа.

– Спасательные шлюпки висят в двух палубах над водой, – выдохнула она на ухо Веронике. – Поскольку на палубе нам помочь некому, чтобы лодка нас опустила, а не сбросила в море, веревки нужно отвязать одновременно. Понимаешь? Мы… можем пострадать при падении.

Почувствовав сердцебиение и сухость во рту, Лорелея, уцепившись за свою дорогую подругу, понимающе кивнула:

– Это единственный выход. Ты первая.

Вероника подобрала юбки и завязала их на талии. Лорелея подала ей руку, готовясь страховать ее, чтобы она могла перемахнуть через высокий палубный леер.

– Думаешь, со своей лодыжкой ты сможешь спуститься по лестнице? – спросила Вероника, встревоженно поглядев на нее и нахмурив брови.

По правде говоря, Лорелея не знала.

– Придется, – решительно выдохнула она.

– Ой! Не двигайся, глупая коза! – раздался в тумане знакомый стариковский голос. – Если не уступишь, мне придется применить силу.

Мышцы Лорелеи напряглись, а пальцы Вероники впились в ее запястье.

Жалкое блеяние и удивило и рассмешило Лорелею, но стало ясно, что ни к ней, ни к Веронике оно не относилось.

– Если ударишь меня по голове, упрямая старая коза, я отвечу тем же. Прекращай! – потребовал мужчина резким от досады голосом.

– Барнаби? – прошептала Лорелея.

Что ее егерь делает на борту корабля? И с кем он там разговаривает? Бедному старику уже за семьдесят. Она наняла его несколько лет назад помочь с растущим зверинцем. Сначала он был суров и огрызался, явно обижаясь, что приходится исполнять приказы женщины. Однако пожелал остаться и отлично ходил за животными. В конце концов они поладили, а в последнее время стали хорошими друзьями. Любовь Лорелеи к старому язвительному старику не знала границ.

Лорелея пошла на голос, а Вероника потянула ее назад, к лестнице.

– Что ты делаешь? Нам надо уходить.

– Это Барнаби, – высвободилась Лорелея. – Его они тоже забрали. Мы должны ему помочь. Он такой слабый, что они могут заставить его… идти с завязанными глазами по доске, положенной на борт судна, до тех пор, пока он не упадет в море, или еще какой-нибудь ужас в этом роде.

– Пираты все еще так поступают? – удивилась она.

– Я никогда себя не прощу.

Вероника внимательно посмотрела на туман, развеявшийся в лучах грозившего вот-вот выйти из-за горизонта солнца.

– Очень хорошо, но у нас мало времени.

– Ой, – снова воскликнул Барнаби. – Кто бы тут ни прятался, скорее сюда, помогите мне повалить эту упрямую суку на пол, чтобы я смог добраться до титьки…

Его слезящиеся янтарные глаза округлились, когда из тумана на него буквально выкатилась Лорелея. Если у нее и оставались сомнения в том, кому принадлежал голос, они развеялись, едва она увидела его вездесущую красную шапку. Лорелея крепко обняла его.

– Миледи, какого чер… какого дьявола вы тут делаете? – Он легонько похлопал ее по плечам. – Я-я не знал, что вы рядом, иначе я бы так не говорил… для вас… для нас… здесь небезопасно. – Он осторожно высвободился из ее объятий, дико и взволнованно озираясь.

– Барнаби! – вцепившись в его худые плечи, выдохнула она. – Мне очень жаль, что я вас в это втянула. Они еще кого-нибудь взяли из дома?

Вытирая руки о рабочие штаны, он отвел взгляд.

– Только меня, миледи. Ведь моя работа присматривать за животными?

– Животными? – задохнулась Лорелея.

– Взял оставшихся без матери беспомощных малюток, чтобы они не голодали. А потому как обойтись без Грейс О’Мэлли? И я умоляю негодницу дать мне подоить ее на корабле.

Не будь туман так густ, Лорелея раньше увидела бы за камбузом маленький самодельный загон. В нем стояла ее молочная коза, Грейс О’Мэлли, по иронии названная в честь грозной ирландской пиратки, и сердито на них косилась. Рядом стояла корзина с восемью котятами, всего пять дней назад спасенными ею от утопления и замяукавшими, признав ее.

– Боже, – удивилась Лорелея. – Как вы их уговорили взять с вами животных?

– Забавная история… – неуверенно потоптался на месте Барнаби, но между ними возникла Вероника и зашептала, чтобы они поспешили.

– Идем, – сразу отозвалась Лорелея, доковыляла до загона и как можно тише его открыла. – Мы хотим сбежать на спасательной шлюпке, – объяснила она, подняв корзину с истошно замяукавшими от ужаса котятами.

– Держите! – сунула она Барнаби пистолет, полагая, что он лучше нее знает, как с ним обращаться. – Возьмите для обороны и следуйте за мной!

– Прямо за вами, миледи. – Барнаби на миг уставился на пистолет, затем поддержал для нее открытой дверь загона и побрел в тумане. – Я… только возьму старую Грейс и тотчас встретимся с вами у лестницы.

– Отлично придумано, Барнаби. Я рада, что нашла вас прежде, чем мы сбежали. Я никогда не брошу вас в беде. – Лорелея поцеловала старика в висок и снова исчезла в тумане, нащупав перила, и увидела Веронику.

– Что это? – нахмурив темные брови, кивнула в сторону корзины Вероника.

– Котята.

Вероника дважды моргнула.

– Котята? Твои котята? Зачем они пиратам?

– Понятия не имею, – выпалила Лорелея. – Может, хотят их съесть. Как думаешь, ты сможешь залезть в спасательную шлюпку, а я как-нибудь спущу тебе корзину? Барнаби приведет Грейс О’Мэлли и, надеюсь, принесет веревку. Возможно, мы сможем удержать ее вес…

– Грейс? – В нефритовых глазах Вероники вспыхнул страх. – Грейс. Козу?! О, Лорелея. Мы их не возьмем. Не время. Нам придется их бросить, если хотим, чтобы у нас был шанс.

– Я их не брошу! – настаивала Лорелея. – Вероника, здесь безжалостные пираты. Они разрывают целые армады, не пролив слезинки, а потом спят, как младенцы. Как думаешь, что они сделают с этими беспомощными существами? – Она подняла корзину, заставляя Веронику посмотреть на крошечных трех рыжих в полоску котят, одного серого в полоску, двух трехцветных, одного белого и странный маленький серебристо-голубоватый пушистый шарик, кажется, вообще не принадлежавший к семье гладкошерстных сирот. – Скорее всего, злодеи их утопят, в них нет милосердия.

– Не утопят, – из тумана, точно Аид, выходящий из царства мертвых забрать свою самую последнюю душу, выплыл Грач.

Лорелея замерла, при виде его у нее перехватило дыхание.

Он двигался как пантера. Безмятежный и хищнический, с расслабленной легкостью спокойного зверя, уверенно осознавая себя существом, которому все окружающие выказывают почтение.

Он требовал первого убийства. Он пожрал самые лакомые кусочки. Одно его присутствие заставляло шакалов ждать своей очереди.

Если он властелин подземного царства, тогда она Персефона? Он пришел ее похитить. Непокорную невесту, которую он потащит в преисподнюю как свою жену.

Казалось, именно таковы его намерения.

Вероника безнадежно вскрикнула, и Лорелея инстинктивно встала перед ней, изо всех сил жалея, что не оставила себе пистолет.

К ее удивлению, Барнаби тащился рядом с Грачом, опустив голову и сложив руки за спиной, как провинившийся ребенок.

Черт возьми! Где пистолет? Грач у него отобрал?

Лорелея кинулась утешить старика, но двухметровая фигура темного и смертоносного пирата встала у нее на пути.

Губы Грача скривились в усмешку.

– Зачем старому Барнаби доить здесь козу, чтобы накормить оставшихся без матери котят, собирайся мы их убить? – Он мягко, но твердо вырвал из рук Лорелеи корзину и вернул Барнаби, который неохотно ее принял. – На борту корабля у каждого своя работа, а Барнаби – на удивление ловкий егерь.

– Вы должны его отпустить. Он не имеет ко всему этому никакого отношения, – потребовала Лорелея. Ну, ей показалось, что потребовала. На самом деле она произнесла эти слова полушепотом, не поднимая взгляда выше его груди. Если она встретится с ним глазами, она может умереть.

– Вы думаете, что можете красть у меня, а потом мне приказывать на моем собственном корабле? – В его спокойном баритоне послышались веселые нотки.

У нее похолодели руки и ноги.

– Красть у вас?

– Эту фланель?

– Фланель? – Лорелея никогда прежде этого слова не слышала.

– Мою рубашку. Хотя вынужден признать, вам она куда больше к лицу.

Она посмотрела вниз и расстроилась, заметив, что расстегнулись два клеванта, а несуществующий воротник сполз с одного плеча. Она схватилась за горло и, собравшись наконец с духом, встретила его зловещий взгляд.

Грач смерил ее своим акульим глазом, пока она глядела в его до боли знакомое лицо. Внешне он не изменился, и все же она не узнавала в нем ничего от Эша. А она искала. Боже, как она охотилась за слабым проблеском любимого мальчика!

Его челюсть стала мощнее, шире, чем раньше. Его кожа, задубевшая от солнца и ветра, сделалась темнее. Впадины щек углубились, словно жестокий, но мастеровитый художник стесал юношескую пухлость.

Одежда на нем была та же, что и прошлой ночью, а воротник, как и у нее, расстегнулся. В отличие от спины, татуировки, покрывающие грудь и поднимающиеся на шею, были яркими. Ей показалось, что она увидела полоски тигриных когтей, полосонувшие его по горлу.

Подавив непрошеное любопытство, Лорелея поспешила объяснить:

– Мне надо было чем-то прикрыться. Я выбрала самую недорогую одежду, которую смогла найти.

– Не самую. Эта ткань – редчайший кашемир из мягкой шерсти экзотических овец, которых можно стричь раз в три года. Стоит дороже, чем все ваше свадебное платье.

Вероника ахнула и провела по ткани пальцами, будто проверяя его слова.

– Я-я не знала, – возразила Лорелея. Хотя и дочь графа, она не была избалована дорогими вещами, а эта была просто кремового цвета, не украшена ни драгоценными камнями, ни кисточками или сложным плетением.

Ценность, скорее, представлял роскошный кинжал: рукоять и ножны инкрустированы таким количеством драгоценных камней, что можно содержать небольшую деревню в течение целой зимы.

Она посмотрела на Барнаби, умоляя его взглядом. Сейчас его шанс. Если пистолет у него, он мог бы навести его на Грача и потребовать их всех отпустить. Если появится кто-нибудь из команды, будет слишком поздно.

Что делать, если Барнаби застрелит Грача?

От этой мысли у нее внезапно похолодело в груди от ужаса. Открыто оплакивать жестокого убийцу она не будет. Но зрелище того, как умирает мужчина с чертами любимого Эша, уничтожит ее душу.

Что делать?

Грач подошел ближе, поднял ее подбородок, и ее глаза заметались, лишь бы избежать его пустого взгляда.

– В тебе больше смелости, чем прежде.

На самом деле это не так. Она всегда была робкой. Боялась. Всю свою жизнь она съеживалась под пятой тирана и предпочитала мерзнуть ночью или голодать во время еды, чем вызывать недовольство собственных слуг. Погружение в коварное море представлялось ей гораздо более подходящим, чем словесная перепалка с кем бы то ни было, не говоря уже о пирате.

Если бы она могла раствориться в этом самом окружающем их тумане, она душу бы продала, чтобы это произошло.

– Я… я не хотела у вас украсть. Простите!

Она действительно просила прощения у человека, убившего ее брата, похитившего ее, ее невестку, ее любимого слугу, а также ее котят и козу?

– Если честно, вы порвали мне платье, – напомнила она нерешительно.

Из тумана донеслось несколько мужских смешков, и у Лорелеи, понявшей, что они окружены, замерло сердце.

Окружены… пиратами.

Пальцы Грача сжали ее трясущийся подбородок.

– Вы должны были оставаться там, где я вас оставил.

Сзади всхлипнула Вероника, а голова несчастного Барнаби поникла так низко, как будто он хотел затеряться в корзине с котятами.

Их страх почему-то ободрил Лорелею, и, осмелев, она положила руку на толстое запястье Грача.

– Что, если я сделаю вам предложение?

Его взгляд остановился на ее ладони.

– Слушаю.

– Отпустите Веронику и дорогого Барнаби, и… и я больше не буду пытаться бежать.

Новые смешки. Это вообще не сулило ничего хорошего.

С ее подбородка его пальцы заскользили по щеке, гладя покрытую легким пушком кожу. Как ни странно, рот наполнился слюной, и ей пришлось сглотнуть, когда на нее теплым медом пролился поток неведанного прежде ощущения.

– От меня не убежать, Лорелея. – Его шелковый голос зазвучал ниже. Угроза неизбежного соблазнения. Обещание обладания.

У Лорелеи задрожали колени, и она могла поклясться, что спокойное море под ее ногами вдруг заштормило.

Вытянув руку вперед, вышел Барнаби.

– Миледи, за меня не беспокойтесь. Не надо…

Один взгляд Грача заставил его замолчать, и он сделал шаг назад.

– Барнаби спасать не надо, – сказал Грач. – Он верный член моей команды уже почти десять лет.

Поток прозрения смыл холодные брызги предательства, и она уставилась на своего слугу.

– Барнаби?

Он подослан? Шпион, доносивший о ней своему безжалостному капитану. У нее из глаз хлынули слезы. Она думала, что они друзья, что она спасла его от работного дома.

Неужели на земле не было никого, кому она могла бы доверять?

– Мне нужен был верный человек в вашем доме, – холодно объяснил Грач. – И только вы могли нанять глупого бездомного старика, а не молодого и здорового красавца.

Барнаби распрямил согбенные стариковские плечи, снял шапку и внезапно сбросил десять лет.

– Простите, миледи.

Боль и унижение сковывали и подрывали ее решимость, однако все же она овладела собой:

– Тогда Вероника. – Ее голос прозвучал тверже. Холоднее. – Она уйдет, и я останусь.

Вероника сжала ее руку.

– Лорелея, нет!

Грач фыркнул и отпустил ее, указывая на просторы корабля, которые не были видны сквозь туман.

– Вы обе у меня в заключении. Вряд ли вам удастся заключить сделку. Это не торговля, я собираю то, что принадлежит мне.

– Вероника не ваша, – оспорила Лорелея.

– Но вы моя. – На мгновение его холодные глаза вспыхнули, прежде чем он моргнул и погасил взгляд. – Она – просто страховка.

Сделав глубокий вдох, Лорелея, отойдя от Вероники, шагнула к нему.

– Что нужно для ее освобождения? – прошептала она. – Что нужно от меня?

Над ними занялся рассвет. Опаливший туман, но рассеявший его не полностью. Палубу украсили столбы золотого света, залившие смотревшего на нее Грача. Его полуночные волосы блеснули оттенками кобальта, а глаза – вожделением.

После затянувшейся паузы он ей ответил:

– Думаю, вы знаете.

Глава одиннадцатая

Голодный блеск в его глазах не оставлял никаких сомнений. Грач жаждал ею овладеть. Лорелея сглотнула, почувствовав, как запорхали бабочки в животе.

– Я согласна, – прошептала она, а прочистив, избавляясь от страха, горло, громко заявила: – Я согласна на все, что пожелаете.

– Лорелея, постой. Ты не обязана этого делать. Не ради меня, – схватила ее Вероника, бросившись между Лорелеей и Грачом. – Она невинна. Возьмите вместо нее меня. Я моложе и не такая хрупкая. И я была замужем, и я… я знаю, как угодить мужчине.

Грач посмотрел на Веронику с отвращением, чем озадачил Лорелею. Ее невестку почитали великой и загадочной красавицей, свою природную привлекательность она умело подчеркивала достойным королевы гардеробом, самой придуманным и сшитым собственными руками.

– Вас я не хочу, – без обиняков заявил Веронике Грач.

– Ее возьму я! – прокричал откуда-то слева голос с сильным французским акцентом. Над палубой волной прокатился хор грубого мужского хохота.

Вероника плюнула под ноги Грача.

– Какой надо быть чудовищной скотиной, чтобы лезть к испуганной искалеченной женщине после убийства брата и жениха прямо в день ее свадьбы?

Он шагнул вперед, мрачная усмешка углубила складки вокруг его твердого рта.

– Такой вот чудовищной скотиной.

Даже в столь необычной ситуации Лорелее пришло в голову, что ей совсем не по нутру, когда ее обсуждают, будто она сама не способна принимать решения.

Грач протянул руку.

– Лорелея, пойдемте со мной.

Лорелея не могла заставить себя бросить Веронику и подойти к нему. Женщина рядом с нею дрожала, в глазах у нее стоял дикий страх.

– Лорелея, даю вам слово, леди Саутборн пальцем не тронут. – Он жестом показал ей пройти вперед. – Будете хорошо себя вести, я ее отпущу.

– Мы не верим вашим словам, – сказала Вероника.

Лорелея освободилась от вцепившейся в нее мертвой хваткой Вероники.

– Все будет хорошо, – проговорила она успокаивающим тоном, однако не верила своим словам и сама, не говоря уж об испуганной невестке. – Тебе приходилось… спать с Мортимером. Хуже никого быть не может.

– Пират может, – всхлипнула Вероника, резко указав на Грача. – Ты только на него посмотри. Он – огромен!

Толпу ее заявление развеселило.

– Подожди, она еще не видела его без штанов. Увидит, рухнет в обморок и не встанет, – загоготал кто-то.

– Капитан, возьмите их обеих. Сначала красивая научит другую, что надо делать, а потом вы покажете им пару-тройку приемчиков.

Новую сальность встретили одобрительные вопли.

Лорелея вспыхнула от унизительного оскорбления. Хотя шутка метила не столько в нее, ее уязвило, когда они засмеялись.

Другая? Не самое оскорбительное из ее прозвищ, но тем не менее. Вероника – красивая. А она… другая. Впрочем, на пиратском корабле, может, это и к лучшему.

Только вот… Грач не хотел красивую. Он хотел ее.

– Еще кто пикнет, лишится языка.

Произнесенная тихим голосом угроза Грача возымела действие. Настала оглушительная тишина. Словно они остались на палубе одни.

Лорелея повернулась к Веронике и поцеловала ее в щеку.

– Со мной все будет хорошо. Всякий раз, когда нас ломают, мы снова встаем и ковыляем вперед. Разве не так мы всегда говорили?

– Не оставляй меня одну! – По щекам Вероники потекли слезы, она отступила к перилам, и в быстро рассеивающемся тумане перед ее дикими взорами предстали огромные фигуры обступивших ее пиратов. – Я прыгну в океан, прежде чем дам вам собою воспользоваться. – Она метнулась к перилам, готовая прыгнуть в воду.

– Нет! – Лорелея бросилась вперед, но была схвачена за талию и прижата к непоколебимому телу Грача.

Из тумана вырвался Монкрифф и поймал Веронику в тот самый момент, когда она оторвала руки от перил. Вновь не обращая внимания на ее крики и сопротивление, он взвалил ее на спину и длинными решительными шагами понес в синюю каюту.

Лорелея выдохнула со смесью ужаса и облегчения. В одно страшное мгновение она едва не потеряла лучшую подругу. Благодарение Богу за реакцию Монкриффа. Она бы не успела.

Грач чуть слышно шепнул ей на ухо:

– Насколько вы обе благородны. Это почти вдохновляет.

– Кто-то должен быть, – отрезала она.

– Как раз наоборот. Ни морю, ни мне такого благородства не требуется. Одна из многих привлекательных сторон жизни пирата.

Наклонившись, он одной рукой подхватил ее под колени, а другой поддержал за лопатки.

Пираты явно предпочитали своих пленниц носить.

Лорелея хотела было протестовать, но тотчас сочла за лучшее промолчать.

– Посмотрите, что мы в сумерках готовы выгрузить для Бен-Мора, – приказал он невидимому в тумане экипажу.

– Да, капитан, – откликнулись сразу несколько голосов.

– Когда туман рассеется, вы обнаружите, что мы рядом с Тобермори на острове Малл, – не оглядываясь, продолжил он. – Всем вам будет приятно заметить, что на борт готова взойти стайка нетерпеливых молодых девушек из борделя «Песня сирены».

Лорелею поразило, что, повинуясь приказу Грача, команда, пусть и с явной неохотой, тем не менее сдержала восторженный рев, пока они не ушли.

Похоже, сегодня на борту «Дьявольской Панихиды» поимеют не только ее одну.

Они нагнали Монкриффа в зале, когда он с грохотом вернул на место дверную щеколду синей каюты и прижался спиной к двери. Вероника била кулаками по двери своей тюрьмы, из закрытой каюты, едва слышимые, доносились ее крики.

– Капитан, думаете, хорошая идея, привезти этих женщин на борт этого корабля к этим людям? Если бы с ними, пытающимися сбежать, столкнулся кто-нибудь еще, а не Барнаби…

– Зачем, как думаешь, я предоставил шлюх? – шепотом произнес Грач. – Экипаж будет рад.

Монкрифф подумал и пожал плечами.

– Поэтому вы – капитан. – Он насмешливо двумя пальцами отдал Грачу честь. – Полагаю, мне лучше осмотреть наш новый груз и, как только тот прибудет… попробовать товар, – и ушел.

Лорелея покорно лежала на руках Грача, когда они вошли в его роскошную каюту и он захлопнул дверь. Ее встретили восхитительные запахи, и она обомлела от роскошного обеда, сервированного на столе, о который она споткнулась ночью.

К нему приставили еще один трон, обитый зеленым бархатом.

Как ему настолько быстро удалось организовать такое пиршество? Из этой каюты она вышла меньше четверти часа назад или около того…

Разумеется! Лорелея зажмурилась, почувствовав себя маленькой и глупой. Он знал, когда она отсюда вышла. Позволил ей уйти настолько далеко, насколько сможет в тумане, зная, что ее кто-то остановит.

Или он сам.

И что теперь? Он хотел, чтобы они пообедали вместе до или после того, как он лишит ее девственности?

Хотя в объятиях похитителя она почувствовала напряжение, а в уголке рта – мрачное неудовольствие, он осторожно опустил ее. И поддерживал сильными руками, пока она твердо не встала на пол.

Следы его пальцев оставались на ее руках еще долго после того, как он подошел к секретеру и поднял крышку, чтобы перелистать несколько бумаг.

– С чего вы взяли, что я вас сломаю? – как бы мимоходом спросил Грач, не отрываясь от взятого со стола документа.

– Что?

Она ослышалась?

– Вы сказали Веронике: «Всякий раз, когда нас ломают, мы снова встаем и ковыляем вперед».

Неужели она это сказала? Они говорили это друг другу множество раз.

– Вы искренне верите, что, став моей любовницей, вы сломаетесь? – Он смотрел на нее, и в его мрачном взгляде светилось насмешливое любопытство.

Лорелея не знала, как ответить. Она чувствовала себя очень хрупкой. Много не надо. И в одном Вероника не ошиблась, Грач и вправду огромен.

Он легко мог раздавить сильного и крепкого мужчину. А она… она казалась себе той, кого нетрудно сломать.

Пират не стал долго дожидаться ответа, а нетерпеливо захлопнул крышку секретера.

– Неважно.

Когда он к ней приблизился, его голос посуровел, и Лорелея инстинктивно отступила, чтобы между ними был столик.

– Вы сказали, что сделаете все, чтобы спасти свою невестку. – Его веки опустились, из темной глубины глаз сверкнул недобрый блеск. – Вы женщина слова? Вы действительно готовы исполнить то, что обещали?

Лорелея сглотнула и подумала о Веронике.

– Да. – Ей хотелось, чтобы это прозвучало увереннее. – Готова.

Внезапно испуганная, она зажмурилась и сжала кулаки в ожидании, когда он ее ударит. Ей хотелось ослабить инстинкт «бей или беги». Она бы просто неподвижно лежала, закрыв глаза и представив, что ее любовник – Эш.

Так же, как уже много раз себе это представляла, гораздо чаще, чем была готова в этом признаться.

У Грача были повадки Эша, но не его душа.

– Извольте, – на удивление, голос донесся издалека.

Лорелея посмотрела одним глазом, а потом с удивлением уставилась на лежащие перед ней на прикроватной тумбочке перо и бумагу.

Вчерашнее свидетельство о браке. Почему-то оно напугало ее больше, чем перспектива того, что он ее изнасилует.

– Я… я думала, вы сказали, что моя подпись не требуется.

– Мне не требуется. Но я хочу ее получить. И вы сказали, «все что угодно».

Брови у нее сдвинулись от явственного ощущения, что она и есть та Алиса, упавшая в кроличью нору.

– Я думала, что говорила… о соитии.

– Ну хорошо. Будь по-вашему.

Он обошел стул и потянулся к ней.

– Нет! – Она схватила перо и выставила его вперед, будто защищалась от него. – Нет, я подпишу, – наклонившись над бумагой, она аккуратно, неторопливыми методичными завитками вывела свое имя.

К счастью, это, казалось, его успокоило, и он подошел к экрану под крайним правым окном и откинул его в сторону.

– Что вы делаете? – Лорелея сразу поняла, что вопрос излишен, поскольку из-за экрана появилась глубокая медная ванна.

– Достаю ванну. – Он повернул две странные ручки, и из изогнутого медного крана как по волшебству потекла курящаяся паром вода.

– Как? – удивилась она. В сложившихся обстоятельствах вопрос глупый, но Лорелея неоднократно поражалась чудесам техники на борту «Дьявольской Панихиды».

Грач сразу понял ее вопрос.

– Таланты изобретательных инженеров неизменно требуют финансовой подпитки, а что может быть лучше, чем потратить толику грязных денег на комфорт? – Он осторожно, кончиками пальцев, проверил температуру бегущей из крана воды. – И в Германии мистер Юнглинг установил в машинном отделении водогрейные котлы. Тот же жар, который делает пар, можно применять для подогрева воды для камбуза и ванны. Сам я ничего в этом не понимаю, просто плачу другим.

Не опасайся Лорелея за свою девственность, она бы этому механизму подивилась и задала бы миллион вопросов. А так она могла думать лишь о том, что он хочет ее раздеть и усадить в эту штуковину.

– Ванна… действительно очень нужна. Прошло больше суток с тех пор, как я принимала ванну, и больше часа, как умывалась.

– Я готовлю ее не для вас.

Он бросил на нее взгляд через плечо, и у Лорелеи перехватило дыхание. От мысли, что ей придется смотреть, как купается этот худощавый хищник в мужском обличье. И потому, что вдруг увидела в его злом взгляде озорного мальчика, которого она когда-то знала.

– Эш? – выдохнула она.

Дружелюбие испарилось, когда он встал перед ней в полный ужасный рост и устремил на нее негодующий ониксовый взгляд.

– Я говорил вам не называть меня так.

– Тогда кто вы? – разочарованно всплеснула руками Лорелея.

– Я не кто иной, как Грач, – настаивал он.

– Но это ваш титул, – возразила она, держа только что подписанный документ, удивлявший отсутствием его фамилии. – Как ваше имя?

– Я все еще не знаю, – равнодушно, словно это не имело значения, пожал плечами он.

– Тогда как люди вас называют? Как обращаются, когда хотят заговорить?

– Ясно, они зовут меня Грач. Лорелея, в конце концов, это начинает надоедать.

Видя, что он не хочет об этом говорить, она огорченно хмыкнула.

– Но ваше имя произносят с соответствующим придыханием. – Она передразнила подобострастную интонацию. – Что вы думаете об этом необыкновенном Граче? Когда мы выходим в море, глубокоуважаемый Грач? Разве вы не смешны, достопочтенный Грач? Это не только непрактично, это невозможно.

Лорелее пришло в голову, что для пленницы пирата она слишком дерзка, но у нее сдали нервы, и она не могла сдержаться.

Однако ее похититель, на удивление, кажется, не возражал. Он задумчиво потер подбородок.

– Зовите меня просто Грач, без придыхания, – уступил он. – В этом почтительном придыхании нет абсолютно никакой необходимости…

– Именно так вас называют друзья?

– У меня нет друзей.

– Ваш экипаж? – настаивала она.

– Они зовут меня капитан.

– Мне это точно не подойдет.

– Тогда обращайтесь ко мне Муж, и я всегда отвечу, – одарив ее взглядом, грозившим испепелить, он уселся на кровать, чтобы снять ботинки.

– Однако… закон большинства стран не признает нас мужем и женой, – возразила Лорелея.

– Вы только что подписали документ, свидетельствующий об обратном, – напомнил он ей, не поднимая глаз от застежек.

– Но вы не поставили под ним свое имя! – Она подняла свидетельство о браке, словно предъявляя доказательство своей правоты. – Почему вы упорно стараетесь быть таким несносным?

– Варианты я вам предоставил, – обоснованно возразил Грач. – Вы просто упрямы. Ребенком вы не упрямились. Помню, вы были весьма сговорчивы.

– Ну ведь за двадцать лет оба мы изменились?

Словно желая найти подтверждение ее словам, он смерил собеседницу внимательным взглядом. От непослушных волос до бархатистой рубашки и подошвы свадебных туфель. Повисло тяжелое молчание, заряженное эмоциями, не доходившими до пустот его мертвых черных глаз.

Лорелея знала, что он видел. Старую деву. Хромую вековуху за тридцать, позволившую утрате избороздить усталый бледный лоб горькими морщинами.

Почему же он не отводил взгляда? Почему не выказывал разочарования? Если он не Эш, почему продолжал хотеть ее, давно уже не красавицу? И на что будет похожа их совместная жизнь? Он возьмет ее с собой в плавание по всему свету, навечно заперев в каюте для личного пользования? Будет ли он выводить ее, если сочтет нужным, в гости как содержанку?

А если он заявлял, что он не Эш, зачем ему выполнять данное покойником обещание?

Лорелея больше не могла выносить мучительно вопрошающей, но безответной тишины и открыла рот, чтобы сказать ему хоть что-нибудь.

– Вам нужно имя, – выпалила она. Ну… это было не то, что она намеревалась сказать на самом деле, однако именно так она думала.

– Зачем?

Грач встал и босяком пошел к ней – тихо, как охотник, преследующий добычу.

– Вы мне тоже нужны, то есть как человек. Не как титул. – Когда он подошел ближе, Лорелея протянула руку, и ладонь легла ему на грудь, на помятую рубашку. Интересно, он в ней спал? Если вообще спал…

Хотя и бессильная против него, Лорелея его остановила, ее рука была точно стена. Грач стоял противоестественно неподвижно, но мышцы подергивались и напрягались под ее ладонью. Сквозь ткань чувствовалось тепло его тела, согревавшее ее холодные пальцы.

Лорелея уставилась на свою белую руку на его черной рубашке. Она вспомнила, как трогала его раньше. Через одежду, наслаждалась маленькими невинными ласками их зарождающегося романа. Тем, как его ладонь касалась ее ладони. Тем, как он убирал ей волосы за ухо. Силой его плеч и рук, когда она на него опиралась, идя по коварному болоту.

Тем поцелуем.

Давним поцелуем, перенесшим их любовь из невинного увлечения на другую ступень. Тот поцелуй был обещанием именно этого. Губами он поклялся, что однажды придет за ней.

Поклялся Эш.

– Почему вы не мой Эш? – взмолилась она. – Вы говорили, что это имя вам нравится. Вы согласились быть им ради меня.

Грач долго смотрел на нее, сохраняя эту страшно волнующую ее неестественную неподвижность.

– Мальчик, которого вы знали, мертв, – мрачно сообщил ей он.

Но это абсурд. Он стоял перед ней.

– Почему? – потребовала ответа она. – Кто его убил?

Его глаза вспыхнули ониксом.

– Мортимер Везерсток. Хотя Эш умирал много раз, тот был первым.

– Мортимер? – Лорелея отдернула руку, словно ее обожгло. – Что он с вами сделал?

Грач ничего не сказал, но костяшки его пальцев побелели, когда руки сжались в кулаки. Это был первый признак эмоций, которые Лорелея заметила с тех пор, как он ее похитил.

– Что с вами случилось? С Эшем? – прошептала она. – Расскажите мне.

– Это не имеет значения! – прорычал он. – Прошлого уже не изменишь. Кровь давно высохла. Единственное, что осталось от Эша, это то…

– Что?

– То… что он владеет вами.

Ей показалось, или он действительно собирался сказать что-то еще?

– Вы мной не владеете.

Как жестоко бывает время, превращающее любимого мальчика в ненавистного мужчину.

– Разумеется, владею. – Его взгляд чувств не выдал. – Разве вы не слышали, что девять десятых законодательства составляет владение? – Пират подкрался к ней, прижав к себе. – Что, если бы я был Эш? Что бы вы мне сказали?

Сердце замерло, а когда вернулось к жизни, Лорелея, прихрамывая, отступила назад.

– Вы только что сказали, что вы не Эш. Что он мертв.

Он потянулся к кудрям у нее на виске, и Лорелея вздрогнула, когда он ласковым движением принялся накручивать их на палец.

– Побалуйте меня, – проговорил он мягким как бархат голосом. – Притворитесь, что мы не на пиратском корабле. Что я не Грач. Представьте, что я вчера вошел в ваше маленькое устье и назвал вас по имени. И мы стоим на том же месте, в таком же тумане, как тот, что окружал нас в день нашего расставания. Что бы вы сказали Эшу? – Он наклонился ниже, и Лорелея почувствовала, что его теплое дыхание пахло виски и желанием. Его рот был нависшей над ней угрозой. – Что бы вы сделали с ним, встретив через столько лет?

Не задумываясь, она подняла руку и ударила его по щеке с такой силой, что загорелась ладонь.

– Вы обещали прийти за мной! – закричала она. – Сначала я молилась о вашем возвращении, а потом умоляла. Я молила Бога защитить вас, чтобы вы вернулись ко мне. Когда он этого не сделал, я оплакивала вас. Долгие годы оплакивала вас, как трагически погибшего возлюбленного. Мортимер сказал мне, что вы вспомнили, кто вы. Я думала, что вы вернулись к своей жизни. И как бы мне ни было больно, я могла вас за это простить. Но вы бросили меня одну на двадцать чертовых лет, чтобы стать этим? – Она указала на него во всем его мрачном величии. – Этим бессердечным, жестоким убийцей? Если вы не Эш, значит вы не тот, кто обещал прийти за мной! Вы не тот, кого я хотела.

– Все же я тот, кого вы получите. – Грач выпрямился, и его глаза опасно заблестели. – Мои соболезнования. Но это ничего не меняет. Вы все еще принадлежите мне, и с этого дня вы станете моей. Будет лучше, если вы просто смиритесь с неизбежностью этого факта.

– Чего вы от меня ждете? – спросила Лорелея. – Мне лечь под вас? Забыться и с благодарностью вам отдаться? Незнакомцу? Самому жестокому и смертельно опасному преступнику современного мира?

После долгой паузы он произнес:

– Ну да.

Пират подошел к серванту налить себе стаканчик.

– Вы бы сделали это для куска гнилого сала. И не говорите мне, что предпочли бы стать миссис Сильвестр Гуч. Что предпочли бы раздвинуть ноги перед этим тупоголовым бараном, чтобы он вас поимел.

Лорелея фыркнула.

– Я пыталась спасти семью от разорения. Не выйди я за мистера Гуча, мы бы остались без крова.

– Знаю. – Он резко поставил стакан с виски.

Лорелее показалось, что он на нее злится. Большинство мужчин на его месте отвесили бы ей ответную пощечину или что-нибудь похуже. Прошлой ночью он мог бы наброситься на нее, негодуя из-за физического посягательства на свое мужское достоинство.

Но Грач ее вспышку ровно и не заметил. А когда она отвесила ему пощечину, даже не вздрогнул. Не шелохнулся. Отреагировал не сильнее, чем на муху, севшую на щеку.

Тем не менее он не настолько бесчувствен, как утверждал, и Лорелея могла поклясться, что под водной гладью мелькнул водоворот.

Он подошел к ванне и закрыл краны, прежде чем повернуться к ней и спросить:

– Почему вы такая худая?

Вопрос был для Лорелеи полной неожиданностью.

– В последнее время я была слишком расстроена, чтобы думать о еде, – честно ответила она. Возможно, прежде чем он отвел взгляд, она все же успела заметить в его темных глазах искорку жалости?

Грач указал ей на остывающий на столе завтрак.

– Ешьте.

– Я не голодна, – упорно отрицала она, несмотря на предательское урчание в животе.

Он угрожающе подступил к ней.

– Если потребуется, я буду кормить вас с ложечки.

– Вы просто не можете всякий раз заставлять меня, когда я вам отказываю.

– На самом деле могу. И буду. Сейчас. Ешьте! – указал он на стол. – Ваши любимые круассаны с абрикосовым джемом.

Лорелея сердито глянула на него.

– Откуда вам известно, что за все это время мои вкусы не изменились?

– Изменились?

– …Нет, – мрачно призналась она.

Грач удивленно поднял брови.

– Во всяком случае, не в выпечке, – уточнила она.

Его губы растянулись в почти очаровательной улыбке.

– Ешьте. А я искупаюсь. Мы будем такими высококультурными.

– О да, – насмешливо согласилась она. – Я позавтракаю, приму ванну, а перед чаем – небольшое изнасилование.

Он снова одарил ее обжигающим взглядом. Лорелея подумала, что пар поднялся не только от ванны, но и с ее кожи. Отвернувшись, он стянул с широченных прямых плеч рубашку и сказал:

– Муж не может изнасиловать жену.

Лорелея открыла было рот возразить, но дерзость его слов в сочетании с видом его кожи лишили ее дара речи.

Она не могла сказать, почему ей было приятно узнать, что она не ошибалась насчет татуировки на его спине. Черные крылья, струясь, искусно разворачивались по буграм и гребням его скульптурно вылепленных мышц, не оставляя ни дюйма открытой плоти. Не будь она всего лишь трезвомыслящей – кое-кто даже сказал бы циничной – женщиной не первой молодости, она бы искренне поверила, что он может расправить эти темные крылья и подняться в небо.

У Лорелеи невольно зачесались пальцы погладить эти рисунки. Опуститься по этой гладкой плоти вниз и нащупать… О небеса! Он снял штаны.

Ахнув, Лорелея отвернулась, но успела заметить его худые бедра и сильно раздавшийся с юности зад.

Что еще изменилось за двадцать лет? Когда они были молоды, она видела то, что не следовало. Менялись ли с возрастом у мужчин?..

«Прекрати!» – одернула она себя. Эти предательские мысли не доведут ее до добра. Если она хочет выкарабкаться из этой передряги, ей необходимо сохранять трезвость рассудка и самообладание.

– Вы жестоко ошибаетесь. – Ее грешные мысли вытеснили болезненные воспоминания эхом разносившихся по всей усадьбе Саутборн мольбах Вероники, которую насильно брал Мортимер. Лорелея дрожала в постели, заливаясь бессильными слезами. Потом она часто к ней приходила, помогая несчастной встать с пола или оттуда, куда он ее толкнул, и надеть сорочку.

«Всякий раз, когда нас ломают, мы снова встаем и ковыляем вперед».

– Ошибаюсь? В чем? – поинтересовался Грач.

– Муж очень даже может изнасиловать жену. По закону или нет, сути дела не меняет. Страх, боль и… – она задохнулась от прилива чувств, – непоправимость всего этого остается.

Он встретил эти слова новой стеной непробиваемого молчания. Звуки плескавшейся воды рисовали в голове Лорелеи бесстыжие картинки, которые она могла увидеть, лишь обернувшись.

Лорелея помимо воли подошла к столу и посмотрела на искусно сервированные блюда. Они могли бы украшать королевскую трапезу. Помимо рогаликов и абрикосового джема, она увидела девонширский крем, различные пироги, толстые кусочки хрустящего бекона, плоские кружки заграничных пирожных, блестящих масляной глазурью. Тут же стоял янтарный сироп, более темный и менее густой по сравнению с медом. Из серебряных кофейников и чайников поднимались клубы пара.

Внезапно она чуть не упала в обморок от голода.

Она подумала, что бороться с голодом совершенно бессмысленно. Если она хочет избежать своей участи, ей необходим плотный завтрак и крепкий кофе.

Своей неровной походкой Лорелея обошла стол и изящно присела на зеленый стул, откуда не могла видеть медную ванну. Щедро намазывая джемом рогалик и уминая его с бо́льшим, чем могла себе представить, удовольствием, она упорно отводила глаза от темной головы и широких плеч над краем ванны. Поднимая взгляд от тарелки, она старалась смотреть в окна, поскольку туман все больше рассеивался, открывая изумрудное море.

– Вы знаете, – нарушил тишину его громкий голос, от которого она вздрогнула и чуть не подавилась великолепным куском. – Не опасайтесь вы так физической стороны дела, вы обнаружили бы, что брак со мной, возможно, лучшее из того, что когда-либо с вами происходило.

Хотя Лорелея и клялась себе не смотреть, зрелище ошеломило ее настолько, что она не могла закрыть рот. Он мыл длинные татуированные руки чем-то вроде пемзы с мылом. В отличие от спины, грудь украшали цветные татуировки, покрывавшие плечи и предплечья до самых запястий. Некоторые их детали скрывала мыльная пена, и она снова опустила глаза в тарелку, пока не остолбенела от изумления от очертаний и форм.

– Как это возможно? – удивилась она. – Что вы можете мне предложить, кроме вашего бесчестия? Я стану женой одного из самых разыскиваемых в мире преступников.

– Разумеется, но вы станете женой одного из самых богатых людей в мире.

– Ваше богатство меня не интересует, – саркастически отозвалась она. – Я лучше умру с голоду, чем выйду за вас замуж.

– Вы так говорите потому, что никогда в жизни не голодали.

Что-то в его тоне не оставляло сомнений в том, что он знал, о чем говорит. Следующий кусок показался ей не сладким, а горьким, а живот скрутил невольный спазм жалости.

– Вы знаете, я могу предложить больше, чем деньги. – Он поднял руки, чтобы вытереть волосы.

Лорелея фыркнула.

– У вас нет прошлого, нет родины, нет семьи, нет сострадания. Нет доброты. У вас нет даже имени. Чем вы можете меня соблазнить?

– Королевством. – Он жестом указал на окно, за которым без конца и края простиралась панорама, исчезая за горизонтом. – Я правлю морями. Обладаю большей властью над бесчисленными лье, чем ваша так называемая императрица способна себе представить.

– Но вы вечно полагаетесь на милости этих морей. Приливов. Ни один простой смертный не может притязать на то, чтобы править ими, – заявила Лорелея, пораженная его высокомерием.

Он опустил голову под воду и снова вынырнул. Ручейки стекали с волос и рисовали причудливые узоры на жилах шеи, во впадинах ключиц и между рельефами груди. При взгляде на него легко было забыть, что он простой смертный. О том, что не сделан из глины и железа, не укреплен вулканическим камнем и не закален невообразимыми штормами.

– Моря не ведают ни милости, ни пощады. Мне не на что полагаться.

Он провел рукой по лицу, смахивая воду, и Лорелея изо всех сил старалась не замечать того, что капли собираются и все еще висят на его темных ресницах, мерцая и переливаясь в солнечном свете как драгоценные камни.

– В этом мы похожи – море и я, – прогремел он. – Жалость бессмысленна. Я научился быть разрушительным как шторм. Я могу рассчитывать на приливы. Они убывают и прибывают по воле луны и звезд. Приливами я могу отмерять время своей жизни.

Он посмотрел на нее с таким пристальным вниманием, как химик под микроскопом мог бы изучать препарат.

– Сложнее предсказать людей. Они – неопределяемая переменная.

Лорелея посмотрела в иллюминатор и увидела, что они незаметно развернулись и вдали замаячила изумрудная береговая линия. Остров Малл. Оплот Черного сердца из Бен-Мора.

– Если на вас не производит впечатления мое почтенное королевство, у меня есть множество земельных владений и соответствующих титулов, которые я мог бы вам предложить, – продолжил Грач. – К примеру, я герцог Кастель Доменико в Италии. Граф де Лион и де Верден во Франции и…

– Вы герцог? – Она едва не пролила кофе на скатерть.

– Ну, не английский, однако, полагаю, ко мне все же следует обращаться «ваша светлость».

Нет, он не может лгать.

– Как… как вы им стали?..

– Легко. Я убил предыдущего, однако не раньше, чем он назвал меня своим наследником. В отличие от английских, большинство европейских титулов не подразумевают кровного родства.

Лорелея никогда в жизни еще не выставляла себя такой дурой.

– Вы убили…

Грач поднял палец.

– Если честно, большинство из них хотели убить меня первыми.

«Большинство из них?»

– Неужели жизнь так мало для вас значит, что вы с таким равнодушием ею разбрасываетесь?

– Однозначно.

– Что с вами произошло?! – закричала она. – Когда вы решили сделаться таким злодеем?

«Когда вы были в Европе? – Ей захотелось на него наброситься. – И почему вы не пришли за мной раньше?»

Ей вспомнились слова, сказанные им прошлой ночью: «И я решил избавить вас от своего присутствия насколько возможно… Боюсь, это единственная любезность, которую я могу себе позволить». Сейчас она не знала, благодарить ей или злиться.

Боги, он вызывал в ней эмоции, рвущие ее на куски; она чувствовала себя пойманной в паутину самого обескураживающего и опасного в мире паука.

В его взгляде снова возникла страшная пустота, засасывающая в темноту, настолько ужасающе черную, что она испугалась смотреть на нее слишком долго, чтобы не увидеть адские бездны.

– Эту историю я не хочу рассказывать, – произнес Грач холодным как арктическое море голосом. – А вы не захотите ее слушать.

Лорелея ему поверила. И все же… Ей очень хотелось ее услышать. Хотелось знать. Чтобы понять. Но хотелось ли ей видеть те муки, с которыми погибал Эш?

Вовсе нет.

– Подойдите сюда, – приказал он. – Я хочу, чтобы вы потерли мне спину.

– Но я… я еще не позавтракала.

– Позавтракали.

Она хотела бы с ним поспорить, но глянула на свою пустую тарелку.

– Вы сдержите слово? – посреди пышной роскоши его каюты резко раскатился голос. – Вы обещали мне все.

И он ей напоминал.

Вздохнув, Лорелея отодвинула стул и встала. Она подошла к нему осторожно, точно так же, как к тем раненым диким животным, и за его поведением скрывалось столько же смертоносной свирепости.

Ей ведь хотелось провести пальцами по его крылатым татуировкам?

У нее был шанс.

Закатав рукава, она уселась сзади него на бортик ванны, взяла мыло и принялась излишне щедро намыливать мочалку, прежде чем прикоснуться к его спине.

От страха пальцы у нее похолодели, и тепло его разгоряченной водой кожи мгновенно проникло сквозь ладонь и поднялось по руке. Она оказалась права, он был тверд, как камень, и гладок, как мрамор. Прикосновения казались и знакомыми, и чужими. Раньше, давным-давно, она его уже мыла. Проводила пальцами по этим же длинным красивым мышцам. Иногда ее пальцы натыкались на выступ под рисунком. Она понимала, что это шрамы. Раны. Его покрывали чернила и время. Изранен он был как мальчик, но не сильнее. Раны были везде. Мелкие и широкие, длинные и глубокие.

Кто его так? Кто посмел?

Мортимер?

– Герои и злодеи… – размышлял Грач, в его и без того пронзительном голосе появилась хрипотца. – Следует ли сортировать людей именно так? В животном мире нет ни тех, ни других. Есть только те, кто ест, и те, кого едят. Сильные пожирают слабых. Таков порядок вещей. Ты приспосабливаешься и выживаешь… Или умираешь.

– Да, – уступила Лорелея. – Но вы не зверь.

– Я не зверь? – Его подбородок коснулся блестящего плеча. – Это самый милый комплимент, которого я удостоился за долгие годы.

– Я имею в виду, что вы человек.

Комплиментов ему она говорить не собиралась. Или собиралась?

– Кое-кто считает, что человек – это высшая форма животного. Царь зверей.

– Вы, конечно, хищник, – обвинительным тоном промолвила она. – А я стану вашей невольной добычей.

– Считайте так, если вам нравится. – Он снова посмотрел вперед, и его челюсть сжалась. – Я завоеватель. Вы – трофей. Трофей достается победителю. Вы, прожившая всю жизнь среди диких животных, должны это понимать. Сколько зверей, взяв своих самок, просят у них прощения? Лорелея, что происходит, когда могущественный самец хочет самку? Соблазняет ее цветами, поэзией и красивыми манерами? Она смотрит на богатство и знатность рода? Нет. Самец сражается со всеми, кто ее хочет, побеждает их, если надо, убивает. Вслед за тем предъявляет на нее права. И она ему уступает, потому что он показал себя сильнейшим. Способным защитить ее и их потомство. Такова жизнь в дикой природе и наша с вами.

Мочалка выскользнула из дрожащих пальцев Лорелеи и медленно погрузилась в непрозрачную воду. Она была рада, что он не оглянулся и не мог видеть, как трясется у нее подбородок. Или дрожат бедра.

– Так не должно быть, – осмелилась возразить она.

Он повернулся всем телом, чтобы пронзить ее холодным взглядом.

– Но так есть. Я надеялся, что вы поймете.

Ее боль усилилась, и она ненавидела покатившуюся по ее щеке слезу.

– Как девушка, я думала… я знала… Эш был мужчиной, которому я хотела, достигнув совершеннолетия, стать женой. В конце концов я возненавижу себя за это, если вы причините мне боль. Будете обращаться со мной так же, как Мортимер с Вероникой. Я никогда не думала, что через много лет вы причините мне такую боль…

– Не причиню! – яростно прошипел он. – Не смейте сравнивать меня с ним!

Грач резко закрыл рот, словно эта вспышка удивила даже его. Нахмурившись, он, казалось, долго что-то обдумывал. Так долго, что нервы у нее напряглись до предела.

– О чем вы? – спросила она. – Вы имеете в виду, что не потребуете от меня… чтобы мы… чтобы я вступила с вами в брачные отношения…

Господи, она покраснела так, что жар румянца мог спалить ее.

– О, мы вступим, – поклялся он, и в глубине этих темных злых глаз засветилась идея. – Но что, если я предложу вам отсрочку? Слово пирата.

– А пираты умеют держать слово? – выдохнула она.

– Вот и посмотрим.

Ей стало интересно, почему он так переменился?

– Каковы ваши условия? – «Каковы его намерения?»

Ее вопрос, казалось, его приободрил.

– Я не возьму вас. Не силой. Не раньше, чем вы попросите.

Что? Учитывая то, как он себя вел с тех пор, как вернулся за ней, это бессмыслица.

– Не понимаю.

– Не понимаете? – поддразнил пират. – Вы всегда были девушкой любопытной. Не думаю, что вы изменились. Если вместо того, чтобы добиваться вас, я предложу в ваше распоряжение свое тело?

У Лорелеи вдруг пересохло во рту, и она встала.

– Что, если я не хочу?

Крылья согнулись, он повернулся и встал перед ней во весь рост. В блеске солнечного света его кожа напоминала расплавленное золото, разлитое поверх холодной закаленной стали груди. Бугры плеч перетекали в завораживающие холмы бицепсов, сужаясь до жилистых предплечий с толстыми венами.

Лорелея старалась не позволить взгляду спуститься по жестким бороздам его мышц прямо к худым бедрам и его…

«Ой!» Она резко зажмурилась. За двадцать лет он определенно вырос вместе со всем его телом.

– Скажите мне, что не хотите, и я скажу вам, что вы лжете.

Она открыла рот возразить, но не смогла произнести ни слова.

– Вы можете то, за одну попытку чего любого другого ждала бы страшная и мучительная смерть.

– Что именно? – моргнула она, решительно глядя прямо ему в глаза и не опуская взора.

– Взять меня. – Он поднял руки, воздев их словно в языческом жертвоприношении. – Лорелея, обнимите меня. Я в вашем распоряжении. Я отдаюсь вам. Секите меня, связывайте меня, мучайте меня, унижайте меня. Я исполню любое ваше желание. Все, что придет вам в голову.

Улыбка, впервые за все время их знакомства, растянула его чертовски чувственные губы. Акулья, деланая и соблазнительная улыбка.

– За дверью я капитан и король. В этой каюте вы повелеваете мной. Командуете мной.

Они встретились глазами, и там, где раньше ей виделась лишь пустота, теперь чудилась благоприятная возможность. И еще что-то. Что-то… что она когда-то называла бы страстным желанием.

– Вы владеете мной.

Глава двенадцатая

«Надо начать все сначала, – решил Грач. – Я прошел через двадцать лет ада и океанов крови ради этого мгновения. Ради того, чтобы увидеть, как глаза Лорелеи сияют, словно самые драгоценные камни на амстердамских рынках».

Они сверкали небесно-голубой мукой нерешительности.

В жизни она оказалась еще прекраснее, чем в его воспоминаниях. При всей хваткости его цепкой памяти за двадцать лет некоторые детали ее облика потускнели. Он помнил непослушные золотые локоны у нее на висках, но не золотые вкрапления в лазури ее ирисов. Блеск ее улыбки также затмил все его грезы, и он забыл эту любимую ямочку на щеке. Всего одну.

Время и тоска отняли толику надежды и лучезарности ее улыбки. Но не ее красоту.

Будь слово выше совершенства, он употребил бы его.

К нему годы, солнце и море были не так добры.

«Коснитесь меня». Он не просил. Не умолял.

Не вслух.

Грач не умолял никого. Не просил ни о чем. Он командовал. Приказывал. Распоряжался. Пускал в ход хитрость и безжалостность ради получения желаемого. И для того чтобы заполучить Лорелею. Людей он уничтожал. Так или иначе. И когда он возвращался к Лорелее, что-то нашептывало ему, что он уничтожит и ее.

Но двадцать лет она была песчинкой в его раковине. Память не могла избавиться от нее. Эта одержимость помогала ему жить. Позволяла выжить там, где другие не могли.

Конечно, бывали у него минуты слабости, когда он думал, что она безмятежный призрак прошлого. Нереальный и недосягаемый. Он боялся, что обнаружит плод воображаемого совершенства, сотворенный его ущербным разумом как защитный механизм выживания. В конце концов, память у него небезупречна. Мозг у него работал явно не так, как у других. Когда все горячились, злились и выходили из себя, он делался тихим, спокойным и бесчувственным.

Грач внимательно наблюдал за окружающими, их сердца горели жадностью, похотью и уймой других человеческих страстей. Они делали их беспокойными и заставляли поступать нелогично, но та же горячность придавала им смелости и отваги.

Если Грач чему и завидовал, то именно этой человеческой горячности. Тем не менее он давно понял, что его сердце составлено из других элементов. Оно скорее напоминало сложный часовой механизм. Сердце у него заводное. Там, где другие мучились и сгорали, он чувствовал лишь отсчитывающее часы, минуты, секунды ровное тиканье, отличавшее его от любой другой души в этом огромном мире.

Лорелея.

Все его страдания, все разорванные им цепи, все награбленное им имущество и каждый убитый им человек были во имя нее. И в то же время он знал, что ей ничего этого не надо. Что она отвергнет того, в кого он превратился, как только его увидит. Ему приходило в голову, что она забыла его. Влюбилась в другого, в учтивого, милого господина, которому родит кучу детей.

Тогда он бы ее взял? Вырвал бы из счастливой жизни?

Наверняка.

В конце концов, он стал монстром, а монстры совершают чудовищные поступки, не оглядываясь ни на чьи страдания.

На самом деле ему не верилось, что он нашел ее такой же, какой оставил. Никем не тронутой. Нелюбимой.

И нежеланной.

«Коснитесь меня». Он безмолвно страдал, пока она стояла, замерев, стараясь не глядеть ниже его пупка, туда, где к ней тянулся его восставший и пульсирующий детородный орган, нетерпеливо требуя соития.

Он подозревал, что одна из причин, побудившая его прийти за ней, заключалась в этом мгновении. В этом ультиматуме. В этом предложении.

В котором пролегала последняя граница между человеком и монстром. Все это время Грач грабил и убивал мужчин и женщин, рыдавших и умолявших о пощаде, а сам не чувствовал… ничего. Ни тени сомнений. Колебаний. Раскаяния.

Они были слабее его. А в этом мире слабость не вознаграждалась. Ее эксплуатировали. Он знал об этом еще до того, как потерял память. Он понял это в тот момент, когда проснулся на кровати в особняке Везерстоков, разбитый и потерянный. Его уязвимость сокрушала его, насмехалась над ним. Ибо никто не защищает слабых. Никто не вознаграждает невинных. Никто не снисходит до никчемных.

Если чего-то хочешь, бери, а затем сражайся, чтобы не отняли другие.

Такова основополагающая истина в животном царстве или в человеческом обществе.

Лишь одно создание вечно не укладывалось в эту истину.

Лорелея.

Добрая, терпеливая, нежная Лорелея. Защитница слабых и раненых. Выхаживающая зверей, которых в природе ждала бы жестокая смерть, лечившая их, учившая справляться с трудностями и выживать.

Именно ее он желал больше всего на свете. Считал, что сможет взять ее. Независимо от ее желания. Внушил себе, что заслуживает ее, потому что за двадцать лет она была единственной его радостью. Он придумал и изложил ей все резоны, по которым якобы имел на нее право. Обосновал все «почему». Все поступки.

Но она… продолжала стоять недвижимо. Хрупкая и нежная, невинная и нетронутая.

Даже им.

Потому что в этом месте между ними пролегала единственная граница, которую он, казалось, не мог переступить даже в последнем падении. Единственная нить, связывавшая его с тлеющим остатком человечности. Единственный островок в беспредельном океане непростительной порочности.

Каким бы холодным, жестоким и бесчеловечным он ни стал… он физически не мог заставить себя видеть, как плачет Лорелея Везерсток. Не мог стать причиной ее слез. Мог спалить дотла весь Лондон и спокойно спать, но трепетал при виде ее страданий. Каждым биением механического сердца он жаждал омыться блаженным теплом ее прикосновения.

Он был попросту неспособен. Не мог. Причинить боль ей. Даже переступив через самого себя, через то, ради чего жил.

Поэтому проблема оставалась. Как ему получить желаемое? То, что он заслужил? Как обрести пристанище, которое, он знал, заключено только в ее объятиях? В блаженстве ее ласки. В глубине ее теплого тела.

Грач не спал всю ночь, размышляя над этим, пока ответ не поразил его всей мощью девятого вала. Не навязываться ей, как бессердечный злодей, коим он и являлся, а предложить ей себя.

И возьмет его она.

Это было идеальное решение. Он жаждал лишь ее прикосновения, неважно как. Отвешенная ею только что хлесткая пощечина доказала, что ее прикосновение, ее ладонь слаще интимного массажа любой из тысяч хорошо обученных проституток.

Став Грачом, он поклялся убить каждого, кто осмелится поднять на него руку.

А теперь, когда она ударила его, ему хотелось замурлыкать. Издать рычание, но не сквозь зубы. А горловое. Из звериного нутра, насладившегося ее ударом. Он жаждал боли. Порой полученный удар возвращал ему толику утраченной человечности.

Но едва боль проходила, улетучивалась и человечность.

Интересно, ударит она его еще раз? Он сжал зубы, дабы изо рта не вырвался стон предвкушения.

– Я… я не понимаю. – Голос изменил ей от переполнявших ее и неясных ей самой чувств. Чем-то в диапазоне между страхом и искушением. – Сначала вы грозите овладеть мной, а потом предлагаете мне взять вас. Что… мне делать?

«Вылечите меня. Или раньте меня. Спасите меня. Или прокляните. Напомните мне, что я – человек».

Он знал, что просить об этом бессмысленно. А потому и не просил. На самом деле ничего подобного он от нее и не ждал. Ему просто хотелось, чтобы она его поимела…

– Коснитесь меня, – проговорил он сквозь зубы как можно спокойнее.

Он вышел из ванны и стал на плюшевый коврик, но не двинулся с него, даже когда она отступила на шаг.

– Я… я не знаю, если… я или… как я…

– Правильно или неправильно не бывает, – настаивал он. – Просто коснитесь так, как вам хочется.

Лорелея старалась не смотреть на него, и Грачу это вдруг показалось милым. Будто она пыталась не ранить его, а скрыть свою стыдливость.

Он невольно подумал, а бывают ли стыдливые пираты?

– Но… вы весь мокрый, – возразила она.

Это слово, слетевшее с ее губ, едва не свело его с ума.

«Мокрый».

Да. Он и вправду мокрый. Добейся он своего, была бы и она. Но лишь в одном сладком укромном местечке.

И только для него.

Он посмотрел на свое знобкое разукрашенное тело.

– Вы можете помочь. – Грач указал на махровое полотенце, свисающее с декоративных перил у ее локтя.

По ее нежной шее было видно, как она с трудом сглотнула, прежде чем снять с перил полотенце и осторожно приблизиться к нему.

Он заметил, что она все еще на него не смотрит. На краткий миг ее взгляд скользил по его телу, замирал и уходил в сторону, как пробующий цветок колибри.

Лорелея тихо положила ладони – тщательно прикрытые полотенцем – ему на плечи и принялась ощупью, нежными, едва ощутимыми прикосновениями стирать воду.

Он смотрел, как она его вытирает. Наслаждаясь ее робостью. Безыскусными мягкими движениями. В ее жестах не было ничего от общепринятой уверенной и размашистой манеры, они едва заслуживали названия прикосновений.

Но это не имело значения. Не имело значения ничего. Лорелея здесь. В его каюте. Прикасается к нему.

Нежно.

– Г-где вы спали? – спросила она.

Он вспомнил, что, волнуясь, она всегда так поступала. Пыталась заполнить воцарившееся молчание светской беседой.

– На самом деле я не спал. Я вышел на палубу полюбоваться на бурю.

Он послушно протянул к ней ладони, чтобы она вытерла раскрашенные, словно в рукавах, руки.

– Штормы вас никогда не пугали? – спросила Лорелея, проводя махровой тканью по его ребрам.

– Нет.

На его талии, не желая спускаться ниже, она остановилась и, вытирая его плечи, зашла за спину.

– Почему нет?

«Потому что чувствовал прикосновения ваших губ в каждой дождевой капле».

– Потому что страх опасен, – ответил Грач вслух. – Страх убивает людей.

Она оставила эти слова без ответа.

– Что с моими котятами?

В его затуманенном похотью мозге что-то не сработало. Котятами? Кому в такой момент могло прийти в голову думать о пушистых, шумных зверушках?

– А что с ними?

– Зачем все эти проблемы с ними на борту корабля?

«И вправду, зачем?» – задался вопросом он.

– Экипаж бывает суеверен. Я подумал, что котята, как и шлюхи, людей успокоят. Знаете, женщина на борту корабля во время плавания считается дурной приметой. Зато кошки приносят удачу.

Она нахмурилась.

– Но… если женщины на борту приносят несчастье… зачем тащить на корабль… э… леди?

– Дурная примета не действует, если мы стоим на якоре.

– Поняла, – прошептала Лорелея, как будто совсем ничего не поняла. – Почему кошку считают приносящей кораблю удачу?

– Так повелось еще с тех времен, когда люди впервые вышли в море, – едва ли не раздраженно ответил он. Она что, решила его помучить? Гладит чувствительные мускулы у самого его позвоночника, и заставляет обсуждать морские суеверия и проклятых кошек? – Они убивают мышей и крыс. Что помогало во время эпидемий чумы, насколько я могу себе представить.

– О…

Он уловил в ее голосе нотки разочарования. И с опозданием понял, что ради них обоих ему лучше было бы сказать правду. Он глубоко вздохнул и попытался:

– Барнаби упомянул, что какое-то время животные в зверинце могли бы и без вас обойтись, но маленькие котята без постоянной заботы умрут. А их смерть… вас бы огорчила.

– О! – На сей раз ее голос казался немного живее, и Грач пожалел, что она стояла у него за спиной и он не мог видеть ее лица. Он ее порадовал? – Не то чтобы это имело значение. Не для меня. – Неприятное тепло разлилось по шее, изобличая его ложь.

– Да, не похоже, что мое огорчение вас бы серьезно беспокоило, – сухо заметила она.

Он нахмурился, пульс у него участился.

– Будь это так, я бы уже дюжину раз вас поимел. Провел бы ночь здесь, а не под дождем. Втащил бы вас с собой в эту ванну и смыл с наших тел пот, прежде чем насладиться вашей гладкой плотью за ужином. Поэтому, Лорелея, осторожнее с обвинениями, или я последую им на практике.

Он немедленно сжал губы. Ужасно, что она все еще заставляла его говорить не думая. Это ее влияние опасно.

Ее короткие потрясенные вздохи защекотали ему спину, гася гнев и разгоняя по всему телу мурашки.

Лорелея наверняка это заметила и молча возобновила нерешительные движения полотенцем. Они опустились ниже талии, к бедрам, а когда он почувствовал ее пальцы на ягодицах, ему пришлось закрыть глаза от наплыва желания настолько восхитительного, что у него чуть не подкосились колени.

Вытирая его ноги сзади, она опустилась на колени и оттуда потянулась к его чреслам.

Он посмотрел на ее склоненную голову, не сомневаясь, что она уставилась в пол.

Умница. Она изо всех сил старалась не смотреть и не трогать его детородный орган.

Но стояла она на коленях. И стоило ему повернуться, тот окажется прямо у ее губ…

В челюсти и в самообладании у него что-то хрустнуло.

Недолго думая, он наклонился, схватил ее за руки, поднял на ноги и прильнул к ее губам. Он ее не заставит. Он сдержит слово. Однако воспоминания об их единственном первом поцелуе хватило на два десятилетия, и, черт возьми, он не выживет, не поцеловав ее еще раз.

У нее вырвался вскрик то ли возмущения, то ли протеста, то ли покорности, он не понял. Это не имело значения.

Ему столько раз грезилось, как он целовал ее губы под дождем, в самые темные ночи жизни он смаковал воспоминания о ее невинном поцелуе, но это походило на попытку почувствовать солнечное тепло от его отражения. От холодной Луны.

Сравнение прекрасное, но бледное.

С хриплым рычанием он прижал ее к себе одной рукой. Другая скользнула по вороту ее рубашки, пока пальцы не нашли тонкую шею. Погрузившись пальцами в спутанный лен волос, он обхватил ее затылок, ее голова легла на его ладонь.

Как долго он этого ждал? Сколько ночей представлял себе? Сгорал желанием? Закованный в трюме, избиваемый, пытаемый или умирающий с голоду, за этот миг он цеплялся, как за последнюю нить.

Ради этого мига он жил.

Он был замученным рабом, взбунтовавшимся, грабящим и обжиравшимся на пирах богатых чужеземных купцов, державших его за прожорливого пса.

И даже тогдашние яства не сравнятся с ее великолепием.

Ее вкусом простой радости. Невинного удовольствия. Из чая, меда и надежды.

Ее руки лежали на его обнаженной груди, и, хотя ладони были напряжены, Лорелея не отталкивала его.

Он хотел насладиться ею. Каждым мягким, нежным, укромным уголком. Местечком у нее за ушком, плавным изгибом обнаженного плеча, торчащими сосками грудей, трепещущим животом.

Его язык, завороженный порожденным его фантазией злым мороком, скользнул между ее губ. Он упивался и вкушал имитацию того, что желал. Ее интимного вкуса.

Он жаждал насладиться ее желанием, а потом и теплым всплеском наслаждения. Наслаждения, которое он ей доставит, прежде чем наконец получит свое и растворится в ней. Он хочет только эту женщину и не удовлетворится, пока не вкусит каждый сочный, бледный или розовый дюйм ее тела.

Подхлестываемый двадцатью годами неутоленного желания, Грач прижал ее к ближайшей стене, приподнял, чтобы она не опиралась на лодыжку. Она может быть легкой и нежной, но у него хватит сил для них обоих. Ей никогда не придется об этом беспокоиться. Он вынесет любое бремя за двоих. Защитит ее от боли. Исполнит любой ее каприз.

Ей нужно только вытерпеть его. Он не слишком многого хочет?

Наверное.

Он выпил ее изумленный выдох, сливший их рты, их тела. Кровь заплясала у него в венах, когда ее руки обвили его. Его тело торжествующе напряглось, когда она робко поцеловала его в ответ.

Он над ней склонился. Вжался в нее. Обнял, словно она последний лучик тепла в мире льда, ужаса и лишений. Своеобразной мукой стала даже его радость. Они оба были всем, но этого было недостаточно. Он должен взять ее. Погрузиться в нее. Он был как паломник, стоящий на коленях перед святой реликвией, отчаянно жаждавший чуда. Моливший о прикосновении божества. О любви своей Богини. Будь у него душа, он бы отдал ее ей.

Но нет. Уже нет.

Все остальное, что он имел, было ее. Его деньги. Его тело. Все, что осталось от его жизни.

Разве она не знала? Как заставить ее поверить?

Он ей покажет. Как это бывает. Исторгнет из ее легких все до последнего вздохи плотского блаженства. Он будет благоговейно служить ей руками, ртом, пока она не взмолится, чтобы он остановился. Он будет отказывать себе в блаженстве, пока она не придет к нему. Пока она так же отчаянно, как он, не захочет отдаться ему.

Он раздвинул ей ноги, чтобы прильнуть к ней, проклиная каждый слой ее юбок, нижнее белье и даже воздух между ними. Он елозил бедрами по шелку юбок, упираясь членом прямо в ее лоно, обескураженный барьером, но вдохновляемый тихим шумом ее дыхания и дрожью тела.

– Вы чувствуете шепоток того, что я могу вам дать? – спросил Грач, вновь накатывая на нее, зная, что каждым качанием бедер натирает сладкий маленький бугорок.

– Д-да… Но я… – Ее пальцы вцепились в его плечи, будто она боялась упасть.

«Я вас не отпущу». Он целовал уголки ее губ, подбородок; его губы заскользили по нежной коже ее горла, замерев, чтобы впиться в нащупанную губами жилку, в которой бился пульс. «Я никогда вас не отпущу».

– Вы стали влажной для меня? – спросил он резким шепотом.

С третьей попытки Лорелее удалось сглотнуть.

– Я-я… – Она запнулась, когда он нежно укусил ее за мочку.

– Позвольте, я сделаю вас мокрой и скользкой, – потребовал он.

– Сделаете… что?

– Позвольте мне заставить вас корчиться. И умолять. И кричать. Я изнурю вас экстазом. Вы достигнете пика наслаждения в моих руках, под моими губами.

– Пожалуйста, только… – выдохнула она дрожащим голосом. Эти слова, вместе с ее смущенным барахтаньем на его голом возбужденном теле, грозили ему полной потерей контроля над собой.

От их объятий его рубашка, и без того огромная на ее маленьком теле, принялась сползать по бледному обнаженному плечу. Его губы двигались за ней, исследуя мягкость ее кожи, ее груди. Ему оставалось лишь ее разоблачить и вкусить, но для этого следовало прекратить легкие толчки в ее лоно.

– Подождите, – застонала Лорелея, хватая его за волосы. – Я сейчас…

Она сейчас кончит? Он еще даже не начал.

– Я сказал на полном серьезе, – прошептал он, уткнувшись в нее. – Мое тело принадлежит вам, делайте с ним, что хотите. Я буду рабом ваших желаний. Что вы хотите?

– Остановитесь, – всхлипнула она.

Грач замер, отстранившись, чтобы на нее посмотреть, и увидел в ее глазах страх. Ее розовая кожа резко побледнела, дыхание стало неровным, на лбу и над губой заблестели крупные капли пота.

– Лорелея?

Он осторожно поставил ее на пол, на смену возбуждению пришла тревога, когда она резко толкнула его ослабелыми трясущимися конечностями.

– Лорелея, вы в порядке?

Она покачала головой, но взор у нее затуманился, а движения сделались неверными, как у пьяной.

– Простите, – пробормотала она, хватаясь за край ванной, чтобы устоять на ногах.

– Что с вами?! – воскликнул он, преодолевая желание потрясти ее, вернуть жизнь в ее глаза.

– Простите… Эш.

Глаза у нее закатились, а конечности задеревенели. Когда он подхватил ее и поднял на руки, она чувствовала себя онемевшей, как труп.

Он аккуратно положил ее на кровать, постоянно называя по имени. Проверил ее дыхание – оно было неглубоким, но ровным. Он тряс ее и шлепал по пугающе бледным щекам, в нем поднималось почти забытое мрачное чувство.

Ужаса.

Потому что это не просто девичий обморок. Как он ни старался, она не приходила в себя.

Глава тринадцатая

Вероника Везерсток прижала ухо к стене. Из соседней комнаты отчетливо слышались приглушенные звуки насилия и боли.

Тревожный женский крик вырвал ее из состояния подавленности. При первых звуках, напоминающих разбиваемое стекло, она села на кровати, где лежала, раздавленная отчаянием. Новый звон осколков заставил ее метнуться к стене на удивление изысканного голубого цвета и украшенной коллекцией явно подлинных и дорогих картин.

Этот пароход с турбинным двигателем сделан лучше любого из построенных ее семьей, и еще она отметила солидную толщину стен и хорошую шумоизоляцию.

Шаги или голоса из коридора она не слышала. А через смехотворно маленькие иллюминаторы на дальней стене до нее не доносился рокот моря.

Каюта призвана была служить золотой клеткой, но именно сквозь эту стену звук почему-то проникал. Но как? Она провела рукой по фактурной окрашенной поверхности, замерев, когда услышала пронзительную мольбу с той стороны.

«Не Лорелея», – несмело выдохнув, заключила она. Голос сестры она узнала бы сразу. Планировку этой части корабля она поняла достаточно и не сомневалась: Лорелею держали в двух каютах от нее дальше по коридору. Куда ее отнес их похититель с черными волосами и черным сердцем.

Кто находился за этой стеной? Еще одна пленница? Или одна из тех проституток, обещанных Грачом на растерзание экипажу?

Изнасилование или избиение шлюхи его люди аморальным не считали. Странно, но часто так же они относились и к своим женам.

Женой она больше не была. Хотя бы за это ей следовало поблагодарить капитана пиратов. Впрочем, кажется, ее избавили от одного страшного заключения ради другого.

Кем бы ни был этот человек, этот Грач, для Лорелеи, Вероника понимала, что на борту этого корабля они не в меньшей опасности, чем в Саутборне при живом Мортимере.

Даже в большей, судя по творящемуся в соседней каюте хаосу.

Вероника отстранилась и внимательно осмотрела стену. Если через остальные стены звуки не проникают, то в этой где-то должна быть слабость конструкции.

Она нашла ее через несколько минут, проводя, вслед за непрерывным шумом, ладонями по окрашенной поверхности. Маленькая круглая дырочка, буквально с ноготок, пряталась под тенью буколической картины в непропорционально огромной раме.

Здесь слабые крики слышнее всего.

Наклонившись, Вероника энергично выдохнула, отгоняя сжимавший грудь страх, и посмотрела в трещину.

Взвизгнув, она отпрянула назад от импровизированного глазка.

Прижав одну руку ко рту, а другую – к бьющемуся сердцу, она необъяснимо долго стояла, моргая и тяжело дыша.

Она поняла, что пираты не просто держали пленниц в камерах, но и следили за ними, и для обозрения недреманным оком голубой каюты с другой стороны в стену вмонтировали глазок.

Однако она через него могла видеть единственно и исключительно одно место в соседней спальне.

Стол.

Стол, с которого все смахнули на пол.

Стол, на котором корчилась, молила и скулила брюнетка, а меж бедер у нее плясала голова Монкриффа.

Привлеченная жутким любопытством, Вероника вновь прильнула к глазку, дыша громко, почти как шумит ленточная пила на отцовском заводе.

Даже во второй раз зрелище, хотя не неожиданное, шокировало не меньше.

Женщина лежала так, что Вероника видела ее обнаженное тело во весь рост. Ее аккуратно причесанная темная головка свесилась с края стола, подбородок смотрел в потолок.

Выражение ее лица Вероника могла видеть. Глаза зажмурены, а напудренная кожа искажена гримасой муки… или все же блаженства? Рот открыт, а из него вырывались идеальные ритмичные «О!».

Вероника прислушалась. То, что вначале казалось ей мольбами, вполне могло быть требованиями.

Но… почему?

Сердце забилось как раскаты грома, когда Вероника устремила взгляд поверх трясущихся обнаженных грудей, дрожащего от напряжения тугого живота, туда, где между раздвинутых ног проститутки сверкала бронзовая грива Монкриффа.

Бедра Вероники сжала болезненная судорога. Ощущение пронзило вены и сосредоточилось в том самом месте, которое так поглощало похотливое внимание Монкриффа.

Она вспомнила, как муж принуждал ее удовлетворять его ртом. Как она это ненавидела. Ненавидела его. Отвратительно ей было получаемое им от этого удовольствие. Он оставлял за собой боль и разрушение.

Ей никогда в жизни не приходило в голову, что женщина может потребовать от мужчины доставить ей удовольствие ртом. Что женщина вообще может получать удовольствие.

Ей было подумалось, что проститутка удовольствие изображает. Но тогда почему у нее такой дикий взгляд, когда мужчина ее лица не видит? Выражение слишком натуральное. Его не сыграешь. Пораженной вуайеристке оно показалось почти безумным.

Монкрифф отстранился, и женщина подняла темную головку, разочарованно что-то прохныкала, но Вероника не уловила, что именно.

Его нечестивый смех разбудил в Веронике то, что ей хотелось бы усыпить. Что-то, напоминающее голодный спазм у нее в животе.

Но только не в животе. Ниже.

Она наблюдала за игрой мышц на его крепких руках, когда он собирал свои растрепавшиеся волосы в хвост на затылке. Его улыбка была дразнящей и обольстительной. А слова – она это знала – гортанными и грубыми.

Что он сказал этой блуднице? Какие непотребства заставили женщину застонать и раздвинуть ноги в новом, явно гнусном, приглашении? Пальцы одной руки обнаженной женщины с драгоценными кольцами лениво играли с грудями, а ладонь другой медленно скользила по гибкому телу к ее лону.

Вероника задохнулась от отвратительности этой сцены. От закоренелой низости их обоих. От постыдной реакции своего предательского тела.

Казалось, ему нравилось раззадоривать женщину. Смотреть, как та ласкает себя. А она, казалось, добивалась ответного физического возбуждения. Он поощрял ее, гладя большими ладонями ее лодыжки, икры, лаская под коленями и нежно проводя по ее раскинутым в стороны белым ляжкам.

Женщина издала еще один отчаянный стон, когда его ладони обхватили ее запястья и грубо прижали к столу на уровне ее бедер.

Вероника издала протестующий вскрик, прежде чем успела прижать ладонь к губам. Однако они слишком сильно шумели, чтобы ее услышать, а глазок был попросту слишком мал, чтобы ее увидеть, не прильнув к нему.

Но даже так… ничего нельзя было бы заметить.

Женщина злобно на него выругалась и сильными бедрами сжала его плечи.

Лениво улыбнувшись, он снова прижался полными губами к ее лону.

Во рту у Вероники пересохло, грудь окаменела, дыхание пресеклось.

Он приподнялся и дольше, чем следовало, завис над женщиной, потом медленно высунул длинный плоский язык и нежно погрузил в нее. Раз. Другой. И еще раз.

Шея проститутки обмякла, голова снова упала за край стола, на лице заиграла торжествующая улыбка облегчения, бедра приподнялись, ища его язык. Требуя его.

Он впился в нее, и уже через пару вдохов проститутка начала хватать ртом воздух, потом у нее из глотки вырвались крики, перешедшие в визг, она заелозила под ним и, высвободив руки, вцепилась ему в волосы.

Из тела Вероники, из постоянно сокращающегося лона потекло что-то теплое, а откуда-то изнутри во все стороны разлился жар. Одну ладонь она запустила за корсет и осознала это, только когда та добралась до низа живота.

Она не знала.

Как она могла не знать?

Это отвратительная напряженная гримаса Мортимера, когда его быстротечные потуги венчал судорожный болезненный оргазм… Наслаждение, по словам матери, доступное лишь мужчине… могла испытать женщина?

У нее вырвался стон удивления, и взгляд метался с экстатического выражения лица симпатичной проститутки на ублажившего ее мужчину.

Он смотрел на глазок, когда его челюсть напрягалась и расслаблялась вслед за непостижимыми, волшебными движениями его языка. В его взгляде горели порочные мысли. Но не о женщине, тело которой он вкушал.

О ней.

Вероника отскочила к дальней стене каюты и прислонилась к ней прямо под открытым иллюминатором. Дрожащие ноги ее не держали.

Он ее не видел. Просто не мог видеть. Не с такого расстояния, разумеется.

Тем не менее он смотрел.

Она жадно вдыхала влажный прохладный морской воздух, желая остудить кипящую кровь и избавиться от болезненно склизкого ощущения, возникающего всякий раз, когда ее бедра терлись друг о друга.

Не его. Она виновато помотала головой. Его она не хотела. Бесчувственного жаждущего наслаждений пирата без роду, племени и совести. Глупее не придумаешь.

Ее просто пленило само действо. Его лицезрение. Его непристойность.

Открытие истины.

Женщина вправе требовать удовольствие, если мужчина готов его предоставить.

Но сразу же возникал другой вопрос. Зачем мужчине, доставляющему удовольствие проститутке, ей платить? Он вел себя просто глупо.

И зачем он смотрел на ее каюту в тот момент, когда женщина извивалась под его губами? Другая стройная женщина с волосами цвета красного дерева. С зелеными глазами.

О, боже милостивый, он за ней все это время шпионил? Видел, как она спала? Ела? Мылась?

Она прижала ладони к пылающим щекам. До ее слуха теперь доносились другие звуки.

Мужские, ритмичные.

Вероника снова посмотрела на глазок, невидимый оттуда, где она стояла. Он совокупляется с этой женщиной? Мышцы его шеи и плеч напряглись от наслаждения? Глаза у него потемнели? Налились опасностью. Насилием.

Точно как у Мортимера.

Ей захотелось посмотреть. Узнать.

Взглянуть ли ей еще раз? Быть может, увидь она акт таким, каким тому подобает быть, он перестанет внушать ей отвращение. Обратится ли удивительное манящее тело пирата в сплетение вздувшихся мышц и жил, когда он обретет свое…

Задвижка на ее двери отлетела за миг до того, как сама дверь врезалась в стену.

Черная пустота взгляда Грача пронеслась по тусклой комнате, пока он не обнаружил, что Вероника забилась в угол. Горевший в ее теле жар мгновенно сменился ледяным холодом. С таким взглядом, как у него, надеешься никогда больше не встречаться.

Вероника тщетно пыталась прийти в себя от страха, увидав пирата в одних только наспех надетых штанах.

Четырьмя чудовищно громадными шагами он подлетел к ней и потянул ее за руку к двери.

– Она не просыпается, – зарычал он.

– Что?

Казалось, кровь больше не пульсирует по венам.

– Лорелея… она упала. Она не просыпается.

– Упала?

Полностью пришедшая в себя, Вероника подобрала юбки и, тяжело и часто дыша, стремительно зашагала по коридору.

– Вы ее толкнули? Ударили?

– Я не причинил ей вреда, – проговорил он сквозь сжатые зубы. – Она просто… упала в обморок.

Вероника с порога бросилась к своей дорогой подруге, аккуратно уложенной поверх покрывала, все еще в свадебных юбках и теплой фланели.

Растрепанные и спутавшиеся кудри Лорелеи золотым водопадом разметались по кровати, тени ее ресниц мягко трепетали на бледных как воск щеках.

– Лорелея? – Вероника искала припухлости или покраснение на ее лице – первые признаки ударов, однако, к своему удивлению, ничего не обнаружила. Бог знает, как много они обе вынесли. А если он ударил ее там, где следов не остается? Может, в живот? По спине? Может, она ударилась головой.

Легкими прикосновениями Вероника проверила наличие ударов, но снова ничего не нашла.

– Черт, она дышит? – Грач едва ее не оттолкнул, чтобы прижать ухо к груди Лорелеи, поднимавшейся и опускавшейся как у безмятежно спящего ребенка. – Я приведу врача.

– Нет нужды, – с облегчением вздохнула Вероника.

– Что вы хотите сказать? – требовательно спросил Грач, мертвой хваткой сжимая ее запястья. – Что с ней? Такое бывало прежде? Что делать?

Вероника не успела испугаться от агрессивного прикосновения мужчины, как на смену страху пришло странное чувство удивления. Грач, ужас морей и безжалостный, дьявольский похититель… волновался.

Она уставилась на него.

– Э-это всего лишь обморок, у нее такое бывало.

– Это не просто чертов обморок. Я одним ударом кулака укладывал мужчин, но они приходили в себя быстрее. Я подносил ей нюхательную соль, аммиак, она только дергалась и громко стонала. Прошло уже несколько минут.

– Иногда помогает холодный компресс на лоб, – осмелилась предложить Вероника. – Или немного льда.

– Лед. Лед я достану. – Он выпустил ее и пошел к двери. – Лед ее разбудит? Вернет к жизни?

Вероника провела ладонью по липкому лбу Лорелеи.

– Через некоторое время.

– Как быстро? – не унимался он.

Она пожала плечами и покачала головой, показывая, что не может сказать.

Он угрожающе надвинулся на нее.

– Как быстро?!

– Возможно, через несколько часов, – стояла на своем Вероника. – Однажды она пробыла без сознания почти целый день. В общей сложности тринадцать часов. Денек как нельзя лучше подходил для того, чтобы его пропустить, – кисло вспомнила она. – Одна из безобразных пьяных выходок Мортимера.

Грач замер, неподвижным взглядом уставившись на распростертую перед ним Лорелею. Все его худое тело хищника дрожало от напряжения.

– Пропустить? – эхом повторил он.

– Доктор сказал, что это истерия, – объяснила Вероника, взяв неловкую влажную ладонь Лорелеи в свою. – Так ее тело реагирует на травму.

– Травма… – Он с трудом сглотнул и сам побледнел.

– Что вы с ней сделали? – испуганным шепотом спросила Вероника.

Он ничего не ответил.

Ее охватила ярость заступницы. Всего пару часов назад она была готова покончить жизнь самоубийством ради лучшей подруги и, казалось, готова сделать это снова.

– Вы ранили ее? – требовательно спросила она. – Вы применили к ней… силу?

Неужели она разжигала в своем теле долго дремавшую похоть в тот самый момент, когда это чудовище насиловало ее несчастную Лорелею?

Боже милостивый, она никогда себе не простит.

Из зловещего выражение лица Грача превратились в жестокое. Это взгляд вселял ужас в демонов, но Веронике уже было все равно.

– Только один поцелуй… – пробормотал он.

– Не для нее, – фыркнула она. – Ее никто по-настоящему не целовал, кровавый злодей! Никто с того священного целомудренного свидания в детстве. А теперь ее вынуждают выйти замуж за пирата? Вы напугали ее, вы – чудовищный хам! Просто посмотрите на себя! – Она грубо ткнула в его голое тело. – Яркие, грозные татуировки с зубами и хвостами. Огромной ширины плечи. Мышцы, громоздящиеся на мышцах, вопиющие о каторжной работе, нескончаемых годах насилия и с трудом сдерживаемой свирепости.

«Святые небеса, откуда только в наши дни брались пираты? Они что, спускались с горы Олимп? Разве их не должна поражать цинга, парша, отсутствие рук или ног?»

Не то чтобы подобные отбросы сильной половины человечества она предпочла бы этим людям. В особенности, когда речь шла о насильственных браках.

Вероника осознала, что они смотрели друг на друга в течение нескольких секунд, только тогда, когда он поразил ее тем, что первый отвел глаза.

Она прочитала на его лице сожаление? Способен ли человек вроде него на такие человеческие чувства, как раскаяние?

– Оставайтесь с ней, – приказал он. – Я не хочу, чтобы она была одна, когда придет в себя. Я пришлю камердинера за своей одеждой. К тому времени, когда я вернусь, уверен, с ней все будет в порядке.

– Когда это случится?

Он пронзил ее предостерегающим взглядом.

– Когда закончу штурм замка Бен-Мор.

– Среди бела дня? Вы это несерьезно. – Она выступила вперед, прежде чем разум закричал ей не играть с жизнью в безрассудные игры. – Что, если Черное сердце из Бен-Мора разобьет вас и решит захватить корабль? Мы были бы беззащитны.

«Лучше чудовище знакомое…»

– Вы и сейчас беззащитны, – фыркнул Грач.

Отнюдь нет. Где-то в глубине темной души Грач, казалось, заботился о Лорелее. Благодаря этому они обе до сих пор оставались в безопасности. Но что, если Грач больше не сможет их защитить? Он ответил на вопрос, который прочел в ее глазах.

– По ночам такой человек, как Дориан Блэквелл, бдительнее. Он готов к тому, что враги нападут на него в темноте, потому что тьма – это его владения. Поэтому я не нанесу удар, когда он готов. Когда он настороже. Я совершу набег, когда он более всего расслаблен. Когда он и его дети садятся ужинать. Когда его слуги заняты, а его люди наелись до отвала и осоловели, накачавшись пивом. И я не отступлю, пока не получу то, что хочу.

– Откуда… откуда вы знаете, что он не увидит вашего приближения? – не удержавшись, спросила она.

– Моего приближения не видит никто. Пока не становится слишком поздно. – Он сказал это почти нежно, отступая к Лорелее и внимательно глядя на ее лицо, словно впитывая его взглядом и желая сохранить ее образ в памяти.

– Что… что вы от нее хотите? – Вероника спросить не осмелилась, но на один неправдоподобный миг он показался ей почти… человеком. – Что вы хотите от всего этого?

– Это, графиня, не ваше дело.

Она ждала, что, уходя, мужчина хлопнет дверью, но тот всего лишь тихо ее закрыл.

Четверть часа спустя на цыпочках вошел маленький ямаец со странным именем Саксби, принес послеобеденный чай, кувшин колотого льда и ушел с обмундированием для своего капитана.

Откуда лед на пиратском корабле, было выше ее понимания.

Вероника немного поела, а чай она пила, постоянно вскакивая, чтобы сменить ледяные компрессы на лбу Лорелеи.

Когда солнце начало клониться на запад, дверь открылась, и она услышала тяжелые шаги у себя за спиной. Вероника даже не обернулась. Ей не хотелось снова встречать холодный взгляд Грача.

– Если поспешите, я могу помочь вам сбежать.

При звуках этого голоса вся женская суть Вероники встрепенулась. Для ответа ей потребовалось больше времени, чем следовало.

Она обернулась и увидела, что в дверном проеме стоит Монкрифф. Вероника с неодобрением подумала, что этому мужчине надо запретить казаться одновременно и ангелом и разбойником. В особенности, когда она знала извращения, на которые он способен. Не говоря уже о нежелательных, но отнюдь не неприятных ощущениях, которые он вызывал в ней.

Он был одет в палевые брюки и кремовую рубашку. Послеполуденное солнце блестело на его волосах, влажных и сверкающих после недавнего мытья.

Проститутка его купала? Почему от мысли о близости между незнакомой женщиной и мужчиной, с которым она не желала знакомиться, у нее опустились уголки губ?

И почему она не могла заставить себя посмотреть на его губы? Или вообще ему в лицо.

Она знала почему.

А он?

В конце концов, слово «сбежать» было сказано, чтобы ее обидеть.

– Вы нас отпускаете? – Ей в это не верилось. Он играл с ней в какую-то ужасную игру? – Вы поступите так со своим капитаном?

Его карие глаза посерели, как от угрозы шторма.

– Я так поступлю ради своего капитана. – Он указал на все еще погруженную в неестественно глубокий сон Лорелею. – Кем бы эта женщина ему ни была, рядом с ней он забывает, что он Грач. Он превращается в кого-то другого. В кого? – Монкрифф нахмурился. – Я не знаю. И знать не хочу, пока мы не найдем клад Клавдия.

Глава четырнадцатая

Из-под капюшона Грач обозревал зубчатые вершины, за которыми вдали высился над хрустальной бухтой донжон замка Бен-Мор. Эти коварные, поросшие мхом горы были единственным слабым местом замка. Из-за холмов черного камня даже с крепостной башни пляж, где они пришвартовали баркасы, не был виден. Прямо над ближайшей к Бен-Мору горой обгоревший каменный остов сожженных якобитских руин стоял молчаливым свидетелем британского вторжения столетия назад.

Пока он был Грачом, его не переигрывали… ну… никогда. В лучшем случае его план заканчивался успешным нападением, в худшем – слегка затянувшейся осадой.

Однако он даже помыслить не мог о таком сценарии, при котором Дориан Блэквелл, Черное сердце из Бен-Мора, встретит его засадой с приглашением начать битву.

И тем не менее ублюдок стоял в нескольких ярдах с двенадцатью бойцами против десяти Грача, наводивших на него пистолет за пистолетом. Скотина за смертоносной кровожадной скотиной.

Почти.

Монкрифф предложил отвезти Барнаби и еще одного стрелка на другую сторону острова, чтобы они подошли сзади, на случай, если такое произойдет. Они укроются вдалеке на холмах.

И где же они?

Грач привел своих самых быстроногих людей, и они должны были быстро передвигаться по опасной горной местности и добраться до руин замка, прежде чем их успеют обнаружить.

Когда при приближении Грача из тени руин выросли Черное сердце из Бен-Мора и его люди, удивление сменилось ожиданием.

Может, открытое сражение лучше нападения. В замках укрепления, укрытия, арсеналы и ловушки, в которые можно попасть. Под небом, в свете заходящего на западе солнца и грозных облаков над ним, он мог отлично видеть и хорошо оценить стоящих перед ним людей.

И точно просчитать, сколько времени осталось до смерти.

При удачном стечении обстоятельств Монкрифф и его стрелки могли бы обеспечить прикрытие. Но когда удача была на его стороне? Никогда. Судьба была врагом, с которым он вел постоянную войну. Он вырезал свою судьбу из плоти своих врагов.

Его люди были подготовлены к бою на море, однако многих противников они одолели и на суше. Сегодняшний день ничем не отличался.

Грач наводил пистолет на черноволосого ублюдка с черным глазом, стоящего в той же позиции, что и он. На несколько ярдов впереди своих людей, выстроившихся так же, как и отряд Грача.

Если бы не повязка на левом глазу противника, Грач смотрел бы словно в зеркало.

Физический недостаток делал Дориана Блэквелла худшим, чем Грач, стрелком.

Это могло иметь значение. Обычно. Но… если на этот раз пуля Блэквелла найдет цель? При мысли о Лорелее, оставленной без защиты на корабле, сегодня смерть казалась особенно отвратительной, вызывая учащенное сердцебиение.

– Кого из вас зовут Фрэнк Уолтерз? – крикнул он через пропасть. Его команде следовало знать, кого не убивать. Пока он не получит информацию, за которой пришел. – Если вы выдадите его, я сохраню вам жизнь.

Никто не двинулся. Никто ничего не ответил. Поэтому он поднял оружие, целясь в печально известное черное сердце Дориана Блэквелла.

Его сердце тоже невольно затрепетало. Эта реакция давно перестала удивлять Грача. Каждый раз, когда ему в голову приходило это имя, у него случался легкий приступ узнавания или отвращения.

Дориан Блэквелл.

Попытка вспомнить эмоции или события, вызванные именем, ни к чему не приводила.

Однако имя его преследовало. Призраком страха. Призраком какой-то давно забытой боли.

Когда-то они были врагами?

Он выяснил, что Дориан Блэквелл и заключенный, известный как Уолтерз, познакомились в Ньюгейте.

Он также узнал, что его полустертая татуировка дракона явно была работой Уолтерза. Это означало, что у Уолтерза есть ответы. Не только о сокровищах Клавдия, но и о прошлом Грача.

Никто, даже этот страшный одноглазый черный страж, не преградит ему путь.

Спустя чреватый насилием миг Черное сердце из Бен-Мора шагнул вперед как человек слова, а не силы.

– Битый час я пытался вообразить, что привело печально известного Грача на мой остров. Я подумал, что Король морей попытался узурпировать власть Короля лондонского преступного мира. Скажите мне, Грач, огромные океаны стали вам слишком тесны? Вы стремитесь завоевать еще и империю?

Этот голос. Что-то… что-то под культурным британским акцентом и готовой сорваться с поводка угрозой. Гладкий, как шелк, и все же вцепляющийся в кожу пронзительным прыжком камышового кота.

– Я не хочу ничего, что вы можете счесть своей собственностью. Ни вашего вонючего города, ни уединенного замка. Мне нужен только Фрэнк Уолтерз. Отдайте его мне, и я вернусь на корабль. И наши пути больше не пересекутся.

Блэквелл говорил так, будто они сидели за столом, а не стояли под дулами пистолетов в теснине над черными пиками скал, в любой момент готовыми стать их надгробиями. Блэквелл был слишком далеко, чтобы Грач мог видеть выражение его лица, но у него сложилось впечатление, что тот смутился.

– Когда-то Фрэнк был главным фальшивомонетчиком. На самом деле лучшим. Вы к нему из-за его прошлой работы?

– Это мое дело.

– Он один из моих людей, – проговорил Блэквелл. – Его дела – мое дело.

Если Фрэнк Уолтерз хранил тайны его прошлого, это не та информация, в которую Грач хотел посвятить такого хитрого преступника, как Дориан Блэквелл.

– Он всего лишь один человек.

Грач также шагнул вперед, приближаясь к краю пропасти.

– Если вы не выдадите его, моя команда нападет, включая снайперов, которых я держу в горах. Фрэнк Уолтерз стоит дюжины человек и вашей собственной жизни?

Блэквелл быстро обернулся на горы. Первый признак его неуверенности.

– Я бы предпочел, чтобы сегодня никто не умер, – весьма беспечно, принимая во внимание сложившиеся обстоятельства, заявил он. – Видите ли, сегодня нечто вроде годовщины, и вы нарушили некоторые весьма давно и любовно вынашиваемые мною и женой планы.

Грач старался оставаться невозмутимым. Вид его и его людей пугал бандитов, генералов и даже королей. Но не Дориана Блэквелла. Он не казался даже взволнованным.

Значит, он либо крайне безрассуден, либо знал то, чего не ведал Грач.

– Если вы не узнаете Фрэнка Уолтерза, им может быть любой из этих людей, – рассуждал Блэквелл. – Сколько он стоит для вас мертвым?

– Если вы мне его не выдадите, я его тоже не получу. Но если события пойдут по моему сценарию, я буду иметь удовольствие вас убить. Перспектива, с каждой минутой представляющаяся мне все более и более привлекательной. – Грач никогда не учился говорить бесстрастно, это никогда не стоило ему усилий.

Апатия всегда была его союзницей.

Поэтому его встревожило, что ему пришлось осторожно расслабить горло и разжать челюсть, чтобы сохранить тот же беспечный тон.

– Вы знаете мои условия. Выдадите мне Уолтерза – и вернетесь в объятия жены. Откажетесь – и я оставлю ваши трупы в этой долине.

– В самом деле? – Глухой намек на надменность в голосе Блэквелла вновь ощутимо сбил дыхание.

Грач угрожающе выступил еще на шаг вперед.

– Выкладывайте ваше предложение или погибнете, – зарычал он.

– Капитан, возможно, у вас численное превосходство, но у меня есть кое-что поценнее.

На его суровых губах заиграла необъяснимо знакомая полуулыбка.

Грач ощутил головную боль, которую попросту проигнорировал.

– Что это такое? – стиснув зубы, спросил он.

– Залог.

– Какой?

«Информация?» Уолтерз уже рассказал Блэквеллу его тайны? Тайны, которых не знал даже он сам, потому что железная стена у него в голове отделяла его от воспоминаний?

– Две прекрасных голубки, – насмешливо протянул Блэквелл. – Одна темная и мрачная, другая – милая и светлая с переломанным крылом. Я полагаю, одна из них – с недавних пор ваша невеста.

Страх и ярость были Грачу знакомы. Он пользовался ими, холодно и грозно, чтобы убивать. Чтобы мстить и чтобы прославиться на весь мир. Но никогда, никогда его ярость не была столь смертоносна. Кровь вскипела в нем, выжигая путь к мышцам, крича, чтобы он нанес удар. Оторвал врагам руки и ноги.

– Я убью всю вашу семью. Я сожгу до основания все, что вам дорого, и посыплю ваше тело пеплом.

– Да, да, я знаю. На вашем месте я поступил бы так же. – Глаз Черного сердца из Бен-Мора сиял неистовым торжеством победителя. – Она будет в полной безопасности, пока нет насилия.

– Насилие есть всегда! – воскликнул Грач.

– Не в этот раз.

– Вы решили свою судьбу в тот момент, когда к ней прикоснулись.

– Я к ней не прикасался, – глумился Блэквелл. – Этих двоих прибило к моему берегу как прекрасный измученный плавник. Ничего не зная, сказал бы, что жена вас бросила, хотя теперь понимаю почему. Вы всего лишь злобный бессердечный пират. Думаю, это не делает из вас желанного супруга.

Острая боль прорвала ярость. «Лорелея. Пришла в себя, и вместе с графиней ей на сей раз удалось сбежать».

Она бросила его.

Он напугал ее, и она бросила его. Бежала прямо в лапы одного из самых опасных из всех ныне живущих злодеев.

– Капитан, чего вы ждете? – зашипел у него за спиной Хэксби. – Он врет. Давайте оросим эту долину их кровью и покончим с этим.

В любой другой день он отдал бы приказ. Он вырвал бы позвоночник Черного сердца из Бен-Мора прямо из горла.

Но он не мог. Не мог, если Лорелея в опасности.

– Откуда мне знать, что она у вас?

– Моя жена обратила внимание, насколько неподобающе одна из них одета. Фланель и муслин редко сочетаются друг с другом, – глянул он на него исподлобья. – Пристань она к берегу в другом месте, скандала бы не миновать…

– Блэквелл, вы понапрасну тратите время. – Толстый средних лет шотландец по левую руку локтя Блэквелла жаждал крови не меньше Хэксби. – Выпотрошим их, прежде чем они сойдут с этого места.

Блэквелл предостерегающе поднял руку.

– Я прежде всего деловой человек, а потом уже воин. Скажите мне, зачем вам нужен Уолтерз, и тогда мы, возможно, все еще сможем заключить сделку.

Кожа у Грача горела по всему телу, но его череп не просто онемел от головной боли, но пульсировал в такт с учащенным биением сердца.

От Черного сердца из Бен-Мора, заслужившего свой титул по праву, милосердия не дождаться. Что он сделает с Лорелеей?

Внезапно перестал что-либо значить Уолтерз. Сокровища. Собственное прошлое. Люди у него за спиной.

Он опустил пистолет.

– Вы ее вернете?

Блэквелл кивнул, опустив дуло в землю.

– Если вы мне объясните.

– Капитан… – запротестовал Хэксби.

Он поднял кулак, заставив всех замолчать.

– Мне нужно, чтобы Уолтерз опознал одну свою работу, – пробормотал он. – Татуировку.

– Это может оказаться непросто, – выдержав дипломатичную паузу, признался Блэквелл. – Его ранили во время нападения в тюрьме. Память у него не та, что раньше.

– Как и у меня, – криво усмехнувшись, сказал Грач.

– Я был его сокамерником. Я видел бо́льшую часть его работ. Может, я смогу помочь.

Грач посмотрел на готовые к бою лица людей Блэквелла. Напряжение его людей буквально било ему в спину, как волны, накатывающие на черные скалы под замком Бен-Мор.

Двигаясь медленно, как обычно под дулами стольких нацеленных пистолетов, он сделал несколько твердых шагов вперед, закатывая рукав.

– Вот… Я был ранен двадцать лет назад. Я не помню, что это значит.

Дориан Блэквелл пристально посмотрел на испещренную шрамами от ожогов плоть на руках – и неестественно замер.

– Дракон, – выдохнул он. – Карта.

Грача снова бросило в жар.

– Вы знаете ее?

Пистолет Блэквелла в мгновение ока уперся Грачу между глаз. А у него самого ходуном заходила грудь под тонкой шерстяной курткой.

– Снимайте. Капюшон.

Впервые за долгие годы Грач подчинился приказу другого человека.

Из горла Блэквелла вырвался грубый возглас. Потом еще один. В первом слышалось недоверие, а во втором – мучительное сожаление.

Увидев этого внушающего ужас человека дрожащим, изумленный Грач замер, не в силах произнести ни слова.

– Вы… вы же мертвы, – проговорил Блэквелл, бросая пистолет на землю. – Провалиться мне на этом месте! – заорал шотландец, лихорадочно опуская стволы своих людей в землю. – Это – корабль-призрак.

– О чем вы говорите?

– Вы привидение? – Дориан протянул к нему руку, но Грач достал Блэквелла первым, схватив его за ворот.

– Вы меня знаете? – Он приблизил к Блэквеллу лицо, не обращая внимания на металлические щелчки затворов. – Вы думали, что убили меня?

– Да, – странная и смущающая влага заблестела в единственном здоровом глазу Черного сердца из Бен-Мора. Его ровный голос стал хриплым от едва сдерживаемых эмоций. – Вы преследовали меня двадцать лет. Все это время я думал, что ваша смерть была моей ошибкой.

У Грача перехватило дыхание. Он посмотрел на Дориана Блэквелла иначе. Черные волосы. Мраморно-черный глаз. Рост и ширина плеч.

Это было то же самое, что смотреться в зеркало. Почти. Может ли быть, чтобы они?..

– Как это возможно? – удивлялся шотландец. – Дориан?.. Они заставили нас соскребать твою кровь с камней. – Ладонь Блэквелла легла на запястье Грача с нежностью, от которой тому стало не по себе. – Так много крови. Как ты мог выжить? Я видел, как они выносят твое тело. Я никогда не забуду…

Другая его рука сжала плечо Грача со свирепостью, которую тот не ожидал.

– Я отомстил за тебя, брат. Мы отомстили за тебя, Арджент и я. Мы убили их всех, Дориан. Каждого стражника Ньюгейта, который тебя избивал. Знай, что они умерли, корчась и крича от боли.

– Брат? Арджент? – Грач прижал руку к виску, боль едва не валила его с ног. Его голова. Он не мог…

Черное сердце из Бен-Мора встревоженно подхватил его под руку.

– Ты… ты не помнишь? Не знаешь, кто я? – Заботливость в его голосе мешалась с растущей тревогой.

Грач отстранил его, поскольку волна головокружения грозила ему потерей самообладания.

– Мы никогда, черт возьми, не встречались, – зарычал он. – Что вы сказали? Кто мы друг другу? Вы Дориан Блэквелл или нет?

– Нет.

Единственный его темный глаз сверкал, полный влаги, по щеке катилась слеза, а в жестоких складках странно знакомых черт читалось страдание.

– Дориан Блэквелл не я, – прошептал он. – А ты.

Глава пятнадцатая

В тот момент, когда Грач переступил порог великолепной библиотеки Бен-Мора, Лорелея поняла, что не в силах на него взглянуть, и причин тому много.

И она первой была готова признать, что все они смехотворны.

В последний раз, когда она была с ним наедине, его широкие плечи не обтягивала сшитая по фигуре черная рубашка и жилет. На нем не было ничего, совсем ничего. Это пугающе огромное тело крепко прижималось к ней, его мускулистые сильные руки, гортанные греховные слова предлагали наслаждение.

И его слова подействовали сильнее, чем она думала.

Предложение… того, что он сделает, звучало как выражение покорности. И сумей она исполнить приказ позволить ему доставить ей удовольствие, она бы согласилась. Но… разве это не абсурд?

Горячий и жаждущий ее, он скривил сжатые в ниточку губы. Полные, опьяняющие и ошеломляюще порочные.

Ее щеки загорелись не только от воспоминания о том его колдовском поцелуе, но и кое о чем другом, еще более обескураживающем, а именно о чувстве стыда.

Стыд вспыхнул от обвиняющего взгляда его сузившихся глаз и пронзил ее спокойствие точно кинжалами.

Прошло уже больше года, как она в последний раз теряла сознание, и сейчас она тоже отключилась на несколько часов.

Видимо, она оскорбила его, упав в обморок, когда с ним целовалась.

А потом бросила его.

Почему ее сердце воспринимало бегство с пиратского корабля, от принудительного брака, как некое предательство? Почему мрачная строгость его непроглядно черных глаз вызвала в ней безумную печаль?

Потому что он был ее Эшем. Несмотря ни на что. Где-то там, закрытый татуировками, грубой силой и пустотой. Он пришел за ней. Ей просто… ей просто нужно его отыскать.

Лорелея подумала об этом в тот миг, когда его губы коснулись ее. Это были те же губы, которые она помнила, исполненные тем же желанием. Только тысячекратно сильнее. О боже, сумей она ему сказать, что ее обморок случился не из страха, боли или отторжения.

Как раз наоборот.

Его поцелуй с ней что-то сотворил. Открыл ту часть ее естества, о существовании которой она даже не догадывалась. Словно вдохнул в нее какую-то частицу животной похоти, грубого первобытного вожделения, с головой накрывшей ее так, что она просто… рухнула.

Странно, ничего подобного с ней не произошло, когда умер Мортимер. Или когда Грач насильно женил ее на себе. Прежде это подкосило бы ее на несколько дней.

А всего лишь поцелуй… Но он был гораздо сильнее того, первого.

Лорелея почувствовала на губах Грача вкус Эша. Ей захотелось и дальше его вкушать. Захотелось, чтобы он сделал все, что предложил сделать. Она хотела этого столь неистово и в то же время так страшно боялась, что это противоречивое состояние, казалось, разорвет ее сознание.

Первым порывом Лорелеи было подойти к нему. Но она, разумеется, сдержалась. Не в этой комнате, где вдруг оказалось полно богатых, возможно, опасных незнакомцев. Она скрестила лодыжки под одолженным Фарой платьем и сцепила пальцы рук, чтобы не дотронуться до него.

Сначала он смерил пристальным взглядом всю ее целиком – от макушки свежевымытой кудрявой головы до подола персикового платья, украшенного лентами и оборками. Словно убеждаясь, что это она, а не кто-то другой, подсунутый, дабы его запутать. Она заметила, как за один миг, не более чем за пару вздохов, по его мрачному лицу промелькнуло больше эмоций, чем за все время с момента ее похищения.

Еще раз он посмотрел на нее нескоро.

«Я вас не бросала! – захотела закричать она. – Я проснулась в лодке на полпути к берегу, и единственное, чего мне хотелось, вернуться».

Явное доказательство того, что она рехнулась. Или нет?

Ей хотелось разгладить напряженные складки у него на лбу. Запечатлеть на подергивающейся левой брови успокоительный поцелуй. Приласкать шрамы на его щеке.

Мягко ступая, он вошел в комнату впереди Блэквелла, как хладнокровный хищник, проскальзывающий в логово соперничающей волчьей стаи.

Однако Лорелея отметила, как побелели костяшки его пальцев. Взгляд рыскал, схватывая уход каждого из собравшихся в комнате мужчин и женщин. Она видела, как струйка пота стекла с волос и покатилась по шее.

Что-то случилось. Явно, нечто ужасное, если так на него подействовало.

Леди Фара Блэквелл, графиня Нортуок, пожала Лорелее руку, тихая успокаивающая улыбка осветила ее ангельское лицо. Графиня одолжила ей это платье, не подходившее Фаре со второй беременности, или, как сетовала дама, с поры, когда она нежно давала сыночку срыгнуть в детской.

С другого бока Лорелеи, прямая как палка, сидела Вероника, напоминая ей Анну Болейн, ждущую смертного приговора от Генриха VIII.

Когда у него за спиной не спеша вошел Монкрифф, Вероника напряглась так резко, что, будь она инструментом, ее струны порвались бы. Она и первый помощник глянули друг на друга не с раздражением, а с молчаливой настороженностью.

Обеспокоенная, Лорелея посмотрела на свою дорогую подругу. Невзирая на произошедшее между ней и Грачом, ей следовало защитить Веронику, решила Лорелея. Она перед ней в долгу. Все, через что прошла эта женщина, было ошибкой ее ужасной семьи.

В том числе и ее самой.

Все эти годы они были как сестры, и Лорелея недооценивала отваги Вероники. Ее способности. Она проявила чудеса героизма, спасая ее от мужчины, пленявшего ее не только и не столько физически.

Бегство почти удалось, не поймай в тот момент, когда они вышли на пляж, их люди Блэквелла и не отведи в Бен-Мор на суд царствующего короля лондонского преступного мира.

За этим человеком шел его камердинер, коренастый шотландец Мердок. Блэквелл мгновенно нашел взглядом жену, и Фара приветствовала его со стоявшего перпендикулярно камину длинного дивана, где сидели дамы.

Складка прорезала лоб леди Фары, как будто, едва встретившись взглядом со своим чудовищным мужем, она поняла, что что-то не так. Ее палец с беспокойством крутил белокурый локон, даже когда Черное сердце из Бен-Мора ободряющее улыбнулся жене.

Лорелею уже не в первый раз поразило, насколько он похож на Грача. Может, только нос у него более патрицианский да губы помягче. Кожа явно менее смуглая и загорелая. Скорее мрамор, нежели бронза. Его жизнь прошла под жуткими бледными фонарями лондонской ночи или под постоянными тучами Бен-Мора.

Не на палубе корабля под безжалостно палящим солнцем.

Ни Грач, ни Монкрифф, ни Блэквелл, ни Мердок не претендовали на два чудовищных кожаных кресла напротив дивана, где с тревогой сидели дамы.

Блэквелл тотчас подошел к камину, неестественно огромному, оперся рукой на каминную полку и уставился в ревущий огонь, как будто единственным здоровым глазом мог видеть в огне прошлое.

Лорелея перевела взгляд с него на Грача, стратегически расположившегося слева от собравшихся, на границе света и тени. Выгодная позиция – кроме книжных полок у него ничего и никого не было за спиной, а он видел северный и западный входы в комнату.

И всех входящих и выходящих.

Это его место. Он всю свою жизнь прожил наполовину в тени… тьма грозила его поглотить.

«Вернитесь, – подумала Лорелея. – Выйдите к свету».

Он стоял как страж, ноги широко расставлены, руки скрещены на груди.

Огромный, смертоносный и… потерянный.

Несмотря на все его утверждения, что он больше не Эш, в этот миг он напоминал мальчика, которого она любила. Бесстрастность и бесчувственность сменились сонмом гримас. Одна страшнее другой.

Хотя он не двигался, мышцы и угроза перекатывались с гор его плеч ощутимыми волнами. Еще кто-нибудь это чувствовал?

Лорелея за него болела. Болела во всем. Болела за его боль, жаждала его внимания, его прикосновения.

«Боже, что это значит?»

Разумеется, безумие. Сочувствие тому, кто пару дней назад убил ее брата, по собственному признанию, убил бесчисленное множество людей. Самому разыскиваемому мужчине на свете.

И он хотел ее.

Монкрифф стоял у его плеча, его красивое лицо выражало нечто среднее между недоверием и недовольством.

Фара нарушила грозное молчание.

– Насколько понимаю, дорогой муж, с тех пор как вы привели гостей в наш дом, ваши… переговоры увенчались успехом. – В мягкий гобелен ее голоса вплелась стальная нить.

Мортимер жену за подобный тон разговора с ним задушил бы.

Блэквелл лишь кротко вздохнул.

– Я должен рассказать историю, – пробормотал он, смотря в огонь. – Всем собравшимся необходимо ее услышать.

Хотя леди Фара была неизменно вежлива и добра, Лорелея эту женщину практически не знала, и явная привязанность светловолосой красавицы к ее необъяснимо грозному мужу ставила в тупик.

Так называемый Черное сердце из Бен-Мора был типичным злодеем. Он мог сойти со страниц одного из дюжины бульварных романов ужасов – темный, коварный и непостижимый.

И все же он терпеливо счищал детскую отрыжку со своего обшлага, а затем собирал гарнизон наемников, чтобы защитить свою крепость от пиратской осады.

А с другой стороны ангельская графиня, казалось, успокаивала или подбадривала всякого, кого встречала, в том числе Лорелею. Но владычествуя как несомненная королева, она выступала на стороне мужа. Львица, ради которой сонмы людей отдадут жизнь.

– Тогда познакомимся. – Фара встала и подошла к пиратам. – Я леди Фара Блэквелл. А вы?

– Монкрифф, миледи. – Он взял ее ладонь и поцеловал воздух над ней, сверкая обворожительной улыбкой.

– Монкрифф? – Она задумалась. – Девочкой я знала семью Монкриффов. Вы не родственник Томаса Монкриффа? Графа Кростуэйта?

Грозный пират вздрогнул.

– Боюсь, это мой покойный отец.

– Его первенец отправился воевать в Индию, и мне сказали, что он не вернулся, – удивилась она. – Неужели вы – Себастиан?

– Во плоти.

– Граф Кростуэйт! – воскликнула она. – Где же вы были все это время?

Лорелея глянула на Веронику, ловившую каждое слово разговора с явным интересом.

– Везде и нигде, – пожал плечами Монкрифф, не пытаясь скрыть неловкости. – Я решил, что больше гожусь в пираты, нежели в парламент.

– Вот как, – рассмеялась Фара. – Рада познакомиться.

– Я также, – кивнул он в замешательстве, которого Лорелея не могла в нем заподозрить, оглядывая комнату.

– А вы? – обратилась она к Грачу, но тот продолжал стоять, скрестив руки. Вместо этого он устремил взгляд на ее мужа, который посмотрел на него в ответ.

– Фара, – произнес он имя жены довольно резко, – это Дориан Блэквелл.

Она отдернула протянутую ладонь, прикрыв ею рот.

– Боже, – выдохнула она. – Вы живы.

У Лорелеи перехватило дыхание от эмоций. У него есть имя. У него… имя другого человека?

– Ч-что происходит? – Лорелея проклинала дрожь в своем голосе. И жалость в глазах Фары, когда она к ней повернулась. И злобу, с которой на нее взглянул Монкрифф.

Ей не нравилось, что он все еще отказывался на нее смотреть. Как она назвала его сейчас в уме? Грач? Дориан? Эш? Муж?

Это имело значение?

Он смотрел на Черное сердце из Бен-Мора со смесью раздумья и скепсиса. На человека, который жил под его именем долгих двадцать лет. Он возьмет свои слова обратно? Или будет драка?

Фара вернулась к Лорелее, села рядом с ней, как будто у нее подкосились колени.

– Я родился Дуганом Маккензи, нежеланным бастардом ненавистного шотландского помещика Хеймиша Маккензи. – Мужчина у камина поднял голову, и огонь осветил его бледное лицо. – Фара и я детьми жили в одном и том же детском приюте в горах, где я, защищая ее честь, убил священника. – Фара всхлипнула, и Лорелея вновь обнаружила, что та сжимает ей руку. – Меня отправили в тюрьму Ньюгейт. Где я встретил его. – Дикарские черты Блэквелла смягчило нечто похожее на нежную тоску по прошлому. Он посмотрел на Грача, все еще не шевельнувшего ни мускулом, если не считать неровного колыхания груди. – Боги, как мы сначала ненавидели друг друга. Однажды ты бросил в меня камень, и мы сражались как дьяволы. Били друг друга до крови. – Он скривил губы, словно вспомнив нечто приятное. – Из-за меня у тебя нос с горбинкой, которая со временем, кажется, стала только больше.

Лорелея подняла глаза, заметив небольшой дефект кости чуть ниже переносицы Грача. Она думала, что это он получил в тот день, когда она его спасла.

– После этого мы стали неразлучны, и к тому времени, когда нам исполнилось пятнадцать, мы вместе заправляли тюрьмой Ньюгейт. Тогда у меня были оба глаза, и у тебя не было шрамов и татуировок. Нас называли Братьями Черное сердце. И за то, что мы похожи, и за… беспощадность борьбы за власть, которую нам удалось вырвать у прежних хозяев. Угнетавших нас.

Грач открыл рот, но несколько минут не решался заговорить. Все ждали. Никто не дышал.

– Братья Черное сердце, – эхом повторил он. – Мы не родня… по крови?

Лорелея подумала, услышал ли кто-то за монотонным голосом нотку грусти. У нее разрывалось сердце и перехватывало дыхание. Он надеялся, что найдет семью.

И эти надежды рухнули.

Человек по имени Блэквелл отошел от каминной полки и обратился к нему:

– Между нами много крови. Достаточно, чтобы сделать нас братьями. Но о твоем происхождении я ничего не могу рассказать.

– Почему ты украл мое имя?

Блэквеллу потребовалось несколько напряженных мгновений, чтобы найти ответ, и когда он это сделал, его голос прозвучал грубее от грозного мужского переживания:

– Однажды ночью, когда мы вернулись с работы по рытью тоннелей, ты спросил, можем ли мы поменяться камерами, чтобы ты заплатил Уолтерзу за татуировку. – Он пожал плечами. – Иногда мы так поступали. Мы были покрыты пылью, и нас практически невозможно было отличить, и охранники не обращали внимания – для них мы все выглядели на одно лицо. Но я не знал, что мой злобный папаша заплатил четырем охранникам Ньюгейта, чтобы наконец от меня избавиться. Посреди ночи они ворвались в мою камеру, чтобы до смерти избить Дугана Маккензи… и, насколько известно, избили.

– И никто не сказал им правду? – не подумав, спросила Лорелея.

Когда он к ней обратился, сожаление в его взгляде казалось искренним.

– Дориану за кражу до освобождения оставался всего месяц. У Дугана Маккензи впереди были еще долгие годы за убийство священника. Как бы я ни оплакивал своего брата, его смерть предоставила мне уникальную возможность выйти на свободу. Единственное, что имело значение, – это найти Фару. И мне было бы безопаснее, если бы мой злобный папаша думал, что ему удалось от меня избавиться. И ей тоже. – Он посмотрел на свою жену, казалось, черпая у нее поддержку. – Без меня она осталась совсем одна. Она единственная имела для меня значение.

Лорелея внезапно почувствовала себя чужой, преградой между двумя так сильно любящими друг друга людьми.

Она снова посмотрела на мужчину, которому дала имя двадцать лет назад. Мужчину, у которого уже было имя, когда она его нашла, но девчонка в ней эгоистично пожелала, чтобы он его не вспомнил.

А сейчас? Что оно для него значит?

Для них?

– Вы в самом деле нас не помните? – спросил Грача Мердок.

Пират проигнорировал шотландца, поскольку встретился глазами с Лорелеей. Его ноздри затрепетали, руки дрогнули. В остальном он остался недвижим, лицо твердо, как камень, как будто поколебать его мог лишь удар молотком и зубилом.

Его звали Дориан. Дориан Блэквелл.

И она это ненавидела.

Она знала, что, как бы ни была несправедлива, она не была тем, кем он был для нее.

Вдобавок, Эш – ее Эш – был мертв.

Разве Грач уже не говорил это тысячу раз?

Она не могла представить все чувства, с которыми он боролся. Все вопросы к себе, готовые вспыхнуть, как вулкан. Но она видела его напряжение – осанку, тяжелое дыхание.

Внезапно Лорелее страшно захотелось вернуться домой. Войти в свою маленькую комнату, спрятавшуюся у чердачной лестницы Саутборн-Гроув. Забраться на кровать, свидетельницу их невинного досуга. Назад, когда ее прикосновение его успокаивало, а его – дарило ей ощущение безопасности.

Как невыносимо было смотреть в лицо человеку, которого она когда-то любила, и самой шептать, что он всего лишь призрак. Глядя в знакомые до боли глаза, иногда узнавать его – и лишь для того, чтобы снова потерять в темноте.

– Кто еще об этом знает? – Вопрос Грача встретило нерешительное молчание. Он поразил их всех. – Я знаком с твоими сводными братьями, Демоном-горцем и графом Торном. Они упоминали, что вы родственники, хотя не называли тебя Дуганом Маккензи.

– Мои родные братья и я храним грехи и секреты друг друга, и у нас их много. – Черное сердце из Бен-Мора шагнул в сторону тени, где все еще стоял Грач. – Если честно, в моем сердце ты был моим братом больше, чем кто-либо еще. Мы защищали друг друга, ты и я. Воевали, проливали кровь и властвовали вместе. С ними у меня никогда ничего подобного не было. На самом деле я никогда не был Маккензи. – Он поднял брови, словно ему пришла в голову идея. – Были другие, с которыми ты дружил как Дориан. Кристофер Арджент, мальчик, родившийся в тюрьме у матери-преступницы. Он живет с женой в Лондоне. И Мердок здесь, вместе со своим человеком, Грегори Таллоу. И Уолтерз… хотя его жена увезла его в отпуск, если ты в это поверишь. Кое-кто из моих бандитов тебя вспомнит. Они были верны со времен Ньюгейта. Если тебе нужно больше доказательств того, кто ты такой.

– Это не имеет значения. – Грач схватил себя за переносицу, зажмурив глаза, словно от сильной боли. – Я не помню их, – резко произнес он.

– Учитывая, что эти охранники с тобой сделали… я вовсе не удивлен. – Блэквелл – по крайней мере, Лорелея все еще считала его Блэквеллом – подошел к противоположной стене библиотеки и вытащил древний фолиант. – «История римских завоеваний Британии». – Он почти благоговейно раскрыл том.

Мердок фыркнул:

– Думаю, сейчас время для урока древней истории…

Один взгляд хозяина заставил камердинера замолчать.

– Как я уже сказал, на следующий день охранники заставили нас убрать камеру после бойни. В той камере у нас с тобой был тайник. За камнем стены. Когда я его проверил… я нашел это.

Блэквелл опустил длинное тело на один из стульев и положил открытую книгу на журнальный столик.

На этот раз задохнулся от удивления Монкрифф. Охваченный волнением, он победоносно рассмеялся и похлопал своего ошеломленного капитана по плечу.

– Капитан, можете ли вы поверить в нашу чертову удачу? – Он приложил ладонь ко лбу, как будто проверяя температуру. – Будь я проклят.

В вырезанных страницах тома лежали тонкая ржавая сигилла. Фигура змееподобного дракона с четырьмя когтями и языком, извивающимся меж грозными зубами, под ним выгравированы два слова: NIGRAE AQUAE.

– Ваша татуировка, – выдохнула Лорелея.

Грач рухнул на другой стул, засучив рукав. Из-под паутины шрамов в окружении дополнительных татуировок виднелись только голова и передние когти дракона. Когда Лорелея впервые увидела эту татуировку, она была у него на теле единственной. Буквы RAE и UAE.

Буквы NIG и AQ вместе с половиной тела дракона сожгла щелочь.

– Как насчет линий под ним? – спросила Лорелея, потянувшись через стол, чтобы увидеть чернильные линии, расходящиеся от дракона, как ветви мертвого дерева. – Вы выясняли, что они значат?

Он смотрел на кончик ее пальца, гладивший его татуировку. На секунду закрыл глаза, будто смакуя ее прикосновения.

– Да, – наконец ответил он. – Это карта.

– Эта карта. – Блэквелл расправил старый кусок кожи из книги от складок и растянул его.

Лорелея пошатнулась, ошеломленная настолько, что не могла найти слов.

– Это скифский дракон, – сказал Блэквелл. – В ту ночь, когда на тебя… напали, Уолтерз выбивал на твоем теле это. – Он ухмыльнулся Грачу, и Лорелея увидела, какими они были мальчишками. В их черноволосых головах жила общая мечта о сокровищах и приключениях. – Ты все еще ищешь клад Клавдия?

– Капитан, – предостерегающая нотка прозвучала в обычно благодушном голосе Монкриффа.

– Нет смысла это отрицать. – Грач согнул предплечье, и вены под его кожей перекатились по тугим мышцам под шрамами. – Как я только что понял, это скифский дракон. Мы с экипажем начали поиски в Британии, однако с половиной карты без указателя было нелегко.

– Nigrae Aquae, – наконец-то впервые заговорила Вероника, наклонившись к остальным. – Это латынь.

– Что это означает? – спросил Мердок.

– Черная Вода, – вместе ответили Вероника и Монкрифф, с удивлением поглядев друг на друга.

Глаза Грача уставились на Лорелею ониксовым огнем.

– Как…

– Река Блэкуотер[4], – подтвердила она. – Увидев все эти протоки, я узнаю их где угодно. Они часть притоков реки.

– А это? – Монкрифф указал на маленького эскизно набросанного дракона на кожаной карте.

– Это очень маленький остров слева от устья реки. Остров Терси. Вы увидите его с берега, но его побережье – сплошные скалы и утесы, почти невозможно пристать. – Она откинулась назад, все ее тело дрожало от волнения и тревоги. – Но если вы сообразите, как пристать… думаю… думаю, именно там вы найдете сокровища.

– За все то время, что вы провели на реке Блэкуотер, капитан, мы и не смогли этого понять. – Монкрифф нагнулся, чтобы осмотреть схематичные рисунки протоков. – Даже если вы не могли вспомнить, вы, должно быть, нутром чуяли, что сокровище, которое вы искали всю свою жизнь, спрятано там.

– Да. Я нутром чуял.

Лорелея не отрывала взгляда от карты, но его слова пронзили ее странной болью. Он пришел за ней, исполняя клятву, данную в детстве. Но… почему он так медлил?

И чем они занимаются сейчас? А если он найдет свое сокровище? То, которое значило для него так много, что ради его поисков он оставил ее в Саутборн-Гроув на долгие годы. Он что-то говорил о страданиях и рабстве, но о Граче писали в газетах уже больше пяти лет. С тех пор как она впервые услышала о его подвигах в качестве капитана «Дьявольской Панихиды», солнце взошло по крайней мере тысячу восемьсот двадцать пять раз.

В эпоху, когда быстрый пароход мог пересечь Атлантику до Америки за шесть дней и совершить кругосветное плавание за несколько недель… почему он не пришел за ней?

И почему пришел сейчас? Ради чего?

Ее взгляд прослеживал линии проток у ее дома. Ради клада Клавдия? Может быть, в глубине души он хотел ее, но на самом деле искал другое.

Сокровище.

В конце концов, он же пират.

Вероника встала, удивив всех и заставив джентльменов подняться. Всех, но не Грача.

– Теперь, когда у вас есть то, ради чего вы пришли, мы можем быть свободны?

– Никак нет. – Карие глаза Монкриффа тихо предостерегли. – Теперь вы в курсе наших планов. Поэтому у вас может возникнуть желание связаться с властями и рассказать им, где мы находимся, пока мы похищаем сокровища.

– Свободны? – эхом повторила Фара и встревоженно нахмурилась. – Вы в… плену?

– Да, – прошипела Вероника. – Уже несколько дней мы пленницы Грача. – Она положила руку на плечо Лорелеи. – Мы просто хотим домой.

– Пленницы? – Блэквелл обратился к Лорелее, чьи мысли и эмоции неслись неуправляемым потоком, как выводок любопытных котят. – Мне сказали, что вы его жена.

– Она моя жена. – Грач встал, возвышаясь над ней.

– Почему вы не сказали о вашем плене раньше? – настаивала Фара.

– Потому что, после того как ваши охранники окружили нас на пляже, мы просто не знали, не сменили ли мы одного похитителя на другого, – ответила Вероника.

– Это скорее для вашей безопасности, – сказал Дориан.

– Здесь пленниц нет, – успокоила их Фара. – В любое время вы можете свободно уйти. Тем не менее я бы посоветовала вам воспользоваться нашим гостеприимством до утра.

– Она никуда не уйдет, – настолько твердым голосом, что им можно было бы резать бриллианты, заявил Грач. – Она моя жена.

В библиотеке вновь воцарилось напряженное молчание, словно из нее выкачали воздух. Во рту Лорелеи пересохло, ей пришлось вытереть холодные липкие ладони о юбку одолженного графиней платья, и она была не в силах оторвать взгляд от колен.

Господи, она это ненавидела. Ненавидела, когда люди так пялились. Когда повышали тон. Ненавидела любую агрессию или конфликт.

Потом всегда наступала боль.

Она чувствовала их взгляды, тяжелые от ожидания. Они ждали, чтобы она потянула за веревку гильотины. Вероника. Грач. Блэквелл. Даже Монкрифф.

Воздух. Ей нужен воздух. Куда он подевался? Его весь поглотила черная пустота в груди Грача?

Ее веки затрепетали. Самое лучшее, если бы она имела возможность просто уйти. Спать. И проснуться, когда бойня закончится.

Сбежать. Как трусиха, какой она всегда была.

Неизменно мягкий голос Фары Блэквелл, положившей руку на плечо Лорелеи, прошелестел в воздухе густым и горячим подозрением и вызовом.

– Лорелея, дорогая. Вы… – Она остановилась. – Вы считаете себя женой Грача?

Его взгляд прожег дыру у нее в макушке. Ей не требовалось поднимать глаз, чтобы понять властность и требовательность в его глазах.

– Я… я не знаю. Я не могу сказать, что церемония нашего бракосочетания была абсолютно законной.

– Она отвечала законам морского права, – заверил Грач.

– По правде говоря, я скорее пленница, чем жена, – призналась она, и ее щеки вспыхнули от унижения. – И… брак не был доведен до конца вступлением в супружеские отношения.

– Слава богу, – с бо́льшим облегчением, чем чувствовала сама Лорелея, вздохнула Вероника.

– Вы хотите Грача в мужья? – настаивала Фара.

– Это неважно. – Ее потенциальный муж одним движением отодвинул стоявший между ними стол, подойдя к ней вплотную. – Она принадлежит мне, и куда иду я, туда идет она. Конец чертовому спору.

Опасаясь хаоса, который он способен разбудить, устранив физическую преграду, Лорелея попыталась встать, но Фара успела ее одернуть.

Лорелея вновь удивилась, потеряв дар речи, когда протянула руку, чтобы защитить Фару. Вместо страха, агрессии или даже предупреждения Черное сердце из Бен-Мора и его очаровательная жена обменялись странной таинственной улыбкой.

– Спор закончится, когда вы ответите на один вопрос, капитан. – Фара встала между ней и Грачом, и Лорелея подумала, что она отважнее Жанны д’Арк.

– Какой? – спросил он голосом волка, натянувшего привязь.

– Вы любите ее?

Глава шестнадцатая

Это был один из миллиона вопросов, на которые Грач не знал, как ответить. Слово, для которого у него не было определения.

Любовь.

Он понимал лишь обладание. У него были законы. За него велись войны. Бесчисленные души терзали во имя него.

Но любовь? Как почувствовать то, что не понимаешь?

Как он мог говорить о том, чего не видел?

Мог ли он надеяться на любовь, если Лорелея его не любила? Она даже на него не смотрела. Он не дал ей ответить на вопрос леди Нортуок, потому что ее отказ мог растоптать крошечный росток человечности, который он начал ощущать в себе с тех пор, как пришел за ней.

Он даже собственную реакцию не мог предсказать, откажи она ему сейчас.

Блэквелл бросил ему спасательный круг.

– Что она для тебя?

Как будто он знал. Как будто понимал, что для таких, как он, любовь – это расплывчатая абстракция.

У него в душе зародилось спокойствие. Не будь рядом ее, он бы уже наворотил чудовищных преступлений. Она держала его зверя в узде. Именно из-за нее он говорил, а не бил. И благодаря ей разгадал часть тайны своего прошлого. До нее он безоглядно бросился бы в наступление. Уничтожил бы всех возможных врагов прежде, чем ему представилась бы возможность обрести союзника.

Чем была для него Лорелея? Кем она была с тех пор, как впервые велела ему жить?

– Она моя жена. Она… мой… мир и спокойствие.

Задыхаясь, она еле передвигала ноги. Он протянул руку ей помочь, но она с несвойственной ей горячностью его оттолкнула.

– Я не ваша вещь, вы… вы… продажный… негодяй!

Он попытался не считать милым то, что ей пришлось искать в своем бесконечно нежном уме оскорбление и, возможно, придумать самое невинное из всех существующих.

– Я снова и снова умоляю вас отпустить бедную Веронику! – Ее глаза вспыхнули лазурным пламенем, которое Грач никогда прежде не видел, и в его душе пробудилось нечто, даже не похожее на гнев. – Разве с нее не довольно? Вы убили ее мужа!

Он пожал плечами и отмахнулся от ее обвинения, как от надоедливого комара.

– Я сделал ей одолжение, и вам обеим это известно.

Ни одна из дам Везерсток этого не оспаривала, но они сердито смотрели на него с одинаково непокорным выражением. Одна – яркий изумруд, другая – сапфир.

Драгоценности Везерсток, разумеется.

Блэквелл издал громкий возглас недоумения.

– Мы попадаем в довольно сложное положение.

– Как это? – Монкрифф шагнул к своему капитану, положив руку на куртку, явно на оружие.

Взгляд единственного сверкающего гневом глаза Блэквелла пронзил первого помощника, а рука потянулась за спину.

– Я не могу с чистой совестью допустить, чтобы ни в чем не повинных женщин держали в Бен-Море против их воли.

Фара фыркнула:

– С каких это пор?

Это была черта на песке, проведенная тем, кто утверждал, что он его брат. Грач с удовольствием провел бы свою черту поперек нее, оросил бы песок кровью и утащил Лорелею к себе. Независимо от ее желания.

Он сам нащупал оружие, не сомневаясь, что вдвоем с Монкриффом они убьют Блэквелла и камердинера, прежде чем те успеют вызвать подкрепление.

Но сделает ли он это? На глазах у его жены? И на глазах у Лорелеи?

– Попробуй, отбери ее у меня. – Его предупреждение было милостью, и он надеялся, что Блэквелл это понял. – И я отправлю твою черную душу в ад, ты сын…

Черное сердце из Бен-Мора поднял руки вверх в знак сдачи.

– Дориан.

– Не называй меня так! – огрызнулся он. Это его имя. И все же… не его. Он не видел никаких документов, подтверждающих чьи-либо права на имя Дориан Блэквелл.

Однако от эмоций в его глазах трудно отмахнуться, а рассказанная им история не просто могла произойти, но и внушала доверие.

Даже казалась правдоподобной. В конце концов, про татуировку и карту он не соврал.

– Отлично. – Блэквелл задумчиво взглянул на женщин, стоявших слева от Грача. – Пусть моя жена покажет дамам и вашему первому помощнику их комнаты. Я хочу поговорить с тобой наедине.

– Откуда мне знать, что ты их не похищаешь?

Больше всего Грачу хотелось, чтобы Блэквелл не врал. Однако верить в этом мире можно лишь очень немногим, а доверять нельзя никому.

– Я предлагаю себя в качестве гаранта. Даже заложника. Если хочешь, я пойду на твой корабль.

– Нет, – односложно возразила Фара.

Он молча глянул на свою жену, и она без слов согласилась. Он не приказал ей подчиниться, но попросил.

И она послушалась. Она ему верила.

Счастливый ублюдок.

– Это может быть западней, – предостерег Монкрифф.

Смерив Монкриффа взглядом, Блэквелл не пытался скрыть неприязнь, но обратился к Грачу:

– Есть вопросы, на которые я могу ответить. О кладе. О прошлом. Я знаю тебя. Может быть лучше, чем ты сам себя знаешь. Обо всем этом я и хочу поговорить.

Наконец Грач кивнул и приказал Монкриффу:

– Присматривай за женщинами. Ни одна не должна уйти, пока я не скажу.

– Так точно, капитан. – Монкрифф последовал за красочной процессией юбок за дверь библиотеки. Мердок пристально следил за пиратом, шедшим вплотную за Фарой Блэквелл.

Лорелея на него не оглянулась.

Чем он заслужил такое отношение? «Простите, – подумал он. – Но я не могу вас отпустить…»

В ее отсутствии в комнате сделалось холоднее, и Грач невольно приподнял воротник, словно защищаясь от северного ветра.

– Прежде чем ответить на твои вопросы, можно я задам один тебе?

Звон хрустальной пробки гармонировал с голосом Блэквелла, заставив Грача обернуться. Блэквелл с немым вопросом держал второй стакан. Выпить он был не прочь. Но можно ли ему верить? Позволительно ли расслабляться в таком месте?

Он кивнул.

Тогда Блэквелл налил и себе.

– Как ты выжил?

Янтарная жидкость в стакане зажгла огонь, когда Грач поднес его к губам и сглотнул неприятное воспоминание.

– Я никогда не сотру из кошмарных снов воспоминания о твоем истекающем кровью теле. Ты был мертв. Ты был просто… мясом, когда тебя вытащили из твоей камеры.

– Я очнулся в братской могиле, куча мяса, как ты и говоришь. Без имени. Без прошлого. Понятия не имея, где я или кто пытался меня убить. У меня было пять сломанных костей, и щелочь обожгла больше трети тела. – Он снова продемонстрировал в качестве доказательства испорченную татуировку на предплечье. – Вот что произошло с этим… а также с шеей и челюстью.

Блэквелл осмотрел шрамы, идущие по челюсти и по линии роста волос, не выказывая ни жалости, ни отвращения.

– Только ты мог себя воскресить, – вспомнил он. – Мердок всегда говорил: «Было бы желание, а возможность найдется». Когда мы были вместе, я был возможность, а ты – желание. Я никогда не встречал больше такого целеустремленного, как ты. Если ты решил жить, никакие сломанные кости, никакая потеря крови значения не имеют.

– У меня не было желания. – Его тихое признание удивило их обоих. – До тех пор, пока я не услышал ее голос.

– Мисс Везерсток? Она тебя спасла? – догадался Блэквелл.

Грач кивнул.

– Она была ребенком. Всего четырнадцать лет. Но она стала моим миром, пока выхаживала меня. Почти год я наблюдал, как она лечит множество других раненых животных. Сначала полностью неспособный ходить, постепенно я начал вместе с ней совершать прогулки по Черным болотам. И она ни разу не отошла от меня ни на шаг. – Он вспомнил вопрос, на который еще никто не смог ответить. – Сколько мне было лет, когда я… когда ты думал, что я умер?

– Восемнадцать. – Он сказал о возрасте с теплотой, которую сообщает горлу хороший виски.

– Значит, мне тридцать восемь.

Так или иначе, зная свой возраст, Грач почувствовал себя… лучше.

– Должно быть, крайне неприятно не знать его, – раздумчиво протянул Блэквелл. – Получается, с мисс Везерсток ты знаком двадцать лет…

Невысказанный вопрос Блэквелла утонул в ожоге виски.

– Да… и нет.

– Что вас разлучило?

– Ее брат, муж графини. – Белая и ослепляющая, в нем закипела знакомая ярость. – Опоив, он сдал меня матросом на отправляющийся в плавание корабль. Я был рабом на Востоке очень… очень долго. Единственным моим товарищем была ненависть. И только воспоминание о Лорелее спасло мне жизнь.

Блэквелл подвел итог всей истории:

– И ты стал Грачом. И проторил дорогу к ней. Дорогу, усеянную трупами и залитую кровью. Потом, прямо у нее на глазах, ты убил разлучившего вас человека и заявил права на нее, не обращая внимания на ее протесты.

Занятно было слышать эти слова, сказанные с осуждением, но уважительно.

– Как ты узнал?

– Я сам бы так же поступил. – Губы Блэквелла скривились в подобии улыбки. – Черт, почти буквально так же, только при других обстоятельствах, я поступил в случае с Фарой. И могу добавить, куда обходительнее.

Грач бросил на него резкий взгляд, но гнев тотчас умер, когда он увидел грозные губы Блэквелла, скривившиеся в серьезной усмешке.

Никто не смел его дразнить. Порой Монкрифф позволял себе толику юмора, но даже он был осторожен, не переступал определенных границ.

Грач понял, что не против. Делиться с этим незнакомцем казалось… одновременно странным и привычным. С незнакомцем, называвшим его своим братом.

– Обходительности мне приобрести не довелось.

Он осторожно присел на край одного из чудовищных стульев, пытаясь отогреться у огня камина от холода, возникшего после ухода Лорелеи. Глупо было бы позволить себе разнежиться в комфорте. Забыть об осторожности.

– В этом я ничуть не сомневаюсь. – Блэквелл поставил рядом с ним стул и сел, положив нога на ногу. – Однако с такой женщиной, как у тебя… в твоих же интересах поднабраться если не обходительности, то хотя бы немного дипломатичности.

Его глаза сузились.

– Что ты подразумеваешь под такой женщиной, как у тебя?

– Немного застенчива? Мягкосердечна. – Блэквелл закрутил содержимое своего стакана, с излишним вниманием уставившись на карамельную жидкость. – Трудно не заметить ее хромоту… Это ее брат сделал?

– Отчасти потому я и убил его.

– Именно так.

Блэквелл больше не задавал вопросов, и вопреки себе Грач ощутил потребность заполнить воцарившееся молчание.

– Я провел двадцать лет, не думая ни о чем другом, кроме как вернуться к ней, и теперь, когда у меня есть…

– Ты понимаешь, что ты уже не тот мальчик, который любил ее. Ты…

– Кто-то другой, – закончил он, радуясь, что обрел сочувствующую душу. Сердце столь же черное, как у него самого. – Я знаю только море. Как мне прокладывать курс в этих водах, когда небеса затянуты черными тучами? Когда мой путь не освещают звезды? Как мне себя вести? Как заставить ее полюбить меня? Не бояться меня?

– Может быть, она еще тебя боится, – подтвердил Блэквелл. – Тем не менее нельзя отрицать, что она тебя любит.

– Неужели?

Он вспомнил проведенные ими вместе последние часы в поисках какого-либо знака, что мог выдать ее чувства к нему. И не обнаружил ничего.

Блэквелл посмотрел на него поверх стакана.

– Когда я уходил встретить тебя в долине, она умоляла меня не убивать тебя. Она плакала и молила за тебя и не утешилась, пока я не пообещал ей сделать все возможное, чтобы завершить все миром.

У Грача в груди затеплилась крошечная искорка, прежде чем он осмелился произнести:

– Она обо мне ничего не знает. Она любит того, кого себе вообразила. Кем я когда-то для нее был.

Блэквелл посмотрел на него.

– И ты не можешь снова быть тем человеком?

Удрученный, он отрицательно помотал головой.

– Даже мальчиком я чувствовал, что недостаточно для нее хорош. Что я был убийцей.

Прежде чем заговорить, Дориан внимательно посмотрел на него сквозь край стакана, словно разрабатывая план.

– В таком случае, возможно, лучше всего было бы ее отпустить.

Глаза Грача расширись.

– Такой доброты во мне нет. Сколько раз мне надо повторять? Она моя.

– Знаю. С этим, боюсь, ничего не поделаешь. – Дориан улыбнулся этой своей таинственной улыбкой. – Если она твоя, а она у тебя, то зачем агрессия?

– Я человек агрессивный, – прямо сказал он.

– Тогда разочарование. Оно… сексуальной природы?

Он отвернулся, и только потом кивнул.

– Кажется, если я ее хочу, я должен ее взять. Иначе она не подчинится мне. Она… не хочет меня. Я сдуру считал, что это не имеет значения…

– Что тебя останавливает?

Он ненадолго задумался. Он хотел взять ее. Не сомневался, что после всего, через что ему пришлось пройти, он ее заслужил. Считал, что настолько утратил человечность, что на него не подействуют ее слезы. Ее желания. Он покажет ей, что он ей не опасен, и она, в конце концов, ему подчинится. И все же…

– Я столько лет брал все, что хотел, жестокостью и силой. Но с ней… я хочу, чтобы она отдалась мне.

Блэквелл лениво поиграл уголком повязки.

– Мне вспомнился крокодил, о котором мой друг, герцог Тренвит, рассказал по возвращении из Египта, – сказал он. – Это самые злобные существа, которых только можно представить. Одинокие монстры. Они пожирают друг друга. Собственных детей. Кто-то считает их потомками драконов. – Его взгляд остановился на скифском драконе на печати перед ними. – Их укус настолько смертоносен, настолько страшен, что даже самые крупные наземные хищники обходят их стороной. Тем не менее есть крошечная птичка – ржанка, с виду самая невзрачная, которая без страха взбирается на открытый рот монстра, и он никогда не причиняет ей вреда. Никогда не съедает. Потому что эти хрупкие маленькие существа выковыривают падаль из зубов дракона. И вот, на протяжении сотен лет они живут в почти нелепых, но взаимовыгодных отношениях.

Грач покосился на человека, который назвался его именем. Он пьян?

– Не понимаю, о чем ты.

– Я хочу сказать, что некой крошечной ржанке надо набраться храбрости, чтобы сесть в рот крокодила. А крокодилу надо проявить доверие и терпение, чтобы посмотреть, что будет дальше, а не щелкнуть челюстями и не сожрать несчастное маленькое существо.

Нахмурившись, он пытался провести аналогию с ним и Лорелеей.

Странный смех встретил его слова.

– Ты никогда не увлекался метафорами, – пробормотал Блэквелл.

– Неужели? – Грач всегда мечтал встретить того, кто мог бы ответить на вопросы о его прошлом. Но никогда не задумывался о том, как неприятно находиться в комнате с тем, кто знает о нем больше него самого.

– Знаешь, я научил тебя читать, – сказал Блэквелл. – Долгими тюремными ночами.

Он не знал. Читать он и вправду умел. Но где научился, оставалось для него тайной за семью печатями.

Блэквелл вздохнул:

– Маленькая птичка – это, очевидно, твоя жена. Ты сам сказал, что она любит раненых животных?

– Да.

– Тогда покажи ей свои раны. Свои шрамы. Как крокодил с больным зубом. Как раненый лев. Позволь ей вырвать занозу из твоей лапы и избавиться от боли. Возможно, тогда она престанет тебя бояться. Возможно, тогда она признается себе, что хочет тебя.

Это если предположить, что она хочет.

Блэквелл продолжил:

– Мы, чудовищные мужчины, думаем, что все время должны быть непобедимыми. Но такие женщины, как они, научили меня, что… им нужно знать, что мы люди. Они сделают все возможное, чтобы найти в нас это человеческое. Потому что, в конце концов, они потребуют, чтобы ты их любил, и ты обнаружишь, что не можешь устоять.

Это было сказано с какой-то веселой легкостью.

– В том-то и дело. – Грач уставился на свои ладони, посмотрел на татуировку морской звезды на запястье и свернувшуюся над ней змею. – Я не знаю, человек ли я еще. – Он произнес, опустив глаза: – Даже если она меня любит, мы обречены, не так ли?

– Почему?

– Потому что невозможно любить зубы акулы.

– Это ты? Акула?

Он сжал кулаки.

– Я не знаю, что я. Я только что узнал, кто я – кем был – и поверил тебе на слово. Кажется, я был в цепях всю свою жизнь. И некоторые из этих цепей я заслужил. Я всего лишь чудовище. Когда стал Грачом, я думал, что знаю, что такое свобода, но… даже у главаря есть свои клетки.

Когда Блэквелл заговорил, он хотел изгнать из голоса жалость. Или, возможно, правду из своих слов:

– Брат, тюрьма не одна. Я чувствую, что свою ты повсюду носишь с собой.

– Я никогда из нее не освобожусь.

– Тогда почему бы не дать свободу ей? – настаивал он. – Не навязывать ей свои цепи?

Движимый мраком отчаяния, Грач вскочил на ноги и подошел к окну.

– Да, черт возьми. Потому что без нее мое заключение одиночное, и в этой пустоте, где я один, я заперт со своим злейшим врагом.

На шторах он увидел золотые кисточки, точно соответствовавшие оттенку ее волос. Он покрутил их одним пальцем.

– Но она… она единственная, кто может разделить со мной мою клетку. Единственная, кого я – я точно знаю – не разорву в клочья.

– Ты любишь ее, – подтвердил Блэквелл.

– Нет, – настаивал Грач. – Любовь мягка. Любовь добра. Об этом я ничего не знаю. То, что я чувствую к ней… ну, ни то ни другое. Это слишком навязчиво. Чудесно и страшно. Для беспощадного человека это самое жестокое страдание. Потому что оставляет меня в ее власти. Таким беззащитным. Таким уязвимым. Странно признать, но целые армии не могли меня уничтожить, а одно слово из ее уст меня разрушит.

Дориан вернулся к серванту налить себе еще.

– Ты всегда был романтиком, даже в те давние времена. Еще до нее.

– Не говори мне, что я всегда был таким жалким, – горестно проговорил Грач.

– Дориан, из нас ты был лучшим.

Что-то в голосе этого человека, едва сдерживающего эмоции, раскололо лед у него в груди.

Он не мог с этим смириться, поэтому уставился на размытую татуировку дракона. Паутина шрамов на его теле была так обильна, что ее не могли скрыть никакие чернила.

– Какое я чудовище. Я могу убить человека быстрее, чем он сделает вдох. Я могу вести войну с морем. Но уловки этой битвы остаются для меня загадкой. Правила общества. Желания женщины. Когда ей улыбнуться? Когда встать? А когда сидеть? Я не умею смеяться… И как мне ее поцеловать? И как долго? Как заставить ее захотеть поцеловать меня в ответ? В последний раз, когда я подумал, что она меня поцеловала… она упала в обморок. На несколько часов.

По крайней мере на этот раз у Черного сердца из Бен-Мора был резон попытаться скрыть свое веселье.

– Прими это от меня, брат. Двадцать лет безответного желания могут угнетать вас обоих.

Он тепло похлопал его по плечу. Не стоит благодарности. И Грач его не оттолкнул.

– Хочешь верь, хочешь нет, мы вели похожую жизнь. И свою невесту я похитил. Как насчет того, что нам суждено найти похожих женщин? Светловолосых, добрых и нежных.

– Твоя жена любит тебя.

– Да, но сначала ей пришлось научиться мне доверять.

– Что ты делал? – Это был самый унизительный вопрос, который он когда-либо задавал, и сразу последовал еще один: – Что… делать мне?

– Открой ей сердце, капитан. Это единственный путь. По-настоящему достойную женщину не нужно добиваться. Не поэзией и цветами. Но честностью и выражениями преданности. Как Дугана Маккензи, Фара любила меня с детства. И когда я… заставил ее жениться на Дориане, ей пришлось влюбляться в него снова и снова. Возможно, твоя мисс Везерсток сделает наоборот. Она не отдастся Грачу, как Фара не отдалась Черному сердцу из Бен-Мора. Но, возможно, она сможет полюбить тебя за то, кем ты был… как Дориан?

Что-то в предложении ему не нравилось. Его тело, его разум это имя отвергали.

– Если я снова стану Дорианом, кем тогда будешь ты?

Рука соскользнула с его плеча, его брат Черное сердце прислонился к оконному переплету и закрыл лицо ладонью.

– Это… прекрасный вопрос.

Они оба глядели в ночь. Грач чувствовал, что ночь не всегда была их союзником. Так же они когда-то стояли настороже и смотрели на луну.

Грач посмотрел на Черное сердце в профиль и подвел итог:

– Ты вернул мне мое имя. Мое прошлое, но… как Дориан Блэквелл ты прожил дольше меня. Он – твое творение. Его наследие принадлежит тебе, и я не хочу на него претендовать.

Ничего не помня, Грач, тем не менее, видел стоявшего перед ним человека насквозь. Понимал его. Без слов, лучше, чем собственные, читал вспыхивавшие в его темном глазу мысли.

– Если я Дориан, как мне теперь называть тебя? – спросил у ночи Блэквелл. – Грач?

Пристально глядя на луну, окутывавшую остров Бен-Мор таинственным серебристым сиянием, Грач ответил:

– Я… я хотел бы, чтобы ты называл меня братом.

Дориан тоже не смотрел на него, но стакан в его руке едва заметно задрожал.

– А кем ты будешь для своей мисс Везерсток?

– Для нее мне надо научиться быть кем-то другим… или вообще никем.

Глава семнадцатая

Можно ли на чем-то сосредоточиться, будучи запертой в настоящей башне, словно сказочная принцесса? Лорелея раздраженно выдохнула, и книга, которую она пыталась читать, соскользнула у нее с колен и упала. Потянувшись вниз, она сбила подушку под пульсирующей лодыжкой. Шторм и хождение по шаткой палубе, одиссея в открытом море, а также попытки выбраться на берег разбередили старую рану.

Кто бы мог подумать, что ей снова придется учиться ступать по твердой земле?

Она задумчиво посмотрела на дверь. И еще кое-что роднило Грача и Черное сердце из Бен-Мора. Отдельные комнаты с закрытыми дверями.

От близкого удара грома затряслась каминная полка и стакан масляного фонаря на тумбочке еще одной роскошной тюрьмы. Хотя бы кровать удобна, а комната – в темных тонах дерева и осени – просторна.

Тем не менее шторм вызвал у Лорелеи тревогу, которую она не могла унять. Что-то дикое. Что-то неопределимое и неотвратимое. Как время или судьба.

Но разве она не существовала вне этих представлений? Разумеется, это только так казалось. Она замужняя женщина или пленница? Когда дело касалось темного и израненного мужчины, умевшего быть одновременно грозным и нежным, ее физические и эмоциональные желания всегда противоречили друг другу. Казалось, отыщи она Эша, тому пришлось бы уживаться с Грачом.

Эта перспектива настолько же ее пугала, насколько и волновала.

А что ей оставалось?

Она хотела иного?

Холод пронзил ее позвоночник, мурашками пробежал по рукам, и Лорелея поняла, что по ту сторону двери ее спальни стоит он.

Он не издал ни звука. Не отбросил тени.

Но он был там.

Излучение его присутствия, такого же живого и мощного, как молния на улице, исходило прямо из-за толстого дуба. Его невиданную силу она знала. Ее не защитит барьер, реши он его преодолеть.

Пока не сдвинулся засов, не открылась защелка и он не вошел в комнату, она не дышала.

При виде его грудь у нее отпустило, однако снова, как каждый раз наедине с ним, еще жарче вспыхнуло и сдавило в другом месте. Ниже. Влажным желанием.

Она не ощущала подобного с их давнего поцелуя. Однако сейчас все было иначе. Далеко не так невинно. Гораздо настойчивее.

В свете фонарей все очертания смягчались, но только не его. Его глаза слишком черны, дьявольски умны. Его облик – темный, языческий – слишком жесток. Выражение слишком несдержанно.

Он сам – живой дышащий грех.

В ее спальне.

Молния осветила небо ослепительным блеском, озаряя глубокие впадины и широкие плоскости его черт диковинным белым светом. На миг она увидела мальчика, которого когда-то знала.

Эша. Ее пепел. Всю нежную страсть и безудержную молодость. Так смотрел на нее только Эш, однажды.

Когда удар грома вывел их из оцепенения, Грач вновь натянул на лицо маску жуткого спокойствия, которое Лорелея начала презирать.

Сердце ее не забилось учащенно, а дрогнуло. Он пришел закончить то, что начал сегодня утром в своей каюте?

Пока он не открыл ей свое несравненное тело, она не знала, какие мужчины существа. Теперь ей подумалось, что большинство мужчин далеко не таковы.

Ибо такого, как он, больше не было.

Не то чтобы Лорелее привелось видеть много обнаженных мужчин, однако она сомневалась, чтобы кто-нибудь походил на него во плоти, гладкий и внушающий страх парус, налитый твердой железной силой.

Грач подошел к кровати, она схватилась за высокий воротник своей ночной сорочки, сжав его на горле, и внезапно покраснела.

Он злился? Она не знала. Он пришел наказать ее за побег?

Смущенно он уставился на ее колени. Между ее ног.

– Что вы думаете о капитане Немо?

Что? Она несколько секунд глядела на него из-под полуприкрытых век. О верно. Ее книга.

– Думаю, он противоречив, – осторожно ответила она. – Мучимый угрызениями совести и движимый местью.

– Разумеется. – Он взял книгу у нее с колен, отчего напряглись ее бедра, и посмотрел на листы с золотым обрезом. – Знаете ли вы, что египтяне верят, что ваша «ка» – в имени?

– «Ка»? – эхом повторила она. Странный разговор в такой момент. Когда так много всего надо сказать.

– Кое-где на Востоке это называют «ци», христиане зовут это душой. Все верят, что в имени сокрыта сила. Это то, что делает тебя бессмертным. Даже демона можно изгнать, если знаешь его имя. Имя Бога настолько священно, что его нельзя произносить. И невозможно знать. – Он говорил с ней голосом насыщенным и непрозрачным, как турецкий кофе. – Я долго чувствовал сильную близость с капитаном Немо. «Немо» буквально переводится как «безымянный». Вы знали?

– Нет, – прошептала Лорелея.

– Мне было хорошо быть никем. Тенью. Безликой тенью. Ужасом открытого моря, творцом собственной мифологии.

Она внимательно на него посмотрела, отметив под его равнодушием нечто новое – уязвимость, которой раньше не замечала.

– Вы рады, что обрели имя? Что узнали, кто вы?

– Мне казалось, что буду. – Грач выждал, пока утихнет очередной раскат грома. – С именем Дориан меня ничего не связывает. Никаких воспоминаний. Однако оно мучит меня, и теперь я знаю почему, – признался он, снова кладя книгу ей на колени. – Это не важно. Имя Дориан Блэквелл остается с человеком, который его заслужил. Я его не хочу.

Лорелея привстала с подушек, пытаясь до него дотянуться, но боялась, к чему приведет такая близость.

– Кажется, он рад, что нашел вас, – проговорила она. – Он в самом деле любит вас как брата.

Грач усмехнулся.

– Я встречал его братьев. Я не уверен, что это комплимент.

– Вы ему верите? Вы помните что-нибудь о нем?

– Возможно. Кое-что. Думаю, он тот, кому я доверяю. Доверял. Я не знаю.

Он стиснул зубы и запустил пальцы в собольи волосы, досадливо их дернув.

– Все эти чертовы откровения, и я до сих пор не знаю, кто я. Я не помню.

– Я знаю, кем вы были, – осмелилась проговорить Лорелея. – Я дала вам имя.

Он бросил на нее колючий взгляд.

– Мы оставили это в прошлом.

– Я все еще не понимаю, – настаивала она. – Вы сказали, что это невозможно, что Эш мертв. Но вы здесь. Не Дориан. Не Грач. Разве это не значит, что еще есть надежда?

Его взгляд смягчился:

– Надежда для дураков. Я больше не Эш.

– Назовите мне хотя бы одну причину, по которой вы не можете снова им стать, – с вызовом произнесла она.

– Я убиваю людей. Много людей.

Так и было. Она задумалась.

– Но могли бы вы… в один прекрасный день попытаться… больше не убивать людей?

Что-то нежное заиграло в уголках его губ.

– Вы знаете, как бывает в мире. Или убить, или быть убитым. Так было всегда.

– Может, в вашем мире… – Лорелея подвинулась еще ближе, подбадривая его лукавой улыбкой. – Судя по моему опыту, если вы не пытаетесь убивать людей, обычно они не будут пытаться убить вас в ответ.

Вместо того чтобы его развеселить, Лорелея, казалось, усугубила ситуацию. Опустившись рядом с ней на кровать, он был мрачен.

– Вам повезло, Лорелея, что вы жили такой жизнью.

Его слова больно полоснули ее по сердцу.

– Вы на меня сердитесь? – спросила она.

– С какой стати? – кажется, неподдельно изумился Грач.

– Потому что я… я упала в обморок, когда мы… – Она не могла договорить – все еще чувствовала то унижение. – А потом… мы с Вероникой… сбежали… – Она смягчила выражение: – Ушли.

Едва он к ней потянулся, она вздрогнула, но расслабилась, когда он мозолистыми кончиками пальцев ласково провел по ее нежной щеке.

– Вероника упомянула, что с вами это бывает, когда вы пугаетесь. Что вы спите, будто покинули свое тело. И ничто не может вас разбудить. Куда уходит ваш разум?

– Я… я не знаю. – Его прикосновение щекотало ее шею. – Как будто моя душа больше не в моем теле, поскольку мое тело никогда не было особенно удобным для жизни. Каким-то образом во сне я создала тихое место. Безопасное место.

«Место, где всегда жил Эш», – не договорила она.

– Спокойный сон. Каково это? – Грач поймал один из торчащих кудрей на затылке и провел пальцами, ощупывая его. Эти дикие своевольные завитки, отказывавшиеся слушаться, казалось, его очаровывали. – Как давно это началось?

– С детства. С тех пор, как моя нога…

Он нахмурился.

– За все время, проведенное в Саутборн-Гроув, ни разу этого не замечал.

– Когда вы там были, я никогда не уходила. Думаю, когда вы проснулись, я чувствовала себя в безопасности. Мортимер ни разу не причинял мне боль, пока вы не ушли.

Внезапно в воздухе сгустилось предгрозовое ожидание. Опасное. Чреватое.

– Если бы мог, я убил бы его снова, – поклялся он. – На этот раз медленнее.

– Я никогда не знала, что вы его так ненавидите.

– Вы его не ненавидите?

– Нет, – честно ответила Лорелея. – Признаю, что сильно на него обижалась. Главным образом, его боялась. Но со временем научилась быть безразличной. И думаю, после его смерти легко его забуду.

Он указал на лодыжку, под которую она подложила подушку.

– Как вы сможете забыть такое? Он сломал вас. Запугивал. Он…

– Надо всего лишь один раз забыть, и все кончено, – прервала его Лорелея. – Чтобы ненавидеть, надо помнить, надо этим жить. Надо держать ненависть в своем сердце и все время ее подкармливать. Избавьте. Я считаю это слишком утомительным. Ненависть к Мортимеру сделала меня физически больной. Ему это не повредило, только заставило страдать меня.

Грач выпустил ее локон, его руки упали и сжались в кулаки.

– Я стал своей ненавистью, Лорелея. Я – потеря, и гнев, и ненависть.

– Вы больше этого, – уверила она, а ее рука как бабочка зависла над его широкой спиной.

– Это все, что я есть.

Бабочка так и не опустилась, потому что он вскочил на ноги и отошел на безопасное расстояние, ища прибежища у огня.

– Вам не забрать у меня мою ненависть, Лорелея. Или…

– Или что? – подсказала она.

– Вы заберете последнее, что я знаю. – Огонь отбрасывал жуткий отблеск на его темные как полночь волосы. – Я действительно стану ничем… никем.

Лорелея беспомощно наблюдала, как его обычно столь неумолимые черты отражают бушующую внутри битву. С тех пор как он вернулся, он был так холоден. Так пугающе непреклонен. Теперь у него по лицу заходили желваки, и его шрамы сжимались и дергались. Его беспокойная душа тревожила ее.

Возможно, ему просто нужно было выпустить пар.

– У меня было так много причин ненавидеть Мортимера, – призналась Лорелея. – Но вы говорите, что у вас тоже. Почему вы убили его?

– Вы, – отрезал он.

Подняв на него взгляд, она моргнула.

– Что?

– Он виноват в том, что мы расстались на двадцать лет. Он убил Эша. Снова. И снова. И снова. – Отсутствие эмоций в его голосе, неспешное повторение слогов сделало его слова просто ужасными. Какие нужны ужасы, чтобы исчез Эш и появился Грач?

– Ч-что он сделал? – прошептала Лорелея, с трепетом ожидая ответа.

Грач повернулся к ней спиной, взял с подставки железную кочергу и поворошил горящие угли.

– Вы слышали о тех, кого, опоив, отправили матросом на корабль?

Он произнес это так тихо, что она едва расслышала.

– Нет.

– Сегодня это дело обычное. Вы видите, что морское судоходство переживает бурный подъем, но в то же самое время работа это опасная, изнурительная и непосильная. Большинство работяг предпочитают морю поля и заводы. Добровольно в матросы идти не хотят. И вот мускулистый парень после трудовой смены отправляется расслабиться в паб или бордель. Он и не поймет, как какой-то предприимчивый торговец живым товаром накачает его элем, пока не проснется на корабле где-нибудь на полдороге в Шанхай. Теперь этот корабль – весь его мир, а капитан этого корабля – король, и единственная надежда на возвращение домой заключается в том, чтобы работать в команде и сэкономить достаточно денег, чтобы сбежать в каком-нибудь очередном порту.

– О боже, – прошептала Лорелея. – Вы хотите сказать, что Мортимер вас напоил и сдал капитану корабля?

Когда угли стали достаточно красными, Грач наклонился и подкинул в огонь еще полено.

– Хуже того. Мортимер меня продал, и я должен был отработать заплаченные ему капитаном деньги.

Лорелея уставилась на него, ее пальцы сжали край простыни. Несмотря на все ее разговоры о прощении, его рассказ разжег ярость, сродни тому пламени, которое лизало дымоход.

– Сколько это продолжалось?

– Мой случай был особым, – продолжил Грач. – В отношении меня Мортимер заключил специальную сделку. Меня продавали снова и снова. Всю свою жизнь я должен был оставаться рабом, пока не превращусь в измученного старика или больного. А когда я больше никому не буду нужен, меня просто выбросили бы в море. Я это не раз видел. Старика или раненого сталкивали с палубы. Он тщетно молил о спасении. Раньше я боялся этого больше всего.

Лорелея не осознавала, что плачет, пока горячая слеза не упала с ее подбородка на холодные сжатые на коленях руки.

– Я не знала, – удивилась она. Он говорил, что Мортимер заслуживает семи тысяч смертей. Семь тысяч. Число украденных у них дней.

– Мне всегда было интересно, как он объяснил вам, почему я не вернулся.

– Он сказал, что вы все вспомнили, – с трудом проговорила Лорелея сквозь грозившие задушить ее эмоции. – Что вы не хотели возвращаться в Саутборн-Гроув, чтобы не разбить мне сердце. Он сказал, что у вас еще кто-то есть и вы вернулись к ней.

Даже это ее горе несравнимо с его. Она плакала месяцами, но смогла понять. Во всяком случае, сделала все возможное, чтобы понять.

– Все это время… – прошептал Грач в огонь, – вы думали, что я бросил вас.

– Думала, что вы счастливы! – проговорила Лорелея. – Думала, что вы живете своей жизнью, своей настоящей жизнью, и это хоть немного утешало. Когда без вас я скучала, я говорила себе, что постаралась вылечить вас настолько, чтобы вы смогли отправиться домой к семье и близким, которых потеряли.

– Вы не поверили словам, которые я сказал вам при нашем расставании? – спросил он тихим голосом, в котором слышалась угроза.

Стыд заставил ее опустить глаза, устремив взгляд на покрывало.

– Если вы, как утверждал Мортимер, кого-то любили… ту, которая уже много для вас значила… зачем сдерживать обещание приютившей вас калеке?

Он сжал кочергу.

– Даже тогда вы считали, что я лишен чести?

– Это не то, что я…

– Кажется, вы оказались правы. Как Дориан Блэквелл я был вором.

Он резко поставил кочергу на место и обернулся к ней. Подсвеченное огнем, его лицо казалось демоническим.

– Думаете, я чудовище? – во весь голос произнес он. – Вы и половины не знаете. Но есть существа гораздо страшнее меня. Они творили немыслимые ужасы. Невыразимые. С девочками. С мальчиками. С мужчинами. С женщинами… со мной.

Лорелея хотела назвать его по имени… чтобы он остановился. Но каким именем его назвать? Он не знал, кто он, а она тем более.

– Как долго вы страдали? Как долго вы были рабом?

Она не хотела ответа. Но он был ей нужен.

– Пятнадцать лет.

Он подошел к изножью ее кровати – башня мрака, гнева и откровения.

– Когда мне с командой удалось освободиться, мы были немногим лучше животных. Но, по крайней мере, мы научились быть хищниками. Мы охотились на этих людей. В основном работорговцев, из всех стран, какие вы только можете себе представить. Лорелея, я творил ужасы, я разрывал на части целые экипажи голыми руками. Этими руками.

Он показал ей свои ладони, словно демонстрируя пятна крови.

– Либо они, либо я… И это всегда был я. Всегда я.

Лорелея почувствовала нечто темнее боли и жалости. Гордость.

Эти рабовладельцы должны были страдать. Заслужили это. Она надеялась, что они умерли с криком на губах. Никогда еще она не чувствовала такого гнева.

– Итак, вы грабили только их? Только их корабли?

– А почему бы и нет? – с вызовом ответил он. – Они так много отняли у меня. Свободы. Достоинства. Человечности. Имени. Памяти. Меня самого. Но ваш брат отнял у меня то, что я не могу вернуть. Единственное, чего я на самом деле хотел. Время.

Лорелея немного расстроилась, потому что ожидала от него другого ответа.

– Мне… жаль, что я не могу его вам вернуть, – выдохнула она. – Я бы хотела избавить вас от боли.

– Я не прошу вас меня пожалеть, – усмехнулся он. – Я пытаюсь вам объяснить. Это тело, этот панцирь, каким-то проклятием выдержали все. Избиения, пытки, труд, другие… издевательства… Оно, но не Эш. Его место занял кто-то темный и ужасный. И именно этот человек пришел за вами.

Лорелея попыталась ответить, но горло сдавила такая боль, что набравшая внутри нее силу буря слез вырвалась наружу.

Он обошел вокруг кровати, но протянул руку и схватился за столб, словно отчаянно пытаясь его удержать.

– Я пытался добраться до вас раньше. И при этом я потерял то, что от меня осталось. Я сказал вам, что следил за вами давно… Сначала я планировал спасти вас, защитить от Мортимера. Но найдя вас, я понял, что необходимо защитить вас от меня. От того, что я хочу… – Он сжал губы и отвернулся.

Ее голова дернулась вверх.

– Это бессмысленно. Вы сказали, что не хотите причинить мне боль.

Она ненавидела жалобное звучание своего голоса, когда она плачет.

Его глаза обратились в два страдающих оникса.

– Я… я не могу обещать, что не буду. И как видно, я уже ее причинил. К тому же велика вероятность, что вам причинят вред из-за меня. Врагов у меня больше, чем у королевы. Врагов, готовых разорвать вас на части, чтобы добраться до меня. Я был бесстрашен лишь потому, что мне было нечего терять. Теперь у меня есть вы… и я уязвим. Поэтому я так долго и продолжал держаться от вас подальше. Исполнение обещания Эша подвергало вас опасности.

– Почему вы все же за мной пришли? – резко спросила она.

Грач так сжал столб, что тот затрещал.

– Чтобы пережить то, что я пережил, чтобы выжить, человеку нужна цель. Нечто, ради чего стоит жить. Такой целью для меня были вы. И какое-то время мне хватало того, что вы оставались там, где я вас покинул, и возитесь в устье с вашими животными. Вы были воспоминанием, которое я мог посетить. Чем-то чистым, что я не испортил. И последние несколько лет Мортимер постоянно был в Лондоне. Женившись, он практически оставил вас одну.

Мортимер действительно мало обращал на нее внимания с тех пор, как женился на Веронике. На ее приданое он купил дом в городе. В его отсутствие Саутборн-Гроув был убежищем. Она любила свою старую усадьбу. Это был ее дом.

– Я знал, что, если убью Мортимера до того, как он произведет наследника, вы лишитесь своего драгоценного имения Саутборн-Гроув, которое отойдет вашему дальнему родственнику. Итак, я подослал Барнаби и отправился на собственные поиски. Чтобы найти… – Он замолчал, отвлекшись на очень близкую вспышку молнии за окном.

– Клад Клавдия? – закончила Лорелея за него.

– И его тоже, – таинственно произнес он. – Но тут Барнаби сказал мне, что ваш брат проигрался и выдает вас за этого ублюдка Сильвестра Гуча. Такого и со мной не делали все работорговцы всего мира. – Наконец Грач к ней подошел. Приблизился к кровати, наклонился и трепетно нежным прикосновением стер слезу с ее щеки. – Я знал боль. Я знал боль, которую вы никогда… – Он не закончил, но у него ускорилось дыхание. – Но не агонию. Настоящую агонию. Зная, что вы долго были так далеко. Что я больше не почувствую вашего прикосновения. Не услышу ваш голос. Меня не согреет ваша улыбка. Есть боль, и иногда это мучительно. Но есть страдание…

Она схватила его за руку, повернула ладонью к себе и поднесла к щеке.

Он оставался абсолютно неподвижным, глядя на соприкосновение их плоти.

– Ничего не имело значения, кроме как добраться до вас, пока ваш жених вас не коснулся. Теперь я вижу, что инстинкт победил разум. И, увидев в тот день Мортимера в церкви, я… я сломался. Сожалею, что вы стали свидетелями того, на что я способен. Что вы видели, как ваш брат мучительно умирал.

– Нет, – рыдала Лорелея, орошая слезами горя и ярости его ладонь. – Я больше так не думаю, вы правы. Он заслужил. Они все заслужили!

Другой рукой он гладил ее волосы, бесконечно нежные, как мягкий шелковистый бархат.

– Не плачьте, – убеждал ее он. – Разве вы не понимаете, что я вам говорю? Я не стою всего этого. Я не стою ваших слез.

– Стоите! – настаивала она. Он стоил чистого золота, ее пиратский король. Его раны глубже впадин Тихого океана. Он не чудовище, он человек. Человек, переживший непостижимое и превратившийся в гору силы. – Я думала, что вы дьявол. Думала, вы эгоистичны, жестоки и беспощадны, но теперь…

Он осторожно, но твердо высвободил у нее свою ладонь.

– Я – дьявол, Лорелея. Это я и пытаюсь вам сказать. Я – эгоистичный и жестокий зверь. Я думал только о том, что выгодно мне. Что я хотел сделать с вами. Что я хотел, чтобы вы сделали со мной. Чувствовали за меня. Думал, что смогу жить с вами как с пленницей. Что я настолько холоден, чтобы не обращать внимания на ваши протесты. Но я не такой.

– Знаю, что вы не такой, – ободрила она его. – И это хорошо. С этого мы можем начать.

Она потянулась к другой его руке, но он отступил. Боль в ее сердце усилилась, разливаясь по венам.

– Нет. – Грач монотонно покачал головой, словно убеждая и свое, и ее тело. – Я всегда знал, что, взяв вас, я вас испорчу. Сломаю. Уничтожу. Я вам это говорил. Вот почему я так долго ждал. Возможно, мне было бы лучше вообще никогда не приходить.

– Не говорите так. – Лорелея скинула с себя одеяло, путаясь в длинной ночной сорочке, чтобы освободить ноги и встать. Чтобы пойти за ним, когда он уйдет.

– На какую жизнь вы были бы обречены со мной? – спросил он. – На жизнь с Немо, человеком, мучимым позором и одержимым властью? Вы правы, Лорелея. У меня есть все на свете, но мне нечего вам предложить.

– Но…

Ее ноги наконец коснулись пола, и она изо всех сил пыталась встать на них, когда он подошел к двери. Она ковыляла вокруг кровати, слишком хромая, чтобы отпустить спинку.

Его взгляд опечалился, когда он смотрел на нее, но он не шелохнулся, чтобы помочь.

– Вы ангел в мире, полном дьяволов. А я стал их королем.

Он открыл дверь и отвернулся.

– Подождите! – закричала она. – Постойте! Пожалуйста, останьтесь со мной. Мы об этом поговорим.

Он яростно покачал головой, схватившись за ручку двери, как за спасательный круг.

– Я думал, что заслужил вас… что заслужил вас страданиями. – Горло у него перехватило. – Лорелея, я не могу забрать у вас вашу чистоту. Не могу до конца дней приковать вас к себе. И не буду. Я понял, что это единственный грех, который я не могу совершить.

– Но что, если я…

– Раньше я любил вас, потому что думал, что вы слабы, но теперь я понимаю, ваша доброта делает вас сильнее нас всех.

Она замерла. Его слова пронзили ее сердце как кинжалы, оно остановилось, и кровь хлынула к рукам и ногам.

«Раньше я любил вас».

– Вы можете уйти утром, как только станет безопасно. Возьмите с собой несчастную Веронику. Я позабочусь о вас обеих, но… я больше не буду вашим тюремщиком. Я не буду держать вас в цепях.

Лорелея соскользнула на пол и зарыдала, услышав звук падающего на дверь засова.

Глава восемнадцатая

Лорелея проснулась от толчка, хотя ладонь на ее плече была нежной.

В свете фонаря серые глаза и отливавшие серебряным блеском волосы Фары Блэквелл сияли, как у феи.

– Прошу прощения, что разбудила вас, но что-то…

В ночи раздавался первобытный рев, полный ужаса и тревоги. Его мог издавать раненый лев, загнанный племенем охотников.

Этот звук Лорелея слышала раньше. В бурную, напомнившую эту ночь, двадцать лет тому назад.

Эш.

Лорелея скинула одеяло и соскользнула с высокой кровати, а Фара уже держала наготове шелковый халат. Накинув халат, она захромала вслед за графиней Нортуок, проклиная боль в ноге.

Фара, видя ее мучения, подала ей руку, и они поспешили по роскошно украшенному коридору темного дерева. Босыми ногами Лорелея ступала по ворсистым бордовым коврам, пробиралась туда, где в паре дверей от ее комнаты в дверном проеме стоял Черное сердце из Бен-Мора с одинокой свечой, пляшущим золотом освещавшей его мрачные черты.

Без повязки на глазу вид его Лорелею обескуражил. Рана рассекла его левую бровь до скулы, и на месте темно-карего правого глаза красовался молочно-голубой шрам. Зрелище воистину поражающее.

Увидев Лорелею, Черное сердце бросил на нее отчаянный взгляд. Фара жестом велела ей остаться, а сама подошла к мужу.

Лорелея поняла, что шрамы были у всех. Боль, которую они носили на своей коже, предупреждала о более глубоких, более опасных внутренних ранах.

На мгновение они замерли, когда раскат грома заглушил рев человека, которого держали в плену отчаянные кошмары. От этого ее пробрало холодом до самых костей, а сердце разрывалось. Невозможно представить, что этот жалостный, мучительный звук мог вырваться из глотки такого пугающего и сдержанного мужчины.

Блэквелл положил ладонь на дерево двери, словно пробуя температуру огня с той стороны.

– Во всех нас это сидит, – сказал он хриплым ото сна голосом. – Или, может быть, нам этого не хватает. Всем, выросшим в Ньюгейте. Трудно обрести покой, когда сон делает тебя уязвимым к чужой жестокости.

То, что имел в виду Блэквелл, терзало душу Лорелеи не меньше резких глухих криков, доносившихся с другой стороны этой двери. Ей и вправду было не понять глубины страданий, которые должен был перенести человек наяву, чтобы сражаться с такими демонами во снах.

– Обычно мы спали по очереди. Он, Арджент и я. Один из нас бодрствовал, следя за старшими, которые могли… – Рука Блэквелла упала на щеколду. – Он отбивался от них лучше всех. Но никто из нас не побеждал все время. Пока мы не стали старше. Сильнее.

Лорелея встретилась с Фарой взглядом, и подтверждение, которое она прочла в ее глазах, пронзило ее сердце острой болью. Как девушка, она не могла себе такое представить. Истинных демонов, с которыми он сражался ночью, когда она разбудила его много лет назад, она не знала.

Теперь все стало ясно. Его тогдашнее отвращение к прикосновению доктора, его недоверие к другим мужчинам.

Хаос в его комнате достиг мучительного крещендо, как будто призрак тащили сквозь адский огонь. Душа лишена надежды. Беспомощный ребенок, кричащий в груди мужчины, который о нем забыл.

Блэквелл повернулся к ней.

– Прежде чем я пойду туда, я хотел спросить, вам известно, спит ли ваш муж с оружием? – спросил он у нее с грустной улыбкой. – Большинство из нас так и делают, и я не хочу, чтобы меня застрелил брат, вернувшийся из мертвых. Даже для меня это было бы чересчур иронично.

– Я пойду, – выдохнула Лорелея, прежде чем и вправду осознала, что решилась.

– Дорогая, считаешь, это разумно? – предостерегла ее Фара. – Он в таком состоянии…

– Я уже заходила к нему, когда он был молод, – сказала Лорелея. – Его терзали такие же кошмары. Раньше мне казалось, что ему лучше не вспоминать прошлое, если это те демоны, с которыми ему приходится сражаться в темноте.

– В этом, мисс Вестерсток, вы не ошибаетесь, – неожиданно Блэквелл посмотрел на нее с теплотой. Ободряюще. – Но моя жена права в том, что беспокоится. Там может быть небезопасно.

Лорелея положила ладонь на руку Блэквелла, снимая ее со щеколды.

– Боюсь, там небезопасно для всех, кроме меня.

Он рассматривал ее со вниманием химика, словно бы мысленно разбирая ее на составляющие и собирая вновь.

– Очень хорошо, – в конце концов произнес он. – Тем не менее я постою на страже на случай, если вам понадобится помощь, до тех пор, пока не удостоверюсь, что вы в безопасности.

– Спасибо вам.

Она взяла предложенную им свечу, набрала в легкие воздуху, а в сердце отваги и открыла дверь.

Едва Лорелея вошла, свеча у нее в руке замерцала и заплясала. Он оставил окно открытым, чтобы впустить бурю, и тяжелые шторы развевались на ветру, как паруса.

Подойдя ближе к кровати, она в слабом неверном свете увидела его душераздирающие страдания. Постельное белье запуталось в его длинных ногах, когда он бился в нем, будто пленник в цепях. Мощные мышцы его обнаженного торса изогнулись и напряглись, словно его давила какая-то невидимая сила.

Лорелея не могла представить живого человека, который мог бы так рваться, напрягая все силы своих грубых мышц, натянутых на тяжелые кости.

Но тогда он был мальчиком, был стройнее. Меньше.

Она поставила свечу на край тумбочки, где он не мог до нее достать, и звук с шипением вырывающегося из его глотки дыхания и скрежет зубов сильно подорвали ее решимость.

Он так ослепительно огромен. И он совсем недавно сказал, что голыми руками разрывал на части целые экипажи.

Что он мог с ней сделать здесь, в темноте? А если он примет ее за одного из своих демонов?

Он застонал, и вдруг все это перестало что-либо значить.

Собравшись с духом, Лорелея медленно опустилась на краешек просторной кровати с балдахином.

Большего не потребовалось.

Она пикнуть не успела, как его плечи взметнулись с матраса, а пальцы обвились вокруг ее шеи. Он смотрел на нее бездонным не сфокусированным взглядом, достаточно долго, чтобы она задохнулась от страха. Не в силах вымолвить ни слова, Лорелея сделала единственное, что пришло ей в голову. Единственное, что помогло тогда.

Она протянула левую руку и прижала ее к его сердцу.

Взгляд у него мгновенно прояснился, и с хриплым стоном, возможно, означавшим ее имя, он разжал хватку.

С ее шеи обе его руки метнулись, будто пытаясь поймать, накрыть ее ладонь, которую она прижимала к его груди.

И он, и она слишком неровно дышали, чтобы произнести хоть слово, поэтому несколько минут они просто сидели, сосредоточившись лишь на биении его сердца. Оно словно бросилось к ее ладони, пытаясь вырваться из тюрьмы из костей и крови, только бы она держала его в руке.

Он был залитым золотым светом красочным калейдоскопом мышц. Его тело изобиловало буграми жил и мускулов. И он и Лорелея принадлежали к одному виду, но как это вообще возможно? У него грудь расширялась жесткими дисками, а ее груди теряли упругость и все больше усыхали с каждым годом. Его ребра в широком плоском торсе, сужаясь лесенкой, впадали в мышцы живота, исчезающие под постельным бельем. У нее. Ну… у нее ребра иногда проглядывали, однако вряд ли кто-нибудь осмелился назвать это зрелище замечательным.

Он покачал головой, его вороньи глаза смотрели на нее одновременно обвиняюще и умоляюще. Молчаливые призывы, брошенные ей в тусклом свете одинокой свечи, были столь же громки и настойчивы, будто он их выкрикивал.

«Не надо было приходить».

«Не бросайте меня».

Лорелея отвечала столь же явно и безошибочно.

«Знаю».

«И я не брошу».

Даже сквозь загар кожа у него побледнела. У висков собрался пот, остывая на несущемся из окна штормовом ветру.

Раздался нерешительный стук в дверь, и Фара тихо спросила:

– Все в порядке?

Он напрягся, но не спускал с нее глаз.

Лорелее пришлось откашляться, прежде чем она смогла ответить:

– Все хорошо.

– Тогда спокойной ночи!

Лорелея не сомневалась, что слышала звук шагов двух пар ног, отходящих от двери.

Она пошевелила рукой, и он не решался отпустить ее, словно не желая, чтобы она увидела, что у нее под ладонью.

Это озадачило ее. Сквозь грудь чужого сердца никому не увидеть, только глядя в глаза. Это известно всем. Почему же он не хотел показывать ей свою грудь?

Лорелея моргнула и посмотрела вниз на держащие ее его грубые покрытые шрамами квадратные руки. Они чуть дрожали или лишь отражали ее трепет?

Вместо новой попытки вырваться, она скользнула ладонью по железному холму его груди, задохнувшись от своей находки.

Его ноздри раздувались, а в глазах мелькнула искра чего-то дикого и опасного, однако сидел он неестественно неподвижно, пока она, замерев, уставилась на свое открытие.

Раньше она этого не заметила, даже когда он стоял перед ней голый. Она так старалась не смотреть на него, что пропустила то самое подтверждение, которого все время ждала.

Здесь. На его груди. Под защитой свирепого тигра наверху и извивающегося змеей дракона внизу красовался рубиновый силуэт маленьких идеальных губ.

Ее губ.

Губ, чьим поцелуем она двадцать лет назад изгнала кошмар тьмы из его сердца.

У нее снова перехватило дыхание, когда уставилась на него во все глаза.

«Я знала, – подумала она, одновременно смиренно и окрыленно. Он лгал ей, но открытие правды вовсе не было для нее неприятным. Она не злилась. – Я знала, что Эш жив. Что он любит меня».

И вот доказательство.

Лорелея, удивленно подняв брови, посмотрела на него.

Губы у него превратились в ниточку, а глаза сузились. Воздух потемнел от угрозы. Теперь предупреждение. Вслед за обещанием.

Все высказанное и невысказанное повисло между ними, и впервые, насколько могла припомнить Лорелея, она не сомневалась в своем месте. Она должна была быть здесь. Сейчас. В этой кровати, с этим человеком.

– Идите, – с трудом переводя дыхание, сказал он. – Если вы не уйдете, Лорелея, я забуду…

Лорелея, не давая себе передумать, резко подалась вперед, прильнув к нему и остановив его слова отчаянным, бесхитростным поцелуем. Он сказал, что не возьмет ее, пока она не придет сама, и она к нему пришла.

Он пересек океаны, а она пересекла всего лишь коридор. Но казалось, что этим преодолен больший разрыв.

На сей раз она пришла за ним.

Он обнял ее и с мощной и легкой грацией привлек к себе, прижав к звериному теплу своего тела.

Лишь после этого он, будто спасая ее, с отчаянного смягчил поцелуй до благоговейного. Его рот не просто взял ее губы, а поклонялся им. Он весь был намного тяжелее ее. Гораздо больше, сильнее, но только не губы, вдруг оказавшиеся мягкими.

Он целовался так, словно не привык это делать. Без хитрых, соблазняющих уловок, без сдержанных отработанных движений. Он просто пил наслаждение из ее рта и возвращал его щедрыми затопляющими толчками.

Лорелея успела это позабыть. Этот поцелуй давал намного больше, чем ощущение теплоты и влажности.

У поцелуя был вкус. Неповторимый аромат. Чего-то дерзкого и наряду с этим утонченного.

У поцелуя был запах. В их дыханиях слились ее мята и его виски.

Поцелуй для Лорелеи был чем-то странным, непривычным. Другой человек так близко, что его едва можно видеть, черты лица и взгляд расплываются перед взором.

Лорелея, словно толчок, ощутила свою животную реакцию на одержимость, которую она увидела в этих глазах.

Ее лоно сжалось от ноющей пустоты, и, словно почувствовав ее желание, он коленом раздвинул ее бедра, разместившись между ее ног. Лишь барьер ее ночной рубашки отделял гладкий длинный ствол его возбуждения от прикосновения к ее страждущей плоти.

От проскальзывания внутрь.

Ее холодные пальцы ласкали его шею, а потом пробрались в вороньи пряди, такие же гладкие, как шелк.

Это было реально, и это было правильно.

Это был Эш. Ее Эш. Несмотря на все его протестующие возражения, Лорелея нашла его здесь. Нашла его в ночных кошмарах, от которых ей хотелось его избавить. Нашла его в темноте, которой он правил. В штормах, которые он вызвал.

Она нашла его и решила больше не терять.

Давление его губ стало настойчивее, его язык скользнул в ее рот сладострастными толчками, творя с ней то, чего она прежде не знала. Его поцелуй стал многими. Строфой поцелуев. Его язык вводил в ее рот поэтические слоги, его губы создавали метры и рифмы, приливы и отливы.

И его тело. О, его тело. Длинное, гибкое и смертоносное, ударявшееся в нее столь древними, столь мучительно страстными толчками, что они отзывались в самой глубине ее души. Там, где шепотки ее предков вплетались в тонко вытканный гобелен ее собственной композиции. Тот самый, который творился, чтобы танцевать под ним.

Ладонями она гладила его волосы, спускаясь по позвонкам шеи и мускулистой спине. Она нежно ласкала его шрамы, успокаивая его, чтобы он глубже в нее погрузился. Прижался к ней.

Но прижимался он не до конца. Он опирался на одну руку, а другая скользила по ее ночной рубашке, согревая дрожащую кожу под ней.

Он коснулся ее груди. Между ними пролетел приглушенный стон. Его. Ее. Она не знала наверняка. Стон был грудной, грубый. И сопровождался бурной реакцией с его стороны.

Прервав поцелуй, Грач откинулся назад, обеими руками схватил кружевной воротник ее ночной рубашки и одним плавным мощным рывком разорвал пополам.

Стыдливость заставила Лорелею дернуться, дабы прикрыться, но руки запутались в рукавах, которые он прижимал к ее телу, не давая ей пошевелиться.

Он молча смотрел на нее сверху вниз, как паломник на реликвию. Дикие глаза его горели.

Теперь Лорелея опасалась, что он мнил ее не той, кем она являлась. Не тощей калекой за тридцать. А женщиной. Искусительницей. Той, которая его соблазняла и возбуждала.

Всегда ли он будет видеть ее такой?

Грач не говорил ей ни комплиментов, ни банальностей. Он не назвал ее красивой. Это не требовалось. Лорелея видела его восхищение в страсти, обострившей его жестокие черты. В страхе, светящемся в его взгляде. В неровном дыхании и тепле его плоти.

Сегодня слова им отказали. Так много надо было сказать, но возможностей языка так мало, чтобы передать все, что между ними потеряно и обретено.

Это должно было произойти. Это слияние половинок. Это встреча фатальности их прошлого и неопределенности их будущего.

Он не возьмет ее. Не сейчас. Он обещал.

Сейчас отдастся она.

Поднявшись, Лорелея вслепую искала его рот, не в силах дотянуться до него, поскольку руки у нее все еще оставались в ловушке.

Он тотчас ответил, опускаясь на нее, целуя губы, а его руки исследовали ее тело там, куда не доставал взгляд. Он придавил ее своим горячим и жестким телом к прогибающемуся под ней матрасу.

Если прежде ее удивляло собственное спокойствие, теперь она боролась с другим чувством. Желанием двигаться. Извиваться пред ним, пока он тратил время, прижимая руки к ее телу. Он, черт возьми, утверждал, что хотел этого двадцать лет, так зачем он настойчиво прикасался к ней в тех местах, которые вообще не имели значения?

Он нежно целовал ее щеку, ухо, шею, его руки следовали за изгибом ее талии до бедер, следующих за гладкой равниной живота. Ведь ни одно из этих мест даже отдаленно не были чувственными? Просто безобидные части ее тела – он же, казалось, был рад обрести их. Поглаживать их. Исследовать их так, будто никогда раньше не прикасался к женщине.

После столь долгих лет разлуки Лорелея нетерпеливо вскрикнула, сгибая дрожащие колени и извиваясь нетерпеливыми бедрами.

Господи, в какую дикарку она вдруг превратилась… Но ничего не могла с этим поделать.

Двадцать лет ждала не только она, но и находившийся с ней в комнате Эш, и она была рада и готова наверстать упущенное.

Из его горла вырвался благодарный стон, и он дал ей то, что она хотела. Горячим ртом он взял ее холодный сосок, а рука скользнула к мягкому гнездышку у нее между ног.

Она не знала, на каком невероятном ощущении сосредоточиться. На танце его языка или поглаживаниях его руки. Его пальцы были прохладны на ее горячей интимной плоти.

Они оба задохнулись, когда она оросила влагой его ищущую руку. На миг она всему этому уступила. И сладости, и стыду.

На мгновение ее отвлек жар его дыхания у нее на груди, пока его умелые осторожные пальцы не принялись погружаться и баловаться испущенным ее телом скользким желанием, сводя его в крошечное местечко, опухшее и вожделевшее его.

Она решилась поднять глаза, оценивая выражение его лица. И увидела на нем лишь похоть. Взгляд у него был отчаянный.

Но его руки, его невыносимо бестрепетные руки не соответствовали тому, что она читала на его лице. Они совершали хитрые и круговые движения вокруг того места, где ее ощущения достигли кульминации, неторопливые, даже когда она под ним корчилась, вцепляясь в него. Задыхаясь в безмолвной мольбе о том, чего не понимала. Не могла выразить.

Она просто знала. Знала, что он берет ее тело в трудное мучительное путешествие с уничтожающим концом.

Казалось, он получал удовольствие от ее возбуждения. Смаковал его. Потому, больше не в силах вытерпеть, Лорелея вновь откинула голову на матрас и зажмурилась. Сдаваясь на миг.

Ему.

В нее вошел палец, и она дернулась, однако Грач успокаивал ее нежным, изучающим поцелуем. Его ласки стали греховны, а затем мучительны. Ускоряясь в темпе и ритме, пока она не забилась в судорожных, напряженных толчках. Ей казалось, что вертясь на его пальцах, она скакала на лошади, ее бедра двигались в такт с животным, гоня его вперед.

Он всунул в нее еще один палец, и под его давлением она всхлипнула. От удовольствия. Это грозило ее уничтожить, и ей ничего не оставалось, как приготовиться к натиску.

Что она и сделала. Приближаясь к кульминации, Лорелея изо всех сил вцепилась в него. Он удержал ее. Успокоил. Воодушевил. Все время, пока он продолжал ей помогать, его пальцы легко скользили в ее влажности. Втягиваемые все глубже хватающими пульсирующими мышцами.

Он не отпускал ее, даже когда медленно возвращал к реальности. Прижимал свои губы к ее губам. Лорелея дергалась и вздрагивала еще долго после того, как его руки оторвались от ее набухшей плоти, оставив ее не только опустошенной, но странно неудовлетворенной.

Она посмотрела на него с ошеломленным восхищением. На его усыпанный каплями пота лоб. На его нескрываемую нежность. Но если прежде его руки, касаясь ее, были непоколебимы, теперь они дрожали.

За его нежностью крылось темное намерение. Слишком долго не признававшийся голод.

Он достиг венца своего легендарного самообладания.

И теперь он хотел взять ее.

Грач хотел подождать. Растянуть это подольше. Вырвать из ее тела все до последнего мгновения удовольствия, какие только мог.

Для этого он и вернулся. Или нет? Брать ее. Получить то, в чем ему было отказано все эти годы.

И он собирался это сделать. Боже, помоги ему. Потому что он был человеком, переставшим, как раньше, отрицать себя.

За исключением… Он разное и всякое в своей жизни забыл, но у него никогда не было ничего важнее того, что сотворила с ним ее нежность.

Вот почему он вернулся. Теперь он понял. Признался в этом себе.

Это было не бушующее адское желание. Это была маленькая ладонь, деликатно изучающая поверхность его груди. Ее мягкость под ним. Сладкий женский аромат. Удовлетворение, из-под тяжелых век блистающее в ее сапфировом взоре. Доверчивая ленивая полуулыбка, которую она ему дарила.

Отпущение грехов, так легко ею предложенное.

Грач знал, что потеряется в ее теле, но никогда не ожидал, что его так увлечет ее удовольствие. Боги, это было изумительно.

На миг он застыл над ней. Парализованный возбуждением – оно билось в нем со всем неистовством безумия, напрягая мышцы.

Он мог сделать это сейчас. Окунуться в нее, лишить ее девственности одним быстрым толчком. Тогда она будет принадлежать ему. Он мог загнать в нее всю свою боль, свое прошлое и свою страсть.

Но… некая поразительная часть него отказывалась двигаться. Вместо этого он решил насладиться ее сводящей с ума неуверенной попыткой исследовать его. Ее ладони гладили его руки, скользя по набухшим венам, проступающим под кожей над напряженными мышцами. Изящные пальчики щекотали его ребра, и ему потребовалась вся его с трудом приобретенная выдержка, чтобы не вздрогнуть или не дернуться.

Или не улыбнуться.

Ее ладони замерли на его бедрах, и у них обоих перехватило дыхание. В ее глазах блеснула нерешительность, борющаяся с любопытством.

Ему следовало ее остановить. Если она сейчас до него дотронется, он потеряет власть над собой. Так или иначе, и ни один из вариантов не желателен.

Первобытный страх сменил прилив удовлетворения, когда она шире раздвинула перед ним бедра, создавая эту бесконечно сладкую колыбель для его чресл.

Им не пришлось прибегать к помощи рук, чтобы ввести его. Их тела сами нашли абсолютно правильное положение. Его естество скользнуло на место, раздвинув мягкие складки ее лона. Он наклонился к ней, обнял ее своей силой, в надежде одолжить ее ей. Прося прощение за причиняемую ей боль. Жалея, что не может убрать ее поцелуем. Или принять на себя.

Он обхватил ладонями ее лицо, целуя его, и несказанно медленно толкнул в ее мягко противящуюся плоть.

Она ахнула, и он замер. У обоих в поцелуе перехватило дыхание.

– Еще.

Это единственное слово, которое она произнесла с самого начала. И будет единственным сказанным ей словом, пока они не закончат.

Он входил в нее дюйм за дюймом. Ее горячая влажная плоть сжималась вокруг него, втягивая его внутрь, приглашая насладиться ею. Это было даже выше того блаженства, которое Грач всю жизнь воображал.

В каком-то смысле он был рад, что не знал, что это будет так хорошо. Так сладко. Что ощущения окажутся такими сильными.

Потому что, возможно, он не дождался бы этого момента. Этого идеального момента.

Момента, когда Лорелея Везерсток стала его.

Впервые в жизни он почувствовал и свободу, и силу.

Потом она двигалась вместе с ним, маленькими робкими толчками вверх. Содрогания и дрожь ее гибкого тела заставили его потерять контроль, когда она реагировала на каждое ощущение и каждое его движение разнузданным, почти эйфорическим изумлением.

Маленькие перехваты дыхания ее открытий сотрясали не только его тело, но и его эго.

Она наслаждалась этим. Наслаждаясь его телом. Поверх себя. Внутри себя.

Эта мысль высвободила в нем нечто неожиданное. Терпение, которого он никогда не знал. Ошеломляющую нежность, которую он хотел постичь и от которой хотел уклониться. Это позволило обуздать его монстра, когда он распалял ее неискушенную плоть длинными медленными глубокими толчками. Это позволило ему сдержать свою грозную разрядку, пока ее голова не прижалась к матрасу и принялась напряженно метаться из стороны в сторону, а глаза закрылись.

Возможно, ему удастся высечь из ее тела два оргазма, прежде чем он отдастся своему.

Едва у нее вырвался хриплый крик, а ее женские мышцы начали напрягаться в ритмичных сжатиях, ему пришлось признать собственную глупость.

Она повлекла его с собой в бездну наслаждения. Сотворенную из резких вздохов и бессвязных стонов. Время слилось с грозой, когда вспышка молнии осветила ночь, ослепив их, как будто пронзив насквозь соединившиеся тела. Удовольствие, столь же горячее, как и иссушающее. Счастье, подобное ослеплению. И эмоции, столь же верные, как договор, который каждый подписывает с судьбой.

Грач так много раз терялся. В течение стольких лет. Но, потерявшись в ней, он понял, что обрел то, что мало кто из мужчин когда-либо обретет.

Глава девятнадцатая

После своего первого раза Лорелея должна была бы почувствовать себя больше женщиной. Более взрослой или искушенной, что в ее возрасте было ожиданием нелепым.

Вместо этого она словно бы вернулась в более наивную молодость. Словно вновь могла играть. Словно у нее еще есть воображение, оптимизм и надежда.

Она чувствовала, что свеча не только окутывает их звонким светом, но он горит в ее венах. Мягким, золотым и теплым светом.

Лорелея была счастлива позволить ему обращаться с собой как с куклой – Грач намочил в умывальнике тряпку и вымыл их обоих, а потом, склонившись над ней великолепным телом, укутал ее простыней.

Она долго слушала бурю, ожидая, пока их дыхание успокоится. Его объятия казались чем-то самым естественным в мире.

Впервые за двадцать лет Лорелея была в безопасности.

Сонная, она проводила пальцами по очертаниям его татуировок, восхищаясь работой. Тигр на его груди стоял под азиатским водопадом, дракон горел в огне. Неопалимый.

На другой груди из зарослей тростника выпрыгивали камышовые кошки, тотемный медведь ревел на величественного оленя. Изображения других существ густо покрывали его торс. Странное млекопитающее с кольчатым хвостом. Акула настолько реалистичная, что готова атаковать. Змеи, рыбы, волки, лисы, хищные птицы со стеклянными глазами, индийские слоны с экзотическими отметинами.

Сколько боли, должно быть, он вытерпел, пока эти изображения вбивали в его кожу.

Она коснулась пальцами крошечных губ, призрака губ, закрыв прямоугольник, который они образовывали. Почти единственный рисунок не животного на его теле.

Когда наконец показалось, что молчание слишком затянулось, она спросила:

– Пенни за твои мысли?

Он вздрогнул от изумления.

– Нелепая сделка. Едва ли они так дорого стоят.

– Не для меня.

Его большая ладонь легла на ее волосы, осторожными движениями лениво расплетая ее неплотную косу и вытягивая ее длинные кудри, словно бы эти действия доставляли ему удовольствие.

– Ты избавила меня от мыслей, – проурчал он шелковым голосом. – Подарила мне спокойствие ума.

Она улыбнулась, подумав, что не сделала ничего, кроме как лежала и наслаждалась его телом. Его невероятным, красочным телом.

– Не слишком ли это потревожит твое спокойствие, если я задам тебе вопрос?

Снова этот изгиб, низко через живот. Сокращение точно определенных мышц и сухожилий, означающих его приятное дыхание.

– Ты можешь попросить меня вторгнуться в Китай прямо сейчас, и я найду способ сделать это.

У большинства мужчин это была бы шутка, но у него… никто не мог сказать наверняка.

– Зачем так много татуировок? – Лорелея провела по детально прорисованным лосиным рогам. – Зачем все эти животные?

Рука, гладящая ее волосы, замерла.

– Я был почти везде. Когда я видел этих существ в неволе или в дикой природе, я думал о тебе. Я хотел показать их тебе, и поэтому нанес на свое тело.

Она подняла голову, чтобы посмотреть на него.

– Ты серьезно?

Грач кивнул.

Недоверчиво она принялась рассматривать эти произведения искусства новыми глазами.

– Ты видел всех этих существ? А потом и привез их мне?

– Всех, за исключением дракона, разумеется.

– Разумеется, – эхом откликнулась она, приподнимаясь, чтобы сесть и закутаться в простыню. Ему бы она сказала, что от холода, но на самом деле оттого, что голой она еще чувствовала себя некомфортно.

Лорелея провела ладонью по его коже, скромно прикрыв его мужское достоинство.

– Где ты видел медведя?

– В Монголии. – Он положил руки за голову, рассматривая собственную топографию, словно бы с легкой заинтересованностью. Движение заставило играть его мышцы.

Боже, будь выбор за ней, он никогда не получил бы назад свою одежду.

– А волков?

– В Америке.

– А эту змею?

Он посмотрел.

– Это Черная Мамба, самая смертоносная змея из всех известных человеку.

Она прикрыла свой открытый рот пальцами.

– Ты ее поймал?

– Одна чуть не поймала меня, – уголки его губ тронула легкая улыбка. – В Африке к югу от Сахары.

Таким он ей нравился. Лев в покое, из мышц ушло обычное напряжение. Настороженную пустоту его взгляда согревало нечто почти… человеческое. Живое.

Ей хотелось спросить о его сегодняшних ночных кошмарах или о его мечтах, о будущем. Хотелось узнать, что случилось за прошедшие двадцать лет. Хотелось узнать, что случится дальше.

Но никакая сила на свете не заставила бы ее сказать то, что разрушило бы их первое не чреватое опасностью, страстью или болью общение.

Она хотела только быть в постели с Эшем, деля с ним не имеющую значения, не относящуюся к делу близость. Именно так она влюбилась в него в первый раз.

Теперь, вместо мальчика с холодными глазами и пустым прошлым, он был опытным мужчиной, который видел целый мир. И все же небольшие частички того мира он привез ей.

Одна мысль об этом растопила ее сердце.

– Что это за существо? – указала она на странное млекопитающее с большими глазами, которое, казалось, не вписывалось в чреду охотников, изображенных на теле самого свирепого хищника.

– Это кольцехвостый лемур. – Он провел рукой по ее руке. – Я встретил его на Мадагаскаре. Он последовал за мной через рынок и прыгнул мне на плечо, пытаясь поделиться со мной тропическим фруктом.

– Не может быть!

– Под поделиться я имею в виду, что он его элегантно почистил и сунул мне в глаз.

Лорелея не сдержала удивленный смешок.

– Скажи мне, что ты не сделал ему больно! – воскликнула она.

– Я съел его тропический фрукт, это точно. – Улыбка – хотя, казалось, помимо его воли – не задержалась на его суровых губах. – Тем не менее расстались мы друзьями.

– Ты ведь говорил, что у тебя нет друзей, – съязвила она.

– Среди людей.

Она погладила лемура, чуть левее пупка, и нахмурилась.

– Хотелось бы мне увидеть этих экзотических существ, но я знаю, что этого никогда не будет.

Его пальцы подняли ее подбородок с нежностью, на которую он, казалось бы, не способен.

– Многое может случиться между сейчас и никогда.

Слова, которые она сказала ему ребенком, запылали в ее груди и защипали ресницы, грозя разразиться слезами.

– Правда, – произнесла Лорелея дрожащим голосом. – Но с моей ногой таскаться по джунглям или карабкаться по горам… Я никуда не годна.

– Глупости, – утешил он ее. – Я найму слонов, которые провезут тебя по джунглям, и десять бронзовых мужчин пронесут тебя в портшезе по чужим городам. Арабские лошади доставят тебя через пустыню, и мы повсюду сможем сесть на поезд или мой корабль.

Она фыркнула, жалея, что не настолько глупа, чтобы в это поверить.

– А как насчет тех мест, куда не могут пройти слоны, бронзовые люди, аравийские скакуны, поезда и корабли?

Его игривый взгляд успокоил и согрел.

– Я пронесу тебя.

Вдохновленная безрассудной надеждой, она снова припала к его груди.

– Мы можем уехать завтра? Просто бросить пиратов, и сокровища, и наши имена? Мы могли бы начать жизнь заново.

Его пальцы играли с завитками у ее виска, а на его лице появилось выражение легкого сожаления.

– Я должен найти клад Клавдия, – пробормотал он. – Я обещал своим людям.

– Не мог бы ты просто дать своим людям карту? Чтобы они его отыскали?

– Я должен пройти это до конца, – настаивал он.

– Но почему? Денег у тебя больше, чем можно потратить за пять жизней. Тебе и вправду нужны еще сокровища? Разве эти поиски не слишком дорого тебе стоили? – Лорелея провела пальцами по наполовину разъеденной татуировке. – Они тебя уже однажды едва не убили.

Он посмотрел на нее сверкающими черными глазами.

– Я искал это сокровище еще до того, как перестал быть Дорианом Блэквеллом. Когда я думаю об этом, мне кажется, мое прошлое бьется в железную дверь, отделяющую меня от моих воспоминаний. Мне кажется, если я найду клад Клавдия… Я обрету себя.

Соглашаясь, Лорелея нехотя кивнула.

– Понимаю.

И она действительно поняла.

– А что потом? – почти со страхом спросила она. – Что повлечет тебя, как только ты найдешь, что ищешь?

– Повлечет?

– Ты везде был, все видел. Тебе нечего больше будет завоевывать. Ради чего ты станешь жить?

Его взгляд устремился к окну, посмотреть на шторм, но тот усмирился до легкого дождя.

– Я видел все, – строго сказал он. – Всяких встречал людей. Тех, кто рискует жизнью, чтобы подняться на самую высокую гору или найти источник самого коварного фьорда. Они из кожи вон лезут, чтобы построить самое высокое здание. Или вести добычу в самой глубокой пещере. Они жаждут власти. Славы. Опасности. Азарта. Хотят насмехаться над смертью. Бросить вызов Богу. Господствовать над природой… И только это состояние, эта одержимость заставляет их чувствовать себя живыми.

Она смотрела на него так же пристально, как он на дождь за окном.

– Что-нибудь… из этого заставляет тебя чувствовать себя живым?

– Нисколько.

– Тогда… что? Что?

Он посмотрел на нее так, как будто она почти разочаровала его.

– Как ты можешь не знать?

Атмосфера накалилась.

– Ты любил меня?

В тот же миг, как у нее вырвались эти слова, Лорелея пожалела о них.

Он отвел от нее взгляд.

– Я был молод. Я еще не научился бояться безумия влюбленного идиота.

Наконец слеза выкатилась из-под ее ресниц, и Грач стер ее большим пальцем.

– Слишком поздно для любви, Лорелея. Для меня любовь – не более чем изобретение поэтов. Ее так же легко купить и нарушить, как доверие или верность. Но я понимаю обладание.

Он встал, чтобы приблизить свое лицо к ее, чтобы они снова дышали одним воздухом.

– Ты моя. Вот что я знаю.

– Значит… ты не любишь меня.

Он прижал лоб к ее лбу.

– Я должен это сказать. Давно, когда у меня все еще была способность чувствовать. Давно, когда я знал, что такое страх. Какова любовь. Я должен сказать, что любил тебя до того, как в тот день уехал с Мортимером. Именно тогда, это было в моем сердце, когда я был достаточно молод, чтобы его иметь.

Сквозь боль в его словах слышалась надежда, когда он коснулся ее губами. Если когда-то в его сердце была любовь… возможно, она сможет вернуть ее обратно.

– Это неважно, – утешила его она. – Я люблю тебя. – Лорелея обняла его, дав покрывалу упасть. Она не хотела на него смотреть. Не хотела увидеть в его глазах страх, чувство вины или отторжение. Она прижала свое сердце к его сердцу, свои губы к его губам, и сейчас, когда он двигался над ней, ей казалось, что во второй раз он будет гораздо злее.

Глава двадцатая

Лорелея подвинулась, уступая место Веронике, когда золовка вышла к ней на квартердек понаблюдать за суетой внизу, пока они приближались к пирсу.

– Я никогда не думала, что буду так рада увидеть Саутборн-Гроув. – Вероника прикрыла глаза ладонью как козырьком и посмотрела на ветвящиеся от дома протоки устья.

К собственному удивлению, Лорелея энтузиазма Вероники не разделяла. Едва утром этого дня они покинули замок Бен-Мор, она боролась со странным гибельным предчувствием.

Еще больше ее беспокоило, что, казалось, она такая одна.

Общий настрой на корабле можно было назвать исключительно веселым, если не принимать во внимание подозрительность и недоверие к небольшой группке новых людей Дориана Блэквелла. Тем не менее перспектива скорого обретения сокровища для пиратского корабля была как для не менее меркантильной группы уважаемых матрон перспектива выдать дочку замуж за герцога.

На самом деле Лорелея сильно отвлеклась, наблюдая за выходками восьми маленьких котят, свободно бродящих по главной палубе и подружившихся с грубыми пиратами. Они сильно ее развеселили, когда она увидела огромного парня по кличке Головорез Билл, который весь день носил на плече маленький пушистый комочек и называл своего нового спутника «Маленький Билл».

А Ловкач Родригес едва не лишился глаз, не ведая, что крошечный рыжий полосатый котенок заснул в его шляпе. Пират собрался ее надеть, и дольше не мог оправиться от выскочившего «черта из табакерки», чем от физического урона. Он и рыжий котенок, казалось, заключили мир, и он даже положил шляпу обратно на стол, на случай, если «гатито» снова потребуется сиеста.

Барнаби привязал к ремню леску с красной кисточкой размером с мышку на конце и расхаживал по палубе, занимаясь своими делами. Охотясь, котята гурьбой устремились вслед, наскакивая на приманку со смертоносным энтузиазмом.

К тому времени, когда пароход вошел в залив, у всех котят уже были клички, данные тем или иным пиратом. Если Лорелея правильно помнила, там были Маленький Билл, Гатито, Катжи, Неко, Икати, Баст, Белый Ублюдок и Джим.

Сначала Лорелея думала, что у каждой клички есть история, но разочаровалась, когда Барнаби сказал, что самые экзотические клички – просто вариации слова «кошка» на разных языках.

«Разумеется», – вздохнула она про себя.

Мужчины.

Когда они приблизились к берегу, Лорелея вновь поразилась красотой собственного дома. Вдалеке, поднимаясь на том же ветру, собиралась стая тысяч скворцов, рисуя в светло-голубом небе танцующую картину.

Нежный и сладкий морской воздух бросил выхваченную из косы Вероники прядь через плечо Лорелеи.

Когда она увидела своего красивого мужа, стоящего под ней на носу корабля и наблюдающего за теми же птицами, она поняла, что они словно возвращались в прошлое.

Лорелея подумала о том, что под этим дорогим черным костюмом. Гигантские вороньи крылья, охватывающие мышцы. Шрамы. Страсть и боль. Смелость и даровитость. Все то, что сделал этот мужчина. Что сделал ее мужчина.

– Ты его любишь? – прошептала Вероника.

– Люблю, – ответила Лорелея и, возможно, даже удивилась сама. Это был ответ на вопрос, который ей не задали в день свадьбы. – Я… я думаю, любила всегда.

– Ты говорила ему?

– Да.

Вероника заколебалась. Прикусила губу.

– А он тебе?

Лорелея пыталась не позволить себе понуро опустить плечи.

– Он доказал мне свою привязанность, и не просто словами. Гораздо лучше.

– Наверняка… – произнесла Вероника не так убежденно. – Кто бы мог подумать, что мы с тобой будем искать сокровища? Что нас вовлекут в пиратское приключение?

– Я рада, что ты решила считать это приключением, а не суровым испытанием.

Вероника указала на Грача, к которому только что подошел Блэквелл. Морской бриз донес до дам если не слова, то мужские голоса.

– Я считаю, твой Грач прав в одном: он сделал мне одолжение. Знаю, как дико с моей стороны это говорить, но боюсь, не убей он Мортимера, однажды я сделала бы это сама. Или попыталась бы. А так кровь на руках у него… Думаю, мне следует его за это поблагодарить.

Лорелея погладила любимую подругу.

– Вряд ли кто-нибудь еще больше заслужил то, что получил…

– Разумеется. – Веронике показалось удивительным слышать от Лорелеи эти слова, но она никак их не прокомментировала. – Думаю, когда все закончится, я вернусь в свою семью и сделаю вид, что скорблю. Хотя уж точно я предпочла бы что-нибудь другое.

– Я надеюсь, ты все еще считаешь меня своей семьей, – крепче обняла ее Лорелея.

– Дорогая, конечно, считаю. – Вероника нежно поцеловала ее в висок.

– Ты можешь остаться здесь, – предложила она.

Вероника бросила взгляд туда, где Монкрифф сворачивал цепи, весившие почти столько же, сколько он сам.

– Думаю, что это неуместно, по крайней мере до тех пор, пока не утихнут страсти в связи со смертью Мортимера. Кроме того, почем знать, кто унаследует Саутборн-Гроув?

Лорелея нахмурилась.

– Я об этом не думала. Полагаю, какой-нибудь дальний родственник.

Вероника криво усмехнулась.

– Вдова в моем возрасте, представляешь?

– Не больше, чем пирата рядом с собой.

Они засмеялись, пока Лорелея не опомнилась и не повернулась к сестре.

– Знаешь, тебе не обязательно возвращаться в семью. Тебе будет назначена вдовья пенсия, и, конечно, в качестве компенсации за все это… приключение… будут предложены какие-то деньги, которые я получу в сожительстве с Грачом. Хотя я понимаю, пережитое тобою за последние годы никакое вознаграждение не покроет. Когда я думаю о том, как ты страдала… – Лорелее пришлось сглотнуть подступивший к горлу комок вины.

– Давай больше не будем об этом, – произнесла Вероника с вымученной улыбкой, не коснувшейся ее встревоженных глаз. – По зрелом размышлении, я думаю, что не вернусь в семью. – Она склонила голову на плечо Лорелеи. – Но я сама пробьюсь в этом мире. У вдовы в обществе куда больше свобод, чем у жены или девицы.

– Куда ты отправишься? – спросила Лорелея.

– Я всегда хотела найти свое место в парижских модных салонах, – мечтательно проговорила она.

– Так и поступай.

– Я верю, что смогу.

– У каждой из нас начинается новая жизнь… почему это пугает? Как будто это конец?

Вероника на мгновение задумалась.

– Кое-какие счастливые концы не лишены привкуса грусти.

– Думаю, да. – Лорелея посмотрела на двух похожих мужчин на носу корабля, их темные головы теперь склонились над картой. В таком ракурсе они казались близнецами. Если не считать повязки на глазу Блэквелла, их было трудно отличить друг от друга.

– Интересно, кто из нас на самом деле ревнивее, – раздумчиво протянула Вероника. – Мужчины или женщины?

Размышляя о том, что натолкнуло Веронику на этот вопрос, Лорелея проследила за ее взглядом и увидела Монкриффа, Барнаби и еще нескольких человек, стоящих на палубе и хмуро уставившихся на людей Черного сердца из Бен-Мора.

Выразительность сцены нарушали шумные котята.

Лорелея весело рассмеялась, привлекши взор пары темных глаз, согревший ее кожу воспоминаниями о прошлой ночи.

– Я опасаюсь, что женщины не уступят мужчинам, а мужчины – женщинам.

– Думаю, они стоят друг друга.

С левого борта под серым каменным исполином Саутборн-Гроув примостился портовый городок Истон-он-Си. Три острова, Мерси, Оси и Терси, как часовые присели на приливных плавучих причалах. Мерси и Оси были плоскими островами с множеством скучных песчаных пляжей. Ей показалось, что, если прищуриться, Терси напоминал спину наполовину погруженного в воду свернувшегося вокруг своих сокровищ спящего дракона. Волны разбивались о скалы, посылая тем, кто осмелится подойти, белые брызги предостережения.

Интересно, что они обнаружат там завтра? Древнеримский клад? Прошлое подвергавшегося пыткам мужчины? Или нечто бесконечно опаснее?

Грач наконец понял, почему люди умоляли его сохранить им жизнь.

Даже самые хладнокровные злодеи, закрывавшие глаза на страдания слабых, отчаянно молили о пощаде, прежде чем он покончил с ними.

Он не понимал, почему, долгие годы. Они должны были знать: если их не нашел ни Бог, ни дьявол, найдет он. И когда найдет, к тому моменту, когда он с ними покончит, они будут умолять об аде.

Но они, тем не менее, пытались выторговать себе жизнь. Кричали. Убеждали. Молили.

Он считал их жалкими.

До сего дня.

Ему больше не нужно ломать над этим голову. Он понял: все боятся смерти, когда им есть что терять. Их сердца привязаны к жизни, к чему-то, имеющему для них ценность, и мысль о потере этого становится нестерпимой.

Он забирал у этих людей все – власть, деньги, землю, титулы, отмщение, – но на самом деле ничего для себя не желал. В этом состояла его подлинная трагедия. Он начинал как вор, стал рабом, затем захватчиком, лордом и, наконец, королем пиратов. Все это время его мучило непонимание. Часть его всегда считала, что если лезвие, штык или пуля найдут его грудь, ущерба ему не будет.

Потому что у него нет сердца. Лишь тело, ограждающее бездонную черную пустоту, которую не могла заполнить никакая бесконечность приобретений.

Господи, помоги ему, он так заблуждался! Сейчас он это знал. Сердце у него было. Все это время оно жило в другом месте…

Он оставил его здесь. В Саутборн-Гроув.

Понемногу Лорелея возвращала его ему, осколок за осколком.

Хотел ли его вернуть он? Не особенно. Но он хотел Лорелею настолько, чтобы страдать от ее вопросов к нему.

Грач страстно желал ее двадцать лет. Теперь, когда он познал ее, взял ее, занялся с ней любовью… его словарный запас не настолько расширился, чтобы он нашел слово, способное выразить, что с ним сделает расставание с ней.

Он стоял в своей старой комнате в Саутборн-Гроув и размышлял о мрачном свете, отбрасываемом устьем реки Блэкуотер и морем. Теперь он понял, что значат эти слова.

Nigrae Aquae. Черная Вода.

На востоке ветвящиеся рукава устья делались чернильными, змеясь хаотичным лабиринтом под быстро теряющим цвета небом. С этой стороны поместья темный холм небосвода уже начали прокалывать звезды, хотя на западе за горизонт все еще цеплялась серая полоса.

Грач снова хотел Лорелею; тот хам, каким он являлся, хотел растянуть ее прямо поверх вещей, хотел на коленях, на спине, над ним, под ним, сбоку от него. У стены…

«Господи». От расстройства он резко провел ладонью по лицу, потом по волосам.

Он жаждал заявить свои права на каждый ее дюйм. Своим ртом. Своим членом. Мог продержать ее следующие десять лет голой, наверстывая прошедшие двадцать. Слушая ее голос, единственный в мире звук, способный успокоить его безудержный гнев или взволновать его сонную душу.

Ее хрупкая невинность напомнила ему о том, каким он был дьяволом. Ненасытным зверем. Ужасающим злодеем.

Он сделал все возможное, чтобы сосредоточиться на поисках. Поглядеть на Дориана, Монкриффа и его команду, когда они с кропотливой дотошностью планировали подход к острову Терси и раскопки на нем. Но только, черт побери, если бы на его корабле не бродила Лорелея, отвлекая своей красотой. Она целую вечность стояла на палубе полубака со своей привлекательной сестрой. Непонятно, как вообще на этом корабле кто-то мог что-то делать.

Когда она коснулась мочки уха, он вспомнил, как кусал ее, когда входил в нее сзади. Когда она оперлась рукой на бедро, он увидел его сквозь складки ее одолженного платья. Его рука горела от воспоминания о его бледном абрисе под ладонью, когда он задавал им ритм. Когда она наклонилась погладить одного из чертовых котят, он едва не перелетел через перила при виде ее ягодиц.

Ему около сорока, а тело реагировало как у одурманенного подростка. Возбуждение не покидает его весь день – одного ее взгляда достаточно, чтобы в брюках стало тесно.

Когда вокруг столько его людей, Грач не мог все время проводить в постели. Его подмывало просто выбросить их всех в море и уединяться с Лорелеей в любом месте своего корабля, где только заблагорассудится.

Останавливали его только ее слова, сказанные сегодня утром после того, как она встала с постели. Его маленькая жена в интимной нежности, но, не слишком церемонясь, призналась ему, что утро никогда особенно не любила, когда он потребовал объяснить, почему она вздрогнула и в сонной лени не успела этого скрыть.

Поэтому, вместо того чтобы по прибытии в Саутборн-Гроув увлечь ее в первую же комнату, в которой есть кровать, он согласился с планом разрешить ей объяснить его присутствие здесь.

Он не мог не признать, что история, придуманная ею и Дорианом, проста и убедительна. Он должен был стать ее давно потерянным двоюродным братом, Эшем Везерстоком, европейским герцогом. Предполагалось, что он спас ее от подлой хватки Грача и привез обратно, чтобы теперь, когда Мортимер Везерсток встретил преждевременную гибель, осмотреть свои новые британские владения. Эту историю подтверждают лишь немногие из оставшихся слуг, которые могли вспомнить родственника по имени Эш Везерсток, жившего в Саутборн-Гроув пару десятилетий назад. Дальний родственник, если им не изменяет память, выздоравливал здесь после трагического несчастного случая.

Слуги были так рады возвращению Лорелеи и Вероники, а заодно приезду печально известного Черного сердца из Бен-Мора, что едва обратили внимание на своего предполагаемого нового хозяина, не считая нескольких слов формальной вежливости и скептических взглядов.

Он тотчас отступил в тень, позволив Лорелее получить причитавшееся ей обожание. Сначала он дважды проверил подготовку к завтрашней вылазке, а затем перекочевал сюда. В комнату, где впервые услышал ее голос.

В то место, где он фактически родился. Обиталище его первых воспоминаний.

Ее голос.

«Она меня любила?»

«Любовь» – слишком прирученное слово. «Одержимость» – слишком пошлое понятие.

«Обожание» могло подойти. Немного приблизиться по смыслу…

Волнение в теле и жар в крови предупредили Грача о ее приближении задолго до того, как ухо уловило шуршание юбок или звук неровной походки.

У него напряглась каждая мышца, поднялся каждый волосок на теле от узнавания Лорелеи. Как всегда. Как будто к нему у нее было электромагнитное притяжение, ее близость заряжала воздух между ними, заставляя его подойти ближе. Прикоснуться. Прижать к себе.

Ему ничего не оставалось, кроме как подчиняться.

– Я подумала, что могу найти тебя здесь, – пробормотала она.

Он сунул кулаки в карманы.

Она встала рядом с ним, глядя в то же окно.

Близко. Она была слишком близко. Он чувствовал запах моря в ее волосах и исходящий от ее теплой кожи аромат сиреневого мыла, которым она мылась сегодня утром.

У него свело челюсти.

– Я прихожу сюда все время, – призналась она. – Я смотрю на горизонт и понимаю, почему люди считали, что за морем край света. Думаю, я знала, что ты где-то там. Что нас разделил океан. Ты чувствовал это издалека в моем сердце.

Сдерживаемая тоска в ее голосе пронзила его, но Грач продолжал смотреть на темную воду, веточки и ветви.

Ее плечо коснулось его руки.

– Море зовет мужчину, или как принято еще говорить. Интересно, может ли он не отозваться?

– У меня не было выбора. – Губы у него едва шевелились, но горькие слова пронзили воздух как лезвия.

– Знаю. – Лорелея положила голову ему на плечо. – Я всегда спрашивала себя, почему нечто столь непостижимо большое, столь смертоносное, столь враждебное человеку может отнять у нас то, кто мы есть. То, что мы любим. Ту землю, на которую мы опираемся. – Она подняла свою золотую голову, чтобы взглянуть на него, и ее взгляд был похож на первое рассветное тепло. – Как храбры вы, мужчины, связывающие свою жизнь с морем.

Храбрость тут ни при чем.

– Несколько лет назад я встретил в Танзании святого человека. Его люди считают, что мы все были морскими существами. В один прекрасный день мы, стремясь выжить, вышли на сушу, но это было не так давно. Он утверждает, что когда море зовет нас, оно зовет нас не прочь из дома, оно зовет нас домой. В тот дом, в который мы никогда не сможем вернуться.

– Мне это нравится, – прошептала она. – Зов домой – самый мощный.

Он не мог не согласиться.

Вытянув руку, Лорелея прижала ладонь к окну, где в отдалении простым пятном виднелся остров Терси.

– Как ты думаешь, вы найдете клад Клавдия прежде, чем вас обнаружат?

Он неопределенно пожал плечами.

– Дориан – граф. Он имеет большое влияние, а я всегда перехитрю, опережу или одолею любого, кто попытается остановить или подчинить меня. С Монкриффом и моей командой, а также с Дорианом и его людьми мы сможем без труда найти и вывезти сокровища.

Тень пробежала по ее тонкому лицу, как будто Лорелея мучительно пыталась что-то вспомнить. Повернувшись к нему, она спросила:

– Этот Монкрифф… ты ему доверяешь?

– Доверие для дураков, – отрезал Грач. – Недостаточно для построения партнерства. Но можно положиться на взаимный личный интерес. Жадность других меня никогда не подводила.

Он хотел стереть морщинки беспокойства с ее лба, когда она ему моргнула.

– Как мрачно.

– Это не мрачность, это реализм. В жизни все именно так.

Он тронул ее взглядом всюду, где хотели руки.

– Вот какой я. – Он предупреждал ее. Предостерегал, что близок к тому, чтобы сорваться. Не мог ее не тронуть.

– Люди меняются, – осмелилась произнести Лорелея.

Надежда в ее пристальном взгляде вызвала привкус горечи у него во рту.

– Лорелея, меняются не люди, только обстоятельства.

– Ты изменился, – настаивала она. – Потому что измениться тебя заставили обстоятельства. Разве это не означает, что ты снова мог бы стать тем, кем ты когда-то был?

– Ты на самом деле в это веришь?

– Время – великий целитель, или как там говорят, – криво улыбнулась она. – Я в тебя верю. Ты не веришь в меня?

Он не знал, как ответить на ее вопрос. Не мог заставить себя сказать ей, что она не должна в него верить и что он не может позволить себе верить или даже просто на что-то надеяться.

– Меня просили поверить многому… – начал он. – Слову человека. Его обещанию. Его Богу. На небесах и в аду. – Он на шаг отступил от окна, подальше от ее манящего аромата и губ сирены. – О рае не знаю, но ад существует. Бо́льшую часть своей жизни я провел в нем. – Он проигнорировал ее горестный вздох. – Но пройдя через все это… Через все, что со мной сделали, я всегда верил только в одно.

– Во что? – прошептала она.

– Что солнце будет садиться на западе и что я приду за тобой.

Ее лицо сделалось таким мучительно милым, что ему пришлось отвести взгляд или признать себя побежденным.

Она потянулась к нему, и он отступил дальше, положив на нее руку.

– Будь моей. – Его голос звучал хрипло и грубо, даже для его собственных ушей, но стремление услышать ее ответ заставило его выйти за пределы рациональности. – Отдайся мне.

Она посмотрела на него так, будто он сошел с ума.

– Но я уже отдалась. Трижды, если быть точной. Я пытаюсь отдаться еще раз, но ты отстраняешься.

– Не телом, черт возьми! – Он запутался. Может, если бы она не стояла так близко или не казалась такой желанной… Возможно, будь они в другой комнате. Той, что не вызывала счастливых воспоминаний, единственных в его беспощадной жизни. – Лорелея, будь моей женой, – выпалил он. – Без всякого… принуждения. Или силы. Или страха. Просто… согласись быть моей.

Боже, это была самая большая нелепость, которую он когда-либо произносил вслух. Его кожа была одновременно горячей и бледной. Он задыхался как от безрассудства, так и от отчаяния.

– Если я смогу называть тебя Эш, тогда зови меня своей женой, – с торжествующей улыбкой поставила условие Лорелея.

– Это не торговая сделка! – возмутился он.

Она подняла брови.

– Неужели?

Грач долго смотрел на нее, прежде чем смог произнести ответ. Он хотел снять свои доспехи. Разве он существо из стали и камня, а не мужчина из плоти и крови, который так страстно ее жаждал?

– Что ж, хорошо, – наконец согласился он. У него когда-нибудь был выбор? Мог ли он ей в чем-нибудь отказать? – Теперь, когда я знаю, кто я, я знаю, кем я не являюсь. Я не Дориан Блэквелл. И я… больше не хочу оставаться сотворенным целой жизнью без тебя монстром. Может быть, со временем я смогу стать тем, кем ты хочешь. Но ты… ты должна показать мне, как.

Не глядя на выставленную против нее руку, Лорелея кинулась к нему. Бросив на него свое маленькое теплое тело с опасно заразительным рвением.

– Мы наконец могли бы начать нашу совместную жизнь, как только ты найдешь свое сокровище.

Он уже нашел его.

Подхваченный потоком ее эмоций и своим желанием, Эш прижал губы к ее приглашающему рту и привлек ее к себе в объятия.

Желание ударило в голову со всей силой боевого молота, срывая дыхание в груди. Годы забытых вожделений взлетели на поверхность, ошеломив его чувства. Все, что делало его смертоносным и свирепым, встрепенулось, чтобы потребовать Лорелею. Чтобы быть прирученным ею.

Но он не мог так поступить. Не с этим кротким существом в его руках. Она была противоположностью бесконечной битве боли, которую он преодолевал только силой воли и тела. Его Лорелея была пьянящей и теплой там, где он был напористым и твердым. Вместо того чтобы стремиться отомстить, она выжила благодаря выносливости. Несмотря на собственные трудные сражения, она лечила своих маленьких подранков со всей заботой, на которую была способна.

Ее губы разомкнулись под его ртом. Приглашающе. Податливо.

Боже, что он мог сделать с ее ртом.

С резким протестующим стоном он оттолкнул ее от себя.

– Не сейчас, – задохнулся он. – Не сегодня ночью.

Она стояла там, где он ее бросил, и ее черты исказились болью. Губы припухли и блестели. Глаза затуманены – как ему хотелось верить – желанием.

– Ты… меня не хочешь?

– Боже, Лорелея, – зарычал он, стирая с губ ее сладость. – Не будь столь наивна!

Глаза у нее округлились прямо как у совы, на ресницах собрались слезинки.

– Что… я… ты только что сказал…

Он схватил ее ладонь и положил на свой пах, где в брюках напрягся член, отчаянно пытаясь ткнуться в любую часть ее тела. В губы, в руки, в зад, в лоно. Он возьмет все, прежде чем их разлучит смерть.

– Это похоже на отсутствие чертового желания? – заскрежетав зубами, спросил он.

Ее глаза потемнели, как море, взбаламученное разгневанной Калипсо. Краска залила щеки и губы, кровь вскипела в жилах.

– Нет, – выдохнула она, ее пальцы дернулись на нем. – Но тогда… почему?

– Я сам не свой, – предостерег он. – А тебе все еще нужно оправиться от прошлой ночи. Ты сказала это утром.

К его величайшему изумлению, она усмехнулась.

– Это уже происходит, – удивилась она, подходя ближе.

Он покосился на нее, пытаясь понять, что она имела в виду. Его жест должен был ее шокировать, однако все вышло иначе. Он чертовски долго собирался с мыслями, в то время как застенчивые пальчики уже сквозь ткань теребили его ствол.

– Совсем недавно ты утверждал, что мое неудобство не имеет значения, – произнесла Лорелея торжествующе.

Он закрыл глаза под напором нахлынувшего при мысли об ее ужасе чувства вины. Всего несколько дней назад он вел себя с ней как настоящий варвар… а теперь этот варвар кричал, чтобы его отпустили.

– Вот что я скажу. – Эш стряхнул ее запястье. – Это продлится не несколько минут. На твоем месте я нашел бы крепкую дверь, затворил бы ее и запер. Теперь, когда я вкусил тебя, я – тот эгоистичный ублюдок, которым я являюсь, – хочу всего.

Его ноздри раздулись. Казалось, в его груди не хватает воздуха, когда он заметил, как у нее сбилось дыхание.

– Думаешь, я тебя меньше хочу? – с вызовом бросила она. – Менее безумно или дико? Что после прошлой ночи я хочу тебя меньше, чем ты меня?

– Знаю, что ты меня хочешь.

Однако все, что она могла себе вообразить, не могло сравниться с одолевавшим его желанием.

Подойдя к нему, Лорелея мягко опустила руку и тотчас сжала его член.

– Я могу взять его, Эш, – прошептала она низким от желания голосом. – Я могу взять тебя. Всего целиком.

– Лорелея. – Его последнее предупреждение было усилено мольбой. Кто эта женщина перед ним? Эта соблазнительница?

Эта богиня?

– Ты не знаешь, что причинишь себе боль, – прохрипел он, удерживая ее податливые пальчики.

Другой рукой она потянулась к его шее, притянув его голову к себе для обжигающего поцелуя. Одичавшая красавица смахнула с себя невинность, лишив его дара речи.

– Вероника рассказала мне, как доставить тебе наслаждение, которое не причинит мне боли.

Когда она опустилась на колени, он утратил способность двигаться.

Лорелея поняла, что в этом была сила. Вероника не потрудилась сказать.

Этот зверь в черном костюме. Этот первобытный свирепый самец был в ее власти. Это ее рука поглотит его. Ее губы возьмут его.

Он произносил ее имя, но изо рта не вырвалось ни звука. Его ноздри раздувались, но он остался недвижим, в его глазах кипела безудержная похоть и что-то еще, что разбивало ей сердце.

Выдох, вырвавшийся у него из горла, когда она освободила его от брюк, пронизывала боль.

Она почти забыла, каким пугающе огромным может казаться его член. И тот сделался великолепно твердым, едва она обвила ладонь вокруг его толстого основания. Рот у нее наполнился слюной, когда она согрела дыханием всю его длину.

– Лорелея, – застонал он. – Ты не…

Слова вырвались у него из горла резким криком, когда в пошлой пародии на поцелуй ее губы сомкнулись на его естестве.

Его плоть пришлась ей по вкусу. Соль, мускус и что-то еще настолько опьяняющее, что у нее слегка закружилась голова.

У него вырвался еще один отчаянный звук. Уже неприкрытая мольба.

Влажными губами она медленно скользнула по его гладкой, бархатной головке и, позволив мягкому гребешку пройти над языком, впустила ствол внутрь, пока тот не уперся в ее задний свод неба у самого горла.

Она почувствовала, как у него задрожали колени, и в ней взвилась волна победной женской похотливости. Она до предела опустила челюсть и, прикрыв зубы губами, потащила эти губы вперед, насколько могла, оставляя за собой влажные следы нечестивого возбуждения.

Несмотря на его отчаянное рычание и несвязные ругательства, она не спешила. Она продолжала ритмично исследовать его ствол пальцами и заглатывать его все глубже. Ее язык обнаружил под тонкой кожей захватывающие очертания вен и, лаская, набросился на них.

Его ладонь легла ей на голову. Сильные требовательные пальцы испортили ей прическу, погрузившись в волосы и сжавшись в кулак.

Что-то скользкое и сочное излилось из него, ослабляя скольжение ее губ.

Лорелея жадно наслаждалась его прерывистым дыханием. Посмотрев ему в глаза, она увидела черный ад. Он оскалил зубы, как волк, и его хватка в ее волосах стала скорее властной, чем взыскующей.

Он хотел потешиться силой? Эта мысль встревожила и испугала ее.

Она обхватила его бедра, начавшие легкие инстинктивные толчки, поспевая за ее ритмом. Она изменила темп, отстранившись настолько, что член с непристойным звуком выскочил у нее изо рта.

– Тебе следует вести себя прилично, – повторила она слова, сказанные в их брачную ночь, игриво облизнув его плоть.

Отрывая пальцы от ее волос, Эш разразился проклятиями, и не только на английском.

Довольная, Лорелея вновь приняла его, настолько глубоко, насколько могла, по кругу лаская языком набухшую головку и возобновляя движения рукой в прежнем ритме.

Он что-то говорил. Похотливое. Требовательное и унижающее. И это не значило ничего. Ее не заботило. Она наслаждалась им, интимностью, греховностью этого действия.

Это было то, что она могла дать мужчине, у которого было отнято все.

Он стал невообразимо больше у нее во рту. Горячее. Вена внизу его члена начала пульсировать.

– Хватит! – выдохнул Эш. Непроизвольные содрогания и рывки его бедер становились все безумнее. Отчаяннее. – Если ты не остановишься… я…

Она знала, что произойдет. Он изольет ту же субстанцию, которой заполнил ее лоно прошлой ночью.

Она была готова. Она хотела этого. Хотела его.

– Нет! – Схватив ее за волосы, Эш на сей раз слегка отвел ее шею назад, вновь высвободив член у нее изо рта.

– Стой, – задыхаясь, произнесла Лорелея. – Все хорошо. Это…

– Я скажу тебе, что это, – мрачно произнес он, поднимая ее с колен и таща ее к кровати. – Теперь моя очередь.

Сила его необузданной страсти обрушилась на нее ни с чем не сравнимой мощью морской бури, бросив ее на кровать и задрав ее юбки.

Он зарычал, увидев, что на ней нет нижнего белья. Лорелея без угрызений совести позаимствовала платье у графини Нортуок, но ее белье надеть не могла.

Он грубо раздвинул ей ноги, и она приготовилась к наслаждению, которое наверняка доставят его пальцы.

– Ты так чертовски красива. – Его голос сделался ниже, грубее. – Мне нужно попробовать тебя.

– Что?

Он не имел в виду?..

Без предупреждения сильный влажный язык вторгся в ее лоно, сорвав все протесты вместе с дыханием. Наслаждение, вызванное порочным поступком, потрясло Лорелею с такой невероятной силой, что у нее инстинктивно поджались колени.

Сильные руки Эша обняли ее бедра, его рот впился в ее сердцевину, губы исследовали податливые гребни плоти и пульсирующую вершинку над ними.

В отличие от мозолистых, умных пальцев, его язык был теплым на ее чувствительном лоне, гладким и восхитительно влажным. Он лизал и скользил посреди ее становящейся более скользкой гладкой кожи, оставляя за собой след пульсирующего наслаждения.

Это было нечто, к чему Вероника ее никак не подготовила. Этот шокирующий, позорный акт. Нечто настолько безличное и сакральное… Потому что в человеческом опыте не может быть ничего до такой степени небесного.

Лорелея моргнула, глядя на пляшущую между ее бедрами темную голову, ее нутро дрожало и болело. Если глубины физической боли и страданий так остры, так ужасно сильны, разве не таковы должны быть и мгновения наслаждения?

Разве они оба не заслужили это?

Он тронул чувствительный бутон, средоточие ее вожделения. Его язык ласкал, губы сжимали его, с явным восторгом игриво дразня. Трепет блаженства пронзил Лорелею с такой силой, что пальцы искали и хватали его за волосы, настойчиво дергая их.

Его благодарные вздохи щекотали, высвобождая поток желания. Она не могла сдержать подступающее хныканье, потом хриплый крик, когда ее удовольствие распустилось под его искушенными губами. Пальцы ног подвернулись в носках, а душа запела. Ритм, настолько древний и первобытный, слился с танцем его языка, пока экстаз толчками не вырвался из лона, достигая самих костей и песней разливаясь в крови.

Ее тело напрягалось в его железной хватке, конечности забились, а бедра прогнулись под ним. Позже она устыдилась своего обращения в это необузданное существо бессмысленной, сладострастной похоти. Отказа от скромности или достоинства в пользу страстного желания и этого всепоглощающего упоения. Блаженство превратило ее в скверну дрожи и судорог. Она стала невесомой, одновременно созданной и уничтоженной его непрекращающимися мучительными волнами.

Лорелея издала несколько беспомощных всхлипов, когда ощущения достигли пика, столь неописуемого, что она сомневалась, что тело сможет выдержать.

Словно почувствовав, что оглоушил ее, Эш поднял голову, позволив ее бедрам снова упасть на кровать. Он подполз к ее телу, облизывая свои блестящие губы, как довольный кот, его глаза блестели от вожделения.

Ее мышцы, сытые и тяжелые, растаяли под ним.

– Ты это имела в виду? – строго спросил он. – Ты можешь взять меня всего?

Вздохнув, Лорелея со страстью, неожиданной даже для нее самой, обняла его широкий торс, сердце сжалось от любви.

– Каждую частичку тебя.

Эш погрузился в нее, растягивая неискушенные мышцы теплыми толчками. Сначала ее все еще пульсирующее лоно поддавалось неохотно, но второе движение было более быстрым, более влажным, и он не останавливался, пока не вошел до предела.

– Да, – прошипела она ему в ухо, когда он зарылся лицом ей в волосы. – Пожалуйста.

Но не эта настойчивая мольба заставила его задать размашистый укачивающий ритм, стремительно катапультировавший их обоих к звездам. А то, что Лорелея прошептала дальше. То, что она прокричала, прежде чем интимные мышцы сжали его в еще одном оргазме:

– Эш.

Глава двадцать первая

– Лорд и леди Саутборн.

Эш не признал обращение как адресованное к ему, пока Лорелея не спросила:

– Что, Дженкинс?

Эш поднял взгляд от места, где он, Лорелея, Монкрифф и Блэквелл склонились над картой, внимательно слушая ее соображения о том, как безопасно подойти к острову Терси.

– Я устроил инспектора Скотленд-Ярда в гостиной. Он настаивает на том, чтобы поговорить с вами обоими. – Доставив неприятное сообщение, Дженкинс щелкнул, как наемный солдат, каблуками и вышел.

Конечно, какого-то полицейского расследования они ожидали. В конце концов, Мортимер Везерсток, пэр Англии, был недавно убит практически прилюдно. А его жена и сестра похищены печально известным Грачом, и спустя три дня домой ее вернул неизвестный двоюродный брат сомнительного европейского происхождения.

Эш Везерсток.

Боги, все это время он настаивал, что мальчик мертв, а теперь пришлось его воскресить. Здесь. В Саутборн-Гроув. Еще раз.

Грача, когда он убивал Мортимера, из-за капюшона никто хорошенько не разглядел, а в лицо его знали очень немногие, и еще меньше было живых свидетелей, чтобы о нем рассказать.

Отчасти поэтому их и сопровождал Дориан Блэквелл – чтобы помочь. Он обладал беспрецедентным влиянием в Скотленд-Ярде, в парламенте, во всех правильных общественных кругах и, что гораздо важнее, во всех неправильных. Иметь такого человека, называть его братом – преимущество во многих отношениях, которые Эш не мог сполна оценить при данном стечении обстоятельств.

– Скотленд-Ярд? – опасливо нахмурилась Лорелея. – Я думала, нам предстоит вытерпеть только местного мирового судью.

– Нам ни за что не следовало покидать корабль, – проворчал Монкрифф, уже приправив свой чай спиртным из соседнего графина. – Зачем кому-то ехать сюда из Скотленд-Ярда, если они не обнаружили дыр в нашей наскоро сколоченной преступной схеме?

– Он всегда такой? – Блэквелл указал большим пальцем на хмурого старшего помощника капитана.

– Нет, – усмехнулся Эш. – Обычно куда самоуверенней.

– Да поможет тебе Бог.

– Если только она.

– Она? – спросил Блэквелл.

– Я всегда считал, что шторма, корабли и Бог – чисто женская триада.

– Это многое объяснило бы…

– Теперь не время для шуток, – вторглась в их заговорщический обмен улыбками Лорелея, вступаясь за покрасневшего Монкриффа, в то время как на ее лице застыло тревожное неодобрение. – Тебе может угрожать серьезная опасность со стороны закона.

Эш погладил ее по щеке, жаждая поцеловать эти губы и вернуть на них улыбку.

– Дорогая, таким как мы постоянно грозит опасность со стороны закона… или тех, кто любит изображать из себя представителей такового.

– Как вы думаете, они собираются угрожать нам Ньюгейтом? – небрежно бросил Дориан, стряхивая невидимую пылинку со своего манжета.

– Даже не думай об этом, – с такой же невозмутимостью ответил Эш. – Возможно, на сей раз будет виселица.

– Или расстрел.

– Полагаю, они могут возродить практику расчленения и четвертования. – Эш поднял на Лорелею далекий от раскаяния взгляд. – Боюсь, мои нижние четверти наиболее желанны.

– На пустых пиках на Лондонском мосту две наши головы рядом выглядели бы абсолютно зловеще, – предположил Блэквелл.

– Отличное замечание. Думаешь, они оставят тебе повязку на глазу?

– Такова была бы моя последняя просьба.

– Точно. По-моему, было бы весьма наглядно.

Лорелея резко, по-звериному вскрикнув, схватила его за обшлага.

– Ты не понимаешь, что это значит? – яростно рванула его она. – Они могут забрать тебя отсюда в цепях! Я снова могу тебя потерять. На этот раз навсегда. Как ты можешь вести себя так, будто твоя казнь – всего лишь шутка?

Эш, напуганный угрозой истерики, тотчас протрезвел.

– Я шучу, потому что мысль о том, что кто-то сможет забрать меня от тебя, смешна.

Он накрыл ее ладони своими, тронутый тем, как у нее от страха задрожали пальчики.

– Целый контингент бандитов Скотленд-Ярда нас не одолеет, – небрежно успокоил Лорелею Дориан. – Им придется привести армию.

– А мы увидим приближающуюся армию и совершим побег, – дополнил Эш, запечатлев поцелуй на ее тревожно нахмуренном лбу. – Брось, все хорошо. Давайте оставим эти разговоры и подумаем о наших планах. Мы охотимся за сокровищами.

– Без меня, – зарычал Монкрифф, смахивая с буфета графин. – Я предпочел бы вылизывать задницу последней шлюхе, чем находиться в одной комнате с сотрудником лондонской столичной полиции.

– Не могу сказать, что виню тебя, – сказал в спину уходящему Блэквелл, прежде чем обратиться к Эшу: – Думаю, он не слишком меня любит.

– Сильнее всего на свете он любит себя. – Эш смотрел вслед Монкриффу, пока тот не исчез на задней лестнице. – Хотя, полагаю, мне следует напомнить ему, где его место.

– Возможно, тебе вместо этого следовало бы уверить его, что его месту рядом с тобой ничто не угрожает. – Лорелея украдкой бросила взгляд на его нового соучастника преступления.

– Твоя жена – умная женщина, – признал Блэквелл.

Эш посмотрел на нее. Ее маленькая ладонь пожимала его руку, но он выпустил ее и направился длинным мраморным залом из библиотеки до гостиной.

В глубине души он ожидал увидеть армию. Или удар топора палача при входе. Может быть, к нему домой пришел сам дьявол. Потому что сегодня он проснулся, обнимая ангела. Ее мягкие кудри струились по его торсу золотым водопадом. Ее дыхание согревало его, а ресницы дрожали у него на груди, пока она спала.

Впервые за двадцать лет он почувствовал себя оседлым. Нет, больше. Он почувствовал, что пришел домой.

Даже когда под ее головой рука у него занемела, он понял, что скорее откусит себе конечность, чем побеспокоит Лорелею.

Эш провел по покрытому пушком изгибу ее щеки, наклону патрицианского носа, персиковой полноте щедрых губ.

Щедрых во всех смыслах этого слова.

В этот миг он обрел благодать. Истинное наслаждение.

Смеет ли он сказать… счастье?

Поэтому весь остаток дня он чувствовал опасение: ему было так спокойно и радостно, что поневоле просыпалась настороженность.

Вот почему, подходя к гостиной, Эш предчувствовал самое худшее.

Однако ждал его всего один мужчина, сидя среди обоев с восточными мотивами и старинных предметов искусства, принадлежавших предкам Везерстоков. Худощавый элегантный мужчина с золотыми волосами и глазами цвета Адриатического моря. Любезность он носил как доспехи. Его привлекательность располагала, его силу корректно скрывала скромного покроя куртка – явно неслучайно, а чтобы заставить его казаться менее грозным.

Сердце у Эша бешено забилось, ноги точно приросли к полу. В грудь впились лезвия, а рот заполнился песком, пригнув к земле почти сокрушающим кости ощущением нависшей погибели.

Четкое и абсурдное видение, трансформирующее мужчину… нордические черты измазанного грязью лица. Острые, оскаленные в рычании резцы, стремительные удары еще более острых кулаков. Спрятанные лезвия. Отмычки. Одежда из лоскутов. Он был… Резак? Странное слово… Мертвый глаз.

Они встречались раньше?

Он вздрогнул, как от звука разлетающегося стекла, зазвеневшего у него в голове. Бьющееся стекло и хруст костей. И… кровь?

Очень много крови.

Этот адский топор вернулся, когда Эш перевел взгляд на Блэквелла, который смотрел на мужчину с дружеским узнаванием.

– Старший инспектор Морли. – Блэквелл шагнул вперед и обменялся с мужчиной привычным, но осторожным рукопожатием. – Позвольте мне представить моих давних друзей – их светлости Эша и Лорелею Везерсток, герцога и герцогиню Кастель Доменико. Графа и графиню де Лион и де Верден. Хотя ныне на английской земле они, полагаю, граф и графиня Саутборн.

Он указал на них широким жестом.

– Ваши светлости, это старший инспектор столичной полиции сэр Карлтон Морли.

Эш боролся с непреодолимым желанием прижать пальцы к пульсирующему виску, остро ощущая обнадеживающее пожатие руки Лорелеей.

Он едва заметил, как в ладони Блэквелла рука инспектора ослабла. Ослабла почти так же, как его квадратная челюсть, когда он уставился на Эша, словно увидал призрака.

– Дориан…

– Инспектор Морли, мы наконец перешли на неофициальное общение? – усмехнулся Блэквелл. – Не уверен, что мне столь же удобно называть вас по имени.

Глядя на них, Эш нахмурился. У них явно было прошлое, не сводимое исключительно к вражде.

Внезапно инспектор полностью утратил самообладание, и нанес Блэквеллу молниеносный удар в нос, от которого Черное сердце из Бен-Мора отлетел на несколько шагов.

– Все это время! – взревел Морли. – Все это время ты давал мне понять, что он мертв!

Боль в голове Эша усилилась. Его утраченные семнадцать лет изнутри колотили кувалдой по черепу. Мир под его ногами сделался таким же неустойчивым, как его корабль, бросаемый штормом из стороны в сторону, и он боролся с желанием ухватиться за высокую спинку стула, чтобы не упасть.

– Господа, пожалуйста, сдерживайте себя. – Лорелея крепче прижалась к нему, и он чудесным образом черпал силы в ее близости.

Но зачем ему это было нужно? Что происходит?

Блэквелл с впечатляющей быстротой оправился и бросился на инспектора – чтобы его убить, это недвусмысленно читалось на лице и подкреплялось капающей из носа кровью.

Эш едва успел встать между двумя мужчинами, явно потерявшими контроль над собой.

– Кто-нибудь, пожалуйста, объясните, что, черт возьми, здесь происходит! – приказал он.

– Я тоже хотел бы это знать! – ощерился Блэквелл. – Морли, я никогда не говорил тебе, что он мертв. – Он врезался в подставленное Эшем плечо и отлетел назад. – Этот недоумок пытался вздернуть меня с тех пор, как стал младшим констеблем.

– И почему ты так думаешь? – в старательном лондонском акценте разъяренного до готовности убить инспектора проскользнул намек на кокни.

– По многим причинам. Я выставил тебя и твоих приятелей дураками. Во мне течет благородная кровь, а ты ординарен. Я вырвался из сточной канавы, где мне, по-твоему, только и место. Или… может, потому что ты любишь мою жену Фару до безумия, но в тот момент, когда я поцеловал ее, она забыла, что ты вообще существуешь.

В светском голосе Блэквелла прозвучало мрачное торжество.

– У тебя никогда не было и шанса, Морли, она всегда была моей. Победу одержал лучший. Признай это и убирайся!

К всеобщему удивлению, инспектор лишь засмеялся, хотя смех пронизывала настолько неприязненная горечь, что всем стало не по себе.

– Ты лицемерный, чванливый ублюдок. Я признаю, что ты отобрал у меня самого важного человека. Отнял последнюю надежду, которую я питал много лет… но Фара не имела к этому никакого отношения.

– Брехня!

– Дориан Блэквелл был моим лучшим другом! – взревел Морли. – Больше того, он был женихом моей сестры-близнеца!

Лорелея громко вздохнула, но все были слишком ошеломлены, чтобы отозваться.

– Ты знаешь, что я был там, когда они выпустили Дориана Блэквелла из тюрьмы? – пророкотал инспектор. – Я стоял и ждал у ворот, чтобы отвезти моего друга, моего брата, домой. Именно я хоронил его мать, когда грипп забрал ее через год после того, как он оказался в заключении. У нас никогда не было возможности по-настоящему скорбеть о Кэролайн, женщине, которая значила для нас обоих больше, чем жизнь. А ты! – Он ткнул в лицо Блэквелла пальцем. – Ты выбрался из Ньюгейта, как будто это имя принадлежало тебе, и бросался им на моем чертовом пути почти два десятка лет. Вот! Вот почему я ненавидел вас все это время!

Хорошо, что Блэквелл перестал бороться с Эшем, потому что эти слова его ошеломили. Он обернулся и уставился на человека, которого он откуда-то знал, который не был чужим.

Но брат? Еще один?

– Ты знал, что я не Дориан Блэквелл? – с трудом выдохнул Черное сердце из Бен-Мора. – Почему ты меня не выдал?

Лицо Морли исказила смесь гнева и муки.

– Потому что у меня были свои тайны. Те, что умерли с Дорианом… Или я считал, что умерли.

Он устремил на Эша обвиняющий взгляд, в котором горели старые раны.

– В каком девятом кругу ада ты пропадал два чертовых десятилетия? – требовательно спросил он.

«Девятый круг ада…» – такое определение подходило как нельзя лучше.

– Как жестоко с твоей стороны, после того как мы были друг с другом почти родными, дать мне поверить… Боже! – Морли впился в волосы пальцами, разрушая их идеальный напомаженный блеск. – И подумать, что вы оба, злобные ублюдки, участвовали в этом грязном фарсе.

– Он все забыл, – поспешила на помощь Эшу Лорелея, как будто чувствуя, что тот потерял способность связно говорить. – В тюрьме произошел ужасный случай, – объяснила она. – Когда моя семья нашла его, он ничего не помнил.

– Я в это не могу поверить.

Эшу не понравилось, как Морли посмотрел на его жену. Сурово. Словно она пробудила воспоминания, от которых он не хотел больше страдать.

– Почему нет? – Она нервно огляделась. – Я могу свидетельствовать. Я была там.

Инспектор поглядел на Эша, и его губы скривились в презрительной усмешке.

– Ты утверждаешь, что у тебя память не в порядке?

– Да, – подтвердил Эш.

– Тогда почему ты выбрал жену, которая почти во всем похожа на мою сестру-близнеца Кэролайн?

Все ощущения времени и места сгинули в какой-то глухой пустоте, когда Эш встретился глазами с Лорелеей.

Синие. Синие, как Балтийское море.

Как у инспектора.

Как у… Кэролайн.

Стена в его голове начала рушиться, вместе со здравым умом и силой в коленях.

На любимое лицо Лорелеи начала накладываться изможденная тень.

Юная. Бледная. Золотая…

Золотые волосы блестят в свете газовых ламп. То короче, то длиннее талии.

Кэролайн… она продала их. Ради него. Чтобы заплатить залог, когда его схватили.

– Тебе не следовало этого делать, Кэро, – донесся из прошлого его собственный молодой голос. – Я заслуживаю гнить за грязного вора.

Она толкнула его в грязный переулок за клетками, полными тощих цыплят на рынке Спиталфилдс. Ее пальцы на его груди были холодны.

– Теперь ты мой должник, – прошептала она.

– Все что угодно, – поклялся он, задыхаясь от юношеской похоти. – Я дам тебе, что только ни попросишь.

– Поцелуй.

Это была не просьба, а приказ.

Тот поцелуй был первым в его, но не в ее жизни. Не для Кэролайн. Она начала целоваться слишком рано и целовалась слишком часто. Тогда, в том переулке им было по шестнадцать, а она уже два года брала деньги за свои услуги.

Резаку это не понравилось бы. После того, как она вышла на улицу, их воровство стало новым безумием. Если бы им удалось получить достаточно, чтобы заплатить за полковую комиссию, их жизнь могла бы решительно улучшиться. Они смогли бы отсылать домой свою заработную плату.

Резак. Резак – «Мертвый Глаз» Морли. Брат-близнец Кэролайн. Самые ловкие пальцы в Спиталфилдс. А может, и во всем Лондоне. С пятидесяти шагов он мог камешком попасть в ведро, разбить окно из рогатки с улицы. Он был легок и быстроног, лазал по зданиям и наблюдал за городом с крыш, а Эш – тогда звавшийся Дорианом – был скотиной на земле. Поднимал, бил или ломал то, что приказывали.

– Ты мог бы жениться на Кэролайн, – искренне предложил сам Резак, балансируя на поручне пирса, пока они слонялись по рынкам, вонявшим хуже внутренностей мертвой рыбы. – Тогда мы будем братьями. Если ты умрешь, она получит вдовью пенсию.

– Мог бы, – согласился Дориан. Он мог жениться на красавице Кэролайн. Мог спасти ее с улиц. Преуспей он, она была бы женой офицера. – Мог бы, – повторял он, все больше и больше влюбляясь в эту идею. – Но женись я на твоей сестре, кто получит твою пенсию, если убьют тебя?

– Все просто. – Резак пожал худыми плечами и хитро посмотрел на друга. – Твоя мать. Она все еще прелестна, не так ли? Думаешь, она выйдет за меня замуж?

– Отвали! – Дориан бросился на Резака, и тот, смеясь, отскочил.

– Не злись. Я не заставлю тебя называть меня папой.

Они носились по рынку, сбивая ящики и торговцев рыбой. Дориан был быстр, но Резака не мог поймать никто. Если бы ему удалось, он мальчику ничего плохого бы не сделал. Они ссорились и дрались, как братья, пока один из них не предлагал мир.

Это была веселая тройка. Резак, Кэролайн и Дориан. Он не мог вспомнить все годы, проведенные вместе. Не мог вспомнить их скудные трапезы или чудесные мгновения. Но невинная мальчишеская любовь пронзила его грудь такой восхитительной остротой, что у него перехватило дыхание.

Они были семьей.

Пока не было крови.

Кровь и вода. Всегда кровь и вода.

И золото.

Золотые волосы волнуются, как тростник, в грязи и иле Темзы.

«Кэролайн!»

С громким стоном Эш зашатался. Прижал обе ладони к вискам, произнося ее имя с той же болью, которую испытывал в то утро, когда они ее потеряли.

Распространились слухи о том, что у Дока Палача к берегу реки прибило тело, поэтому он вместе с Резаком направились в ту часть Вапинга, чтобы поглазеть и, возможно, облегчить пару карманов.

Пока они лениво пробивались сквозь толпу, он своровал почти два шиллинга.

Потом Резак закричал. Мучительная боль, забыть которую казалось невозможным. Такой крик оставлял шрамы на душе.

Кэролайн. Дерзкая, обольстительная, смышленая Кэролайн. Ее ум и улыбка были быстры, как у ее брата.

Достаточно быстры, чтобы привлечь внимание убийцы.

Резак озверел. Он вырубил двух полицейских, а еще семерым пришлось его держать, чтобы оттащить подальше от тела любимой сестры.

Часть его в тот день умерла.

Как бы Резак не был безутешен, Дориан впервые почувствовал холодную, расчетливую ярость. Он не желал скорбеть. Не хотел говорить. Его не интересовала справедливость.

Он хотел отомстить. Кровь за кровь.

Он тащил безутешного Резака по городу, задавая нужные вопросы, разыскивая именно того клиента, который в ту ночь выманил ее из дому.

Они нашли его в доках, не прошло и двух дней.

И Дориан держал ублюдка, пока Резак… ну, резал.

Это было первое убийство. Для них обоих. И крики привлекли констебля. Чтобы защитить Резака, Дориан разбил окно и похитил что-то ценное на виду у полиции. Он ушел, уводя патрульного с места их воздаяния.

Он даже дал себя поймать.

Ради Резака.

Ради Кэролайн.

Его бросили в Ньюгейт на несколько лет. Ему было плевать. Правосудие свершилось с клинком в темноте. Как и продолжалось в течение следующих двух десятилетий.

– Кэролайн, – вытирая лицо, простонал Эш и удивился, что ладонь у него стала влажной – однако от пота или слез, он сказать не мог.

Его первая любовь. Его первая кровь.

Воспоминания наводнили, словно прорвав плотину. Холод, переполняющий его вены, год за годом возвращался в разорванных образах и раскрошенных эмоциях. Лица. Имена. Запахи. Звуки.

С резким вздохом он потянулся к своему якорю. К единственной душе, которая могла вернуть его в настоящее. Сюда.

«Лорелея».

Он дотянулся почти до Резака… Карлтон? Кто-то взял его за руку и поднял на ноги, прежде чем он и Блэквелл усадили его в кресло.

Потому что Лорелея исчезла.

Лорелея, ничего не видя перед собой, вышла на задний двор, жадно глотая морской воздух и выдыхая его словно в сдавленном рыдании.

Она никогда не забудет, как Эш произнес имя другой женщины. Его глаза блестели, голос был благоговеен. Его бесстрастные мрачные черты исказились чувством, которого она никогда не видела. До сих пор она думала, что Эш не способен испытывать эмоций такой глубины. «Все будет хорошо», – рассуждала она. Она сможет любить за них обоих.

Какой она была дурой. Потому что он вовсе не бесчувствен. Он просто ничего не чувствует к ней.

Он все чувствовал к Кэролайн.

Если девушка была по-женски хотя бы вполовину настолько красива, насколько инспектор Морли привлекателен как мужчина, Лорелея прекрасно понимала, почему Эш так любит ее.

Случайно увидав свое отражение в окне, Лорелея снова зарыдала. Что она могла предложить такому, как он, мужчине теперь, когда угасла ее юность, угасла надежда? Не была ли она всего лишь жалким призраком его первой любви? Двадцать лет назад его глаза увидели похожую девушку – и вспомнились забытые страсти, которые относились к другой…

Не потому ли он так стремился вернуться к ней, так жаждал предъявить на нее права, что надеялся обрести какое-то подобие давно умершей любви?

Страшная трагедия для них обоих.

– Не плачь, милая, – утешил ее из тени низкий голос. – Скоро все кончится.

Ее потянули назад, и она прижалась к жесткому мускулистому телу. Сладкий аромат одурманил ее чувства, и твердая земля под ногами превратилась в песок, когда она с благодарностью погрузилась в манящую тьму.

Глава двадцать вторая

Два брата. Эш уставился на мужчин, некогда мальчишек, на которых он полагался. Два названых брата. Как у них все вышло запутанно.

Он вспомнил почти все, а то немногое, что не смог, Морли и Блэквелл, потратив бо́льшую часть утра, по кусочкам восстановили в его памяти.

Насколько по меньшей мере утомительно оживить два десятилетия в один день.

Насколько немыслимо странно, что Резак Морли, самый смелый вор в империи, из-за смерти сестры стал одним из самых влиятельных людей в Лондоне. Старшим инспектором Скотленд-Ярда.

Эш все еще не мог этого понять.

– Откуда это имя, Карлтон? – скривившись, спросил он. – Я бы никогда не подумал, что ты назовешься так.

Морли пожал плечами и скептически улыбнулся:

– Я знал, что мне надо заново придумать себя, но, пораженный горем, я это не обдумывал. Поняв, что зачислен в полк, я знал, что если в жизни мне суждено чего-то добиться, то не как Резаку. Когда меня спросили, как меня зовут, я запаниковал и назвал имя «Карлтон», прочитав его с рекламы футбольного клуба.

– Ты воевал? – Эш попытался представить знакомого долговязого парня в красной армейской форме.

– Воевал, – ответил он. – Я служил в Египте и Афганистане. Я никогда не терял прозвища за меткость «Мертвый Глаз». – Он изобразил, как держит винтовочный ствол. – У меня больше подтвержденных убийств, чем у любого стрелка в Королевской армии.

Блэквелл, казалось, не переставая качал головой, уставившись на Морли единственным широко открытым, недоверчивым глазом.

– Я до сих пор не могу думать о том, что когда-то ты был вором.

Эш осмотрел расположившуюся в гостиной компанию. Возможно, трое самых пугающих, могущественных и мрачных людей в империи, одинаково пьющие виски, смеющиеся и вспоминающие о том, чему научились в пору беспутной юности.

– Я… полагаю, это означает, что мы должны заключить мир. – Блэквелл протянул Морли руку, который посмотрел на него так, словно тот предлагал ему грязное белье. – Как же, Морли? Ведь за эти годы мы установили хрупкую связь? Осмелюсь даже сказать, примирились? Ты переманил моего любимого наемного убийцу, сделав его своим сотрудником.

– Я всегда считал преступников лучшими полицейскими. – Морли хлопнул ладонью по руке Блэквелла и крепко пожал ее. – Думаю, у нас как общее прошлое, так и будущее. – Он указал большим пальцем в сторону Эша. – Хотя дружба с печально известным Грачом наверняка стоила бы мне работы.

Старший инспектор взглянул на дверь, через которую исчезла Лорелея.

– Есть тривиальное дело покойного графа… – От нового приступа ярости его глаза сузились, превратившись в щелочки. – Хотя, услышав твой рассказ, не могу сказать, что мне жаль, что он мертв.

Хотя это потребовало некоторого времени, но после того, как Морли и Блэквелл распутали воспоминания Эша о его первых двух десятилетиях, он просветил их о последующих двадцати годах своей жизни. Рассказал о том, как очнулся в могиле, как его исцелила Лорелея, затем Мортимер, опоив, продал матросом на корабль, и он стал Грачом. Также он рассказал Морли о кладе Клавдия.

Глаза Блэквелла засияли, словно ему в голову внезапно пришла гениальная мысль.

– Я думаю, ты можешь утверждать, что брата твоей жены убил Грач, а ты, в свою очередь, выследил пирата и отомстил…

Его неприятно передернуло.

– Ты имеешь в виду, что… Эш Везерсток убил Грача?

Морли слегка пожал плечами.

– Ты стал бы национальным героем. Люди не станут раскапывать твое прошлое или исследовать происхождение твоего герцогского титула.

Эш обдумывал идею, отхлебнув виски.

Дверь гостиной распахнулась, и ворвалась Вероника, размахивая наскоро нацарапанным письмом.

Бледность ее лица и паника, с которой она устремилась к ним, заставили Эша вскочить на ноги.

– Она ушла! – бывшая графиня, рыдая, сунула бумагу ему в руки.

– Лорелея? – Эш схватил Веронику за плечи. – Что вы имеете в виду, что значит «ушла»?

Он знал, что Лорелею расстроило откровение о Кэролайн, и его первым порывом было пойти за ней. Тем не менее Блэквелл полагал, ему лучше разобраться с эмоциями в отношении прошлого, прежде чем пытаться говорить своей жене о будущем.

В тот момент это казалось мудрым советом.

– Она уехала? – требовательно спросил он у удрученной женщины, побледневшей при виде его гнева. – Она злилась? Куда она направилась?

– Это ваша вина! – резко отозвалась Вероника, в ее широко открытых глазах пылал зеленый огонь праведного гнева. – Вам не следовало приводить его в наш дом!

Его? Взглянув на письмо, Эш испугался. Ему пришлось приложить усилия, чтобы не дрожали руки, когда он смотрел на знакомый почерк. Ярость грозила ослепить его, но он заставил себя жадно прочесть каждое слово.

Сосчитать каждый слог.

Потому что столько раз он вонзал свой клинок в тело Монкриффа, пока у мошенника не осталось ни капли крови.

– Что это? – нетерпеливо спросил Блэквелл.

– Мой первый помощник рассержен, что я взял невесту, – произнес он беспристрастным тоном, разительно противоречившим бушующей внутри него ярости. – Он прислал мне ультиматум. Он взял бо́льшую часть моей команды и отправился за кладом Клавдия. А Лорелею похитил и посадил на полный иностранцев корабль с живым товаром, идущий в Марсель, груз с которого разойдется неизвестно куда.

При мысли о Лорелее, в этот самый миг удалявшейся от него все дальше и дальше, пальцы сжались в кулак, сминая письмо. Она нежна, хрупка. Он знал, какие ужасные условия претерпевают люди на таких судах.

Если у Лорелеи упадет хоть одна ресничка, он срежет с тела Монкриффа кожу дюйм за дюймом.

– Он предоставил мне выбор. Я могу присоединиться к нему и экипажу и разграбить клад Клавдия, как мы задумали первоначально, или мы можем отправиться за Лорелеей в Марсель и спасти ее.

– Что будешь делать, брат? – спросил Блэквелл. – Твои сокровища, твой экипаж и твое королевство… или твоя жена?

Все эти годы он беспощадно закалял мощную железную волю, чтобы чувство спокойствия окутывало его плечи, как мантия.

Если он лишится самообладания, Лорелея может лишиться жизни.

– Сокровища для меня не имеют значения, – стиснул зубы он, впившись взглядом в бледное лицо Вероники. – Мои люди для меня не имеют значения. Ни один болт на этом чертовом корабле не имел бы значения, будь он не нужен, чтобы добраться до нее.

Глаза Вероники расширились, когда она поняла искренность его слов.

– Она имеет значение, – выпалил Эш. – Она – единственное, что когда-либо имело значение. И убью каждого члена своего экипажа. Я обойду земной шар, черт возьми, я спалю проклятый океан, чтобы вернуть ее.

Морли подошел к двери и обернулся, и Эш посмотрел на него долгим пристальным взглядом.

В небесно-голубых глазах Морли он видел Кэролайн.

Но хотел он только Лорелею.

Он любил Кэролайн, но любил ее из-за Резака. Потому что она была продолжением его самого лучшего друга. Она навсегда останется для него трагедией, незаживающей раной его молодого сердца. Но это сердце принадлежало Лорелее.

И каким-то образом Морли прочитал все это в его взгляде.

– Тогда вперед! – Он открыл дверь. – Чего мы ждем?

Лорелее с ее искалеченной лодыжкой было трудно идти по пересеченной местности. Она никогда не думала, что ей придется узнать, насколько непереносимее это может быть со связанными руками. Всякий раз, когда она смотрела вниз со скалы, у нее падало сердце, поскольку она боялась потерять равновесие и в любой момент свалиться в вечерний прилив.

Ее похититель, казалось, каким-то чудом мог идти сам и поддерживать ее. Под бурным ветром юбки прилипали к ее ногам, еще больше мешая идти.

– Подумайте о том, что делаете! Что, если вам придется об этом пожалеть? – Она прочистила горло, сдавленное страхом. Она знала, что угроза была избитой фразой, но жизнь плохо подготовила ее к пиратскому плену.

Себастиан Монкрифф оглянулся назад и потянул за веревку, привязанную к шелковым путам на ее запястьях. Островной ветер вырывал пряди его густых волос из хвоста, и он заправлял их за уши.

– Я сожалею об этом все больше с каждым мигом, вынужденный слушать вас, миледи, – сказал он снисходительным тоном, противоречившим жестокости его слов. – Не старайтесь меня соблазнять и заткнитесь.

Он помог ей преодолеть зазубренные уступы скалы острова Терси и просмотрел карту, скопированную с оригинала Эша.

Лорелея до сих пор не могла прийти в себя от изумления откровенной смелости его действий.

– Вы не боитесь, что сделает с вами Грач, когда придет за мной?

– Посмотрите на эту красоту. – Его привлекательная улыбка могла бы ослепить большинство женщин, но Лорелея давно решила, что эта красота неестественна. – Если капитан «придет за вами», как вы выразились, он угодит в Марсель. Я оставил ему письмо, сообщая, что отправил вас туда и вас нужно спасать.

– Зачем вы так ужасно поступаете?

– Если он отправится за вами в Марсель, у меня и парней будет достаточно времени, чтобы разграбить клад Клавдия и уйти.

– Вы намекали на то, что вы будете на корабле со мной в Марселе? – спросила она.

– Конечно, нет.

– Тогда где вы должны быть?

Его рот широко растянулся в радостной и злорадной улыбке.

– Разумеется здесь, прибирая к рукам клад Клавдия.

Лорелея задохнулась.

– Вы не можете быть настолько глупым, чтобы дать ему знать, где вас искать.

– Я могу быть настолько изобретательным, – поправил он. – И, если поразмыслите, я оказываю вам огромную услугу.

– И какую, скажите, умоляю вас?

– Я даю ему выбор. – Его улыбка сделалась насмешливой, красивые губы зловеще скривились. – Если он отправится за вами, вы будете знать, что он достаточно слаб, чтобы отдать вам свое сердце. Если в пещеры, как пригласил я, он докажет, что в глубине души он пират и что вы значите для него меньше, чем команда и сокровища.

Последствия любого выбора испугали Лорелею. Что, если Эш отправится в Марсель и оставит ее на произвол этого варвара? А что, если он найдет ее в пещерах?

Казалось, при любом развитии событий она пострадает.

– Он доверял вам, – с упреком проговорила она. – В том, что вы так жестоко и непоправимо разрушаете все выстроенное вместе, нет смысла. Фактически это мятеж. Разве большинство мятежей не заканчивается смертью?

– Разумеется, – обычно мягкие черты Монкриффа ожесточились. – В тот момент, когда ваш муж решил, что любовь стоит дороже сокровищ, он потерял право называться капитаном пиратов. Он первым это признает. Власть над пиратами не похожа на полномочия офицера Адмиралтейства и королевской армии. Мужчина становится капитаном корабля вроде нашего благодаря чистой безжалостной силе и непоколебимости. Если это больше не так… тогда команда сделает то, что должна.

Хор искренней поддержки встретил его слова, заставив Лорелею замолчать. Монкрифф заверил ее, когда она проснулась на баркасе на полпути к острову Терси, что она не пострадает, если не будет никаких проблем. Но чем ближе они подходили к пещерам, тем ощутимее становилась опасная агрессия, казалось, излучавшаяся мужчинами за ее спиной, обволакивая ее такой же ощутимой силой, как ветер.

Даже Монкрифф ее не спасет, реши они, что она не стоит хлопот, и сбрось на скалы.

Или хуже.

– Вот она, пасть дракона. – Монкрифф указал на зазубренное отверстие, открывавшееся только во время отлива.

Лорелея решила, что немного странно видеть дракона в грубых камнях, но мудро держала свои мысли при себе. В этот момент неудобства причинял даже мокрый песок, по которому ей пришлось ковылять, а к тому времени, когда в пещерах они обнаружили какой-то отполированный камень, ее больная лодыжка совсем отказала. Она почти не могла на нее опираться.

Монкрифф отдал нескольким мужчинам короткие приказания смотреть за входом в пещеру и ящиками с инструментами для раскопок. Оставшиеся зажгли фонари и последовали за ними внутрь.

Волнение Монкриффа только усиливалось, когда он тащил Лорелею в пещеру шириной едва ли не с Букингемский дворец, но примерно в два раза ниже.

Несмотря на дискомфорт, Лорелея, очутившись в широкой пещере, поразилась мгновенной перемене по сравнению с видом снаружи. Остров был сырым, мшистым и негостеприимным, а стены пещеры сверкали, как грани оникса, пронизанные чужеродными коралловыми прожилками мутно-розового цвета.

Она была бы потрясена, если бы не страх.

Тем не менее волнение быстро сменило разочарование, поскольку мятежники обнаружили, что их пещера сокровищ сурова и абсолютно пуста.

– Где оно? – требовательно воскликнул один из них, проведя ладонями по шершавым стенам. – Может, надо копать? Золотую жилу или драгоценные камни?

– Вы говорите мне, что все это время охотились за сокровищем и даже не знали, что это, – удивилась Лорелея.

Монкрифф заткнул ей рот ладонью.

– Похоже, ребята, нам придется копать. За тысячу лет приливов тайник мог быть похоронен песком.

Разочарованный ропот сменила надежда, когда несколько человек бросились обратно к входу в пещеру, чтобы принести инструменты.

– Если Грач все это время врал про клад, – пробормотал Монкрифф, – я разозлюсь настолько, что убью вас и оставлю ваш труп, чтобы он его нашел.

Лорелея с трудом ворочала пересохшим языком.

– Я ничего этого не просила, – произнесла она. – В подобной злобе нет нужды.

Монкрифф принялся изучать пещеру. Он проводил рукой по стенам, поднося фонари к фантастически мерцающим поверхностям. Сквозь большое отверстие вверху пещеры струился поток дневного света, не достигая темных стен.

– Вообще-то я человек не злой, – сказал он примирительно. – По большей части. Я просто предупреждаю о насилии и считаю, что этого достаточно, чтобы получить желаемое.

– Господи, откуда в вас такое высокомерие? – Лорелея вырвала веревку из его рук. Или, скорее, он ей позволил.

Это не походило на попытку сбежать.

– Высокомерие – не слишком ли преувеличенно? – спросил он. – Думаю, я просто уверен в себе.

Она фыркнула, как явно не подобает леди.

– Уверенность спокойна. А вы, сэр, нет.

– Я вам продемонстрирую.

Он порыл сапогом мягкий пол пещеры и дошел до плотного песка. Подняв черный камень, который он раскопал, швырнул его в стену.

Большой кусок его рассыпался, упав на мокрый песок.

– Что это? – Монкрифф снова взял камень и отколол немного черного вещества, которое подержал в ладони, понюхал, высунул язык и попробовал.

Потом выплюнул.

– Боже, – он вытер губы тыльной стороной ладони, – это соль. Чистая черная соль.

Нахмурившись, он оглядел всю пещеру.

– Почему и император Клавдий, и датский король оставили сокровища в таком месте? Конечно, они понимали, что соль все разъедает, даже тогда.

– Что, если сокровищ нет? – подумала вслух Лорелея. – И вы рисковали напрасно?

– Многие мужчины так мало рискуют. – Он приблизился к ней, его глаза заблестели в свете фонаря. – Я же рискую всем, чтобы получить то, что хочу.

– И что вы хотите? – осмелилась спросить она.

– Мои желания просты. – Он приблизил к ней лицо. – Я всего лишь хочу все.

Снаружи во тьму грота ворвался шум. Выстрелы. Лязг металла. Или, скорее, эхо и грохот металла, бьющего во что-то более мягкое и плотное, создал в пещере симфонию ужасных рикошетов. Ворчание и призывы к бою, а также более несвязные звуки. Последние вскрики.

Эш! Он пришел за ней! Нет… нет, он пришел за сокровищем.

Она просто тут оказалась.

Монкрифф внезапно схватил ее, притянув к себе.

– Кажется, наш капитан выбрал логику, а не любовь, – сказал он ей на ухо.

– Тогда зачем насилие? – Ее голос, когда она слышала звуки хаоса, дрожал от надежды и отчаяния.

– Дорогая, мы пираты. Насилие неизбежно.

Она бы не назвала эмоции в голосе Монкриффа смятением, но и на спокойствие это было не похоже. Он достал из-за пояса пистолет и навел на вход в пещеру.

– Я думаю, нельзя любить зубы акулы.

Как и алчность пиратов.

В отверстии пещеры мелькнуло тело, и Монкрифф нажал на спусковой крючок.

В ушах Лорелеи зазвенело так громко, что она едва услышала собственный крик. Крик замер, когда она поняла, что Монкрифф по неосторожности убил одного из мятежников. Или, возможно, бедный пират уже был мертв. На его рубашке было так много крови – и больше, чем от одной пули.

Другой человек вскрикнул, когда его проталкивали внутрь, и полетел прямо в них.

Монкрифф застрелил и его.

Одновременно пуля неизвестно откуда попала в фонарь, и тот разлетелся. Пламя вспыхнуло и погасло.

Свет в пещеру проникал только из расщелины наверху.

– Капитан, ваша цель все отчетливей, – издевался Монкрифф, прячась вместе с Лорелеей подальше в тень от солнечного света.

– Монкрифф, ты действительно хочешь, чтобы это были твои последние слова?

Лорелея встрепенулась, услышав резонанс нечестивого голоса Эша, пронесшегося в темноте пещеры. Он окружил ее, окутывая надеждой.

У входа в пещеру возникли две тени-близнеца и, когда пистолет Монкриффа вспыхнул очередным оглушительным выстрелом, нырнули в противоположные стороны.

– Будь осторожен, если хочешь, чтобы твои пули попали в меня – у меня красивый щит. – Монкрифф приподнял Лорелею и сильнее прижал к себе. – Хотя, я полагаю, она значила для тебя меньше, чем я ожидал, учитывая, что ты пришел за сокровищем и оставил ее торговцам живым товаром.

Лорелея хотела быть смелее и ненавидела слабый звук, который издала, когда его рука скользнула от ее груди к ее горлу. Ей не хотелось, чтобы Эш вспоминал, что последним звуком, вырвавшимся из ее уст, был писк.

– Отпусти ее, Монкрифф, – зловеще скомандовал Блэквелл откуда-то сзади них.

– Отдай ее мне, – вторил Блэквеллу Эш и добавил: – И я дам тебе все, что ты найдешь в этой пещере.

– Пещера пуста, своенравный ублюдок. – Монкрифф зловещим щелчком взвел курок. – Никакого клада Клавдия, как видишь. Никакого римского сокровища, эквивалентного ценностью весу солдата.

Лорелея ахнула, когда слова Монкриффа вызвали воспоминание об одной из многих книг, которые она прочла в библиотеке Саутборн-Гроув.

«Эквивалентно ценностью весу солдата…»

– Соль, – прошептала она. – Это соль.

За ее словами воцарилось потрясенное молчание.

– Не понимаете? – Она с трудом превозмогала страх, изо всех сил пытаясь объяснить свою мысль. – Римляне. Они часто платили своим солдатам солью, даже латинское «sal» стало французским «solde», что означает «платить», откуда и произошло слово «солдат».

– Твоя жена чертов гений, – удивился Дориан.

Грудь Монкриффа все быстрее вздымалась за ее спиной.

– Соль? – с недоверчивым вздохом прошипел он.

– Для римлян эта пещера была даже ценнее, чем если бы ее стены были из чистого золота, – произнесла она. – И понятно почему – в ту пору даже мореплаватели на торговых судах не могли взять с собой сокровища. У них не было средств добыть минерал из этой пещеры. А император Клавдий умер, прежде чем смог за ним вернуться.

– Чертова… соль?

Ее похитителю, кажется, было трудно осознать этот факт, и Лорелея поняла это по тому, как его лапища замерла у самого ее горла.

– Эта находка все еще может принести немалую прибыль, – сказала она, снимая безвольную руку, прежде сжимающую ее шею. – Соль, само собой разумеется, уже не ценится на вес золота, но все еще стоит довольно дорого.

– Если пират добывает минерал, его измеряют в каратах, – усмехнулся он. – И он не растворяется в воде.

Лорелея не могла ответить, потому что его рука снова сжала ей горло. Она царапала руку, все еще ловя ртом воздух.

– Отдай ее мне, – потребовал Эш; волнение промелькнуло в его холодном тоне.

– Ты знал об этом все это время? – спросил Монкрифф, не обращая внимания на приказ. – Скажи мне, после всего, через что мы прошли, ты лгал нам о татуировке дракона, чтобы добраться до нее?

– Я никогда не лгал о кладе Клавдия. Я, как и ты, думал, что здесь сундуки с золотом и драгоценными камнями. – Голос Эша ударялся в потолок, не позволяя понять, откуда он говорил. – Но она – это единственное сокровище, которое я нашел.

От его слов волна удовольствия прокатилась по телу Лорелеи. Теперь она, по крайней мере, может умереть, зная, что он любил ее.

– Тогда почему ты не в Марселе? – прорычал Монкрифф.

– Потому что с площадки с перильцами на крыше дома я видела, как ваша лодка выходила из устья реки, и нашла ваше письмо, – из-за каменного входа в пещеру прозвучал прекрасный голос Вероники.

При этом Монкрифф ослабил хватку на шее своей пленницы. А его плоть же, напротив, напряглась и – испытывая неловкость, Лорелея поняла – восстала.

«Злодей влюблен в Веронику?»

– Вы следили за мной здесь, графиня? Смело! – более низкий, хриплый голос выдал его желание.

– Сначала я подумала, что вы помогали Лорелее сбежать, как тогда нам на корабле, – сказала Вероника. – Я думала, что, возможно, у вас были бескорыстные намерения, но теперь я вижу, что вы всего лишь вор.

– Простите, что разочаровал, графиня.

И на миг действительно показалось, что он говорил серьезно.

– Если отпустишь ее, уйдешь живым, – еще раз попытался торговаться Эш.

– Мы оба прекрасно знаем: только один из нас уйдет из этой пещеры живым. – Монкрифф вошел в столб света. – Но если это будете вы, капитан, то выйдете из этой пещеры один, как и заслуживаете. – Пистолет поцеловал ее в висок, и Лорелея зажмурилась, готовясь к концу.

– Тут ты не прав, Монкрифф. – Эш вступил в луч, явился облаченным в ангельский столб света. Он возник таким, как в тот первый день в карете. Холодный, безжалостный. Зловещее выражение его лица лишено чувства, словно он рассчитывает свое следующее убийство. – За последние несколько часов я вспомнил кое-что бесконечно важное…

– Что ты жалкий притворщик со слабостью к утонченным потаскушкам?

– Нет… я узнал, что у меня есть братья. Что на самом деле я никогда не был одинок. И это в известном смысле само по себе сила.

Звук взведенного винтовочного затвора парализовал всю пещеру, и Эш посмотрел на дыру в потолке.

Монкрифф последовал его примеру и, выругавшись, убрал пистолет от ее виска и направил его вверх.

Выстрел прогремел как раз в тот миг, когда Лорелея высвободилась из рук Монкриффа и пронеслась через всю пещеру, только чтобы рухнуть у гладкой соленой стены под ноги пиратского короля.

С отстраненным удивлением она наблюдала за старшим инспектором Морли, стоявшим наверху в стратегической позиции. Он убрал свою винтовку, проскользнул сквозь отверстие и повис, держась за выступ кончиками пальцев. Потом он с изящной грацией кота упал на мягкий песчаный пол внизу.

Удивительно, как он ничего не сломал.

Дориан и Морли встали над свалившимся Монкриффом, со стоном прижимавшим руку к почти разорванному мощным выстрелом плечу.

– Ты промахнулся, – обвиняюще произнес Дориан, забирая упавший при выстреле пистолет Монкриффа.

– Нет, не промахнулся, – возразил Морли.

– Ты должен был выстрелить ему в голову. – Черное сердце из Бен-Мора приставил пистолет прямо меж глаз бывшего первого помощника.

Морли отвел руку Блэквелла.

– Что ж, леди Вероника превосходно попала в самую точку, угадав, что корабль идет на остров, – сказал он. – Монкрифф по сути граф, и для Скотленд-Ярда было бы благом его найти и арестовать как пирата печально известного Грача.

– Только для того, чтобы потом повесить? – протестовал Дориан. – Почему бы не пристрелить его прямо сейчас и не покончить с этим? Тогда нам нет нужды слушать все его ужасные крики с этой дырой у него в…

– В плече? – подхватил Морли.

– Ну, я собирался сказать в лице.

– Господа, – подошла Вероника, глядя перед собой так же просто и невозмутимо, как всякая благородная дама в своем салоне. – Возможно, мы должны найти место, чтобы обезопасить этого разбойника? – Она встретилась с Лорелеей глазами. – Думаю, их лучше оставить наедине друг с другом.

Морли и Блэквелл перевели взоры на Эша. Он захватил Лорелею в объятия, зарылся лицом в ее разметавшиеся волосы, часто и громко дыша. Его руки сжимали ее до синяков. Ее даже тревожило, что теперь опасность быть задушенной оказалась сильнее, чем прежде с Монкриффом.

Блэквелл, глядя на них, казалось, нисколько не беспокоился, и Лорелея спрашивала себя, реагировал бы он так же, окажись в подобном положении леди Фара.

Морли сделал шаг по направлению к ним.

– Вы… в порядке?

Лорелея не знала, обращался ли он к ней или к Эшу, но через мощное плечо мужа кивнула и, сделав им знак удалиться, принялась успокаивающе поглаживать его по голове. Похоже, это помогло ему немного сбросить напряжение.

Потребовалось некоторое время, чтобы вытащить Монкриффа и очистить пещеру от трупов. Когда все их наконец покинули, Лорелея нежно поцеловала мужа в висок.

Его горячее дыхание на ее щеке предупредило ее за миг до того, как он превратил ее мягкий поцелуй в нечто жесткое и свирепое. Он пил из ее губ, как заблудший, который нашел оазис.

Лорелея чувствовала его страшное напряжение. Эмоции, с которыми он не мог совладать, сжимали сухожилия вокруг костей, едва не ломая их.

Он жаждал ее. Хотел почувствовать ее. Попробовать ее. Оказаться внутри нее.

Ей тоже это было необходимо.

Его первобытное бессловесное безумие тронуло. Проводя пальцами по его подбородку и шее, изрезанных старыми шрамами, она поняла, что Эш – словно раненый зверь. Нуждающийся в ее целительном прикосновении.

Лорелея стянула куртку с его могучих плеч, выпростала рубашку из брюк, чтобы коснуться его естества. Его тело дернулось. У него перехватило дыхание, хотя он ни на миг не отрывал губ от ее рта.

Ловкими пальцами она расстегнула пуговицы на его рубашке и сдернула ее с его могучих рук.

Он был монстром. Ее монстром. Великолепным творением, созданным из сухожилий и шрамов. Тьмы и тени.

Из жажды и тоски.

Из верности и света.

Из всех элементов, создающих мужчину, но которых столь многим мужчинам крайне не хватает.

«Весь мой», – подумала Лорелея с исступлением, которого никогда в себе не подозревала, исследуя невероятные просторы его груди, замирая, чтобы прижать ладонь к грубой паутине ран, навсегда врезавшихся в его идеальную кожу.

Она чувствовала себя виноватой за все, что он пережил. Если бы могла, она забрала бы его боль себе.

И в то же время у нее между ног поднималась горячая и влажная волна. Не было ничего, чего бы ни смог преодолеть ее Эш. Чего бы он ни перенес. В нем стойкость и сила, присущая только мифическим героям и древним богам.

Он был ее собственной личной легендой.

Она вцепилась в него, когда волна похоти грозно подкосила ее ноги.

Будто читая ее мысли, Эш обхватил ее снизу большими руками, поднял, оторвав от земли, раздвигая ее ноги вокруг своей стройной талии и задирая до бедер юбки.

Лорелея издала резкий звук, коснувшись возбуждающей горы возбуждения у него под брюками. Она была не в себе. Никогда не могла представить, что способна чувствовать такое сильное желание. Она наслаждалась едкой шершавостью стены позади нее. И хищным, почти злым блеском глаз, никогда прежде не казавшимися такими черными.

Напряжение его мышц, когда он держал ее на весу, разожгло ее желание гораздо сильнее любой поэзии. С мучительным стоном она изошла потоком мокрого вожделения, и его ответный рев засвидетельствовал ей его точное знание о том, что оно вызвано им.

Лорелея невольно вскрикнула, когда он стремительно вошел в нее одним мягким толчком, разжигая ее кровь страстным пожаром. Он дал ей всего минуту приноровиться, смутно желая, чтобы она обнажилась против всей его изумительной кожи.

Вместо этого она обвилась вокруг него, когда его член неторопливыми мощными ударами скользил по ее интимной плоти. Ее руки сжимали крылья на его лопатках, когда он брал ее, вводя в забытье. Она открыла свое тело, приглашая его глубже. Она целовала, лизала и кусала его, а ее лоно крепче сжимало его плоть.

Он двигался внутри нее, жаля жесткими завитками своего шипа. Не было сказано ни слова, ни извинения. Ее тело с жадностью принимало его. Весь его гнев, боль, страх, потери и тоску.

Ее тело уступало, пока она не оперлась в стену, чтобы толкать бедра к нему. Встречать его толчки своими.

Их взгляды встретились. Потом их губы. И наконец, их тела, их интимные части прижимались друг к другу, проливая тайны и прошлое сквозь пространство.

Наслаждение пело за преисподней, в которую обратилась ее кровь, лишая дыхания. Ощущая, как их чресла одновременно затрепетали, Лорелея упилась теплыми струями его извержения, ударившими глубоко в ее лоно. Их одновременно охватило удовольствие настолько сильное, что пещера вторила песне экстаза, обещавшей слить их души.

Потом несколько сладостных мгновений или, возможно, целую вечность они, упершись друг в друга лбами, изо всех сил пытались восстановить дыхание, чтобы произнести нужные слова.

Эш вытер их своей рубашкой, бросив ту на песок, все еще не желая – или не в силах – выпустить Лорелею из тюрьмы своих рук.

Лорелея рухнула на него, совершенно обессиленная. Добровольная пленница.

– Тебе хорошо, любовь моя? – Она погладила его по тяжело вздымающейся спине, уткнувшись лицом в шею.

Он выдохнул то ли разгневанно, то ли недоверчиво, то ли весело.

– Хорошо ли мне? Лорелея… Господи Иисусе! Тебя только что похитила банда взбунтовавшихся пиратов, чуть не застрелил один из них, а потом едва не разорвал скорее подонок, нежели человек.

– Спасибо. – Она сказала, вдыхая аромат его кожи. – Сам убедись.

Он отстранился ровно настолько, чтобы взглянуть на нее сверху вниз. Точнее, пожрать ее взглядом – Лорелее подумалось, он расстроен, что не может взять ее всю целиком.

– Эш…

– Нет, Лорелея, мне не хорошо! – взорвался Эш, на сей раз прижимая ее к себе еще сильнее. – Проклятье, я видел, как ты снова ускользаешь от меня. Я боялся потерять тебя навсегда. А если бы тебя убили? Даже пересекши океан, я бы тебя не догнал, а в следующей жизни мы, несомненно, никогда не встретились бы.

Лорелея прижалась к его груди и улыбнулась, и, хотя момент был неподходящий, ей приятно было признать, что она много для него значит.

– Я не могла бы быть еще безнравственнее, – предположила она. – После того, что мы только что сделали, боюсь, у меня все будет хорошо. И, куда бы нас ни привела следующая жизнь, в итоге мы, как минимум, будем вместе.

– Нет, – произнес он между отчаянными поцелуями, которыми покрывал ее лицо. – Ты ангел, Лорелея. Мой ангел.

– А ты – мой.

– Не дразни меня, – мрачно предостерег он.

– Я не такая. Есть много ангелов. Падших, например, мстительных…

– Я отомщу за тебя, – поклялся Эш. – Как только смогу оторваться от тебя, я отрежу каждый палец, которым он тебя коснулся, и заставлю его смотреть, как скормлю их акулам. Я вывешу его кровоточащее тело, как приманку, и буду наблюдать, как они прыгают на него, выдирая большие куски…

– Хватит, Эш. Прекрати! – Лорелея толкнула его в грудь, но он даже не шелохнулся. Осмелев, она поглядела в его бездонные глаза. – Меня это не волнует. Я не этого хочу.

В его глазах поселилась тревога.

– Что ты хочешь? Все что угодно. Назови. И ты это получишь.

– Я хочу, чтобы ты любил меня. – Она опустила глаза, жалея, что об этом сказала. Жалея, что показала себя такой уязвимой.

Эш издал этот дьявольский звук, понятый ею как смех. Он приподнял ей подбородок, заставив посмотреть на себя. То, что она прочла в его глазах, вдохновило ее больше любых речей.

– Каждое слово, когда-либо мною сказанное, заставляющее тебя усомниться в моей любви, было моим богохульством. Я имею в виду, что должен сразу был сказать о том, что любил тебя еще двадцать лет назад, прежде чем уйти…

Слеза скатилась по ее щеке, и он по обыкновению стер ее.

– Почему ты не сказал? – Лорелея его не упрекала, а действительно желала узнать ответ.

– Мальчиком я боялся открыто признаться в неослабной силе моей любви к тебе. Ты была так молода. Так невинна. И я… я всегда знал, что я был этим… этим монстром. Даже ничего не помня, я знал о шрамах в душе, куда более уродливых и неприятных, чем те, что испещряли тело. Я не мог открыто признаться тебе, что они есть, тем более что был не в силах вспомнить, откуда они взялись.

– А теперь вспомнил? – Она положила ладонь на его небритую щеку, и ее сердце заполнилось теплом и светом, которых она не чувствовала с детства.

Он кивнул, сглотнув, пытаясь справиться с эмоциями, с которыми, казалось, было нелегко совладать.

– Когда я пришел за тобой, я действительно считал, что не способен любить. Мной двигал эгоизм. Я знаю. Я не мог признать, что мое чувство к тебе – именно любовь. Я думал, это просто похоть. Пуста была не только моя память, но и душа. Эта пустота была из-за тебя, Лорелея. Я всегда об этом знал.

– Мне тоже не хватало тебя, Эш. Каждый день этих двадцати лет в моем сердце зияла дыра из-за тебя.

– Ты не понимаешь, – зарычал он, словно разозлившись, но Лорелея не поняла: на нее или на себя. – Мне не просто тебя не хватало… Ты не была дырой в моем сердце – ты была всем моим сердцем. Жить без тебя – все равно что жить без дыхания, без пульса. Я был не я без тебя. Я существовал, но не жил. Когда ты встретила меня, ты сказала, что мои глаза мертвы. Они и были мертвы. Я был мертв. И если я потеряю тебя, они умрут снова. Я знаю, что не заслуживаю тебя. Я знаю, что я вор, убийца, пират и еще хуже. Во мне тьма, Лорелея, боюсь, она поглотит твой свет. Но, Боже, помоги мне, я не могу тебя отпустить.

Лорелея прильнула к нему, и оба повернули головы, заметив упавший в пещеру столб закатного солнечного света.

– Разве не так действует свет? Тьму легко разогнать. Тончайший лучик рассеивает самый тяжелый мрак, может проскользнуть сквозь мельчащую трещинку. И наоборот никогда не бывает. – Она нежно его поцеловала, и ее губы стали солеными, когда поток эмоций захлестнул их обоих. – В тебе всегда был свет, любовь моя, и как бы многие ни пытались задушить его своими черными делами и черными душами, он все еще с тобой. Я чувствую его даже сейчас.

Эш склонился к ней, его великолепное тело опустилось на нее жестом покорности. Не только перед ней, но перед судьбой – перед ними, перед неизбежностью их связи.

Он заключил ее лицо в свои грубые, нежные ладони и посмотрел ей в глаза, подчеркивая страстность своих слов:

– Все, что есть или было во мне хорошего, начинается и заканчивается тобой, – выдохнул он. – Всякий раз, когда я говорил, что ты моя, я имел в виду, что я – твой. Всегда. Всегда, Лорелея, я был твоим. Я прошел через все страдания, что перенес почти за сорок лет на этой земле, только ради этого мига. И это означает, что следующие сорок лет я больше не проведу без тебя ни одной ночи.

Ее охватила радость от его капитуляции, тотчас омраченная страхом величайшей потери и трагедии.

– Между сейчас и никогда многое может произойти.

Прежде она выражала этим надежду, а теперь – предостережение.

– Да, многое может произойти между сейчас и никогда. – Эш осушил поцелуем ее слезу, в которой были ни боль и ни печаль, но радость, надежда и страх потерять обретенное. – Но скорее закончится время, чем я перестану любить тебя.

– Верно, – вздохнула Лорелея.

Возможно ли это на самом деле? Могла ли ее любовь к нему и вправду вернуться не один раз, а стократно?

– Я люблю тебя, – прошептал Эш, прижимаясь губами к ее губам, пленяя ее мягкими движениями рта. – Меня могут отправить на другую сторону земли, и даже это будет не важно, потому что я всегда найду дорогу к тебе. Я выгравировал крылья из черного дерева на моей спине много лет назад, потому что я всегда был твоей птицей. Твоим супругом.

Теперь она поняла. На самом деле он никогда не был просто Грачом.

Он всегда был…

– Твоим Грачом.

Эпилог

Шесть месяцев спустя

– Милый, посмотри на этих красивых мужчин. – Лорелея сжала его руку, когда опустили трап, чтобы они могли сойти с парохода.

Эш нахмурился.

– Не гляди слишком пристально. Забыла, что мы все еще молодожены?

Ее веселый смех по-прежнему вызывал странную приятную щекотку у него в груди.

– Не волнуйся, дорогой, – успокоила его она. – Я просто нахожу это забавным, потому что издали эти люди больше напоминают не пэров, а пиратов: один – с повязкой на глазу, а другой – с металлической рукой. Картина будет полной, дай они мне деревянную ногу, а тебе – попугая.

Эш улыбнулся ей с безграничной терпеливостью.

– Пока мы гости герцога Тренвита и его леди-жены, я буду благодарен тебе, если ты не забудешь, что я больше не пират, – с надменной мелодраматичностью произнес он. – Я – его светлость Эштон Везерсток, герцог Кастель Доменико, граф де Лиони и де Верден, граф Саутборн и так далее и тому подобное.

– Как ваша жена, я, очевидно, должна находиться под глубоким впечатлением, тем не менее все эти громкие титулы кажутся мне понижением в должности по сравнению с Королем Морей. – Лорелея надула губы, дразня его.

– Нет. – Эш заправил выбившийся локон под ее дорожную шляпку кобальтового цвета. – Не рядом со мной.

Спускаясь по шаткому трапу, она опиралась на поддерживавшего ее супруга, чей грозный взгляд заставил бы замолчать всякого, кто осмелился надсмехаться над тем, как медленно она ходит.

Едва коснувшись твердой земли, Лорелея попала в протянутые руки Фары Блэквелл, представившей ей леди Имоджен, герцогиню Тренвит.

– Ваша светлость, – приветствовал его Блэквелл, и Эш не мог не отдать должное старому другу, с каждым разом произносившему его титул все серьезнее. – Разрешите мне представить его светлость Колина Толмеджа, герцога Тренвита.

Они обменивались любезностями, как будто все окружающее общество не сверлило их взглядами.

– Я обязан вам и вашей жене, леди Имоджен, за то, что вы согласились воспользоваться вашими связями в Королевской больнице Святой Маргариты для рассмотрения истории болезни Лорелеи, – произнес Эш, когда мужчины встали позади своих дам, и все замедлили шаг, дабы не опередить Лорелею.

В последнее время ей становилось все хуже, она ходила все медленнее, и ее терзали сильные боли. Случались особенно тяжелые дни, как сегодня, когда она вынуждена была прибегать к трости, если вообще могла ходить.

Каждый раз, когда она вздрагивала, у Эша умирала часть души. Он без колебаний дал бы ей силы, здоровье или хотя бы принял на себя толику ее боли, будь это возможно.

Тренвит, необычайно высокий бронзовый Адонис с грозным выражением лица, относился к леди Тренвит с равным уважением и почтением.

– Страдай так Имоджен, чудо мне требовалось бы не менее отчаянно.

Мужчины шли за женами к роскошным экипажам, молча любуясь тремя необыкновенными красавицами.

Фара облачилась в кроваво-красный бархат, отделанный черным, заставлявший сверкать ее роскошные белокурые локоны.

Лорелея предпочитала кобальт, идущий сапфирам ее трости и, разумеется, глаз. Эш смотрел на модный шиньон, в который она заплела золотые кудри, не желая брать в это путешествие горничную.

Имоджен была гибкой красавицей с открытым, выразительным лицом и гладкими рыжеватыми волосами. Она излучала умиротворяющее спокойствие, и, судя по характеру ее мужа, героя войны, была ему просто необходима.

Неудивительно, что бредущие позади них Эш, Блэквелл и Тренвит невольно казались мрачными статуями, когда толкались, подтрунивали друг над другом как давно не видевшиеся друзья, не думая, сколько внимания, как мужского, так женского, привлекли столь ошеломляюще прекрасные леди.

Прием доктора Лонгхерста в больнице Святой Маргариты пошел бы намного быстрее, если бы Лорелее не пришлось уговаривать Эша разрешить другому мужчине снять с нее чулок и осмотреть лодыжку.

– Разве специалисты не должны быть старыми и слепыми? – препирался Эш.

Видимо, привыкший к ревнивым мужьям, молодой серьезный и невозмутимый доктор согласился пустить его в свой кабинет.

После мучительного и строгого осмотра, заставившего Эша побледнеть и вспотеть сильнее жены, он с тревогой спросил:

– Думаете, ей можно помочь?

– Несомненно. – Доктор Лонгхерст прикрыл ее голую лодыжку. – Однако нужно снова ее сломать.

– Абсолютно исключено.

Лорелея решительно накрыла его ладонь своей.

– Без этого я не смогу снова нормально ходить?

Доктор Лонгхерст кивнул.

– Это рискованно, но если мне удастся найти, где произошел первоначальный перелом, в этом месте я мог бы сломать кость небольшим молотком, потом расположить ее правильно и зафиксировать – и нога срастется в таком положении, как должна была много лет назад.

– Вы сказали «молоток»?! – выкрикнул Эш.

И Лорелея, и врач проигнорировали его бешенство.

– Некоторое время спустя и после некоторых укрепляющих упражнений вы сможете не только снова ходить, но и бегать.

Эш ударил по столу ладонью, заставив их обоих вздрогнуть от удивления. Такой жест невозможно было не заметить.

– Вы сказали, что это рискованно, – прищурившись, посмотрел он на доктора. – Какого рода риск?

Глаза Лонгхерста напомнили ему оленя или кролика. Кроткие и карие. Глаза добычи. Изворотливой и умной.

– Всегда есть риск, связанный с анестезией, – заикаясь, проговорил он. – Но он все ниже, по мере того как мы все больше об этом узнаем. Также риск всегда вызывает инфекция, но с современными методами санитарии она также становится…

– Лорелея, собирайся, мы уходим.

Эш взял пальто и шляпу.

Она не двинулась с места.

– Я ложусь на операцию, Эш.

Он хмуро посмотрел на нее.

– Ты не сможешь обойтись без молотка?

Ее взгляд неподвижен и решителен.

– Я хочу это сделать. Я хочу посетить все места, куда ты можешь меня отвезти, а я не могу…

– Я уже говорил тебе, если надо, я тебя понесу.

– Я хочу идти рядом с тобой.

Эшу пришлось три раза сглотнуть, прежде чем он смог заговорить:

– Это не стоит того, чтобы тебя потерять.

Она подошла к нему, взяла его лицо в ладони.

– Любовь моя, пусть это свершится. Иногда, чтобы вылечить, нужно сломать.

Отбросив мрачное видение, он обратился к Лонгхерсту:

– Какая бы судьба ее ни ждала, вы ответите мне втройне, вы у меня на прицеле, – сказав это, он захлопнул дверь кабинета, но успел услышать мягкие извинения Лорелеи.

– Доктор, простите его, он просто так обо мне заботится.

– Все в порядке, – ответил доктор Лонгхерст. – Я врач многих соратников Блэквелла, их жен и детей. Это далеко не самая страшная угроза, которую я получил на этой неделе. И я пока здесь. Еще жив.

Год спустя Лорелее удалось уговорить Эша приехать на вторую свадьбу Вероники, несмотря на шокирующий выбор жениха.

Лорелея не просто ковыляла или шла по солнечной улице на юге Франции, чтобы поприветствовать любимую сестру.

Она бежала.

Примечания

1

Сигилла (от лат. sigillum) – символ (или комбинация символов или геометрических фигур), обладающий магической силой. – Примеч. пер.

2

Ash – 1) пепел, прах, останки; 2) ясень (англ.). – Примеч. ред.

3

Rook – 1) грач; 2) ладья (англ.). – Примеч. ред.

4

Black water – черная вода (англ.). – Примеч. ред.

Content

Керриган Берн
Герцог с татуировкой дракона

Пролог

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Эпилог

Примечания