Доронин Алексей Алексеевич

Домик в деревне

А. А. Доронин

ДОМИК В ДЕРЕВНЕ

Я давно порывался сжечь эту макулатуру. Растопить от нее печку. Но книг в шкафу еще много, а мебели на дрова еще больше. Да и уголь должны скоро привезти на санях. Так что пусть еще полежит. Оставлю внукам. Пусть почитают, когда мы уже покинем этот мир. Может, кого-то из них развлекут эти строки. Может, наша личная драма покажется им смешной на фоне того, что случилось потом. Их право.

Итак, как говорил поэт: «профессор, снимите очки-велосипед. Я вам расскажу о времени и о себе».

* * *

Всё, что начинается хорошо, кончается плохо. Но если всё плохо с самого начала, дальше будет полный звездец.

Я понял это не раньше всех, но одним из первых. Возможно, в первой тысяче из 140-миллионного населения страны — еще в те времена, когда о грядущих катаклизмах заикались только параноики. Да и тех поднимали на смех как городских сумасшедших.

Кругом царила тишь да гладь, а я уже знал, что мифический зверь Жаренный Петух на подлете, и ничто не остановит его неумолимого приближения. Это знание я не мог разделить ни с кем из близких. Они бы мне не поверили.

Я ошибался только по поводу причины Кризиса. Я верил в байки алармистов и готовился к исчерпанию энергоресурсов. Думал, что без нефти остановятся электростанции, встанут автомобили, разрушится единая система международной торговли, а затем придут голод и мор.

Нефть не кончилась. Не успела. Но в остальном я оказался прав.

Мой мир рухнул не в тот день, когда посреди декабрьских морозов отключили свет и тепло. Много раньше. Еще в середине солнечного июля. Когда я как обычно вернулся вечером с работы и по ее глазам понял, что она все знает.

Просто она имела дурную привычку читать чужие письма, а я забывал удалять свои.

Ах, если б можно было повернуть время вспять… — этот вечный вопль трусов и эгоистов.

«Если б можно было, я был бы умнее, — подумал я тогда. — И не дал бы ей узнать о своем проступке. Сохранил бы это в себе. Для ее же блага. Разве что на исповеди сказал бы: „Грешен, отче“, не вдаваясь в подробности».

Почему-то я не удивился. Не раз представлял себе этот момент, прокручивал ситуацию перед глазами. С битьем посуды, своим расцарапанным лицом, ее истерикой, валерьянкой и корвалолом.

Но не в одном из моих видений она не отреагировала так. Зная ее характер, ожидал увидеть бурю и разгром в квартире, но увидел только ее глаза, наполненные болью. И это было много хуже крика. Лучше бы она смотрела на меня взглядом чистой ненависти. Лучше б сказала «Чтоб ты сдох, ублюдок». Не было бы так жутко и мерзко на душе.

— Да не переживай, — вроде бы спокойно сказала моя любимая, беря меня за руку. — Жить мы с тобой будем. Я не уйду, так что расслабься. Тебе же только это нужно. А любовь… нет никакой любви, ты сам знаешь.

К этому нельзя подготовиться. Земля начала уходить из-под ног. Я попытался обнять ее (Настю, а не землю), но она отстранилась. Наверно, я мазохист, но в минуты гнева она всегда казалась мне самой привлекательной. В этом коротком халате особенно. Да, такой я бесстыдный.

Мы ссорились и раньше. Почти каждый день. Она отнюдь не паинька. Но обычно после таких вспышек гнева наступало примирение, и мы были счастливы.

Вот и теперь я хотел, чтоб она закричала. Или кинула в меня вазу со шкафа. Я бы увернулся, или поймал. Да даже если бы получил по своей глупой башке… все лучше.

Но она просто смотрела на меня. Вот уж точно, иногда молчание подобно крику.

Хотелось упасть перед ней на колени и прижаться к ее ногам. Может, я так и сделал бы, если бы не подумал, как выгляжу со стороны. И вдруг устыдился своей слабости.

«Да что я, эмо, что ли? Тоже мне, мужик. Слабак. Все так живут… Все так делают. И ничего, не каются всю жизнь».

Много позже мне будет стыдно за этот стыд. Она не все, и я это знал. Может, те, кто встречались мне до этого… Может, им мимолетное предательство не нанесло бы раны… потому что они сами могли проделать это не один раз. А она была другой. И обидеть такую все равно что изжарить на гарнир к картошке птичку колибри. Как бы она не притворялась иногда тигрицей, я-то хорошо знал, как она ранима.

— Я знаю, ты хороший, — заговорила вдруг Настя. — Все оступаются. Это я виновата. Думала, что ты, — она нервно хохотнула — не поверишь, не такой как все. Что ты единственный в целом свете, кто меня понимает. Тот, кого я искала все эти годы. А ты… ты чужой. И все это время, что ты был со мной, ты жил двойной жизнью. Знаешь, тот принц с зелеными глазами, которого я увидела и не могла забыть, для меня умер. А с тобой я останусь только ради ребенка.

Как же она любила мелодрамы, черт возьми. «Люк, я твой отец!»

Я молчал, переваривая услышанное. Видели бы вы мое лицо.

Почему она мне ничего не сказала, хотя знала уже два месяца? Выбирала время. Хотела сделать мне сюрприз, а вышло так, что это я его сделал.

Моральный урод…

Она хотела, чтоб тот день запомнился навсегда. Так и вышло.

То были ее последние слова, как близкого человека. После этого мы разговаривали только на бытовые темы, словно два соседа по коммуналке.

* * *

Она не представляла, насколько была права. Я действительно жил двойной жизнью. Но она не догадывалась, что моя вторая жизнь не имела ничего общего с глупой интрижкой, сломавшей судьбу нам обоим.

Я ждал и готовился. Я был членом тайного братства параноиков.

Оптимисты еще верили правительству и президенту («Все хорошо, прекрасная маркиза…»), а умные люди уже понимали, что пациент скорее мертв, чем жив.

И пока другие брали в кредит плазменные телевизоры и радовались жизни, эти под шумок приобретали оружие, запасали тушенку, делали нычки вдоль будущих маршрутов эвакуации из городов-миллионников, устраивали заимки в глухой тайге со складами всего необходимого для автономной жизни. Самые упертые даже рыли подземные убежища.

Самым разумным и спокойным пик кризиса виделся как скачкообразный рост цен, безработицы и гиперинфляция. К этому готовились. Другие готовились к мировому конфликту, оккупации и гражданской войне. Самые запущенные случаи носились с идеей полной автономности от гибнущей цивилизации. Готовились переселиться на землю, добровольно отказаться от благ цивилизации и устроить себе натуральное хозяйство по типу доиндустриального. Анастасийцы, последователи Мегрэ (не комиссара), двинутые экологи и конспирологи всех стран и народов. Читая их откровения, я понимал, что у меня все еще не зашло так далеко.

Я никогда не чувствовал призвания к земледелию. А ко всей этой параноидальной публике относился как к нудистам. То есть к людям, которые все время нудят, потому что у них слишком много свободного времени. Я думал, что не для того выгрыз зубами красный диплом, чтоб ковыряться в навозе.

Я не пошевелился, даже когда была оглашена федеральная, а затем и областная программа «Село-2011» (проект сначала назывался «Сельхоз-эвакуация» — но название умные чиновники поменяли, потому что от слова «эвакуация» веяло холодной жутью).

Не потрудился даже разузнать детали. А зря. Они меня бы заинтересовали.

Долгосрочные кредиты на обзаведение хозяйством. Стройматериалы почти бесплатно. До гектара земли на 50 лет в аренду за полкопейки. Даже по десять кролов и три десятка кур на каждого. Все при условии, что вы будете жить в деревне не менее 5 лет.

Остряки в Интернете над этим смеялись. А губернатор, видать, был не так прост. Жаль, что я понял это слишком поздно, когда поезд уже ушел.

Нам и здесь было хорошо. Я хотел жить в городе с тремя большими торговыми центрами, в доме с отоплением, горячей водой и лифтом, в пяти минутах ходьбы от супермаркета, рядом с детским садом и школой, куда, как я был, уверен, будут ходить наши дети.

Увы, никто меня не стал спрашивать.

* * *

Тем вечером я вышел за хлебом. Это была официальная версия. Конечно, не только за этим. Мне надо было подышать «свежим» воздухом улицы и привести свои мысли в порядок. Мне это иногда нужно, а теперь в особенности.

Светящаяся зеленая точка в темнеющем (но не темном!) небе, горящая даже ярче луны привлекла мое внимание.

«В небе комета — близких несчастий верный знак», вспомнил я. И, придя домой, узнал из Интернета, что в небе северного полушария действительно появилась комета «Сунь-мэй» (по имени какого-то китайского народного демона). Астрономы заметили ее еще месяц назад. Но, естественно, опасности столкновения не было.

Проклятая комета сияла как изумруд в сто карат.

Я так задумался, что забыл о том, зачем пошел и вернулся домой с пустыми руками. Там ждала жена, носившая моего ребенка. И ненавидевшая меня, хоть и скрывавшая это под маской презрительного равнодушия.

Естественно, я узнал о себе много нового. Вяло отбрехиваясь, я думал о том, что чудеса должны случаться. Я молил бога, чтоб курс этого болида пересекся с орбитой Земли в нужном месте, и местом падения стала бы Западная Сибирь. Пусть все закончится быстро. Пусть тут будет лавовое море. Сгореть в эпицентре взрыва в 100 гигатонн, наверно, не больно. Лишь бы не видеть ее глаз.

* * *

Август выдался сухим и жарким. Комета разминулась с Землей, и конец света был отложен еще на 12 лет, до прилета астероида Икар.

Я сидел перед телевизором, даже не заметив, как вошла она. Как всегда великолепная, грациозная как лань. Я узнал зеленое платье, в котором она была в наш первый вечер. От нее пахло духами, запах которых я тоже не мог не узнать. Куда-то уходит? Кого-то нашла себе? Или просто хочет меня помучить?

Что ж, ей это удалось.

— Чем ты занимаешься, золотце? — яда в ее голосе с каждым днем становилось все больше.

— А? — я оторвался от экрана, на котором наш плешивый карлик рассказывал, как поднимается наша экономика от нанотехнологий, и с каким блеском мы проведем Олимпиаду.

Вы будете смеяться, но умный человек даже из зомбоящика может извлечь полезную информацию. По недомолвкам, по оговоркам этих «говорящих голов» и толстопузых бюрокрысов можно было кое-что понять. Но основную информацию я черпал не из ТВ и не из газет, а, конечно, из сети. Там было настоящее раздолье. Масса фактов и еще больше мнений. Много умных людей, но еще больше субъектов с Фимозом Головного Мозга в терминальной стадии. Трудно было отфильтровывать зерна от плевел.

Я предпочитал точные данные. Следил за динамикой тысячи показателей. От стоимости основных валют и барреля нефти до динамики импорта продуктов питания и урожаями зерновых в Канаде и сахарного тростника в Бразилии.

— Я повторяю вопрос. Чем ты занимаешься, любимый? — градус сарказма в ее тоне стал еще выше.

— Фигней, — вздохнул я. — Ну, что еще я должен? Вынести мусор? Вряд ли ты зовешь меня, чтоб я побыл с тобой.

Я почти угадал. Надо было съездить в супермаркет за покупками. А зачем уходила она — или, наоборот, оставалась дома, отсылая меня — я так и не узнал.

* * *

Перед супермаркетом было вавилонское столпотворение. Такого я еще не видел. Люди скапливались у стеклянных раздвижных дверей и затекали внутрь сплошным потоком.

Что за ажиотаж?

Ах, да. Вчера на шахтах объединения «ДДС» зарплату выдали.

Все-таки человек стадная скотина. Многие полки уже зияли пустотой, и я решил не отставать.

«Макароны „ракушки“ из мягких сортов пшеницы. Алтай. 5 кг. Не более 4 шт. в одни руки» — висело на видном месте у кассы объявление.

Вот те раз… Никогда такого не видел. С каких это пор магазины заинтересованы в том, что ограничивать покупателей? Странно… И кому нужна эта дрянь, которая разваривается и склеивается как клейстер?

Вопреки ожиданиям, народ разбирал ее на «ура». Как раз по четыре упаковки. А не которое, у которых было плохо с грамотностью, тащили на кассу и по восемь-десять, но там их ждало разочарование.

Люди нагружали полные тележки. И не фруктами и шампанским к Дню города. Окорочками, тушенкой, рыбными консервами, сгущенкой и макаронами.

Передо мной везли десятки килограмм груза не только старушки, помнившие пустые полки времен позднего СССР и взбесившиеся цены гайдаровской «шоковой терапии». Вполне нормальные люди моих лет словно с цепи сорвались.

Домой я вернулся на час позже. Чтоб не засорять память ее исходящими желчью СМСками, превентивно отключил телефон. Я старательно делал вид, что мне не больно, нося такую же маску пофигиста. На самом деле каждое ее дышащее ненавистью слово сильно убавляло у меня желание проснуться утром. Если бы не моя цель, я давно бы уже сломался. Но я понимал: кто если не я?

Она встретила меня в дверях, чего не делала давно.

— Где тебя носило? С ума сошел?

Эх, она видела бы она мои покупки.

Я никогда не говорил ей про свой «стабфонд», куда я уже год стабильно откладывал 20% доходов от фрилансерства. Теперь я спустил его за один день. Зато в нашей стайке во дворе лежало нескоропорта на целый год. Пока полежит, а там видно будет.

Весь вечер из головы у меня не шел один маленький факт. Еще в торговом центре, идя к выходу, я мимоходом взглянул на несколько отделов одежды.

«Скидки 50%!!» — ударила мне в глаза надпись.

И народ, в основном женщины, бодро разбирал на моих глазах тряпки, в которых даже мой взгляд узнавал «новинки» десятилетней давности.

Когда я случайно заглянул туда через пару дней, там сиротливо висело едва ли треть ассортимента — платья, сарафаны, и какие-то костюмы пижамного типа.

Когда я прошел мимо через неделю, целенаправленно, чтоб проверить мою теорию — отдел уже закрылся, остались только голые стены.

На следующей же неделе я решил подсуетиться о получении лицензии, пока государство не спохватилось, что армия вооруженных даже гладкоствольным оружием гражданских может строго спросить с него за все. Пока же получить ее было — раз плюнуть.

— И зачем учителю ружье? — спросил меня психиатр, прежде чем поставить свою подпись.

— Иногда слов недостаточно. Шутка, — я улыбнулся, — Белочек пострелять. Нервы успокаивает.

— Страшный вы человек, — усмехнулся он, но справку выдал.

Вот и все освидетельствование.

А вот если бы я рассказал ему правду — про конец света, разруху и горы трупов — не видать бы мне ее как своих ушей.

* * *

Сентябрь принес холодные дожди и нехорошие слухи. О том, что скоро половина шахтеров города будет безработными. Ну что ж, они обещают это уже третий год.

Она стояла и смотрела на разбивающиеся об стекло капли. Я хорошо знал это ее настроение. Не тоска, не обида, а страх. И я тут был не при чем.

— Не бойся ничего, — попытался сыграть я в психолога, — Все будет хорошо.

— Да иди ты, — она отстранилась. — От тебя мне защиты подавно не надо.

Она врала, я понял. Она переживала. Пусть не за себя, а за того маленького человечка, которого носила под сердцем.

В такие моменты так хотелось прижать ее к себе. Не как больного котенка, которого надо кормить из пипетки. И даже не как мать моего ребенка. Как любимую и желанную. Я никогда не искал женщину-дочку, хоть она и была моложе меня на три года.

Как она была прекрасна на фоне окна, темного неба, слабо рдеющего через пелену облаков заката. Да, я романтик, а вы не знали?

Хотелось броситься к ней и все забыть. Но нет. Ни за что. Надо уважать себя… Да и бесполезно.

— Ты куда? — равнодушно спросила она, видя, как я одеваюсь.

— Хочу избавиться от хлама.

— Давно пора. Проваливай. Хоть отдохну от тебя часок.

Надо было сделать сейчас, через пару месяцев эту будет действительно хлам. Я бы продал и компьютер, если б он не приносил мне бОльшую часть денег да почти всю информацию.

— Не бойся ты. Меня не уволят, — сказал я ей, уже стоя в дверях. — Я сам уйду.

Огромная сумка, лямка которой терла мне плечо, была наполнена дисками. Совсем недавно я стабильно покупал по два в месяц. Но время игр закончилось. Теперь мне не понадобится ни 3 Гб оперативки, ни мощная видеокарта, ни еще кое-что из нутра моего компа. Все это можно сбыть, пока оно еще кому-то нужно. Такой вот «downgrade».

В первом же магазине я оставил почти треть своей коллекции и весь «hard». Но на моем пути было еще четыре. Часа, конечно, не хватило. Вечер я закончил без «железа» и почти без дисков — осталось только старье — но с восемью тысячами в кармане. Конечно, не ахти, но копейка рубль бережет.

* * *

— Здравствуйте! — барышня менеджер-по-кредитам улыбнулась мне улыбкой белой акулы.

Через минуту мои данные уже пробивали по базе, в которой хранились сведения о каждом моем чихе.

Хоть получал я немного, но у меня была незапятнанная кредитная история и вид человека, которому можно доверять. Особенно, когда я надевал очки. И банк, похоже, решил рискнуть, хотя на моих глазах троим желающим попасть в «анальное рабство» (есть такое интернет-выражение) было отказано. Проценты были бандитскими.

Я еще мог повернуть назад. И, ничего не говоря ей, погасить долг за минимальные три месяца. Мог найти этим деньгам другое применение и даже попытаться что-то заработать.

Но после моего следующего шага обратной дороги не будет. Тогда, если Тайный Синедрион, Бильдербергский клуб, Трехсторонняя комиссия, и все эти сволочи там наверху сумеют разрулить ситуацию, мне придется плохо. Если я ошибусь, лучше удавиться сразу, она хоть получит пособие по потере кормильца.

Переборов свои сомнения, я взял газету бесплатных объявлений и открыл ее на странице с разделом «недвижимость».

* * *

В ту ночь я ворочался и долго не мог заснуть. Фонарь с улицы слепил мне глаза. И это несмотря на то, что я устал как сволочь. Наконец, фонарь погас. Но дело было не в том, что кто-то внял моим мольбам.

Просто выключили электричество. Я понял это, когда взглянул на мобильник, чтоб узнать время.

3:00.

С вечера я поставил его на подзарядку. А теперь он перестал заряжаться. Отключился и холодильник.

Я тихо встал и подошел к окну. Город был погружен во мрак. Фонари вдоль проспекта, насколько хватало глаз, не горели. Темны были и дома через дорогу. Насколько я помнил, они были подключены от другой линии, и когда у нас электричество пропадало, их это не затрагивало. И vice versa. Теперь же, казалось, весь район погрузился во тьму.

Странные дела.

Уже утром из новостей я узнал о веерных отключениях, которые начали практиковать в нашем регионе. Причины звучали смешно. Кто-то кому-то не заплатил в цепочке между производителем и конечным потребителем. А мы-то причем? Я засекал, света не было минимум три часа.

Когда глаза привыкли к мраку, я посмотрел на нее. Во сне, спокойная и безмятежная, она казалась моей, такой же любящей, как раньше. Если бы не знать, что, стоит ей проснуться, как любимые черты исказит гримаса отвращения.

Да, я все еще тут. Еще не сдох и не убежал.

Так что пусть лучше спит. Моя спящая красавица.

Иногда, когда она разворачивалась во сне, я смотрел на ее животик, который был едва заметен, и думал о том, как хорошо, что она не разделяет мой бред.

Для чего рожать детей, если уверен на 99.99 процентов, что в ближайшие 20 лет мир, каким мы его знали, исчезнет навсегда? Если ты УВЕРЕН, что песенка цивилизации спета, а последние ноты будут пронзительными, как вопль бэньши? Криком боли и ужаса, воплем агонии, с последним воздухом, выходящим из умирающих легких.

Те, кто сегодня похихикивают, будут орать как резанные. Хотя почему «как?» — если в темном подъезде им воткнут заточку в печень за сетку с картошкой.

Наша вечеринка, наш пир перед чумой закончился. Я не был уверен только в одном: Быстро все случится или медленно? Бойня нас ждет или хоспис? Пожар или медленное гниение?

Весь прошлый год, с тех пор как я заразился вирусом паранойи, я хотел одного — заработать денег, чтобы купить нам место в шлюпке. Может, мы сможем продержаться еще немного среди холодных волн.

Олигархи, министры и прочее ворье вкупе с их холуями, может, и переждут беду в автономных бункерах и укрепленных коттеджных поселках. Но нас туда не пустят.

Остается надеяться только на себя. И молиться, молиться, чтоб я ошибся.

Я нежно поцеловал ее в лоб и опять укрыл одеялом. Только после этого я смог заснуть, думая о нашем ребенке. В каком мире он будет жить?

Мир еще жил только по инерции, когда я понял, что пора бороться зубами. Пора забыть про галантность и про то, что ты унылый интеллигент в очках. Настало время расталкивать всех локтями. Богатые спасутся. Им достанутся места в шлюпках. На Западе и так в последние годы культивируется так называемая «lifeboat ethic»: пусть погибнут все остальные, мы им все равно не сможем помочь. Сволочи.

Сильные спасутся. Успеют добежать до аварийного выхода, если надо — по трупам. Народы из кают 3-го класса запрут на нижней палубе, как в известном кино. Здесь будет настоящий ад. И даже если ты ловок как герой ди Каприо, тебе придется туго.

«Титаник». Ей так нравился этот фильм.

Может, нас, везучих пассажиров, прибьет к острову, и мы проведем остаток своих дней, вспоминая и рассказывая своим детям о былом величии своего корабля.

* * *

Я сказал ей, что у меня много дел на работе. Теперь она относилась к этому спокойно, хотя раньше расстраивалась из-за каждого лишнего часа, когда мы были не вместе.

Как и я… До сих пор.

Сначала я три часа ехал на электричке, потом еще час пилил пешкодрапом по грязной грунтовой дороге, где, похоже, мог проехать только гусеничный трактор.

Найти хороший дом тут было бы трудновато — половина из них в этой дышащей на ладан дыре была заброшена и находилась в таком состоянии, что там не стал бы жить даже бомж. Был такой в эпоху Хрущева термин: «неперспективная деревня». Так вот, это о таких. Почти все, кто мог и хотел работать, давно уехали, а оставшиеся вели растительный образ жизни.

Наконец, я нашел нужный адрес. Неплохой крепкий домишко, хоть и старый, но срубленный на совесть. Рядом баня, дровяной сарай и хлев. Ручей, из которого можно будет брать воду, если что-нибудь случится с колодцем.

Правда все носило на себе следы запустения, судя по всему, начавшегося после катаклизмов 90-х: забор покосился, земля от небрежения заросла пыреем да осотом, и рубероид на крыше начал гнить (надо бы перекрыть шифером, сразу подумал я).

Дом — третий по счету, которой я осматривал — мне приглянулся. Вместе с участком он обошелся всего в 800 у.е. Ненамного меньше пришлось заплатить в агентстве по недвижимости, чтобы вчерашний выпускник юрфака прошел за меня все инстанции, которые наше государство придумало для облегчения жизни граждан: БТИ, налоговую, юстицию и еще штук пять. Зато мне осталось только поставить подпись в договоре купли-продажи.

Хозяйка, рябая бабища с испитым лицом была счастлива, что заезжий «лох» сразу выложил деньги. Она тут же побежала за бутылкой, отметить удачную сделку. Из ее разговора с соседкой я уловил, что жить она будет у дочки в городе. Там хоть и барак, мол, но сортир будет теплый. Ну-ну.

Похоже, она не могла поверить своему счастью — из этой полумертвой деревни вдали от трасс и железной дороги народ бежал, просто оставляя дома на поживу охотникам за цветным металлом и бомжам.

Жить здесь было нельзя. Но выживать — самое то.

* * *

Весь сентябрь я продолжал следить за новостями — в сети и по «тель-авизору». В каждой статье и репортаже я видел срытие знаки беды, подвижки в земной коре, которые скоро приведут к чудовищному землетрясению. «Не успеть, не успеть», — звенела колокольчиком мысль в голове. И заставляла спешить, отказываться от второстепенного в пользу главного.

Работу я еще выполнял нормально, но подработки смело посылал к черту, если они мешали готовиться к главному.

Когда торжественно объявили о том, что Россия вступает в ВТО, я порадовался за них.

Когда президент озвучил план совместных учений Россия-НАТО в Подмосковье, я понял, что надо торопиться.

Когда мудрый белорусский Батька посоветовал своим согражданам создать запас продуктов на три года, я сделал так же.

А когда наш президент подписал пресловутый закон о создании частных армий, я понял, что счет пошел на месяцы.

Когда банки почти перестали выдавать кредиты даже под 80% годовых, и в два раза упали цены на жилье, я был в основном уже готов.

Оставались мелочи. Главное, успеть до холодов…

В конце месяца я купил в магазине спецодежды теплую куртку и штаны из камуфляжной ткани, похожие вместе на форму охранника, рабочие ботинки; уродскую, но теплую ушанку и две пары валенок.

Собрал два тревожных рюкзака — для нее и для меня.

Лекарства у нас всегда были раскиданы как попало. Я знал, что складывать их в аптечку бесполезно — скоро опять разбегутся по всей квартире. Но может статься, что все случится так внезапно, что мы не успеем даже ее достать. Я засунул их в тумбочку.

Глупо. Особенно если она найдет.

Когда я смотрел на нее, мне тяжело было свыкнуться с мыслью, что будущее будет таким. Но другого не будет.

И это только начало. Дальше — больше. Новое средневековье. А то и каменный век, причем без шанса когда-либо вернуться к сияющим вершинам.

Ну и пусть.

В один из дней по дороге на работу я увидел у здания Администрации странную штуку. Вроде БТР, но какой-то недоделанный и с решетками на окнах. Из новостей я узнал, что это водометный броневик «Лавина». Типа учения у ОМОНа.

Дураки. Идиоты. Они там вообще историю не учили? Русские не хохлы и не грузины. Они не выходят на митинги покричать. Они терпят долго, а потом выходят грабить, резать и вешать.

И вместо этой штуки тут должен быть настоящий БТР, небрежно наставивший на площадь ствол КПВТ.

Или это для зимы? Зимой тоже водой будете обливать протестующих? Гуманно, черт возьми. Уж лучше тогда пулями.

* * *

В нашем городе оружейного магазина нет. Пришлось ехать в соседний Новокузнецк.

— Куда ты, скотина? — равнодушно спросила она.

— К любовнице поехал, — в тон ей ответил я. — Я тебя тоже люблю, родная.

После недолгих колебаний я приобрел за 13 тысяч магазинную «Сайгу-12К» с пистолетной рукояткой. Я прекрасно понимал, что вояка из меня не ахти, но лучше это, чем ничего. Для охоты она вряд ли подойдет, а вот для стрельбы в упор не целясь от пуза по человеческим мишеням — вполне. Морально я был к этому готов.

Я купил бы больше патронов, но зарплату за прошлый месяц выдали только на 30%.

Начиная с октября я проводил выходные в новом домике, а по будним дням как обычно работал в городе. Я даже поменял компьютер на дешевенький ноутбук, хотя уставал там так сильно, что редко доставал его.

Настя легко проглотила объяснение, что я нашел новую работу по выходным. Иногда я даже привозил ей деньги с этой «работы» — естественно, взятые из оставшейся суммы кредита. Хотя остались сущие крохи.

Чтобы привести дом в жилое состояние, понадобилось вложить много труда — поменять крышу, вставить деревянные стеклопакеты вместо ветхих старых окон, не меньше работы потребовали хозяйственные постройки. Я с ужасом думал про посевную. Нет, все-таки городской человек — это, как правило, ленивый паразит, сколько бы он не жаловался на стрессы и загруженность.

Обшивать пластиком или новомодными сэндвич-панелями я не рискнул бы, даже если б хватило денег — такой дом «игрушечка» в такой жопе, как эта, будет смотреться как приманка. Еще до Событий могут селяне красного петуха пустить из зависти.

Постепенно, чтоб не привлекать внимание большими сумками, перевез сюда свой НЗ из стайки и упрятал его в специально вырытый тайник в огороде (на случай, если в домик наведаются воры). Закупил семена, удобрения и машину угля.

Времени хронически не хватало — и вскоре я понял, что жить двумя жизнями становится невозможно. Пришлось выбирать, и я свой выбор сделал.

Я знал, что не только коллеги, но и супруга меня не поймут, если я подам заявление об уходе. Но совмещать жизнь крестьянина и офисного пролетария будет трудно. Следующей весной я хотел рассчитаться и поставить ее перед фактом нашего переезда. По диплому я учитель, поэтому не сомневался, что найду работу и в такой дыре. Зато можно будет посвятить себя огороду и заняться налаживанием хозяйства. Я планировал купить не только кур и кроликов, но и коз. Да и охранять урожай от «добровольных помощников» надо было бы постоянно.

Увы, события опередили меня.

На личном фронте этот месяц был беден событиями. Мы все так же жили как два чужих человека. Ледяная стена между нами казалась несокрушимой. Со стороны это наверно смотрелось забавным. Мы оба старательно делали вид, что не замечаем друг друга.

Вначале я хотел подрабатывать дистанционно, или найти работу в городе с гибким графиком, но вскоре решил плюнуть и это — у нормального крестьянина в период сева и не может быть свободного времени.

Я познакомился в сети с пятью-шестью людьми, разделявшими мои взгляды на перспективы человечества. Четверо из них созрели настолько, что были готовы к «эвакуации». Двое жили в нашем регионе, и даже присмотрели два дома по соседству, хоть и не были еще готовы к переезду с семьей, как и я.

Начали вырисовываться черты будущей коммуны. Планировали даже купить в складчину либо мотоблок, либо лошадей (по поводу этого момента шел интенсивный спор) — две сельские лошади с телегой обошлись бы в штуку баксов — и многое другое. Начиная со следующей осени наше жизнеобеспечение могло бы стать полностью автономным.

Но подстелить соломки не удалось.

Теперь, став сельским тружеником, я верил анастасийцам. Лучший способ принять новое средневековье — спуститься туда самому, не дожидаясь, пока тебя спустят туда насильно.

Да, товарищи мои, постиндустриальное общество наступало. Но оказалось оно не совсем таким, как его представляли теоретики конца 20 в. вроде Фукуямы. Точнее, совсем не таким.

В Стокгольме Нобелевские лауреаты еще вещали почтенной публике о том, что, мол, в связи с наступлением информационной эпохи промышленность и сельское хозяйство больше роли не имеют и значения не играют. А питаться люди будут «программными продуктами». А машины будут ездить на «инновационных технологиях» и «инвестициях», ага. Типа того. Кретины, не правда ли?

А о том, что без продукции промышленности даже самый интеллектуальный представитель информационного общества почувствует себя неуютно. А без продукции сельского хозяйства, без 2000 килокалорий в день — и вовсе СДОХНЕТ, сколько бы денег у него не было, как царь Крез над своим златом.

Ведь деньги и информация — это даже не станок, на котором можно точить и детали для самолета, и ножи да грабли. Информацией сыт не будешь, как и долларами, будь они хоть бумажными, хоть электронными. Первыми еще хоть печку можно растопить. А ценность знаний в компьютерной верстке, веб-дизайне и программировании вместе с гибелью информационного общества сразу превратится в ноль.

Но в одном они попали в точку. Трехсотлетний век промышленности подходил к концу.

Потому что пришел ЖП, бессмысленный и беспощадный. И выражался он не в том, что плохая Америка захавала весь мир, а в том, что предел прочности и сложности мировой экономики был превышен.

Почитайте теорию синергетики, теорию систем и прочую заумь, может, поймете.

В воздухе отчетливо пахло Жаренным.

Зарплату за сентябрь выдали продуктами. Пособия, стипендии и пенсии не выплатили вообще. По телевизору много говорили про панику на бирже. Как будто тут у людей своей паники было мало?

* * *

Ноябрь был аномально холодным. Вот и верь после этого в глобальное потепление…

Зарплату за октябрь не выдали вообще. Деньгами, как я знал, ее не получил никто, но редкие счастливцы на муниципальных и госпредприятиях получили кур, говядину, молочные продукты… Мне не дали и этого.

Свет теперь отключали каждую ночь.

— Сходи в торговый центр. Тебе надо на это посмотреть, — сказал она, вернувшись из поездки за покупками.

Уточню: машины у нас, нищебродов, нет, поэтому все только на скотовозе, на автобусе.

Я последовал ее совету и на следующий день выбрался туда же. И охнул — на месте торгового центра стоял наполовину «ободранный» каркас. Площадка была огорожена железным забором.

Голые ребра скелета отражали солнечные лучи. Огромный башенный кран на моих глазах разбирал то, что осталось от здания. Тут же лежали штабеля панелей и стояли несколько панелевозов.

Огромный храм торговли складывался как конструктор, еще быстрее, чем возводился. Через месяц тут будет только фундамент.

Куда же его повезут? В другой регион? В другую страну?

* * *

В новостях еще была оптимистичная картинка, но в сети говорили страшное.

Что в высших эшелонах власти и верхушке армии такой бардак, что ни приведи господь.

Что угля на областных ТЭЦ осталось на неделю. Что коммуникации в ужасном состоянии. Что существующие (и исправные) электростанции покрывают энергопотребление только на 60%. Что волки уже заходят в города и жрут людей. Что участились случаи разбойных нападений, когда налетчики уносят не выручку из кассы, а еду.

Нет, похожие вещи и раньше говорили — определенный круг людей. Но теперь эти настроении вылились за пределы параноидальных сообществ и стали всеобщими.

На форуме провайдера висело объявление — какому-то совместному американо-российскому предприятию срочно требовались устные переводчики. Предпочтение почему-то отдавалось мужчинам до тридцати.

Первым желанием было набрать номер, но, как оказалось, ближайшее представительство было в Новосибирске. Увы.

Ассортимент на полках супермаркетов напоминал застойные годы.

«Следующая остановка — блокадный Ленинград?» — думал я.

* * *

Той ночью впервые отключили и свет, и тепло.

Я проснулся от сильного холода, весь покрытый гусиной кожей. От щелястого окна (нету у нас стеклопакетов) тянуло еще сильнее.

В темноте я увидел ее глаза. Не спрашивайте, как. Я понимаю, что она не кошка, и они не могут светиться. Может, отраженным светом луны и звезд — так ведь будет романтичнее?

Она была близко ко мне. С тех пор, как моя измена вскрылась, мы спали как чужие люди — на двух половинках кровати. Будь у нас две кровати, она наверняка предложила бы разделиться.

Некоторое число раз за эти месяцы мы были вместе, но в этом не было ни грамма чувств. Только инстинкты. Каждый раз после этого мне было стыдно перед ней.

Все-таки дураки марксисты. Неправильно определяли соотношение биологического и социального в человеке. Поэтому и проиграли, посчитав, что жажда наживы — это поверхностное, принесенное обществом, и, мол, так просто воспитать нового человека.

А человек — это такая скотина. Голая обезьяна, вставшая на задние лапы. Травоядный, ставший сначала пожирателем падали и мелких зверьков, а потом и убийцей, охотником. Да так старался, гоняясь за оленями с копьем, что весь облез, сердешный.

Это наш базис, а над ним уже строится все здание цивилизации — религии, идеологии, культура, наука и прочая херня.

Но есть что-то еще. Может это что-то есть и у животных, кто знает?

Пусть плюнет в меня тот, кто скажет, что никогда не испытывал этого. Может, тоже своего рода инстинкт, но высшего порядка. Нацеленный на то, чтоб не только воспроизвести потомство, но и привязать отца к матери на срок, достаточный для воспитания существа, которое дольше всего остается ребенком.

Так говорил циник во мне. Но я заткнул ему рот. Потому что инстинкт не может заставлять писать стихи. Где практическая польза?

Хотя никто сейчас и не пишет, все скачивают готовые через телефон…

Но я не такой. Я верю в Любовь, даже если это абсурдно.

Под одеялом я нашел ее руку.

— Не бойся. Я с тобой, родная. Счастье мое, единственная моя, ничего не бойся… Все будет хорошо.

Я так и не понял, кто из нас первым начал. Просто мы потянулись друг к другу, словно прорвало плотину, которая долго сдерживала наши чувства, превращая две бурных реки в стоячий пруд.

Мы начали целоваться — сначала нежно, осторожно, как школьники, примерно так же как в день, когда она впервые сказала мне главные слова, и мы гуляли по осенним аллеям вместе.

И она доверилась мне без слов. Не только впервые за эти страшные месяцы, но и как никогда за нашу жизнь. Я целовал ее осторожно и трепетно. Гладил и ласкал, говорил ей такие слова, каких она не слышала от меня с самой свадьбы. Теперь было больно и стыдно из-за утерянного времени.

И я был нежен как никогда, боясь разрушить это чудо любви и гармонии, превратить все в обычное супружеское «отдание долга». Но этого не могло случиться. Потому что мы были не просто мужем и женой, не просто людьми, которых связывает как кандалы, штамп в паспорте. Мы были двумя половинками единого неразделимого целого, встретившимися песчинками в страшном водовороте катастрофы. Такова была наша судьба.

«Титаник»… Кадры из фильма и клипа проносился у меня перед глазами. Дай бог, чтоб все закончилось не так, успел подумать я, прежде чем все мысли унесло далеко.

Мы достигли вершины блаженства, слившись не только телом, но и душой. Я и не знал, что так бывает. Думал, это прерогатива женских романов.

Сколько бы это то продолжалось, нам все равно показалось мало… Так не хотелось снова становиться двумя половинками разрезанного кем-то из античных богов андрогинна.

Потом мы долго лежали, приникнув друг к другу. Не хотелось расставаться даже на секунду, отодвигаться даже на сантиметр. Но мне надо было позаботиться о ней, раз уж сон мы с себя согнали. На сухом горючем я согрел чай. Мы сидели, обнявшись, и завернувшись в одно одеяло. Смотрели на звезды. И никаких слов было не нужно.

Что-то вспомнив, я хотел было глянуть ночные в сети, но рука остановилась на полпути к кнопке «Вкл.» ноутбука. Как можно… Вместо этого я обнял ее, приподнял и отнес на кровать. Укутал одеялом. Лег рядом, прижался к ней, и вместе мы погрузились в блаженный сон.

* * *

Утром мы так и проснулись вместе.

— Что там в мире? — спросила она, заглядывая через плечо.

— Дурдом.

Да и мир меня не сильно интересовал. Вряд ли нас коснется то, что происходит в США и даже Европейской части России. Гораздо важнее новости области. И особенно города.

На городском форуме говорили черт-те что. И ничего хорошего.

Но была и одна радостная новость.

— Любимая, хочу свозить тебя в одно место, — сказал я ей внезапно. — Не спрашивай ничего. Просто доверься мне. Это сюрприз. И мой подарок.

— Неужели ты не забыл?

— Да как я могу.

Видимо, годовщина свадьбы для нее давно не казалась радостным событием, и она усилено делала вид, что не помнит.

Через час мы уже ехали на электричке.

К счастью, погода в этот день выдалась отличная — грязь прихватило морозцем, и мы добрались до места, не замочив ног.

Держа за руку, я провел ее через двор и вручил ножницы. В дверях была натянута алая ленточка.

— Как мило… — она похоже, была ошарашена.

— Ты не поняла, солнце. Подарок — это не домик.

— А что же?

— Самый необычный подарок, который можно представить. Жизнь.

Мы растопили печку. Настя приготовила еду, доказав, что для этого можно обойтись и без электроплитки (энергия была, но к стыду своему я не успел закончить работы, и провод безвольно висел на столбе во дворе).

День пролетел незаметно: в разговорах обо всем и ни о чем, добрых шутках, воспоминаниях, поцелуях. Ужин показался вкуснее всего, что мы ели до сих пор.

И мы опять были вместе, в эту волшебную ночь в диком месте на самом краю цивилизованного мира, катившегося к страшной развязке. Я знал, что могу быть еще не полностью прощен, но чувствовал себя так, будто с моих плеч свалился камень. Все мне казалось прекрасным и волшебным. И морозный узор на стекле, и завывания бури за окнами, и кромка леса

И никакие шорохи ночи, скрипы рассохшегося дерева в старом доме, бреханье собак за околицей, и что-то похожее на волчий вой вдалеке — от опушки нас отделял только разбитый проселок — были нам не страшны.

* * *

Жаренный петух прилетел без опоздания. Я так до конца и не понял, что это было.

Сколько я заклинал — «только бы не зимой». Боже, боже, боже… пусть это случится раньше. Или позже. Но Боже не внял моим молитвам.

Беда обрушилась в последних числах декабря, накануне Нового Года.

Конечно, лучше времени для переворотов и агрессии против России не найти.

О причинах я мог только гадать.

Пять лет, начиная с осени 2008-го воздух выходил из мировой экономики со свистом, но в этот ноябрь она лопнула как мыльный пузырь.

Шаманство биржевых спекуляций не помогло мировому финансовому капиталу удержаться на вершине рушащейся пирамиды. Доллар проседал, терял по проценту своей дутой стоимости в неделю. Это было не заметно по отношению к курсу рубля, так как тот тоже падал в тандеме. Но по отношению к курсам юаня и иены можно было проследить. Индекс Доу-Джонса (нет, не почтовый) терял по пятьсот пунктов в неделю. 98% иллюзорных вымышленных денег — фьючерсов и прочей биржевой херни, подкрепленной страхом перед кулаком Дяди Сэма — пошли прахом за несколько недель, утянув за собой 2% реальных активов, превратив их в такие же фантики. Началось за океаном, но благодаря чудесам глобализации и недавнему вступлению России в ВТО за месяц докатилось до нас. Заклинания об «инновационной экономике» и «модернизации» не помогли нашей власти.

Нет, на улицы вышли не «оранжевые». Все произошло так, как предупреждали Стругацкие: «там, где торжествует серость, к власти приходят черные».

В Москве и Питере голодные гастарбайтеры уже вовсю щипали коренных жителей обеих столиц. И поделом. В интернетах ходила грустная шутка «Фамилии преступников изменены по этническим причинам».

Потом я часто думал, что ядерная война лет двадцать назад была бы благом для человечества. Заблаговременно уничтожив массу дармоедов, она бы позволила пережившим воспользоваться освободившимися ресурсами и в перспективе сохранить хотя бы минимальный уровень цивилизации. Да, такой я фашист. А вы как хотели?

Но Бог не дал людям такого шанса. Человечество гнило, а не горело, расточая последние запасы из природных кладовых в бессмысленных гонках — потребления и вооружения (тесно взаимосвязанных, ведь невозможно спокойно потреблять, если твой покой не охраняют ракеты и авианосцы). И каждый день был приближением неизбежного и страшного финала.

Все мои приготовления не сделали одной важной вещи. Они не смогли подготовить меня психологически. Не дали чувства уверенности. Одно дело рассуждать, планировать и представлять — и совсем другое видеть это своими глазами.

День великого Жаренного Петуха я встретил напуганным ягненком. И когда клюв этого мифического зверя вонзился в зад Россиянии, я был ничуть не лучше миллионов офисного планктона и рабочего быдла, неспособного оторвать свое рыло от жвачника и пива с чипсами.

Весь ноябрь мобильная связь работала со скрипом. СМС-ки могли дойти через полдня, а могли и вовсе затеряться. Поэтому я не встревожился, когда в углу экрана телефона пропали значки. «Нет сигнала»

Можно было только вызвать службу спасения — «112». Шутки ради я попробовал. Не получилось.

Одновременно пропал и сигнал со спутника. Перестали транслироваться российские телеканалы, а также те из ближнего зарубежья, которые транслировались через тот же спутник «Ямал» — туркменские, казахские, киргизские.

С дурным чувством я включил радио. Дух мой воспрянул — неистребимая Верка Сердючка пела «Всё будет хорошо». Ну, у них на Украине может и будет, там теплее. А у нас зимой до минус 45.

Хорошо, что у нас в квартире осталась печка, которую мы все хотели сломать, чтоб на кухне было больше места.

Я поднял трубку телефона. Гудков не было.

Телевизор тоже радовал лишь синим экраном. Некоторое время развлекало радио

Последняя содержательная радиопередача была оптимистичной, как балет «Лебединое озеро». Лебединая песня по великой стране.

Выступал какой-то столичный чинуша средней руки. Самые верховные, видать, уже слиняли. «С новыми силами в светлое будущее». «Модернизация и оптимизация». «Шаги к успеху и процветанию».

Ага, говорите за себя, господа. Что вас ждет, Давос или Пальма-де-Майорка? Но неужели вы думаете, что вам гарантирована жизнь без этих ракет и этой нефти? Ну-ну.

Дальше была только веселая музыка. Подборку, похоже, делал автомат на основании последнего чарта.

Интернет лишил меня последних новостей. Пропал и проводной, и GPRS-ный.

Подробности этой ночи я узнал много позже, но и тогда смутно догадывался.

* * *

Я подошел к холодильнику. Продукты отныне надо было съедать в том порядке, в каком они будут портиться.

Выпил стакан коньяку, который берег специально для этого случая. Я хорошо знал о психологическом действии алкоголя. Он не улучшал, а фиксировал настроение. Когда было хреново, после него могло захотеться намылить петельку. Но сейчас я чувствовал себя готовым к действиям. А значит, употребление одной стопки должно было только вселить в меня боевой азарт.

— Пиздец, — громко и отчетливо произнес я. — Пиздец.

Это было не ругательством, а констатацией факта. Потому что Он действительно пришел.

На ватных ногах я подошел к окну и осторожно посмотрел вниз, на улицу.

Скоро там будет Смерть. Но пока все было тихо. Непривычно тихо. Обычно в эти часы все едут на работу.

Машин на улицах почти не было. Трамваи замерли. Похоже, им даже не удалось добраться до депо. Но автобусы еще ходили, некоторые предприятия и конторы продолжали работать по инерции.

Я спустился по обледенелой лестнице и остановился перед дверью. У подъезда разговаривали два соседа. Я слышал громкие взволнованные голоса. Один год назад, польстившись на обещания народного IPO, вложил все свои накопления в акции «Роснефти». Цены на баррель тогда опять росли как на дрожжах, и они заманивали народ. Второй накопления хранил в долларах, полагая, что с ними-то ничего не произойдет.

— Кто бы мог подумать?.. Кто, мать вашу, мог вообразить? Они же говорили — «стабильность вложений гарантируется…»

Как можно быть такими даунами?

Еще они говорили, что все милицейское начальство, а также МЧС и администрация будто испарились. Исчезли и все, кто имел хоть какие-то деньги, владел бизнесом больше ларька. Все, кому было что терять. Что ж, не я один такой умный.

* * *

В день, когда, как я узнал потом, было ООО «РФ» ликвидировано, а его имущество — пущено с молотка, я находился во фрустрации и прострации. Говоря по-русски, чувствовал себя хреново от несоответствия желаемого и действительного и не знал, что делать дальше.

С утра слонялся по пустым улицам, заваленным не убиравшимся снегом. На дверях родного предприятия висел замок, и не было даже вахтера.

Дворники пропали. Редкие машины проносились по опустевшему проспекту, лавируя среди опять-таки не убранных заносов.

Везде я видел следы надвигающейся бури. Город быстро терял тот полуцивилизованный вид, который поддерживался в нем стараниями последнего мэра.

Мусор не вывозился уже неделю, и только если бы не зима, в воздухе давно разливался бы непередаваемый букет гниения.

Как я и ожидал, электричество исчезло с первыми сибирскими морозами.

Уж сколько раз твердили коммунальщики людям — не пользоваться электрообогревателями. Но куда деваться? Когда давление в трубах отопления упало, народ массово начал спасаться, как мог. И энергосети горели у целых домов.

Я хотел согреть кофе и машинально открыл кран, забыв, что воды нет.

«Если в кране нет воды…» — вспомнил я стишок. Ну, может, в этом и есть доля истины.

Но это еще полбеды. Тем утром встала котельная.

И, что самое страшное, не было никаких новостей. Даже радио. Ни одной станции.

Что там, в столице? Путч? Оккупация? Ядерный удар? Эпидемия?

Говорили разное, и каждый бредовый слух только подогревал панику. Люди уже были готовы поверить хоть в высадку марсиан.

Ближайший супермаркет встретил меня закрытыми ролль-ставнями дверями и окнами. Даже табличку о том, когда он вновь будет принимать покупателей, вывесить не удосужились. Магазины поменьше тоже были заперты на замок. Торговала только крохотная точка на углу, но и там ассортимент напоминал конец 80-х.

Я пристроился в хвост небольшой очереди. Пока я стоял, подкатила машина и зашел невысокий полный мужик в кепке-«жириновке». Хозяин. Он подошел к прилавку и перебросился парой слов с продавщицей. У меня с детства хороший слух, а в эти дни обострилось и внимание. Они тоже распродавали последнее. На оптовых складах ничего не было.

Вот так — было да сплыло!

— Солнышко, — сходу сказал я ей, вернувшись из «разведки». Она сидела на кухне у печки и, закутавшись в плед, пила кофе. — Мы эвакуируемся.

— Уже? — удивилась она. — А не рано? Тут соседи говорили, крупу по карточкам давать будут. И воду питьевую машина подвезет.

— Может, и подвезет, — согласился я, хоть и не верил. — Но этого мало. Они уже наверно переморозили трубы. Даже если в котельную подвезут уголь и дадут электричество, тепла не будет. А угля уже не купить. И квартира холодная, угловая. Лучше подстраховаться. Надо уходить, пока можно. Будем следить за развитием событий из безопасного места.

Зная ее характер, я был готов к тому, что убедить ее будет непросто. Черт, да я был готов и применить силу, если надо. Но она неожиданно легко уступила мне. Будто почувствовала, что наступили другие времена.

— Хорошо, дорогой. У меня самой этот проклятый город сидит в печенках.

— У меня тоже. Ничего хорошего он мне не дал. Ну, кроме тебя.

Она улыбнулась и обняла меня. Как легко им угодить… Иногда.

Идея, как покинуть город, созрела у меня в голове несколько дней назад.

Судя по всему, железная дорога тоже была обесточена. Электрички и скорые поезда не ходили уже дня четыре, но изредка я слышал под окнами — мы жили совсем близко к дороге — стук колес. Это были товарняки и инженерные поезда с какой-то хитрой железнодорожной техникой. Один раз даже проехал с ревом «Буран», разгоняя снежные заносы. Все тащили дизелевозы.

Взвесив все еще раз, я решительно постучал в дверь соседа-железнодорожника.

* * *

— Родная, пляши, — сказал я ей через пять минут, — Мы уходим.

— Отлично. Дай мне только час на сборы.

Для женщины это совсем немного.

— Не бойся, у нас есть еще сутки.

Этот день пролетел быстро.

Уходя, я еще раз оглядел наше жилище. В нашей квартире было нечего воровать, кроме холодильника, так что пусть мародеры подавятся. Дверь я, тем не менее, закрыл на все замки. И во внезапном приступе мизантропии оставил в верхнем ящике буфета пустую бутылку водки, куда аккуратно вылил две бутылочки уксуса. Хорошие люди по квартирам не лазят, а тем, кто будет курочить мою дверь я от души желал окочуриться на месте.

Ноут я взял с собой с наивной надеждой на возвращение прежней жизни. Даже кота мы накормили успокоительным и посадили в рюкзак. Пакостливый, конечно, гад, но если его выпустить во двор, ему предстоит исчезнуть в желудке наших сограждан. Жалко.

* * *

Это был самый дорогой билет в моей жизни. Хоть и в один конец, но он стоил нам остатка сбережений, ящика водки и двадцати блоков сигарет. Эту «валюту» я берег как раз на такой случай.

Вокзал стал прибежищем бездомных и погорельцев, и соваться туда было незачем. Нам сказали подойти к одному полустанку, где даже зала ожидания не было, только перрон. И в темное время суток, чтоб не привлекать внимания.

Мороз был под тридцать. До места посадки мы добрались на такси.

— А если он откажется? — с сомнением спрашивала Настя, когда мы подходили к потрепанной «девятке», по привычке ждущей у неработающего ресторана.

— Ми его зарэжем, — усмехнулся я, показав на китайский охотничий нож в чехле на поясе, которым пока резал только колбасу и открывал банки. Ружье у меня за спиной было замотано в одеяло и уложено в брезентовый чехол от палатки (самой палатки у нас никогда не было).

Как я и думал, «бомбила» не отказался от возможности заработать легкие деньги. Как и все таксисты, он был настолько туп, что не понимал новую цену этим бумажкам.

Это было абсолютно безлюдное место. Но по опыту я знал, что в таких местах опасность на порядок меньше, особенно сейчас, когда лишний час на улице может стоить обмороженных ушей.

Уже пять минут как должен был подойти поезд, но его не было, и мы начали волноваться.

«Неужели наебут? Довольствуются задатком и кинут?».

Я не полный дурак, и половину оплаты обещал отдать на месте.

Мы притопывали и водили хоровод вокруг скамейки, чтобы не замерзнуть. Наверно, со стороны это смотрелось забавно.

Сколько людей уже получили обморожения, подумал я? А сколько будет через неделю, если не починят отопительную систему? (Неужели я сказал «если»?) Сколько сгорят и угорят от самодельных обогревателей? Сколько замерзнут в сугробах и своих холодных квартирах, пытаясь отогреться алкоголем?

Ни единой души не было вокруг, и мне в голову начали закрадываться еще более нехорошие мысли. Вдруг сосед навел на нас знакомых громил?

Они же не знают, что мы взяли с собой только самое необходимое, и с наших трупов не снимешь никаких ценных вещей, кроме нательных крестиков да Настиных сережек, которые достались ей еще от прабабушки.

Я взял Настю за руки, согревая ее ладони своими. Как же я виноват перед ней… Теперь еще и под монастырь нас обоих подвел, и денег лишились. Я уже хотел разворачивать ружье и доставать патроны, когда почувствовал слабую вибрацию рельсов.

Как манне небесной я радовался звуку приближающегося поезда.

Дизельный локомотив тащил единственный пассажирский вагон. Он остановился почти у нас под носом.

Двери распахнулись. Мужик в форменной куртке и валенках — судя по возрасту, помощник машиниста, а не проводник — махнул рукой:

— Эй, пассажиры, запрыгивайте бегом. Стоянка ноль минут.

В вагоне, который оказался купейным, было тепло, и мы быстро согрелись. Тут уже было полно народу, но нас провели в самый конец.

— Своих вывозим, — пояснил наш провожатый. — В село одно. Скоро тут будет пиздец. У нас по министерству в предпоследний день циркуляр пришел — провести ревизию подвижного состава. Слили страну. Слили… Весь базар про кризис — это так, чтоб народ отвлечь… А мы, говорят, даже китайцам нах не нужны. Угля у них своего хоть жопой ешь… А пиндосам и подавно.

Я кивнул, невольно глянув в окно. Мы уже проезжали пригороды.

Буран сыграл злую шутку с автомобилистами. Я видел снежные заносы, в которых стояли длинные вереницы машин, некоторые из которых были уже брошены. Сколько же не чистили дороги?

— Это мышеловка, блядь, — продолжал железнодорожник, поймав мой взгляд и опорожняя второй стакан. — Весь юг области. Полтора миллиона человек в трех городах, а жрать нечего, кроме картохи. Это же не Алтай и не Приморье, и не Кубань. Тут мало что растет. И охотой не проживешь. А еще зоны, мать моя…

В этот момент я увидел в небе быстро двигавшийся огонек, который при ближайшем рассмотрении превратился в три. Самолет. Аэропорт еще работал, и бог знает кого он сейчас принимал. Насколько я знал, местные рейсы по ночам не прибывали.

Но нас это не должно было волновать. Мы выбрались.

«Get out of Dodge» — называли это заокеанские братья-выживатели.

Наверно, мы родились под счастливой звездой. Теперь осталось совсем немного.

Я не хотел больше смотреть в окно. Вежливо выпроводил попутчика вместе с недопитым пузырем, закрыл дверцу и подсел поближе к Насте. Она положила голову мне на плечо и прижалась ко мне щекой.

Черт, наверно, тут больше инстинкта. Тоже мне, самец-защитник…

Но, несмотря на самоиронию, я чувствовал, что отдам за нее и ребенка жизнь, не задумываясь. Наверно, это тоже заложено природой, и так бы поступил на моем месте даже больший трус.

* * *

Несколько раз мы останавливались перед заносами, и тогда все мужчины выходили с лопатами на расчистку. Один раз почти два часа ждали, пока перед нами не освободит дорогу другой состав. Было уже раннее утро, когда мы добрались до места.

— Ну, как договаривались? — спросил я помощника машиниста.

Остаток «суммы» я, тем не менее, должен был взять из нашей поклажи. До домика было топать и топать.

— Да уж пиздуйте давайте, — осклабился он. — Хорошим людям да не помочь…

На перроне в такой час тоже никого не было. Я взвалил на себя рюкзак и ружье, и мы пошли. Так незамеченными мы добрались по протоптанной в снегу тропинке до нашей избушки.

На то, чтобы установить отношения с соседями, я потратил еще в октябре лишний день и еще несколько бутылок. Бояться тут было некого. Все, кого я видел, были способны только на мелкие пакости, да и тех я мог бы укоротить.

Жаль, собаку не успели завести. А кота мы взяли не только из сентиментальных соображений. В деревянном доме от мышей хлопот не оберешься.

* * *

Мы проснулись от стука.

Выглянув в окно, я увидел у калитки необычную компанию. Уж точно это были не наши соседи. И не жители деревни. Их было трое — мужчины средних лет, у одного было ружье, но оно висело за спиной. По одежде и речи я бы отнес их к горожанам, причем не бедным.

— С новым годом! — приветствовали они нас. — Здравствуйте, люди добрые! Надо поговорить, раз уж стали соседями.

Я знал, что умные люди мыслят в одинаковом направлении. Их было около пятидесяти человек. Все бывшие горожане. Некоторые из них купили здесь дома раньше меня, некоторые позже.

Узнав, что я по образованию учитель, а моя жена закончила медтехникум, они удовлетворенно покивали, и вскоре мы были приняты в недавно образованную общину.

Уже на следующий день я включился в работу, которая отнюдь не исчерпывалась парой уроков в неделю. Работы было много. А то ли еще будет весной…

Из внешнего мира по-прежнему не приходило никаких новостей. Да меня и они не интересовали. Для нас цивилизацией теперь стала эта деревня, а человечеством — ее обитатели.

* * *

В «Ночной дозор», как это называлось, ходили по очереди — по четыре человека, с ружьями и собакой.

Отряд поселковой самообороны отнюдь не был формальностью.

С тех пор, как маргинальные личности из беженцев повадились воровать наш урожай, пришлось держать в ухо востро. Трижды мы давали им прикурить… потеряли одного хорошего человека, но завалили шестерых плохих. Остальных прогнали.

Не буду хвастаться, я не герой. Меня при этом не было. Так что я пока никого не убивал. Но если понадобится, я чувствовал в себе ледяную решимость.

Наш сын уже делал первые шаги, и я очень хотел, чтоб к тому времени, когда он будет достаточно большим, чтоб гулять одному на улице, все ублюдки забыли дорогу в нашу деревню, и на десять километров вокруг было безопасно. Как раньше.

Уже потом, вспоминая первые дни, я часто думал, что нам просто фантастически повезло. Мы наткнулись на нормальных людей. Все могло быть и иначе. Я слышал — да и пару раз видел своими глазами — что творили в других местах дезертиры, уголовники, просто озверевшие селяне и горожане. Людей не просто убивали за еду — сами люди порой становились ею. Не приведи бог…

Как всегда я возвращался усталый и немного голодный. Но в хорошем настроении, как не было даже в прежние дни, когда я шел с работы в нашу благоустроенную квартиру.

Она встречала меня у калитки.

У нее была для меня одна очень хорошая новость.

Я обнял ее, и прижал к груди. Она по-прежнему была самой красивой. Только руки ее, как и мои, чуть загрубели от работы на земле, но я целовал их еще нежнее, чем раньше.

Что бы там будущее ни несло — мы все одолеем. Прорвемся. Главное, что мы вместе. И все прекрасно в этом лучшем из миров, даже если где-то там комета уже начала свое обратное движение.

Content

Доронин Алексей Алексеевич Домик в деревне

А. А. Доронин ДОМИК В ДЕРЕВНЕ