Елена Логунова

Собачье танго

Понедельник

– Ну же, Дюха, ты где? – раздраженно спросил Зяма.

Его звонок застал меня в троллейбусе, а это не лучшее место для разговоров.

Бабушки, традиционно составляющие у нас основу трамвайно-троллейбусного народонаселения, встрепенулись и уставились на меня в трогательной надежде, что я развею их вековую скуку. Одна старушка, божий одуванчик, даже шапочку набок сдвинула, освобождая ухо – позаботилась о лучшей слышимости. Шапочка на ней была летняя, вязанная крючком, такого насыщенного красного цвета, что, если бы не дырочки, бабушкина голова была бы неотличима от гигантского томата. Огненно-красные помидоры, кстати, ехали с ней в ведре. Я подивилась тому, как удачно бабуля подобрала аксессуары. Зяма бы оценил.

Ой, Зяма! Сердитое сопение в трубке напомнило мне, что братец ждет ответа, и, глядя на красную шапочку, я вполголоса ответила:

– Следую через темный лес…

– Кругом злые волки? – сам догадался Зяма. – Понял, не расспрашиваю, просто скажи, ты скоро?

– Пять минут, пять минут! Это много или мало? – напела я вместо ответа.

– Хорошая девка! – громко одобрила меня с моим классическим репертуаром та старушка, которая Красная Шапочка, Бабушка и Волк в одном лице.

Ну, вот! Я все-таки привлекла внимание аудитории. Сейчас придется драпать.

– И шо в ей хорошего? – ожидаемо включилась другая бабушка – толстая, в ситцевом халате и с палкой-клюкой. – Юбка еле-еле срам прикрывает!

– И волосы у нее зеленые! Шалава крашеная! – поддакнула предпенсионного возраста особа в лосинах и просторной футболке с чужого крутого плеча.

Вроде еще не старая, а уже с проблемным зрением – не разглядела, что зеленая у меня всего одна прядь. Зямка поутру специальным мелком намазал – для пущей гармонии с салатовой блузкой. Художник, блин. Он эстетствует, а я тут получаю… неблагоприятные рецензии маститых критиков.

В короткую юбку, к слову, меня тоже Зяма одел. Сказал – блузка слишком строгая, надо сбалансировать верх и низ. Сбалансировал! Молодые мужчины весь день полировали мои нижние конечности неотрывными взглядами, зато старые бабушки сейчас заплюют их ядом.

– А ноги у девки красивые! – перебил старушечье ворчание мужской голос: в дискуссию отважно вступил седобородый дедуля с авоськой картошки.

Бабульки, как заржавленные зенитные орудия, со скрипом и скрежетом развернулись на звук.

– Дай вам Бог здоровьичка, дедушка! – от души поблагодарила я неожиданного заступника, отступая с поля боя в конец троллейбуса.

Все, сейчас бабушки естественным образом переключатся на дедушку и забудут про меня. Приговоренного деда было немного жалко, но лучше уж пусть клюют его, чем меня. Дед, надо полагать, опытный, не исключено, что ему эта свара с бабушками заменит бодрящий душ.

Старичок и вправду держался молодцом, переругивался с бабушками весело и задорно. Похоже, все участники процесса получали удовольствие – бабки распрямили спины и заблестели глазами, дед разрумянился и вызывающе тряс бородой.

Какая я все-таки молодец – на пустом месте добавила пожилым людям полезного адреналина!

Сверкая самодовольной улыбкой и голыми коленками, я вышла из передвижного дискуссионного клуба «Кому за 60» на своей остановке и бодро зашагала домой. Пять минут, обещанные Зяме, уже прошли, и можно было ожидать, что братец снова начнет обрывать мне телефон. Мне не хотелось разговаривать с ним во дворе, привлекая внимание наших местных бабушек на лавочке. От них так легко, как от чужих троллейбусных старушек, не отделаешься.

В нашем подъезде умопомрачительно пахло свежей выпечкой. Я вспомнила, что папуля спозаранку ставил тесто для своих фирменных пирожков с абрикосами, творогом и миндалем, и улыбка моя сделалась еще шире и солнечнее. В другой раз я бы так и пошла, шевеля носом и мечтательно жмурясь, прямиком к родному порогу…

Аромат свежей вкусной еды – мощное средство зомбирования! Но сегодня я удрала с работы на три часа раньше и еще не успела как следует проголодаться, а двумя этажами ниже отчего дома, в квартире Трошкиной, меня нетерпеливо дожидался Зяма. Отсутствие серьезного аппетита и наличие кое-какой совести не позволили мне променять его на вкусную еду. Хотя, положа руку на сердце, мне трудно было бы ответить на вопрос, какой из шедевров я люблю больше – папиного сына или его же пирожки.

В Алкину квартиру на пятом этаже я вошла без звона и стука, просто толкнув дверь – она была открыта, Зяма действительно ждал меня.

– Ну, наконец-то! – Братец встал на пороге комнаты, как в раме, и я залюбовалась образовавшейся картиной.

Определенно, это было достойное внимания полотно.

Двухметровый мускулистый Зяма с рассыпавшимися по плечам влажными кудрями и в одном полотенце на бедрах поразительно походил на молодого древнегреческого бога – на Аполлона, пожалуй, если бы тот немного подкачался и отрастил волосы подлиннее. Из современников к этому образу ближе всех был мой любимый Брэд Питт в «Трое», но Питта Зяма изрядно перерос.

Созерцая единокровного мне красавца, я понимала, почему дамы вешаются ему на шею, как гавайские гирлянды, и при этом твердо знала: вот эта вся брутальная роскошь – девяносто кило проблем, коварно спрессованных в привлекательную форму.

За спиной псевдогреческого бога мягкими холмами круглились разноцветные груды тряпья – подходящий фон для пасторали. Комнату щедро заливало расплавленное золото солнечного света, ветерок из распахнутых окон колыхал плети декоративной зелени, свисающие из горшков на полке, и для полноты картины не хватало скачущих по тряпичным горкам белых козочек и пастушьей свирели. Ее Зяма мог бы держать в руке, она там смотрелась бы лучше, чем папины кухонные весы-безмен.

С безменом в руке в Зяме было что-то от Капитана Крюка, это несколько портило чистый божественный образ.

– Взвесил? – спросила я, сбрасывая босоножки и топая в комнату мимо посторонившегося братца.

– Десять четыреста, – ответил он с досадой. – Не знаю, что выбросить – султанский ансамбль или пляжное пончо?

– А что в ансамбле? – уточнила я, догадываясь, что речь не о песенном коллективе.

– Парчовый халат, шелковая феска с вышивкой серебром и нешлифованными аметистами и сафьяновые туфли с загнутыми носами, – добросовестно перечислил братец.

– Вы где квартировать будете? В султанском дворце? – Я оценила роскошь одеяния.

– В «Хилтоне»!

Несколько секунд я смотрела на братца, изо всех сил усмиряя лютующего демона зависти.

Блин, блин, блин! Я тоже хочу в отпуск, но денег нет…

Потом я сдержанно сказала:

– По-моему, этот твой ансамблик – даже для «Хилтона» перебор. Выбрасывай.

Зяма душераздирающе вздохнул, но все же снял с верха кучи, громоздящейся в распахнутом чемодане, охапку сверкающего барахла.

Закрыл чемодан, взвесил его:

– Восемь шестьсот!

– Вообще-то полкило – допустимый перевес, – напомнила я, жестами показывая братцу, что чемодан надо снова открыть. – Но не будем испытывать твою судьбу и широту души авиакомпании, уберем еще что-нибудь.

– И пусть это будет что-нибудь Алкино, – торопливо подсказал Зяма. – А то я лишился уже трех вещей, а она ни одной! А ведь мы клялись друг другу поровну делить радость и горе!

– Остаться без сафьяновых чувяков – это, конечно, большое горе, – съязвила я, сканируя взглядом содержимое чемодана. – О, вот это, по-моему, свободно можно оставить дома!

Я вытащила из чемодана обувную коробку, сплошь, как мумия, обмотанную широким скотчем. Коробочка была небольшая, из-под каких-то легоньких тапочек тридцать пятого размера, явно Алкина – только она у нас в семье может похвастаться такой миниатюрной лапкой. Хотя чем тут хвастаться, это же сущее наказание – всю жизнь находиться в поисках подходящей красивой обуви, без проблем отовариваясь только в «Детском мире»!

– А что это? – Зяма подобрал отложенную мной коробочку, осмотрел ее со всех сторон, пытливо потряс, с интересом послушал непонятное шуршание. – Да, это точно не мое!

Я кивнула. Сто процентов, это не Зямино! Зямино было бы изысканно упаковано в крафтовую бумагу, перевязано рукодельной веревочкой из натуральной пеньки и еще красной сургучной печатью пришлепнуто.

– Слушай, идеально – ровно восемь кило! – восхитился братец, повторно взвесив чемодан. – Ну, Дюха, глаз-алмаз!

И он потер ладони.

– Отлично, теперь проверим второй.

– А есть и второй? – слегка расстроилась я.

Остынут же папины пирожки…

– Ты же не думала, что нам с Алкой двоим на неделю хватит одного чемодана? – Зяма почти оскорбился. – Конечно, есть и второй!

– А если бы не скупость авиаперевозчика, был бы и пятый и десятый! – понятливо кивнула я, с легкостью вообразив себе братца в халате и чувяках во главе каравана разновеликих чемоданов. Он бы их выстроил по ранжиру, как слоников на комоде, и красиво декорировал чеканным серебром и расшитыми попонками…

– Двенадцать триста, ого! – охнул тем временем Зяма, взвесив второго своего слона, пардон, чемодан. – Божечки мои, что эта женщина туда напихала?!

– Этот Трошкина собирала? Так, пропусти специалиста. – Я отодвинула шокированного братца, прицелилась, запустила руку в угол хабаря и безошибочно нашла Алкину заначку – два тома «Войны и мира».

– Это что? – моргнул Зяма.

– Книжечки, – нервно хихикнула я. – Ты разве не знаешь, что твоя женушка на отдыхе любит почитать?

– Толстого? – Зяма произнес это так, что Лев Николаевич имел полное право обидеться. – Лежа в гамаке между пальмами? Да под Толстым гамак оборвется, а пальмы согнутся! Взяла бы лучше что-нибудь мамулино, у нее полно легковесных новинок в мягком переплете!

– Сгоняй за книжечкой.

Я одобрила неравнозначную замену на поле Льва Толстого Басей Кузнецовой, и братец, надев штаны, сбегал в родные пенаты за художественной литературой.

Пара покетбуков с зубастыми монстрами на обложках не вывела вес чемодана за пределы разрешенного, и мы с Зямой в четыре руки сноровисто упаковали багаж наилучшим образом. Собственно, именно для этого меня и позвали: я умею складывать вещи так аккуратно и эргономично, что они занимают минимум места и почти не мнутся.

Льва Николаевича и коробку-мумию братец, недолго думая, затолкал поглубже под диван. Очень вовремя: как раз пришла Алка.

– Милая, это ты? – громко спросил Зяма, торопливо застегивая чемоданы, чтобы не оставить милой шанса обнаружить, что ее чего-то без спроса лишили.

Трошина в ответ как-то странно взвизгнула и нарисовалась на пороге в подозрительной позе «руки в боки».

А, нет, «руки за спиной». Это еще подозрительнее!

– Зямочка, ты же меня любишь? – заискивающе спросила она, неподдельно встревожив супруга.

– К чему этот странный вопрос? – Зяма заметно напрягся.

А я, умудренная опытом длительного знакомства с Алкой, проницательно спросила иначе:

– Трошкина, что у тебя там? Новый штраф за неправильную парковку? Вызов на дуэль, черная метка, окровавленный топор, камень, снятый с души у кого-то другого?

Вообще-то, все перечисленное подходило: вид у Трошкиной был виноватый и дерзкий одновременно.

– Младенец, прижитый от другого мужчины? – выдвинул свою шокирующую версию Зяма.

– Милый, какой ты умный! – льстиво восхитилась Алка, и Зяма нахмурился. – Почти угадал!

Она вывела руки из-за спины и продемонстрировала нам прелестного песика в черно-белых локонах.

– Опять собачка? – Я попыталась припомнить, которая уже по счету, но не смогла.

Трошкина всегда отличалась редкостным добросердечием. В детстве она одна усыновила больше зверушек, чем мы с Зямой на пару. И это при том, что под нашими с братцем кроватками и в нижних ящиках стенки в детской с легкостью можно было обустроить вполне приличную псарню – я знаю, мы неоднократно пробовали! К счастью, папуля с мамулей не рвались в собакозаводчики.

– Очень ладная собачка испанской породы. – Я уместно процитировала Тургенева.

– Как Муму? – Зяма тоже продемонстрировал, что читал вечную классику.

Мы, Кузнецовы, интеллигентное семейство. У нас даже свой собственный писатель имеется!

– Но-но! Почему сразу Муму? – заволновалась Трошкина, решив, что ее найденышу прочат печальную судьбу знаменитого литературного песика. – Я не дам моего Гусю в обиду!

– Боже, она уже дала ему имя! – Зяма закатил глаза.

Я сокрушенно вздохнула. Мы все понимали, что именно это означает: Алка взяла песика в семью.

– А ты не забыла, что через… – Зяма посмотрел на свой швейцарский хронометр – он и джинсы, спешно натянутые перед спонтанным забегом в отчий дом за книжечками, по-прежнему составляли весь скудный наряд братца. – Через три с половиной часа мы улетаем в Стамбул? Без Гуси, потому что у него нет билета!

– Конечно же, я не забыла про Стамбул. – Трошкина вынула свои задние лапки из балеток и засеменила в кухню, с натугой удерживая песика на весу и подметая пол его хвостом. – Именно поэтому я дала ему турецкое имя! Гуся – это уменьшительно-ласкательное, полностью он у нас Гуссейн…

– Ибн Хоттаб, – произнес Зяма с отчетливо ругательной интонацией, после чего тоже заспешил в кухню.

Он обогнал Алку, открыл холодильник, и они втроем, включая Гусю, задумчиво уставились в пустое нутро холодильного агрегата.

– У нас нет ни молока, ни мяса, – обозрев зимние просторы, огорчилась Алка.

– Конечно, мы же решили не оставлять в холодильнике скоропортящиеся продукты и выключить его на время нашего отсутствия, – припомнил Зяма.

– Гусю надо срочно пристроить в добрые руки, – постановила Трошкина и посмотрела на меня.

– У меня злые! – заявила я и спрятала свои руки за спину.

– Я брошу клич на Фейсбуке! – объявила Алка и порысила в комнату, продолжая прижимать к животу радостно скалящегося песика. – Не бойся, Гуся! Сейчас мы найдем тебе новый дом и доброго хозяина, который любит животных. Может, у него уже даже будут собаки…

– Ну да, ну да, – покивала я с легким скепсисом.

И напела:

– Жили у бабуси три веселых Гуси…

– Что? Повтори! – Зяма мягко закрыл холодильник и уставился на меня.

– Жили у бабуси три веселых Гуси, – повторила я. – Один серый, другой белый, третий полосатый, как-то так…

– Дюха, ты гений! – просияв, объявил братец и побежал за женой. – Алка, стоп! Отставить клич на Фейсбуке, у меня есть идея!

– Я уверена, что она гениальная! – В голосе Трошкиной слились в экстазе похвальная преданность и беспардонная лесть.

Ну идеальная супруга!

– Мы коварно подбросим Гусю в фамильное гнездо! – выдал Зяма.

– В наше фамильное гнездо? – уточнила я, потому что мало ли, вдруг этот любитель халатов и чувяков по восточной традиции взял себе еще пяток жен, просто гнездятся они на какой-то другой жилплощади.

Хотя я на месте Зямы поостереглась бы подбрасывать Алке такую «гениальную» идею. Трошкина – она только с виду и в мирное время нежный ландыш. В условиях, приближенных к боевым, моя подруга с легкостью завалит пару Терминаторов.

– Конечно, в наше! – Зяма расплылся в злорадной улыбке.

– Ну, нет! Я протестую! – Мне эта идея не понравилась. – Напоминаю: руки у меня злые, а память дырявая, так что я не смогу обеспечить вашему Гусе регулярную кормежку и прогулки по расписанию. Да я его вообще потеряю!

– Опять?! – Трошкина ужаснулась и туже стиснула песика в объятиях, жалостливо бормоча: – Маленький Гусенька не хочет снова потеряться, он и так уже настрадался, намучился, бедняжечка…

Придавленный песик взвизгнул, а мы с братцем переглянулись и, кажется, одновременно сообразили, что не прояснили обстоятельства появления у нас бедняжки Гусеньки.

Я уже открыла рот, но Зяма успел раньше и первым строго спросил:

– Откуда собачка?

– Из лесу, вестимо! – с готовностью ответила Алка и живенько нарисовала ретроспективную картинку маслом.

Салон красоты, в который Трошкина отправилась почистить перышки перед перелетом на юг, граничит с большим неухоженным парком. Окраины его белым днем выглядят вполне цивилизованно: там резвятся дети, гуляют мамаши с колясками, сидят на лавочках старушки… Но углубляться в старый парк не стоит. Нахоженых тропинок там хватает, но шастают по ним преимущественно сомнительные личности – бомжи, забулдыги, наркоманы… Однажды там даже маньяка поймали. Маньячил он, правда, в других местах, а вот прятался в парке, в заброшенном гроте у декоративного озера. Завесил вход в пещерку мятым куском брезента, распустил поверх него зеленые плети разросшегося плюща – и шикарную берлогу себе обустроил, очень стильную, Зяма хвалил. А Зяма у нас известный и модный интерьер-дизайнер…

Короче говоря, когда Трошкина на своем ярко-желтом «Пежо» в попытке объехать пробку на улице выруливала в цивилизацию по парковым задворкам, из темного леса на свет фар стремительно, с кувырками, как перекати-поле, вылетел этот самый Гуся.

Сначала Алка приняла его за футбольный мяч – черно-белый Гусин окрас это заблуждение оправдывал. Резонно предположив, что вслед за мячом появятся некие футболисты, она затормозила, открыла окошко и приготовилась рассказать неразумным детям, как опасно играть с мячом вблизи проезжей части. В ситуациях, не являющихся критическими, наша Трошкина до отвращения правильная особа с запредельно высоким уровнем гражданского сознания и социальной ответственности!

Попадись ей эти воображаемые футболисты, она вцепилась бы в них клещом и довела бы нотациями до слез и соплей. Но никакие футболисты из леса не вышли, а предполагаемый мяч трансформировался в умильного песика, и педагогический пыл Трошкиной лишь подогрел ее вечную самаритянскую доброту.

Выйдя из машины, Алка на пару с резвым Гусей с четверть часа бегала по парку, аукая хозяев потерявшейся собачки. Никого, слава богу, не нашла – бомжи, забулдыги и наркоманы в этот момент обретались где-то в другом месте, а маньяка давно повязали, но оставить песика один на один с проблемой Трошкина, разумеется, не смогла.

– Я бы, конечно, еще поискала и объявления на деревьях развесила, но помнила, что нужно спешить на самолет, поэтому взяла Гусю с собой, – закончила доклад неисправимо добрая самаритянка.

– То есть не исключено, что ты поспешила прихватизировать чужого песика, – трезво рассудила жестокая я. – А его хозяева сейчас бродят по парку, рыдая и заламывая руки!

– На Гусе нет ошейника, я проверила! – возразила Алка.

– Но для бродяжки он слишком чистый, – не сдалась я.

– Так, все это совершенно неважно! – Зяма хлопнул в ладоши – как будто моль в воздухе прибил. – Основательно разбираться с вольнолюбивым Гусей и его раззявистыми хозяевами будем позже, сейчас возможно только временное решение, потому что самолет нас ждать не будет. Дюха, свободна!

– Есть, мой генерал! – Я браво козырнула, развернулась на месте и зашагала восвояси – именно что есть. Папины пирожки – они всегда тяготеют к скоропостижной кончине…

Зяма это тоже знает, поэтому он крикнул мне вслед:

– И не сожри там все пироги! Мы сейчас тоже будем!

Я только кивнула, бодро прошагала на свой этаж и, уже входя в квартиру, громко провозгласила:

– Всем привет, я дома, и Зяма с Алкой тоже сейчас будут!

– Что именно они будут? – ворчливо уточнил папуля из кухни. – Есть? Или сочинять ужастики о вреде мучных изделий?

– Что, мамуля села на диету? – сочувственно уточнила я, в утешение расстроенному кулинару сцапав каждой рукой по пирожку и тут же их продегустировав. – Ум-м-м… Вкуснятина!

– А руки помыть? – по инерции пробурчал папуля, но его заузленные брови расправились.

– Да какая диета, Дюша, о чем ты говоришь? – Из гостиной приплыла мамуля – в руке блокнот, за ухом карандаш, на лбу очки – оторвалась от праведных писательских трудов. – Этот коварный тип гражданской наружности, пока я вдохновенно тянула сюжет и слабо ощущала реалии, без объявления войны подсовывал мне под руку свои пирожки, так что я съела уже пять штук!

– Успокойся, ты съела всего два пирожка. – На возбужденные голоса прибрела бабуля – заслуженный ветеран словесных баталий. – Три я с твоей тарелочки стянула, пока ты не ощущала реалии. А что? Они бы остыли.

– Да? – Мамуля сверху вниз оглядела свой поджарый фронт, пытливо ущипнула себя за талию и, очевидно, оценив попавшее в захват, как величину, которой вполне можно пренебречь, объявила:

– Тогда я съем еще два пирожка.

– А я выпью еще компота. – Бабуля тоже села за стол, потеснив меня на диванчике. – Подвинься, Дюша, сейчас еще молодые пожалуют… Ведь пожалуют?

– Конечно, пожалуют! – заволновалась мамуля. – Аллочка должна забрать у меня солнцезащитный крем и кружевной зонтик, в Турции очень злое солнце, а ей нужно заботиться о своем здоровье…

– Я дам ей с собой мою витаминную смесь, – подхватил папуля. – Турецкая кухня довольно однообразна, и в качестве тамошних фруктов я не уверен…

Я закатила глаза.

Папа и мама страстно мечтают поскорее стать бабушкой и дедушкой. На меня в этом смысле они больших надежд не возлагают, поскольку поняли, что замуж я не спешу, а принуждать меня рожать вне брака им представляется неправильным. Другое дело – Трошкина, которая и раньше была моим родителям почти как дочь, а прошлым летом и вовсе официально стала Кузнецовой. Алку мамуля и папуля без устали изводят заботой, пытаясь сподвигнуть на подвиг деторождения. А Алка при поддержке Зямы, не спешащего вкусить радости отцовства, от навязываемого ей сценария уклоняется.

– Зонтик даже не предлагай, чемоданы уже упакованы и взвешены, банка с витаминной смесью тоже не влезет, а солнцезащитным кремом Алка милым делом обзаведется на месте, они будут жить в «Хилтоне», там все есть. – Я поспешила угомонить гиперзаботливых родителей.

И тут явились Зяма с Алкой.

Братец держал в руках коробку, Трошкина застенчиво пряталась за плечом супруга.

– А вот и мы! – возвестил братец радостно и торжественно. – Папа, мама, у нас для вас сюрприз! Вы так много говорили о том, как хотите внуков, что мы с Аллочкой решили дать вам шанс…

– Ну, наконец-то! – Мамуля, не дослушав, так впечатлилась обрывком благой вести, что уронила свой блокнот и потянулась обнять Зяму вместе с его коробкой. – Кто у нас будет – мальчик или девочка?

– Пока собачка. – Нимало не смущенный, Зяма сунул в протянутые руки мамули коробку и прошел к столу, на ходу потирая ладони. – Так, у нас мало времени, поэтому есть я буду быстро, но много…

– Собачка? – озадаченно переспросила мамуля. – Какая собачка?

– Гуся, – любезно пояснила ей Трошкина и предупредительно развернула верхние лепестки картонной коробки, открывая вид на искомую собачку.

– Не понял, – честно признался папа.

Бабуля захихикала.

– Объясняю. – Зяма щедро промочил горло компотом и уничтожил первый пирожок в два укуса, экономно уложив в паузу между ними обещанное объяснение. – Опыты на людях у нас запрещены. Хотите получить на воспитание ребенка – сначала потренируйтесь на собачке. Справитесь – перейдете на следующий уровень.

– И долго нам так тренироваться? – сухо спросила мамуля.

А папуля умильно улыбнулся четвероногому «внуку», убежденно сказал ему:

– У-тю-тю! – и ловко показал пальцами козу рогатую.

– Недолго, – молвила Трошкина. Голос у нее был виноватый. – Через неделю мы вернемся и заберем его…

– Угум, – подтвердил Зяма, расправляясь с очередным пирожком.

Проглотил его, блаженно улыбнулся и грозно нахмурился:

– Но если за эту неделю с нашим условным ребенком хоть что-нибудь приключится – пеняйте на себя! Сидеть вам тогда без внуков еще тридцать лет и три года!

– Какое коварство! – Мамуля выразительно посмотрела на папулю, взглядом призывая его вмешаться.

– Спокойно, дорогая, ничего страшного, всего лишь небольшой тест на профпригодность. – Папуля забрал у мамули коробку и заботливо поместил ее в уголок за холодильником. – Так, подходящие мисочки для еды и воды у меня наверняка найдутся…

Он захлопотал, сноровисто обустраивая быт подопечного.

– Чего-то в этом роде я ожидала, – усмехаясь, заявила бабуля.

– Но не собачки же! – возмутилась мамуля.

– Не собачки, – согласилась наша родная старушка. – Я думала, это будет кто-то поэкзотичнее – хамелеон, к примеру, вомбат или анаконда… Думаю, что задача пригреть на груди змею была бы для тебя, Бася, непосильной.

– Вомбат? – повторил папуля, явно пытаясь вспомнить, кто же это такой.

Я жестами и мимикой изобразила ему в помощь большого и щекастого крысовидного грызуна. Пирожок за щекой придал картинке натуралистичности.

– Анаконда? – тоже повторил Зяма.

По лицу его было видно, что он имеет внятное представление об анакондах и очень жалеет, что эта мысль не пришла ему в голову раньше. Еще бы! Мамуля нипочем не увнучерила бы анаконду! Взяла бы самоотвод из бабушек сразу же, как только та попросилась бы к ней на ручки!

– Пойдем, Гусар, расквартируем тебя, – сказал папуля и увел переименованного Гуссейна в глубь квартиры.

– Подожди, Боря, я знаю, из чего сделать подстилку! – Бабуля подхватилась и вымелась из кухни.

– А я знаю, из чего сделать кроватку! Давно хотела избавиться от нижнего ящика письменного стола, он мешает ногам, – оживилась мамуля и тоже удалилась, замыкая процессию.

Зяма посмотрел им вслед с понятным беспокойством:

– Какие заботливые!

– По-моему, кто-то сам себя перехитрил, – сказала я.

– В самом деле, Зямочка, ты не давал бы клятвенных обещаний, – заволновалась Трошкина.

Наши родители – люди очень ответственные и целеустремленные, а у бабули еще и полвека педагогического стажа. Теперь, когда Зяма их так замотивировал, можно было ожидать, что за эту неделю бабуля научит Гусю читать, мамуля – писать, а папуля – маршировать по плацу левой-правой, браво вскидывая лапу под воображаемый козырек при появлении старшего по званию.

Я тут же вообразила себе встречу во дворе нашего новобранца и многоопытного пса моего любимого майора Кулебякина и решила, что должна поделиться новостью с Денисом. Ну, чтобы он был готов выводить на прогулку сразу двух собак – свою и нашу. Не было сомнений, что папуля попытается привлечь к воспитательному процессу майора, и тот не откажет полковнику и будущему тестю.

– Па-ап, я к Денису! Можно взять пирожков? – покричала я и, не дожидаясь предсказуемого ответа, перегрузила с большого блюда на тарелку часть выпечки.

– Нужно! – ответно покричал папуля.

– Всем пока, счастливого пути и до новых встреч, – сказала я Зяме и Алке. – Летите, голуби, летите. Ваш песик в надежных руках.

– Это-то меня и тревожит, – пробормотал братец. – С простой собачкой наши аксакалы, боюсь, ни разу не оплошают. И придется тебе, Алка, рожать сразу двойню…

– Четверых, – хихикнула я. – Маме и бабушке по одному воспитуемому, а папе сразу двух, чтобы было кому командовать: «На первый-второй рассчитайсь!»

– Эх, Алка, почему тебе не встретился потерявшийся хамелеон? – продолжал причитать расстроенный Зяма. – Вот это была бы задачка так задачка – увнучерить хамелеона!

– Там не было хамелеона. – Трошкина повесила носик.

– Или ты его не увидела, – заметила я, разворачиваясь к двери. – Хамелеоны – они же мастера маскировки.

– Стоять! – Зяма сцапал меня за полу блузки. – Дюха, ты должна нам помочь! Понимаешь задачу?

– Нет! – Я помотала головой. – В смысле, я понимаю, на что ты намекаешь, но не буду устраивать диверсии! Песик не виноват, что стал заложником вашей демографической политики!

– Эх, Дюха, Дюха! А ведь легкая диарея этому песику не повредит, зато все поймут, что в доме, где ставятся смелые кулинарные эксперименты, маленькому ребенку не место!

– Но так нельзя! – вскинула голову честная и благородная Трошкина.

И я спокойно удалилась, точно зная, что Алка сейчас быстро снимет стружку с Зяминого заскорузлого морального облика, освежив этические принципы супруга.

Я поднялась на верхний этаж к квартире Дениса и свободной от тарелки с пирогами рукой произвела в дверь затейливый условный стук, означающий, что пришли свои. Свои некуда! Любимая девушка, невеста и в перспективе (отдаленной – я не спешу) жена.

Мне не открыли, не встретили с караваем на рушнике, но это еще ничего не значило. Денис мог находиться в ванной, где за плеском воды и собственным пением он обычно становится глух, хотя и, увы, не нем. А вот то, что на мой стук не отозвался радостный собачий голос, однозначно свидетельствовало: Дениса и Барклая нет дома.

Я открыла дверь своим ключом, отнесла тарелку с пирожками на кухню, поставила на газ чайник, приготовила посуду – похозяйничала. И села на диванчик, дожидаясь своего ясна сокола в лучших фольклорных традициях – перебирая русу косу и глядя в окошко.

Буквально через минуту по двору прошел Барклай, с высоты похожий на белую в коричневых пятнах сардельку. Бассеты – они не самые грациозные в мире существа.

Дениса не было видно, а сарделька неторопливо уплыла за угол, из чего следовало, что прогулка еще не окончена.

Потом к крыльцу пришвартовалось такси, и из подъезда появились Зяма, прекрасно уравновешенный двумя чемоданами в руках, и Трошкина, отягощенная исключительно беспокойством. Она запрокидывала голову, всматриваясь в окна наверху, кривила губки, а потом еще помахала кому-то ручкой – подозреваю, что свежеусыновленному песику Гусе. Не знаю, ответила ли ей собаченька, а я тоже помахала и даже перекрестила отъезжающее такси.

Очень хотелось, чтобы у Алки и Зямы получилась приятная заграничная поездка, а не как в прошлый раз – смешной детектив с запутанным сюжетом. Хотя тогда все наше семейство совершило незапланированное путешествие в Тбилиси, и лично у меня от него остались яркие впечатления…[1]

Я задумалась, перебирая прошлогодние воспоминания, и чуть не пропустила прелюбопытное зрелище – папулин премьерный выход на прогулку с собачкой.

Конечно, настоящему полковнику, пусть и в отставке, больше подошел бы какой-нибудь серьезный пес. Доберман, бульдог… Нет, лучше овчарка! Как в кино про трех танкистов – папа же у нас тоже выходец из бронетанковых войск. Со здоровенной овчаркой, рыжей в черных подпалинах, папуля в своем военизированном прикиде (шорты цвета хаки, футболка защитно-маскировочного окраса и зеленое кепи) гармонировал бы идеально. Черно-белый суетливый комок меха, путающийся под ногами у важно вышагивающего папы, снижал торжественность парадного выхода.

Начинающий собаковод всерьез рисковал позорно грохнуться, запутавшись в поводке, и, очевидно, сам это понял, потому что спустил собаченьку… Или это Гуся сам сорвался с поводка?

Я проводила задумчивым взглядом сначала улепетывающую собачку, а потом и устремившегося вслед за ней папулю. Хм… Явно наш Гусинский – или как там его – освободился условно-досрочно и без официального разрешения! Иначе папуля не мчал бы за ним, как кенийский бегун на финишной прямой!

Папуля продемонстрировал отличную физподготовку: скрылся за одним углом дома и буквально через минуту, я еще не отошла от окна, вылетел на простор двора из-за другого. И не остановился – пошел на второй круг! А потом и на третий, правда, уже с понижением скорости.

С четвертого круга он не вернулся, и я забеспокоилась.

Папе пятьдесят пять лет, это, конечно, еще не преклонный возраст, но ведь современные мужчины в группе риска по инфарктам-инсультам уже с сорока.

Я представила, как папуля, приложив руку к сердцу, бледнеет и заваливается в лопухи за домом, вне зоны видимости из наших окон, и передумала сидеть у Кулебякина – захлопнула дверь и побежала вниз по лестнице, не дожидаясь лифта. В нашем доме лифт такой неторопливый, что в час пик не каждый дождется его еще при жизни – на девятый этаж скорее кони апокалипсиса прискачут, чем этот лифт.

Топоча, как те самые грозные кони, я проскакала по ступенькам, вылетела сразу на середину двора, огляделась из-под ладони – солнце уже садилось и било в глаза, – папулю не высмотрела и пошла инспектировать лопухи на задворках.

За нашим домом есть такая пасторальная лужайка – вся в желтых пятнах одуванчиков и зеленых лоскутах лопухов. Зелень там могучая, как в джунглях, в детстве, когда мы с Зямой играли в воинственных папуасов, одного лопуха мне хватало на головной убор, а из шести получалась роскошная юбка.

Этот уголок живой природы в центре города-миллионника сохранился благодаря тому, что в земле под ним сто лет назад были проложены какие-то важные коммуникации. В центре полянки до сих пор торчит проржавевшая и облупившаяся металлическая табличка с запретительной надписью «Не копать!».

Правда, время и вандалы не пощадили и ее – теперь она читается как иронично-критическое «Не опа».

От стены дома полянку отделяет шпалера виноградника, который еще в допотопные времена посадила и до сих пор эксплуатирует и стережет наша соседка с первого этажа баба Тося, а по другую сторону лужайки тянутся столбы с веревками для сушки белья. Когда все та же баба Тося – пожилая дама дивно крупных форм – развешивает на них свое просторное белье, лопуховые плантации превращаются в очень уединенное место. Чем беззастенчиво пользуются разные асоциальные элементы.

Внимательно глядя под ноги, чтобы не наступить на осколки разбитой бутылки или вонючие следы чьей-нибудь жизнедеятельности, я внедрилась в травяные джунгли примерно на метр и наклонилась, чтобы поворочать лопухи, проверяя, не лежит ли под ними папуля.

Разум настойчиво подсказывал, что в этом случае я увидела бы его и с дорожки, но воображение настойчиво рисовало мне папино лицо бледно-зеленым, явно в тени просвеченных солнцем листьев, и я не могла не проверить эту версию.

– Бред! – решительно хлопнула на ветру плотная бязевая ночнушка бабы Тоси.

– Ищщщщщи! – не согласился с ней болоньевый плащик ее внучки.

Я предпочла послушаться именно его – модный молодежный плащик был мне идейно ближе, – и искательно развела руками шуршащие зеленые волны.

– Ба! – снова гулко хлопнула за моей спиной старушечья ночнушка.

– Знакомые все лица, – машинально договорила я немеющими губами.

Из гущи зелени на меня слепо таращилась желто-зеленая физиономия.

Не папулина, слава богу, нет!

Чья-то другая.

Смутно знакомая и явно мертвая.

Нервными притопами подгоняя неторопливый лифт, я вернулась на девятый этаж, с разбегу вломилась в квартиру Кулебякина и первым делом своевременными хлопками по могучей спине спасла своего милого от мучительной смерти от удушья, потому что при виде меня он опасно подавился пирожком.

Вторым делом я отняла у Дениса чай, жадно выхлебала его и, припечатав кружкой по столу, объявила:

– Случилось страшное!

– Да ладно, нормально ты выглядишь, – неуверенно возразил мой любимый.

Мельком глянув в зеркальную дверцу кухонного шкафчика, я подивилась тому, какое интересное у Дениса представление о моей нормальности: зеркало добросовестно отразило вздыбленные ужасом волосы и безумные круглые глаза.

– Вот в прошлый раз – тогда да, тебя жутко покрасили, – продолжил любимый.

А, это он вспомнил мою истерику после визита в незнакомую парикмахерскую, где мои светло-русые волосы мелировали так беспощадно, что они стали похожи на блеклые космы Дейнериес Таргариен из «Игры престолов».

– Страшное случилось не в парикмахерской. – Я помотала головой и бухнулась на диванчик, потому что ноги меня не держали.

Из-под стола мне на колени тут же вынырнула умильная морда бассета. На ней отчетливо читалось: «Погладь собаченьку – и все пройдет!»

Я машинально потрепала замшевые коричневые уши и продолжила, выдав главное:

– Я нашла труп!

– Где? – спросил Денис и почему-то заозирался.

Интересненько! У него тут был кто-то, кого я могла бы прибить?!

Воображение сразу же нарисовало, как я вхожу в квартиру милого, обнаруживаю у него в спальне голую дамочку и… Тут моя фантазия притормозила, по ходу сюжета определяясь с возможным орудием убийства, и трезвый разум воспользовался моментом, чтобы ответить на вопрос по существу:

– За домом, в лопухах.

– А что ты делала в лопухах?

– Какая разница!

– Плохой ответ, учти, тебя об этом спросят. – Кулебякин отложил недоеденный пирожок, встал и заправил майку под ремень джинсов.

Еще бы фуражку надел! Командир.

– Идем, покажешь. – Денис окончательно стряхнул с себя штатскую расслабленность. – Барклай, ты остаешься дома!

– Иу-у-у? – проныл пес.

– Поговори мне!

С суровым полицейским майором действительно не поболтаешь, потому и Барклай и я безропотно подчинились. Бассет остался в квартире, а мы с Денисом пошли на задний двор.

– Ну и где? – Кулебякин с тропинки критически оглядел зеленое травяное море.

– Там. – Я указала пальчиком.

Денис осторожно шагнул на полянку и поворочал там лопухи.

– Нашел? – спросила я.

– Да ничего такого…

Тут я подумала, что у начальника отдела криминалистики свое представление о чем-то таком, его желто-зеленые мертвяки вряд ли сильно впечатляют, насмотрелся уже, но Кулебякин распрямил спину и строго спросил:

– Инка, это ты меня так разыграла?

– Что?! – Я аж подпрыгнула от негодования. – Ты что, не нашел трупа, который лежит там, как на блюде? Теперь я понимаю, почему у нашей полиции так много нераскрытых дел! А ну, подвинься!

Я тоже полезла в заросли и некоторое время, сосредоточенно сопя, под недоверчивым взглядом милого задирала юбки лопухам.

Того трупа нигде не было.

– Куда же он делся? – пробормотала я, отчаиваясь.

Занятно: десять минут назад я была в ужасе от того, что нашла труп, а теперь расстроилась, не обнаружив его.

– Может, встал и ушел? – съязвил Кулебякин.

И тут кто-то в тему скомандовал:

– А ну стоять! Руки за голову!

– Ноги на ширину плеч, шагом марш, – договорила я и ехидно посмотрела на Кулебякина. – Тут и мертвый мог послушаться!

– Зря ты смотришь восьмой сезон «Игры престолов», – так же ехидно ответил мне милый.

Мы одинаково скрестили руки на груди и развернулись друг к другу лицом.

– Я сказал, стоять, не двигаться, руки вверх! – настойчиво повторил командный голос, и из просвета между сохнущим дезабельем бабы Тоси на тропинку выступил какой-то хоббит с пистолетом.

– Ну, вот, сейчас тут будет сразу два трупа, – пробормотала я без всякой радости.

А Кулебякин поднял руки, голосом доброго психиатра сказал:

– Спокойно, парень, опусти пушку! – И в следующий миг стремительным движением, которого я не отследила, потому что оно буквально размазалось в воздухе, ударил хоббита ногой по руке с пистолетом.

Потом была куча мала, стоны, вздохи, матерная ругань, и наконец, эти двое разлепились, причем диспозиция принципиально изменилась: теперь мелкий хоббит размахивал пустыми руками и дергал лишенными опоры ногами, а рослый Денис держал его за шиворот, разглядывая с недобрым интересом.

Со стороны он был похож на портовый кран, начавший погрузку неупакованного Кинг-Конга.

Я нервно хихикнула.

– Да как вы смеете… Да я… Да это нападение при исполнении… – бухтел, несогласно трепыхаясь, похожий на хоббита мужичок.

Ростом он был с Венеру Милосскую – около полутора метров, но далеко не так хорош: морда вся шерстяная, коричнево-рыжая.

Приглядевшись, я рассмотрела, что это вообще-то молодой парень, просто отпустивший бороду. Ее он явно холил и лелеял в каком-нибудь модном барбершопе: борода и усы занимали большую часть площади лица парня и органично сливались с прической. Немногочисленные участки голой кожи плотно покрывали веснушки, так что на первый взгляд вся голова казалась однотонной. Только глаза светились голубизной, как пара незабудок на бурой травяной кочке.

– И что это ты тут исполняешь? – поинтересовался Денис.

Я легким пинком подбила ближе к нему оброненный хоббитом пистолет. Кулебякин взглянул на ствол, потом – уже с новым интересом – на его владельца:

– Табельное?

– Конечно! Я здешний участковый! – задергался голубоглазик.

– Вранье, наш участковый – Василий Павлович Храпов, он папин приятель, я его знаю! – заявила я.

– Василий Павлович ушел на пенсию, теперь я за него! – Пользуясь тем, что Кулебякин поставил его на землю, хоббит одернул на себе рубашку и заговорил со всей строгостью: – Итак, вы напали на полицейского при исполнении…

– Вы тоже! – парировала я, кивнув Денису.

– Майор Кулебякин, ГУВД края, – представился мой милый, в доказательство своих слов раскрывая извлеченное из кармана удостоверение. – А ваши документики?

– Ой, – не по уставу отозвался хоббит, охлопав кармашки своей глубоко штатской рубашки в цветочек. – А я его дома забыл…

– Ну, тогда, брат, извини, пистолетик я пока приберу. – Кулебякин подобрал чужой ствол.

– Да что же… Ну как же?

– Спокойствие! – Я вытянула из кармана мобильник и набрала знакомый номер папиного приятеля Василия Павловича Храпова. – Дядь Вась, добрый вечер! А это правда, что вместо вас у нас теперь новый участковый? Да? А какой он, как выглядит?

Я выслушала четкий ответ, поблагодарила дядю Васю и пересказала услышанное Кулебякину:

– Наш новый участковый уполномоченный полиции – бородатый шкет метр с кепкой, лейтенант полиции Федор Иванович Шаляпин по прозвищу Шляпа.

– Могли еще Антошкой прозвать, – не без сочувствия хмыкнул Денис, возвращая надутому коллеге табельный пистолет. – И дразнить «рыжий, рыжий, конопатый, убил дедушку лопатой».

– И дразнили, – пряча оружие, пробурчал наш участковый шкет. – Думаешь, почему я в полицию пошел?

– Чтобы не лопатой обидчиков убивать, если что? – предположила я.

По-моему, это было смешно, но полицейские товарищи шутку не оценили, и оба поглядели на меня хмуро.

– Так, я думаю, нам надо выпить за знакомство, – почесав подбородок, постановил старший по званию. – Лейтенант, за мной, шагом марш. Посидим, помиримся, заодно расскажешь, с чего ты на парочку в укромных лопухах с пистолетом попер.

За чаем с пирожками история прояснилась.

Оказывается, Федору Ивановичу позвонила наша бдительная баба Тося. Ее, видите ли, встревожило, что по лопуховым зарослям вблизи ее бесценного эксклюзивного бельишка бродят какие-то подозрительные личности.

– В лопухах роются, сказала она, – объяснил участковый, прихлебывая чаек. – То ли прячут что-то, то ли, наоборот, ищут, все одно это подозрительно. Днем какой-то парень шастал, вечером девка, потом снова парень – не иначе, наркоши. Ну я и побежал проверить, вдруг и правда наркоманы в клумбе закладки делают, у меня уже была ориентировочка… А тут вы шаритесь крайне подозрительно…

– Да что подозрительного-то? – не выдержала я. – Мы просто труп там искали.

Участковый поперхнулся чаем. Кулебякин посмотрел на меня с укором. Мол, ну зачем ты, Инка? Недоразумение разъяснили, взаимопонимание наладили, и тут ты со своими дикими фантазиями…

– В лопухах был труп! – уперлась я. – Я своими собственными глазами видела в зелени мертвое желтое лицо.

– Китаец, что ли? – подобравшись, уточнил участковый.

Наверное, у него и на китайца ориентировочка имелась.

– Нет, вряд ли, – подумав, ответила я. – У него глаза были не черные, а карие, даже слегка с зеленцой, и круглые, как шарики! Не китаец, не японец, вообще не азиат. Просто желтый какой-то, может, у него с печенью проблемы… были.

– Алкаш какой-нибудь, – предположил Денис. – Нажрался и задрых в лопухах. Ты его за покойника приняла, а он проспался и ушел.

Я помотала головой:

– Говорю тебе, у него глаза были открыты! Но он меня не видел…

– Слепой алкаш? – Упертый мент продолжал гнуть свою линию.

– Да нет же, просто мертвый! – Я вспомнила выразительную деталь. – К одному глазу даже соринка прилипла.

– Хорошо! – веско сказал участковый.

И под насмешливым взглядом майора поправился:

– То есть ничего хорошего, конечно, но надо попробовать разобраться толком. Как он выглядел, этот ваш труп, описать можете? Рост, телосложение, все такое?

– Все такое не смогу, он лежал в лопухах, я его полностью не видела, только лицо.

– Хорошо… То есть опять же ничего хорошего… Ну хоть лицо опишите.

– Ну-у-у…

Я задумалась.

– Вроде я его где-то видела. Или он похож на кого-то знакомого? Даже не знаю. Лицо круглое, щекастое, лоб широкий, волосы и брови черные, усы тоже…

– Усы? – заинтересовался участковый.

– Не такие, как у вас, без бороды, и вроде как кисточками или щеточками, – я пошевелила пальцами, рисуя в воздухе кисточки и щеточки. – И прическа не из остро модных – полудлинная и волнистая, как если бы кудри уступами подстригли.

– Похоже, творческая личность, – заметил участковый.

– Алкаш, – снова твердо припечатал майор.

Я смотрю, у него крайне нелестное мнение о творческих личностях, надо бы мамуле об этом рассказать, она при случае проведет воспитательную работу…

– А как он был одет?

Это был хороший вопрос. Я почесала в затылке и призналась:

– Без понятия. Между прочим, я вот сейчас подумала и поняла, что вообще не уверена, что там было еще что-то, кроме мертвой головы.

Лейтенант и майор одинаково хлопнули глазами.

– А что вас удивляет? – Я старательно сохраняла хладнокровие. – Вы разве расчлененных трупов не встречали?

– Э-э-э… – проблеял участковый.

Ясно, этот не встречал.

– Ну, предположим, – кивнул Кулебякин, который навидался всякого. – А как выглядело место отделения головы от шеи? Ровный срез или там рваная рана?

Я нервно сглотнула подкативший к горлу ком и ответила встречным вопросом:

– Думаешь, я стала бы такое разглядывать?

– А зачем вообще вы полезли в эти лопухи? – очень резонно поинтересовался участковый.

Я хлопнула себя ладонью по лбу:

– Совсем забыла! Я же папу там искала.

– Борис Акимыч мог лежать в лопухах? – не поверил Денис.

– Он тоже творческая личность? – с пониманием уточнил участковый.

– Да тьфу на вас! – обиделась я на такое предположение.

И даже отвечать не стала. Снова вынула из кармана мобильник, позвонила на наш домашний номер и, дождавшись, пока трубку сняли, сразу спросила о главном:

– Он вернулся?

– Нет, Дюша, он пропал! – печально ответил папуля.

Поскольку, вообще-то, я интересовалась, вернулся ли сам папуля, я поняла, что на этот мой вопрос ответ получен положительный. А вот Гуся пропал.

Да-а-а, вот это действительно проблема…

Что ж, будем ее решать.

– Я прошу меня извинить, но я должна вас покинуть, дела семейные, очень важные, – твердо сказала я полицейским товарищам, вставая с диванчика.

Не зря же говорится, что живая собака важнее мертвого льва. Наш пропавший песик беспокоил меня гораздо больше, чем исчезнувший незнакомый труп.

Эти семейные посиделки отличались от нашего традиционного вечернего чаепития примерно так же, как мормонские похороны – от свадьбы в Малиновке. Даже чай папуля заварил нетипично крепкий и подал к нему только твердые сушки – чтобы мы, значит, не отвлекались на еду. И сахарницу убрал подальше!

– Итак, я собрал всех, чтобы выслушать ваши предложения и принять решение, – начал глава семьи. – Обрисую ситуацию. Собака, выданная нам в качестве условно-тренировочного внука для проверки необходимых навыков, убежала. Догнать ее не получилось, найти тоже, на кличку Гуся она не откликается.

– Или он, – добавила мамуля, внимательно выслушав супруга и даже сделав какие-то пометки в дежурном блокноте. – Мы ведь не успели выяснить, мальчик Гуся или девочка… Или кто-нибудь в курсе? Нет? Хм… это может вызвать осложнения…

– Снова операция «Хомяк»? – понятливо уточнил папуля и покосился на меня.

– Ладно, ладно, не маскируйтесь уже, я давно знаю, что наш с Зямой любимый хомячок прожил удивительно долгую жизнь исключительно благодаря близнецам из зоомагазина, – хмыкнула я. – Сколько раз вы там коварно покупали нам нового хомячка взамен безвременно усопшего, три или четыре?

– Вообще-то, пять, – смущенно признался папа.

– И еще внуков хотите! – фыркнула я.

– Дюша, но есть же разница между хомяком и младенцем! – вскинулась мамуля. – Уверяю тебя, с малыша бы мы глаз не спускали, пылинки бы сдували!

– Конечно, его же не купишь так просто в магазине, – съязвила я, но тут же устыдилась.

Родители очень расстроились, а я их люблю…

«Реши уже, на чьей ты стороне, – сказал мне внутренний голос. – Зяма, конечно, будет счастлив узнать, что собака потерялась, но стоит ли эта его шкурная радость переживаний родителей?»

– Купить похожую собаку – это вариант, – признала я. – И можете не бояться, что она окажется не того пола – я уверена, Зяма с Алкой тоже не успели выяснить гендерную принадлежность Гуси, слишком мало они были знакомы… Хотя Трошкина назвала собачку Гуссейном, а это определенно мужское имя…

– Значит, на всякий случай берем кобелька, – постановил папуля.

– А как же настоящий Гуся? – спросила бабуля. – Мы оставим его на произвол собачьей судьбы?

– Ни в коем случае! – решил папуля. – Кузнецовы своих не бросают. Гусю будем искать.

– А если найдем, а у нас уже будет лже-Гуся, что тогда? – Мамуля привычно наметила интригующий сюжет. – Как мы объясним то, что один условно-тренировочный собачий внук превратился в пару близнецов?

– Отложим покупку на крайний срок, заведем лже-Гусю непосредственно перед возвращением Зямы и Аллы из Стамбула, – рассудила бабуля. – А тем временем будем искать настоящего пса. Если найдем – покупать замену не понадобится.

– Хороший план, но так не получится, – возразил папуля. – Собачка нужна нам уже сейчас, я обещал детям фотоотчет и должен не реже раза в день присылать им снимок, подтверждающий, что Гусе у нас хорошо. Слава богу, одну фотографию я сделать успел, так что за сегодняшний день мы отчитаемся, но что делать завтра?

– А покажи фотку, – попросила я.

Черно-белый Гусин образ отнюдь не произвел на меня неизгладимого впечатления. Имело смысл освежить воспоминание.

– Вот. – Папа выложил на стол свой смартфон с фотографией, сделанной на крыльце дома. – Это Гуся перед нашей первой прогулкой.

– Что за странный поводок? – Я присмотрелась к фото и поняла, почему первая прогулка Гуси стала и последней.

За неимением правильной собачьей упряжи папуля наскоро спроворил поводок из содержимого бабулиного сундучка для рукоделия. А красная шелковая лента – она, конечно, красивая, но скользкая, и запросто сама собой развязывается.

– Не смотри на поводок, смотри на собачку, – сказала мамуля. – На мой взгляд, никаких особых примет у нее нет, так?

– А какие особые приметы могли быть у собаки? – озадачился папуля. – Родинки, шрамы, татуировки вроде исключены, эксперименты с окрасом тоже, – тут он с легким неодобрением посмотрел на зеленую прядь в моих волосах.

– Да мало ли? – пожала плечами мамуля, которая не затруднится придумать что угодно. – У пса могло быть подранное ухо, разного цвета глаза, проплешина в запоминающейся форме, к примеру, правильной пентаграммы…

– Ой, Басенька, оставь ты эти фантазии для романа, – отмахнулась бабуля, узурпировав мобильный с фото, чтобы поближе рассмотреть предмет беседы. – Нормальная собачка, вполне заурядная, таких на птичьем рынке полные корзинки. Но мы же решили пока не покупать собаку-заменителя, да?

– Да, – сказала я решительно, потому что уже все придумала. – Вот что мы сделаем…

Вторник

В отношении к еженедельным утренним планеркам по вторникам я до сих пор не определилась.

С одной стороны, всем коллективом собраться в офисе в девять ноль-ноль во вторник гораздо легче, чем в то же время в понедельник – мы, рекламщики, народ креативный и выходные зачастую проводим так, что возвращаемся к трудовой жизни мучительно больно, трудно и долго.

С другой стороны, вторник уже заметно ближе к концу недели, его хочется провести в спокойных результативных трудах, постепенно накапливая жизненные силы, а не растрачивая их в словесных баталиях, неизбежных на нашей планерке…

– Фигасе! – возмущенно завопили в кабинете, едва я приоткрыла его дверь, чтобы тихо в нее ввинтиться.

Ну да, я опять опоздала.

«Что мне вторник, что среда – опоздаю я всегда, когда мои друзья со мной! Ля-ля-ля-ля-ля-ля-ля-ля-ля-ля, ля-ля-ля-ля-ля, когда мои друзья со мной!» – обычно напевали в этот момент мы с Трошкиной, заглушая развеселым ляляканьем укоризненный кашель Бронича. Но сегодня Алки со мной не было, поэтому я помалкивала. Одиночный протест задавить гораздо легче, я не хотела нарываться.

На мое счастье, как раз сейчас в кабинете трамбовали кого-то другого – судя по тому, что я успела услышать, Степу.

«Фигасе» и «ничосе» – это его любимые реплики. Прочие наши мужики, да и некоторые дамы используют их матерные аналоги, но Степа для этого слишком хорошо воспитан. Ему мама, практикующий экстрасенс, с раннего детства внушила, что разрушительная энергия грязных ругательств так травмирует и пачкает биополе матерщинника, что после каждого скверного слова надо проходить многочасовой обряд очищения в углу, коленками на горохе.

– Четыре аудиозаписи по полтора часа каждая?! – возмущался Степа. – Ничосе! А не офонарели ли вы, Гаянэ Вазгеновна?! Это что за интервью такое – аж на шесть часов?! При том, что готовый материал должен быть всего лишь на две странички?

– Лучше больше, чем меньше. – Гаянэ расправила плечи, в полном соответствии со сказанным выкатив на полстола могучий бюст.

– Лучше меньше, да дороже! – не согласился Степа, выдающимся бюстом не впечатленный.

Он у нас интеллектуал и больше ценит самые верхние полушария – те, что в черепной коробке, а там Гаянэ похвастать особо нечем, хотя она и не блондинка, а вовсе даже наоборот.

Гаянэ работает у нас менеджером по продажам, но клиентам для пущей солидности представляется редактором и в оправдание своих амбиций норовит самостоятельно проводить интервью, с запинками и оговорками зачитывая с листа вопросы, написанные умницей Степой.

– Я подготовил тебе шесть вопросов. Всего шесть! – Степа вскинул ладони и показал соответствующее количество пальцев – сначала по три на каждой руке, потом пять на одной и один на другой, потом четыре и два соответственно – перебрал для пущей понятности все возможные варианты сурдоперевода. – И что, на каждый мой вопрос клиент отвечал по целому часу?!

Я зевнула, заскучав: вечный бой редактора с продажником заведомо лишен интриги.

Степа, не желающий принимать в работу шесть часов аудиозаписи, чтобы на выходе получить всего две странички текста, покричит и сдастся под напором неопровержимого аргумента «не обижай продажника, он приносит нам деньги».

Хотя мне очень странно и неприятно, что все – ну, кроме нас со Степой, – не хотят руководствоваться не менее верным: «не обижай редактора, он делает тот продукт, за который продажник берет с клиента деньги».

Нет в мире правды и справедливости! Особенно в нашем рекламном мире.

В ожидании предсказуемого завершения спора я подперла подбородок кулачком. И совершенно напрасно – это движение вывело меня на линию огня.

До сих пор шеф, бронзовым Буддой восседающий во главе стола, созерцал лишь часть моего профиля – подчиненные сидели с двух сторон по трое в ряд, и я со своего места на правом крае виделась Броничу примерно как Маркс на барельефе с Энгельсом и Лениным, только без бороды. Выпав из ряда соратников, «Маркс» четко попал в прицел напряженного взгляда руководителя.

А тот явно не слушал унылую перепалку Степы и Гаянэ, сосредоточенно что-то обдумывая. И без того небольшие глазки Бронича были прищурены, а толстые пальцы беззвучно играли хроматическую гамму на краю стола.

Я напоролась на пристальный взгляд шефа, как неосторожный воришка на красный луч лазерного охранного контура. Тут же качнулась назад, но было уже поздно: Бронич перестал музицировать и радостным голосом грибника, узревшего среди трухлявых мухоморов вожделенный крепкий боровик, воскликнул:

– О, Инночка!

– Здесь я, – откликнулась я неохотно.

Триумвират Маркс-Энгельс-Ленин окончательно распался: прикрывавшие меня коллеги вместе со стульями отодвинулись от стола. Тоже поняли, что сейчас мне что-то прилетит от начальства, и не желали это сомнительное что-то перехватывать.

– Специально для тебя есть интересный заказик, – «обрадовал» меня шеф.

– Кто принес? – с подозрением спросила я, не спеша соглашаться непонятно на что.

«Где-то ведь собака точно порылась, неладно что-то с этим интересным заказиком», – поддержала меня интуиция.

– Заказик принесла Машенька, – ответил Бронич и заозирался, искательно шаря взглядом почему-то на уровне пола.

«Тоже собачку потерял?» – озадачился мой внутренний голос.

Предположение было резонным: в нашем рекламном агентстве нет ни одной Машеньки. Если не считать сказочную подружку медведя, их парный портрет висит над столом нашего офис-менеджера Рады – матери трехлетнего сына и вынужденной поклонницы популярных мультиков.

Однако странно было бы назвать собаку Машенькой, это же человеческое имя…

Хотя Гуссейн – тоже человеческое…

Но какой интересный заказик могла принести нам собачка Машенька?! Даже моих талантов не хватит, чтобы сделать медийный продукт из погрызенной косточки!

– А где Машенька? – так и не найдя искомое, спросил Бронич Раду.

– Пошла с документами в кадры, – ответила та.

– Ну, вернется – познакомитесь. – Шеф строго посмотрел на меня и даже сосискообразным пальчиком погрозил: – Девочку не обижать!

– А она у нас кто? – уточнила я.

– У нас – пока стажер, а у папы, директора банка «Интенсив», – единственная и любимая дочка.

– О-о-о, наконец-то! – всплеснул руками наш режиссер Станислав.

Причиной его радости был не факт счастливого отцовства банкира, а перспектива получения долгожданного и желанного доступа к рекламному бюджету «Интенсива». Тамошний директор по маркетингу – совершенно непробиваемый тип, его безрезультатно штурмовали все наши продажники поочередно, и вот, стало быть, хитроумный Бронич обошел неприступного маркетолога с фланга…

– Что за заказ? – Я сдалась и подставила шею под новое ярмо.

– Новый развлекательный объектик, тебе понравится, – пообещал шеф, улыбнувшись так приятно, что я окончательно утвердилась в мысли, что будет тот еще геморрой.

Размер проблемы прояснился уже после планерки, когда к моему рабочему столу небесным видением приплыла тюнингованная красавица. У нее были пухлые силиконовые губы, фарфоровое кукольное личико, идеальные брови и такие гладкие блестящие волосы, словно их сделали из золотой проволоки.

– Инна? Я Маша.

Красавица непринужденно присела на край моего стола, и я пожалела, что на нем нет чернильницы. Удачно опрокинув ее, я навсегда избавила бы Машеньку от некультурной привычки совмещать свое седалище с чужими столешницами.

– Дядьмиша сказал, это ты будешь делать заказ Сенси-парка, – продолжила краса– вица.

– Дядь Миша? – укоризненным эхом повторил Степа из своего угла за фикусом. – Девушка, в нашей компании принято называть директора по имени-отчеству или шефом…

– А в нашей компании он Дядьмиша, – даже не обернувшись на голос, отбрила Степу Машенька. – Короче, вот тебе телефон их маркетолога, он все расскажет, а мне некогда, у меня через двадцать минут педикюр.

Она бросила мне картонку визитки, отлепила свое бедро от стола и пошла к двери, смешно поскрипывая на свежевымытом ламинате кожаными кедами.

Наша уборщица Клава задумчиво взвесила в руке швабру, но от пролетарского протеста удержалась и по пижонским белым брючкам мокрой тряпкой не прошлась. Только сказала уже в закрывшуюся за нахальной девицей дверь:

– Ишь, какая цаца!

– Это не цаца, это цеце, – со знанием дела сказал наш видеоинженер Андрюха, выглянув из своей затемненной каморки. – Мелкая, кусучая и жутко вредная! У меня такая бывшая была, тоже кра-а-а-а…

– Красавица? – подсказал Стас.

– Нет, кровососка! Чую, осложнит она нам бренное существование, – напророчил Эндрю и снова канул во тьму.

Карточку мне Машенька оставила интересную – не бумажную, а пластиковую. Гибкий плотный прямоугольник имел интенсивный красный цвет, а при покачивании радужно искрился. На праздничном кумаче богатым золотом затейливым шрифтом с финтифлюшками было вытиснено ФИО маркетолога: «Татьяна Ивановна Андреева».

– Итак, она звалась Татьяна, – пробормотала я, опасливо набирая нужный номер.

Непонятно ведь, чего ждать от человека, который свое простое русское имя и банальную контактную информацию преподносит столь пышно, пафосно и, скажем прямо, безвкусно.

Похоже, карточка была с намеком: Татьяна Ивановна оказалась личностью загадочной. Я позвонила ей трижды с перерывами на кофе и поход в туалет, но она упорно не брала трубку.

– Я к вам пишу, чего же боле? – пробормотала я, обдумывая вариант связаться с Ивановой по электронной почте.

Это могло быть долго, а мне не стоило затягивать – Бронич за полчаса уже трижды выдвигался из своего кабинета, чтобы вопросительно посемафорить в мою сторону бровями. Может, конечно, он начал практиковать мимическую гимнастику по типу фейслифтинга, но более вероятно, что шеф чрезвычайно заинтересован в успешном старте нового сотрудника – банкирской дочки Машеньки. Тогда он любую проволочку приравняет к саботажу и не замедлит покарать меня рублем. А мне оно надо?

– Так думал молодой повеса, несясь в пыли на почтовых, – продолжила я цитировать Пушкина, забивая в поисковик указанный на карточке адрес, чтобы понять, где конкретно находится этот Сенси-парк и не проще ли мне будет туда поехать.

О! Бинго!

Мне повезло: оказалось, что загадочную Татьяну Ивановну нужно искать совсем рядом с моим домом, буквально по соседству!

Это открытие меня воодушевило. Иметь заказчика в такой близости – редкий и ценный подарок судьбы. Под предлогом рабочих визитов к клиенту я смогу пораньше возвращаться домой!

Я сообщила Броничу, что в порыве трудового энтузиазма немедленно отбываю для предметного разговора с клиентом, умолчав о том, что место нашей встречи топографически совпадает с ареалом обитания моей семьи.

Зачем шефу эта лишняя информация? Она ничего ему не даст, кроме огорчительных сомнений в моем трудолюбии, а от таких безрадостных переживаний рукой подать до грешных мыслей о лишении кое-кого квартальной премии…

Уже через час я высадилась из троллейбуса на остановке у нашего дома и в очередной раз подивилась причудам градостроителей. Не пойму, как здание с адресом «Графская, восемь» может стоять бок о бок с домом по улице Кожевников, сто сорок пять? Где графья, а где пролетарии-кожевники?! В социальном плане они разнесены бесконечно далеко, а на карте города соседствуют!

При этом сразу после восьмого дома по Графской идет четырнадцатый, а номеров с девятого по тринадцатый включительно вообще не существует. Они вроде напрочь потерянных поколений в аристократическом роду…

Легко сориентировавшись на хорошо знакомой местности, я направилась к нужному мне восьмому дому на Графской по задворкам – так было короче.

Проходя мимо собственного дома, я подавила естественный порыв сбегать к родному очагу на второй завтрак, и на этом моя сила воли иссякла. Искушению заскочить на лопуховую поляну я воспротивиться не смогла.

На самом деле меня со вчерашнего вечера не отпускала мысль, что мы с Денисом впопыхах недостаточно основательно прочесали заросли, и мертвая голова так и лежит там, вся такая загадочная и зловещая, как каменное идолище с острова Пасхи, только с нормальными ушами.

Сегодня мне некуда было спешить – точное время встречи с клиентом не оговаривалось, и я решила обследовать травяные джунгли более основательно.

Ограниченная с одной стороны стеной дома, а с другой – тропинкой, лопуховая поляна исторически создавалась как клумба и до сих пор сохраняла форму прямоугольника. Я мысленно разбила его на квадраты и, шагнув в зеленые волны в нижнем левом углу, поплыла по травяному морю зигзагообразно. Потревоженные лопухи недовольно шуршали и протестующе похрустывали.

Рука нашлась точно в центре поляны – в квадрате Б-2.

Она лежала ладонью вниз, подогнув пальцы так, что кисть образовала подобие круглого шатра, под куполом которого притаился маленький желтый цветочек. Это смотрелось бы лирично, не будь рука стопроцентно мертвой, в чем я была абсолютно уверена, потому что никакого тела к ней не прилагалось.

Ниже локтя рука заканчивалась.

Была ли она оторвана или аккуратно отрезана, я не могла увидеть – выше того места, где она была отделена от остального тела, морщились складки ткани, собранной на резинку. То есть эта рука была не голой, ее укрывало облагороженное подобие старомодного бухгалтерского нарукавника: из красно-черной блестящей ткани, с резинкой сверху и кружевной манжетой снизу. На манжете блестела пуговка из желтого металла с красным камнем – на мой взгляд, слишком крупным, чтобы быть настоящим рубином. А на среднем пальце топорщился массивный перстень – тоже с камнем и совсем уж огромным, размером с крупного жука. Темно-синий, в густой лопуховой тени он казался почти черным.

– Эй, ты что там делаешь? – спросил женский голос, в котором любопытство смешалось с брезгливостью.

Я повернула голову, чтобы увидеть, кто это интересуется, и едва не застонала. На тропинке, с которой я сошла, стояла, нетерпеливо притоптывая ножкой, банкирская дочка Машенька. В своих белоснежных кедах она подобралась ко мне бесшумно, как настоящее дивное видение. К сожалению, не мимолетное.

И что ее сюда принесло? Собиралась же на педикюр!

– Кофе у вас в офисе, конечно, гадкий, но не настолько же, чтобы бежать по нужде в лопухи! – не получив ответа от меня, Машенька озвучила свою собственную версию происходящего.

Мне захотелось выругаться.

Наглая девица оскорбила меня дважды: предположением, будто я могу отправлять естественные надобности на улице, и низкой оценкой качества нашего основного офисного топлива.

Да, я сидела на корточках, и о том, чем я занята, Машенька могла судить в меру собственной испорченности. Но ничего такого я не делала! И в офисе мы пьем вполне приличный натуральный кофе! Просто не всем его даем. Очевидно, наглая практикантка моим коллегам не понравилась, и ей никто не сказал, что электрический чайник и банка с растворимой бурдой стоят на виду исключительно с целью отбить желание подольше задержаться в нашем офисе у случайных людей. Кому надо, тем варит правильный напиток кофемашина, спрятанная в нише за занавеской.

– Слушай, иди ты… Куда шла, – предложила я Машеньке.

– В Сенси-парк, как вроде и ты, – подсказала та. – Дядьмиша послал меня следом за тобой. Сказал – на полевую практику. У тебя ж опыта больше…

– Что у меня больше?! – Я коршуном взвилась из лопухов и, уже крюча когти для ближнего боя, сообразила, что наглая девица меня просто провоцирует.

Ах, так? Ладно, будет тебе сейчас полевая практика.

– Хочешь знать, что я тут делаю? Иди сюда. – Я чуть посторонилась, открывая вид на свою шокирующую находку.

С тропинки ее все равно было не разглядеть, но Машенька уже полезла в лопухи. Надо же, не побоялась зазеленить свои белые тапочки!

Я ощутила нечто вроде уважения к девице, которая идет на принцип, не щадя дорогой обуви… Хотя Машенька все же старалась не наступать на самые пышные травяные кочки, из-за чего шла ко мне не по прямой, а зигзагами. В какой-то момент она оказалась от меня даже дальше, чем в момент старта на тропинке, забурившись в не исследованный мной квадрат В-3. И тут я услышала:

– Ой! А… А-а-а-а-а…

А дальше был визг. Дикий, оглушительный, вонзившийся мне в левое ухо стальным шампуром и вылетевший из правого с одномоментным выносом мозга.

Несколько секунд я стояла, слегка покачиваясь, безмозглым контуженым зомби. Потом мой мозг, очевидно, втянулся обратно, и я поняла, что только что потеряла бережно хранимое тридцать лет звание чемпионки двора по истошному визгу. Парой мгновений позже сожаление по этому поводу вытеснило любопытство: это что же должна увидеть гламурная девица, чтобы так орать? Поддельное колечко «Тиффани» в своем ларце с украшениями?

Мгновением позже в открытом окне над головой самозабвенно визжащей девицы качнулась башня накладных волос, остро блеснул металлом край алюминиевого тазика, и на Машеньку обрушился водопад, для которого не стала препятствием невысокая виноградная шпалера.

– Ишь, разоралась! – в наступившей тишине удовлетворенно молвила баба Тося. – Тут тебе не программа «Голос»!

Голос Машенька, похоже, и впрямь потеряла. Она тыкала трясущимся пальчиком в заросли и повторяла:

– Там… там… там…

Хотя, возможно, это она выбивала дробь зубами: баба Тося наверняка окатила ее холодной водой. И хорошо еще, если чистой, а не из-под выполосканного белья.

Я присмотрелась, не повисла ли у Машеньки на плече какая-нибудь тряпочка из гардероба пожилой и негламурной дамы… Впрочем, Машенька и сама уже выглядела не гламурной цыпочкой, а просто-напросто мокрой курицей.

«А что у нее «там-там-там», тебе не интересно?» – поддел меня внутренний голос.

Вообще-то я уже догадывалась, что там: однорукое безголовое тело. Но баба Тося со своего наблюдательного поста на подоконнике предположила иное:

– Что, снова дохлая собака?! То-то, я слышала, кто-то там шебуршал – это, видно, она помирала…

– Собака?!

Я вспомнила о пропавшем Гусе и похолодела.

Ой-ой, только бы это был не он…

И это действительно оказался не он.

Вообще не собака.

Но и не безголовый однорукий труп.

Хотя да – труп, но вполне комплектный, со всеми руками-ногами и головой.

– А это еще кто? Знать его не знаю! – перевесившись через подоконник и кое-как рассмотрев покойника, от лица которого я специально отвела лопуховый зонт, сказала баба Тося так, словно под ее окном разрешалось лежать только знакомым жмурикам. – Ничего не понимаю!

– Не понимаю, – эхом повторила я.

Моя хваленая фантазия пасовала, не в силах увязать воедино целый труп и отдельно взятые руку и голову.

На ум приходили (и тут же пинками выбрасывались вон) разрозненные слова: «Франкенштейн», «зомби», «запчасти»… Но какие запчасти? Голову я не очень хорошо запомнила, но та рука в шелках и рубинах подходила к этому целому телу в лопухах не лучше, чем деталь от «Роллс-Ройса» «Ладе-Калине»!

– На бомжа вроде не похож, лицо не испитое, – комментировала меж тем баба Тося. – И не грязный, и одет обычно…

– Кроссовки «Рибок» из новой летней коллекции, – нормальным голосом сказала вдруг Машенька.

Очнулась, болезная…

– Да? Значит, точно не бомж, – кивнула баба Тося.

– Так.

Я вспомнила, за что парни из следственной группы всегда ругают граждан, оказавшихся в такой же ситуации, как мы сейчас.

– Машенька, отомри и ступай обратно на тропинку, желательно по своим же собственным следам.

– Я кто тебе, Чингачгук? – огрызнулась девица.

А я-то к ней ласково, Машенькой назвала! У-у-у, стерва…

Хотя в чем-то она права: где те следы, под распрямившимися лопухами уже не увидишь.

– Тогда просто выйди из клумбы кратчайшим путем, по прямой!

Слава богу, спрашивать: «Кто я тебе, Пифагор?» – девица не стала. Надо думать, скудное образование не позволило.

Сама я тоже выбралась на дорожку и с ускорением двинулась в глубь микрорайона, не оглядываясь на Машеньку и прочих – бабу Тосю, незнакомый труп и отдельно взятую руку, которая в отсутствие тела в целом определенно не заслуживала того, чтобы с ней всерьез считались.

Старушке соседке я, впрочем, на бегу бросила через плечо:

– Баба Тося, стерегите труп!

– Думаешь, удерет? – ехидно отозвалась она.

Я не стала говорить, что прецедент уже был – вчера из этой же локации исчезла мертвая голова.

Мне было некогда, я спешила.

Моей целью был одноэтажный розовый домик в окружении раскидистых плодовых деревьев. С виду – истинный приют спокойствия, трудов и вдохновения, прелестный лирико-романтический уголок в городских джунглях.

Когда мой папа был маленьким, здесь помещалась музыкальная школа, куда ходили немногочисленные девочки со скрипочками и мальчики с аккордеонами, а потом в моду вошла игра на фортепиано, и это круто изменило судьбу «музыкалки». Ее рояли и ученики стремительно размножились, перестали помещаться в четырех комнатах, и уже на моей памяти для них построили новое здание на пустыре, который за четверть века успел превратиться в симпатичный сквер. А помещения розового домика поделили между собой бухгалтерия РЭПа, участковый и детская комната милиции.

Участковому досталась угловая комнатка с двумя окошками. На одном из них в безупречном порядке, четко по ранжиру, были расставлены горшки с разновеликими кактусами, из другого открывался ничем не застилаемый вид на черную от старости лавочку под раскидистой шелковицей.

На лавочке, небрежно пряча в кулаке сигарету, курил пацан такой разбойничьей наружности, что его взяли бы в банду Робина Гуда без экзаменов: чумазый, давно не стриженный, с исцарапанными ногами и ссаженными костяшками на кулаках, но главное – с хитрющим взглядом ярко-голубых глаз.

– Здоров, Василиса, ты опять проштрафился? – спросила я его мимоходом.

– Да что вы, тетенька, я очень хороший мальчик! – захлопал глазками Васька.

Василисой его прозвали еще в раннем детстве – за роскошные пшеничные волосы, которые его мамаша, профессиональный парикмахер, категорически не желала стричь из ностальгических соображений. Когда-то и у нее были русые косы толщиной в руку, но смелыми экспериментами с красками и средствами для завивки она превратила их в крысиные хвостики. Сына своего заботливая мама не хотела видеть лысым даже в отдаленном будущем, поэтому не касалась его волос до тех пор, пока мальчик не пошел в школу. А лет в тринадцать Василиса и сам решил, что стрижки ему не нужны, с длинным хайером он смотрится лучше, и с тех пор парнишка упорно превращается в Леголаса. И красавец же получается…

– Хорошие мальчики не ходят в детскую комнату, как на работу! – заметила я, не притормаживая. – Сигарету брось, а то я маме расскажу!

– Ябеда, – буркнул Васька, затаптывая окурок.

Вот то-то же! Мама имелась в виду не Васькина – ее он давно не слушается, а моя собственная. Бася Кузнецова, как автор популярных ужастиков, имеет запредельно высокий авторитет у нашей дворовой шпаны, и Васька – один из вернейших ее поклонников.

Победно усмехнувшись, я вошла в розовый домик и мимо открытых по причине жары и духоты дверей бухгалтерии проследовала к кабинету участкового. У него тоже дверь была распахнута настежь, так что ничто не мешало любоваться душевной картиной, которую какой-нибудь пушкинист назвал бы «Лето в деревне».

Посреди небольшой скудно меблированной комнаты за старым, обшарпанным столом терпеливо дожидался прихода вдохновения рыжий юноша самой творческой наружности: с всклокоченными кудрями, бородкой и бакенбардами, с устремленным в потолок затуманенным взглядом, в белой рубахе с расстегнутым воротником и при современном варианте гусиного пера в виде шариковой авторучки. Ею он в задумчивости почесывал потеющую под золотым руном голову и уже успел нарисовать себе на виске сложную загогулину, похожую на татуировку работы мастера-абстракциониста. Загогулина была почему-то зеленого цвета. Наверное, синюю пасту пиит уже всю израсходовал.

– Бог в помощь! – вежливо сказала я для начала, потому что видно же было – трудится человек, рожает что-то в жутких творческих муках. – Извините, Федор Иванович, я несколько помешаю вашим эпистолярным трудам…

– Какой еще пистолет? – вздрогнув, очнулся молодой и местами отчетливо зеленый участковый.

– Пистолет? – повторила я. – Хм… А знаете, не исключено! И все же судить об орудии преступления я не берусь, не специалист я в этом вопросе.

– А, это вы, Инга…

– Индия, – сухо поправила я. – Можно Инна. Да, это я. Пришла сказать вам, что на клумбе за нашим домом валяется мертвое тело.

– Какое тело? – нахмурился участковый.

И тут же повторил с отчетливо восхищенной интонацией:

– Какое тело!

Смотрел он при этом куда-то мне за спину, так что с моей стороны логично было обернуться. Я так и сделала – и увидела в коридоре фигуристую Машеньку.

– Здрасте, – сказала она участковому, игнорируя мое явное недовольство ее неожиданным появлением. – А тут у вас что? Я думала, мы в полицию бежим…

– Считайте, прибежали! – Участковый расправил воображаемые плечи и торопливо застегнул рубашку. – Я участковый Шаляпин, можно просто Федор!

– Федор Шаляпин? – Машенька недоверчиво оглядела тщедушного парня.

– Между прочим, целый Федор Иванович, – с удовольствием уточнила я. – Видишь ли, в семье Шаляпиных Иван и Федор – традиционные родовые имена, так что регулярно появляются везунчики – полные тезки знаменитого певца.

– А вы, Федя, поете? – заинтересовалась Машенька.

– Нет, он пишет, – сдала я Федю, который продолжал смущенно прихорашиваться – кудри пригладил, брюки одернул, поправил воротничок. – Короче, уважаемые таланты и их поклонники! Напоминаю: в зеленях под окном бабы Тоси лежит чье-то тело. Мы будем что-то предпринимать по этому поводу? Или мы пойдем по своим делам, а оно пусть себе там лежит, пока бабе Тосе это не надоест и она не поднимет хай на весь район?

– Вот только без паники, пожалуйста!

Участковый Шаляпин рванул на себя ящик стола и выхватил из него… Нет, не табельное оружие – всего лишь бейсболку.

Решительно нахлобучив ее на голову, он вышел из-за стола и жестом предложил мне покинуть помещение. Я присоединилась к Машеньке в коридоре, мы подождали, пока Федя тщательно закроет дверь своего кабинета на ключ (при этом окно с видом на лавочку осталось распахнутым), а затем все вместе двинулись туда, где ждал незнакомый труп.

А он, как вскоре выяснилось, никого и не ждал!

– И где? – Участковый плавно повел рукой над пустой лужайкой и укоризненно уставился на меня. – Вы опять, да?

Вот ведь, не забыл, что вчера уже искал тут по моей наводке мертвую голову.

Я, впрочем, об этом тоже не забыла. И то, что у меня складывается такая же репутация, как у мальчика, кричавшего «Волки! Волки!», мне не понравилось.

– Баба Тося! – позвала я громко и с оправданной претензией. – А где же труп?

– А я знаю?

Соседка кособоко – явно оставаясь большей частью себя в горячей точке у плиты – высунулась в окно, в руке – большая деревянная ложка, на голове – косынка.

– У меня варенье кипит, его мешать надо, мне некогда за вашими трупами наблюдать!

– Да типун вам, бабушка, на язык! – не сдержалась неразумная Машенька. – Надеюсь, наши трупы вам увидеть не придется, вы сами раньше помрете!

– Ах ты ж хамка, – почти ласково сказала баба Тося и зловеще прищурилась.

– Уходим! – скомандовала я Машеньке, не ожидая от развития событий ничего хорошего.

В первый раз баба Тося выплеснула нашей Маше на дурную голову всего лишь воду, в которой мылись абрикосы, а теперь, чего доброго, польет грубиянку кипящим вареньем – не пожалеет ценного продукта ради воспитательного процесса, баба Тося у нас такая – идейная! А мне потом за эту ошпаренную идиотку отвечать перед Броничем…

Я сцапала стажерку за руку и потащила ее прочь.

– А как же труп? – слабо, отнюдь не фамильным басом, вякнул нам вслед участковый Шаляпин.

– Будет, если мы не ретируемся! – на ходу объяснила я тугодуму, взглядом указав на пугающе волнующиеся занавески.

Вот точно, права я, баба Тося подгоняет к окну какую-то тяжелую артиллерию!

– Но вы же ко мне еще зайдете? – без особой надежды спросил Федя, явно плененный кукольной красотой Машеньки.

– Обязательно! – пообещала я, ныряя в полотняный коридор между вывешенными на просушку предметами постельного белья. – Особенно если еще что-нибудь такое найдем…

– Куда ты меня тащишь?!

В соседнем дворе я ослабила хватку, и Машенька отчетливо завибрировала, пытаясь освободиться.

– В Сенси-парк, конечно! – язвительно ответила я. – Ты не забыла, куда мы обе шли мимо клумбы, где от твоего дикого визга все одуванчики облетели?

– Да какие одуванчики! – Девица вырвалась, остановилась и топнула ножкой. – И какой Сенси-парк?! Мы не можем этого так оставить, там был труп, я видела его своими глазами!

– И что? – Я поискала глазами и нашла удобную лавочку под грибком на детской площадке, пустой в жаркий полдень. – Присядем-ка…

Мы залезли под грибок, и я продолжила:

– Что, собственно, ты имеешь в виду, когда говоришь, что мы не можем этого так оставить? Ты хочешь поискать пропавший труп? Но это не наша работа, такими делами занимаются специалисты соответствующих государственных служб…

– Так они же не занимаются! – возмутилась Машенька. – Вон, Федя этот…

– Федя – это ерунда, ты не представляешь, как отреагируют на заявление о найденном и пропавшем трупе полицейские, – пообещала я с каким-то извращенным удовольствием.

Происходящее до смешного напоминало мне ситуации, в которые со странной регулярностью попадали мы с Трошкиной, оказываясь в центре криминального клубка, который никто, кроме нас, не хотел распутывать.

Сколько раз уже так бывало! И обычно это я настаивала на том, что мы должны что-то сделать, а здравомыслящие люди вроде Дениса Кулебякина досадливо и безнадежно, как капризному ребенку, объясняли мне все резоны против опасной самодеятельности.

Теперь я будто бы наблюдала саму себя со стороны, и мне было искренне интересно, к какому решению придет мое альтер эго Машенька.

– Хочешь сказать, они не станут его искать? – Куколка надулась, задумчиво потопала ножкой. – Ну и ладно, а я тогда все папе расскажу!

– И? – поощрительно протянула я.

Лично я от мысли все рассказывать папе отказалась после первой же такой истории: мой папа без колебаний встал в ряды противников женского любительского сыска.

– И он заплатит частному детективу! – победно закончила Машенька.

А вот этот вариант заслуживал дальнейшего обсуждения!

– Много заплатит? – заинтересовалась я.

– Сколько понадобится, чтобы разобраться!

– Хм… А знаешь, я ведь уже не одну криминальную историю распутала, – с намеком похвасталась я.

И тут дочь банкира повторно меня удивила. Я-то думала, мне придется ее уговаривать, рассказывать о своем детективном опыте, а она на лету поймала абстрактную мысль и сразу же перешла к конкретике:

– Это предложение? Ты возьмешься за это дело? Только, чур, я буду во всем участвовать!

– Это будет стоить дороже, – предупредила я. – Все-таки мне придется думать о твоей безопасности и притормаживать ход расследования, чтобы ты за ним поспевала…

– Не беспокойся, я поспею!

Машенька развернулась на лавочке и, подтверждая, что за ней не заржавеет, решительно протянула мне нежную кукольную ручку с лаковыми ноготками.

– Ты находишь пропавший труп и выясняешь, кто и за что его убил. Это задача-минимум, за нее я плачу тебе пятьдесят тысяч, идет?

– Идет, но накладные расходы оплачиваются отдельно.

– Это само собой.

Машенька вскочила:

– Ну, чего сидим, кого ждем? Дело само себя не распутает!

Вот это скорость! Вот это энтузиазм!

– Погоди, а как быть с Сенси-парком? – Я вовремя вспомнила, что у меня уже есть один работодатель – Бронич, и он ждет каких-то результатов от моего визита к маркетологу Татьяне Ивановне.

– Ой, да подождет немного Сенси-парк, они на самом деле и не хотели ни в какое агентство обращаться, это папа их немножко прижал, чтобы мне легче было войти в рекламный бизнес!

– В смысле – прижал?

Мне всегда было интересно, как именно это работает.

– Ну, что непонятного-то? – Машенька скривилась, проявляя недовольство моей видимой тупостью. – Этот парк – инвестиционный проект, деньги на него дал папин банк, там теперь все маркетинговые процессы будут под контролем, ни один рубль на рекламу и пиар не уйдет посторонним людям…

Понятно, почему Бронич так заинтересован в том, чтобы дочке банкира понравилось в нашем агентстве и мы стали для нее своими, а не посторонними: тогда все клиенты «папиного банка» будут нашими! Хотя с ушлой Машеньки, мне кажется, станется отжать у «дяди Миши» перспективный бизнес, едва она как следует разберется в рекламной кухне, так что я бы поостереглась запускать эту лисичку в наш курятник…

Что ж, детективное расследование определенно отвлечет энергичную банкирскую дочь от прозаических рекламных дел, так что я могу думать, что не просто зарабатываю себе пятьдесят тысяч «на булавки», но и отвращаю угрозу поглощения от любимого агентства ЭМ БИ СИ.

Воодушевленная этой мыслью, я встала с лавочки:

– Ладно, Маша Ватсон, слушай мою команду… За мной, шагом марш! – И я пошла к той самой клумбе окольной дорогой, чтобы не попасть на глаза бабе Тосе. – Только тсс, не шуметь!

Машенька замолчала как рыба и поплыла за мной тихим карасиком.

Мы обошли наш дом с фасада, и у подъезда я едва не столкнулась с папулей. Судя по авоське в руке, он шествовал в булочную за свежим хлебом.

У нашего папули по поводу свежего хлеба форменный бзик: он считает, что горячие булки ни в коем разе нельзя помещать в полиэтиленовые пакеты, это непоправимо портит их вкус. Вкус булок, я имею в виду, пакеты мы пока вроде бы не дегустировали, хотя не уверена. Папуля у нас знатный экспериментатор!

Так вот, за хлебом папа ходит исключительно с авоськой, которую связала для него бабуля. Правда, задумывалось это ее рукоделие как дырчатая пляжная майка, но что-то не сошлось – то ли звезды, то ли петли… А авоська получилась прекрасная, ее даже Зяма одобрил, а он у нас и эстет и знаток модных трендов.

– Дюша! – обрадовался мне папа. – Ты…

– Я работаю! – со значением сообщила я, упреждая естественный вопрос: «Ты на обед?»

Я бы, конечно же, не отказалась от обеда, но не была готова вводить в круг нашей семьи свою новую напарницу по рекламным и детективным делам.

Мы, Кузнецовы, на неподготовленного человека способны произвести самое сокрушительное впечатление. Оно мне надо, чтобы девочка потом заикалась или нервно хихикала?

– Французская кухня! – тоже со значением сообщил мне папуля и, стрельнув любопытным взглядом в мою спутницу, проследовал дальше в булочную.

– А это кто? – тихо спросила Машенька.

Я вполне понимала ее интерес. Папуля у нас мужчина видный, статный, с военной выправкой – чем-то похож на пожилого Сталлоне, особенно в своем военизированном прикиде и при голубоватых разводах на лице, как у Рэмбо в джунглях. Надо сказать ему, чтобы лучше размазывал солнцезащитный крем, в булочную же пошел, не на войну…

– Так кто это? – повторила Машенька, как и я, провожая удаляющегося папулю долгим взглядом.

– Информатор, – ответила я.

А что? Не соврала.

Я от папы очень много всякой разной ценной информации получаю. Начиная с незабвенного: «Дюшенька, не снимай панамку, солнышко головку напечет, бо-бо будет!» и заканчивая – на данный момент – прозрачным намеком на меню сегодняшнего обеда.

«Французская кухня» – это, значит, луковый суп и мясо по-бургундски…

– Круто! – сказала Машенька, и я очнулась:

– Идем дальше!

След в след ступая по узкой бетонной дорожке – строители ее называют «отлив» – по периметру дома, мы подобрались под самое окно бабы Тоси и, вытянув шеи, как два гуся (не зря же шли гуськом), воззрились на лужайку.

Беглый труп не вернулся. А жаль, была у меня соответствующая робкая надежда…

– Его нет, – озвучила очевидное Машенька. – Но он был, я точно помню…

– Давай рассуждать логически…

Мы прижались спинами к теплой стене и зашептались:

– Вариантов всего два: либо это был не труп, и он ушел сам, либо все-таки труп, и его кто-то забрал, – рассудила я. – Ты уверена, что видела мертвое тело? Именно мертвое, а не спящее, например?

– У него голова была разбита до крови, и лежал он не так, как спящий, – ответила Машенька.

Я согласно кивнула: никогда не видела, чтобы кто-то спал, неуютно вывернув руки и уткнувшись лицом в землю. Помнится, при взгляде на тело в траве я подумала, что оно похоже на марионетку, которой перерезали ниточки в момент энергичной пляски.

– То есть мы не думаем, что этот тип с разбитой головой мог уйти сам, так? – продолжила я. – Но он исчез. Значит, кто-то помог ему это сделать. А кто и как?

– Как насчет той жуткой бабки? – предложила Машенька, для понятности потыкав пальчиком вверх.

Очевидно, баба Тося произвела на нее очень сильное впечатление.

– Думаешь, старушка могла затащить труп к себе в окошко?

– Думаю, сначала она могла этот труп в окошко выбросить. – Машенька поежилась. – Такая мегера легко укокошит кого угодно!

– Ты пристрастна, – укорила ее я. – Баба Тося – добропорядочная гражданка, у нее в спальне вся стена грамотами и вымпелами завешана, а еще она до сих пор патрулирует улицы в составе добровольной народной дружины!

– А есть еще такая дружина?!

– Пока есть баба Тося с подругами, ДНД быть! Короче, оставь старушку в покое, она вне подозрений. Тем более что у нее варенье.

– Варенье – это не алиби!

– Ха! Ты пробовала когда-нибудь варить в большом тазу абрикосовое варенье? Его мешать надо постоянно, иначе пригорит! Да бабе Тосе сейчас даже муху прихлопнуть некогда!

– Ну, предположим, – неохотно сдалась Машенька. – Тогда как ты видишь картину преступления?

– Само убийство пока никак не вижу, а вот эпизод с транспортировкой трупа…

Я прошлась туда-сюда по дорожке, внимательно глядя под ноги.

– Ага!

– Что – ага? – тут же подскочила ко мне Машенька.

– Видишь эту бурую кляксу? Знаешь, что это?

– Фу! И знать не хочу!

– А напрасно. – Я наклонилась ниже, отважно понюхала неаппетитное пятно и убежденно кивнула. – Точно, это раздавленный абрикос. Он слегка подгнил, и баба Тося выбросила его из таза с фруктами для варенья за окно кухни.

– И что?

– А то, что это может быть след!

Пригнувшись, я пошла по отливу и чуть дальше нашла еще одну коричневую кляксу.

– Видишь, часть раздавленного абрикоса прилипла к подошве и вот тут отвалилась, идем дальше… А вот здесь тот, кто раздавил абрикос, наступил на окурок, видишь, он тоже коричневым измазан… И какой вывод мы можем сделать?

– Тут прошел кто-то очень невезучий, – предположила Машенька. – Или близорукий, раз не видит, куда наступает. Или слишком гордый – задрал нос и не смотрит под ноги…

– Или же он нес в руках что-то такое большое, что мешало ему смотреть под ноги!

– Труп!

Мы с новой напарницей переглянулись и, не сговариваясь, с ускорением двинулись за угол.

– Эх, свидетелей бы поискать, – вздыхала на ходу Машенька. – Кто-то ведь мог это увидеть…

– Да кто сейчас смотрит в окна, и старые и малые – все в смартфоны таращатся, в виртуальности развлекаются, – досадливо заметила я. – Хотя… Может, и есть один такой человечек.

Я сменила курс и двинулась к виноградной беседке вблизи детской площадки. Оттуда доносились голоса.

– Что за люди? Еще информаторы? – шепотом поинтересовалась Машенька.

– Там всего один человек, – так же шепотом ответила я, разводя руками виноградные плети. – Это Нина Евгеньевна, пенсионерка из третьего подъезда. Она фанатеет от телесериалов, смотрит все подряд, раньше из своей квартиры днями не выходила, но теперь ей взрослые дети внуков на лето подбросили, так что она сидит в беседке с переносным телевизором. Одним взглядом на экран смотрит, вторым – на внуков в песочнице, уж не знаю, успевает ли еще хоть что-нибудь вокруг себя замечать, но мы все-таки спросим…

Я обошла беседку, заглянула в проем открытого входа и приветствовала синеволосую даму в кружевной тени:

– Добрый день, Нина Евгеньевна! Гуляете?

– А, Инночка! – узнала меня соседка. – Здравствуй, здравствуй, детка! Да, пасу тут свою малышню.

Малышня, судя по доносящимся из песочницы звукам, находилась на очень вольном выпасе. Во всяком случае, я отчетливо слышала чьи-то топот и кхеканье, сопровождающие варварское разрушение куличиков, а также чье-то плаксивое хныканье, обещающее вскоре превратиться в мощный рев.

Понимая, что времени у меня мало, я поспешила задать свой главный вопрос:

– Нина Евгеньевна, за последние четверть часа мимо вас никто не проходил?

– Вы отстали? – понятливо, но непонятно спросила соседка. – Ах, свадьба, свадьба, как же это красиво!

– Какая свадьба? – пробормотала Машенька.

– Мы обвенчаемся на высоком морском берегу! – ответил ей бархатный мужской голос из телевизора. Такой чарующе-сладкий, что я бы ему ни на грош не поверила – ага, женится он, как же! Поматросит, да и бросит! – Под распахнутым небом, в оливковой роще, среди цветов и птиц!

– Ах! – вздохнула Нина Евгеньевна, пуская слезу из-под очков.

Нарастающий рев в песочнице из инфразвука, ощущающегося как вибрация под ногами, обещал вот-вот вырваться в слышимый диапазон.

– Так кто прошел-то мимо вас? – настойчиво спросила я благодарную телезрительницу.

– Ну, жених же, наверное, кто еще нес бы невесту на руках? – явно досадуя на то, что я отвлекаю ее от просмотра, ответила она.

– Невеста красивая? – быстро спросила Машенька.

– Все невесты красивые, – пожала плечами соседка. – Вся в белом, только венок на голове красный, вроде из маков, необычно, конечно, но интересно…

Мы с Машенькой переглянулись, и в этот момент акустический удар из песочницы сотряс беседку, антенна переносного телевизора вздрогнула, экран пошел рябью, и Нина Евгеньевна осознала реальность, данную ей в ощущениях.

– Дети! – вскричала она, устремляясь прочь из беседки.

– Ах, я даже не знаю, можно ли вам верить, сударь, – кокетливо промолвил женский голос из телевизора. – Конечно, каждая девушка мечтает о подвенечном платье…

– Не знаю, можно ли ей верить, – повторила я, имея в виду Нину Евгеньевну как свидетельницу.

– Вот, кстати, откуда платье-то? – потерла лоб Машенька. – Труп был в зеленых шортах и майке цвета хаки, к наряду невесты подходили разве что белые кроссовки. Не переодел же его убийца?

– А ты не помнишь, когда мы проходили по коридору из простыней и пододеяльников на бельевой площадке, там зияющих брешей не было? – задумалась я.

– Намекаешь, что «жених» мог завернуть «невесту» в стянутую с веревки простыню?! – с ходу взяла подачу Машенька. – Это вполне возможно, хотя не объясняет появление венка из маков, я не видела на окрестных клумбах никаких красных цветов.

– А цветов и не было, – решила я. – Ты сама говорила, у трупа голова была разбита. Видимо, кровь еще не свернулась и испачкала белую простыню, а Нина Евгеньевна приняла красные пятна за маки. У нее же зрение слабое, ты видела, в каких окулярах она телик смотрит?

– Возможно. – Машенька азартно потерла ладошки. – А картинка-то вырисовывается! Куда дальше идем?

– Куда ведет нас дедукция, – ответила я, стоя на пороге беседки и озираясь в попытке конкретнее определиться с направлением дальнейшего движения.

Куда бы я сама пошла с замаскированным под невесту трупом на руках, не имея целью привлекать к нашей «паре» внимания общественности?

Внутренний голос – он у меня знатный авантюрист – моментально подсказал: в машину!

– Самое смешное, что в половине квартала отсюда действительно находится ЗАГС, – сообщила я Машеньке, малознакомой с местностью. – Так что женихи, вручную транспортирующие невест, тут зрелище типичное. Причем просторная автостоянка для брачующихся и их гостей совсем рядом, и лично я на месте типа с трупом оставила бы машину именно там. Во-первых, это бесплатно, во-вторых, машины постоянно приезжают и уезжают, и на них никто не обращает внимания – все смотрят на нарядных невест. Наш тип спокойно мог поместить тело в простыне на заднее сиденье и отчалить…

– Может, он еще не успел? Где стоянка, куда бежать?!

Я махнула рукой, указывая направление, и азартная Машенька умчалась – только белые подошвы кроссовок засверкали. Я же без спешки двинулась следом и застала энтузиастку в легком унынии: она промчалась, заглядывая в окошки, вдоль всего ряда украшенных лентами и пупсами автомобилей и никаких трупов внутри не обнаружила.

Так я и думала. Стал бы тот тип медлить! Он сразу уехал.

– Ну, что будем делать дальше? – огорченно посопев с полминуты, спросила Машенька.

– Паузу, – предложила я. – Мне надо по…

Чуть не сказала «пообедать», но вовремя поправилась:

– Подумать. И по… – Чуть снова не проболталась – «Попить», день-то жаркий! – Поговорить с информаторами.

Снова сущая правда! В качестве информатора у меня сегодня заявлен папуля, вот я с ним и поговорю.

С ним всегда приятно поговорить, особенно за обедом…

– А мне что делать? – погрустнела Машенька.

– Тебе-то? – Я окинула ее задумчивым взором. – Тебе – возвращаться в офис агентства и держать там оборону. Нам же не нужно, чтобы Бронич догадался, что мы занимается не рекламными делами, а сыскными? Ему это точно не понравится. Так что придумай, как убедить его, что мы включились в процесс продвижения Сенси-парка, и жди меня: я вернусь и поделюсь с тобой информацией.

«И пирожками», – посоветовал многоопытный внутренний голос.

Я согласилась с ним: правильно, принесу расстроенной Машеньке вчерашних папиных пирожков, мы их еще не все съели.

Папины пирожки, перефразируя фразу Карлсона про жареную колбасу, утешат кого угодно!

Только дома, уже взяв в руку ложку, чтобы хлебать вкуснейший луковый суп, я вспомнила, что совершенно упустила из виду одну немаловажную деталь, а именно – руку, которая лежала в той же клумбе, что и пропавший труп!

Скептически настроенный внутренний голос подсказывал мне, что рука эта тоже в лопухах не завалялась, но я все же сбегала на лужайку и проверила.

Да, рука исчезла.

Как и одна из простыней бабы Тоси!

Об этом она громко информировала всю мировую общественность в выражениях, далеких от парламентских.

Не лужайка, а какой-то Бермудский треугольник, где все пропадом пропадает: сначала исчезла голова, потом целый труп, затем рука… Кстати, а не там ли сгинул и песик Гуся?!

Блин, я совсем забыла про Гусю!

Пришлось сразу после обеда, отказавшись от соблазнительной мысли организовать себе небольшую сиесту, мчаться в офис и заниматься делом о пропавшей собачке.

Устроившись на своем рабочем месте, я включила служебный комп и написала текст объявления:

«Рекламному агентству для съемки срочно требуется молодая собака породы спаниель, окрас черно-белый, чистота породы, пол и кличка значения не имеют. Фото соискателей обязательно, предложения присылать в ватсап…» – далее я указала свой собственный номер.

– Артем, запости это, пожалуйста, в наших пабликах, – попросила я коллегу, который занимается у нас интернет-проектами.

Официально он называется «СММ-менеджер», в паспорте у него написано «Артем Светлов», но у нас в агентстве в ходу исключительно прозвище – Лучезарный.

Тема у нас из распространившейся в последнее время породы светлых человечков. Он не ест мясо, не пьет чай и кофе, над приговоренными к съедению овощами и фруктами читает какие-то мантры, считает ругательствами и чертовщиной все слова с приставкой «бес» и больше всего на свете озабочен тем, чтобы существовать в нерушимой гармонии со вселенной.

Я как-то спросила его, означает ли это, что он и вселенная синхронизированы вплоть до энтропии, и Тема уверенно ответил: «да, конечно!» Хотя, мне кажется, он не понял смысл вопроса. Некоторые вещи ему приходится объяснять.

Вот и сейчас Лучезарный, ладошкой подогнав к себе ароматный пар из свежезаваренного в калабасе матэ (его светлым человечкам пить можно, он, в отличие от кофе и чая, разрушительного воздействия на мозг не оказывает), блаженно прижмурился и спросил:

– А это зачем?

– Для дела! – с нажимом ответила я.

Машенька, томящаяся за маломощным тормозящим компом для новичков, еще не заслуживших дорогостоящих офисных благ, при слове «дело» встрепенулась, вытянула шейку и заморгала мне вопросительно.

Я ей внушительно кивнула, и она по собственной инициативе пришла мне на помощь, рявкнув на пригнувшегося Лучезарного:

– Размещай давай, это для проекта Сенси-парка! Будешь препятствовать – пожалуюсь шефу, что мы топчемся на месте из-за бестолковости некоторых сотрудников!

– «Бестолковый» – это очень плохое слово, оно содержит слово «бес», – обиженно сказал Лучезарный, но мою бумажку с текстом объявления придвинул к себе поближе.

– То есть слову «беседа», описывающему то, чем мы с тобой сейчас занимаемся, ты лично предпочел бы слово «жалоба»? – вкрадчиво уточнила Машенька, откровенно угрожающе барабаня пальцами по столу.

– Ладно, ладно! А иллюстрация к этому посту будет? – Лучезарный предпочел перейти к делу.

– Вот. – Я показала коллеге вчерашнюю фотку Гуси на экране моего мобильного и тут же перебросила снимок на его рабочую почту. – Размести, пожалуйста, всюду прямо сейчас.

– Вообще-то на 15:00 у меня был запланирован только пост в ВК, в остальных соцсетях в это время неоптимальное число просмотров… – начал было Лучезарный.

Но Машенька привстала за столом и устремила взгляд на дверь кабинета Бронича, показывая, что готова идти к начальству прямо сейчас, и Тема сдался, сказав:

– Добро!

– Я тоже за то, что договариваться по-доброму, – милостиво кивнула ему Машенька, вновь устраиваясь за столом.

Оттуда она ежеминутно посматривала на меня, занявшуюся рабочей текучкой, и в попытке привлечь мое внимание то шевелила бровями, то округляла глаза, пока Соня Фонарева, наш офис-менеджер, не сказала ей с ноткой сочувствия:

– У тебя лицевые мышцы подергиваются, ты в курсе, что это нехороший симптом?

– Ага, дрожание моей левой икры есть великий признак! – фыркнула наша практикантка, и я посмотрела на нее с уважением.

Беру свои слова назад, не так уж плохо у Машеньки с образованием, если она цитирует Льва Николаевича! Авось и сработаемся.

Однако к концу своего первого трудового дня бедняжка Машенька совсем извелась. Последние пять минут до ухода с работы она откровенно слонялась по кабинету вблизи моего стола, но я делала вид, будто не понимаю, что новоявленный Ватсон страстно жаждет откровений Холмса в моем лице. По делу о пропавшем трупе мне пока нечем было поделиться с верным паладином.

Ну, разве что надеждой.

– Возможно, к утру у нас появятся новые сведения, – сказала я Машеньке, когда мы выходили из офиса.

– От информатора?

– Может, и от него, родимого…

На крылечке офисного здания мы с практиканткой распрощались. Машенька предлагала подвезти меня на своем прелестном «Мини-купере», но я решила, что устану так долго держать маску Холмса, и выбрала демократичный троллейбус.

В вечерний час половозрастной состав пассажиров был заметно разнообразнее, чем в обеденное время, так что компанию мне составляли не только граждане пенсионного возраста. Я спокойно доехала до своей остановки и прибыла в отчий дом точно вовремя: ужин был уже готов, но еще не съеден.

– Дюша, это ты? – покричал из гостиной папуля, услышав шум вторжения: едва войдя в квартиру, я запнулась о коварно оставленное у порога ведро с грушами. – Мой руки и дуй к столу! У нас тут жюльен и дядя Сема!

Я расценила сказанное как предупреждение о том, что мой любимый жюльен вполне может и не дождаться нашей с ним встречи.

Дядя Сема – большой поклонник папулиного кулинарного таланта. Одинокий пенсионер и наш сосед по даче в Буркове, он большую часть года живет в деревне, вдали от изысканной кухни, коей от души (и от пуза) наслаждается у нас в гостях.

– Уже иду! – коротко сообщила я, метнувшись в ванную – и сразу к столу.

– Дюшенька, красавица, а ты все хорошеешь! – одобрил меня дядя Сема.

– Стараюсь, – признательно кивнула я.

И тут же постаралась подгрести к себе сразу две порции жюльена, как верного средства для моей красоты и доброты.

Мне не препятствовали: стол хлебосольный папуля сервировал традиционно знатный, так что никто не рисковал остаться голодным. Присутствовавшие уже успели вдумчиво пройтись по закускам и, судя по блеску глаз и шуток, хлебнули папулиной фирменной вишневой наливки. Мне ее, разумеется, не предложили – в данной компании я числилась деткой, спаивать которую грешно, зато мне со всех сторон подкладывали сладкие кусочки.

Я наслаждалась: обычно у нас в категории «деток» серьезная внутренняя конкуренция, но в отсутствие бледненькой худенькой Трошкиной, которую всем всегда хочется подкормить, и прожорливого братца Зямы, который сам у кого угодно отнимет сладкий кус, все вкусняшки были моими.

Поэтому я молча ела, внося свою лепту в застольную беседу исключительно треском за ушами. А «взрослые» со вкусом беседовали, обсуждая самые разные актуальные темы.

Одной из них, как обычно, была дорожная обстановка в городе и его ближних пределах.

Наша южная столица расположена почти на пересечении двух федеральных трасс, ведущих к морю – на Кавказ и в Крым. Вроде бы это большое преимущество – ближайший черноморский пляж всего в сотне километров, но с мая по октябрь на море и обратно через наш город едет, кажется, вся страна, и это обеспечивает региону неизбывные сезонные пробки.

– Я почти три часа сегодня из Буркова ехал! – то ли пожаловался, то ли похвастался подвигом дядя Сема. – Вы в курсе, что нынче вычудили эти затейники?

– Дорожники? – уточнил касту затейников папуля.

– Теперь еще и судебные приставы! – ответил дядя Сема и покрутил головой: мол, и эти туда же. – Представьте, они при поддержке гаишников перекрыли на выезде из города оба моста, и в этом бутылочном горлышке стопорят машины для проверки наличия у их владельцев разных задолженностей. У кого есть хоть какой-нибудь неоплаченный штраф – считай, приехал: или оплачивай задолженность прямо на месте – или у тебя забирают машину.

– Да не имеют права! – взвился папуля-полковник и принялся рассказывать, как именно стал бы действовать в такой ситуации лично он, особенно если бы ехал не на нашей семейной легковушке, а на своем любимом транспорте с траками, пушкой и крепкой лобовой броней.

Продолжая следить за беседой лишь краем уха, я откинулась на спинку дивана и, прячась за гигантской грушей сорта «Гулливер», основательно задумалась.

Выходит, не обманула я Машеньку, дядя Сема (будем считать, что сегодня ему досталось переходящее звание моего информатора) действительно принес интересные сведения. Все выезды из города перекрыты, машины на мостах тотально проверяют, а это значит, что «жених», под видом «невесты» умчавший на заднем сиденье своего автомобиля неизвестный труп, далеко не уехал. Не рискнул бы он контактировать с инспекторами, с таким-то пассажиром в салоне!

А ведь важность и срочность задачи поскорее избавиться от тела это нисколько не уменьшило, наоборот: денек-то жаркий!

А город большой, шумный, полный людей и видеокамер…

Отсюда вопрос: где сегодня в городе можно незаметно спрятать труп?

Надо об этом подумать…

От интересных размышлений меня отвлек телефонный звонок.

Трезвонил мой мобильный, входящий номер был незнакомый. Я извинилась перед честной компанией и удалилась к себе, чтобы поговорить без помех.

Пока дошла до своей комнаты – звонок прекратился. Зато в телефоне обнаружилось несколько новых фото, и на всех – четвероногие: пользователи соцсетей накидали мне заявок на объявленный кастинг собачек.

Как водится, люди поняли текст по-своему, поэтому не все животные на фото были спаниелями и вообще собаками. Из восьми портретов два представляли котов (но черно-белых, как просили), один – енота, и еще один – не опознанного мною мелкого зверька с пугающе вытаращенными глазами. То есть собачек было всего четыре штуки.

Я потихоньку высвистала из гостиной сначала папулю, потом мамулю, и, пока бабуля одна развлекала дядю Сему, мы втроем придирчиво рассмотрели фотки кандидатов на съемку, сравнивая их с единственным имеющимся у нас изображением пропавшего Гуси.

– Этот мелковат, у этого на лбу приметное пятно, этот грустный какой-то, а вот этот похож! – резюмировала мамуля. – Предлагаю взять его!

– Как основной вариант, – уточнил серьезный стратег папуля. – Грустного, если что, можно развеселить, а белое пятно замазать гуталином. Но претендент номер один – вот этот, я согласен.

– Есть небольшое осложнение, – сообщила им я, прочитав сообщение, к которому прилагалось всем понравившееся фото. – Я думала взять песика для съемки напрокат, но этот не сдается, а продается. Мы будем покупать собаку?

– Давайте позвоним ее владельцу и поговорим с ним, может, мы все же договоримся об аренде, – предложила мамуля. – Дюша, набирай этого товарища да не забудь включить громкую связь.

– Да, мой генерал! – ответила я, и папуля хмыкнул.

Хотя официально это он старший по званию, мамуля наш вечный партизанский командир.

Собаковладелец долго не брал трубку – мы уже устали слушать гудки. Наконец хриплый голос непонятной половой принадлежности недружелюбно поинтересовался:

– Ну, хто це? Шо надо?

– Добрый день! – сказала я, стрельнув строгим взглядом в мамулю, которая шепотом подсказала мне другое начало разговора: «Здоровеньки булы!» – в этническом стиле, коего я бы не выдержала. – Я по объявлению о поиске собаки для рекламной съемки…

– Скока? – перебил меня собеседник.

Я посмотрела на родителей. Мамуля пожала плечами, папуля полез в карман за бумажником.

Заглянув в него, я сказала:

– Мы готовы платить пятьсот рублей в час, собака нужна нам максимум на четыре часа…

– Это всего две тысячи получится? – мгновенно подсчитал кто-то в трубке.

Я думала, он скажет – мало, но ошиблась:

– Ну, две так две, тоже деньги, но с одним условием: вы эту собаку насовсем забираете. Не нужно мне ее возвращать.

– Но нам не нужна собака насовсем! – Я снова посмотрела на предков.

Папуля чесал в затылке, мамуля выразительными жестами отказывалась от нового питомца.

– Ну, так и мне она не нужна! Не хотите – не берите, хотя жаль, на живодерне мне две тысячи не заплатят…

На живодерне?!

Папа вскинул голову, мама в ужасе распахнула глаза.

«Берем, берем собачку!» – читалось на их славных лицах.

– Ладно, договорились, мы заберем у вас эту собаку за две тысячи рублей навсегда! – поспешно сказала я, на всякий случай проговаривая все условия.

– И самовывозом! – добавил мой собеседник. – Не хватало мне еще по городу с собакой мотаться, за нее небось в трамвае, как за человека, платить нужно…

– Когда и где забирать, диктуйте время и адрес!

Я приняла у мамы-писательницы, которая без письменных принадлежностей даже, пардон, в уборную не ходит, блокнот и ручку. Записала адрес, заверила пренеприятнейшую личность в трубке, что мы приедем за собакой завтра утром, не позже десяти часов, выключила телефон и взглядом спросила у папы, все ли правильно сделано.

– Нормально, доча, – сказал он и торжественно пожал мне руку. – Это по-нашему, Кузнецовы своих не бросают. В конце концов, вон, Семе собачку пристроим, он давно себе кого-то для компании хочет, ему на даче одному скучно…

Воодушевленный этой идеей, папуля тут же пошел уговаривать дядю Сему обзавестись прелестным спаниельчиком, и я не усомнилась, что под приготовленный к чаю капустный пирог агитация с пропагандой сработают как надо.

– Все к лучшему в этом лучшем из миров! – погладив меня по плечу, глубокомысленно молвила мамуля-писательница, уместно процитировав коллегу – Вольтера.

И с ней я тоже согласилась.

Да, пока все шло хорошо…

Среда

А утром выяснилось, что все плохо.

Во-первых, я проспала. Не уследила за своим мобильником, он разрядился, выключился, и будильник в нем не сработал. То есть я не только проспала, но еще и осталась без связи.

Решение казалось простым – взять с собой на работу зарядное устройство и оживить аппарат от розетки в офисе, но – и это было в-третьих – быстро выяснилось, что мой зарядник без спросу и предупреждения утащил Зямка.

Видите ли, у его собственного некстати шнур переломился, покупать новый братцу было некогда, и он тоже нашел простое решение. Правда, оставил мне денег на покупку нового зарядника.

Я нашла их в его комнате с запиской: «Дюха, сорри, взял твой шнур, купи себе другой». Деньги я, конечно, взяла, но поклялась себе, что так дешево бесцеремонный братец не отделается.

Старшее поколение помочь мне с зарядником не могло: у папули, мамули и бабули не новые айфоны, как у нас с Зямой.

И ведь было еще в-четвертых! Папа поставил вариться холодец, а это означало, что мне еще нужно до десяти утра, как я обещала, забрать собачку у хрипатого.

Почему именно мне? Объясняю.

Варка правильного холодца – процесс долгий и требующий постоянного присмотра. Осуществляет его папуля самолично, возложить такую ответственность на кого-то из членов нашей семьи он не может – не доверяет.

И правильно делает! У нашего матриарха бабули возрастной склероз, а мамуля, сливаясь в экстазе с музой ужастиков, напрочь отключается от действительности.

На прошлой неделе Зяма, в спешке убегая из дома, задел крутым плечом контроллер кондиционера, и тот самовыставился на десять градусов по Цельсию вместо нормальных двадцати двух. Мамуля осталась дома одна, и что вы думаете? Когда через пару часов вернулся папа, наша писательница сидела за компьютером в клубах морозного воздуха, зябко поджимая ноги, и очень, очень талантливо и проникновенно описывала леденящее дыхание смерти!

Короче, задуманный холодец на весь день лишил папулю мобильности. Мамуля к моменту моего пробуждения уже засела за работу и выкорчевать ее из-за компа могло только аварийное отключение электроэнергии. А бабулю, которая с комфортом сидит на пенсии и в принципе могла бы прокатиться за новым членом нашей дружной семьи, сподвигнуть на этот маленький гражданский подвиг не удалось. Она, хитрюга, вовремя включила режим «старушка в маразме» и очень убедительно изобразила слабоумную ровесницу Мафусаила, посылать которую куда-либо иначе, как фигурально, и негуманно и бессмысленно: сгинет, болезная, безвозвратно!

Но выход был.

– Ключи от «Пежо»! – потребовала я у папули.

Трошкина, уезжая, оставила ключики от своей любимой машинки наиболее ответственному из нас – папуле. Сам он к автомобилям равнодушен, после танков они ему кажутся совершенно несерьезной техникой, поэтому за руль садится редко, и Алка могла быть спокойна: ее «Пежо» в отсутствие хозяйки гонять по городу не будет. Максимум – передвинется на пару метров, если вдруг возникнет необходимость уступить место во дворе какой-нибудь спецмашине.

– Ключи оставлены на случай чрезвычайной ситуации! – напомнил мне папуля.

– И это именно она! – уверенно сказала я. – Посуди сам: в девять я должна быть в офисе, не позже десяти – у хозяина псины, а потом не потащу же я собаку на работу, ее надо будет привезти сюда. И как, по-твоему, я все это успею без машины?

Папуля молча сходил в их с мамой спальню и принес мне затребованные ключи.

– Скоро буду с новым Гусей! – пообещала я, убегая.

Жизнь – она отчетливо полосатая! Сначала вселенная, с которой я как-то плохо гармонизирую, высыпала на меня, как из худого мешка, кучу неприятностей, а потом одарила редкой радостью – дала порулить прелестным желтым «Пежо»!

В офис к началу рабочего дня я почти успела – опоздала всего на пять минут, но Машенька уже успела поднять панику, и офис-менеджер Соня Фонарева встретила меня претензией:

– Инка, что у тебя с телефоном? Мы тебе звоним, звоним!

– Разрядился. – Я показала ей мертвый аппарат и поинтересовалась наличием зарядника для айфона.

– У меня есть! – Машенька с готовностью полезла в сумочку. – Вот!

– Мерси. – Я пристроила свой аппарат к кормушке-розетке и после этого могла уже уделить внимание напарнице – сердито нашептать ей: – Ты чего же это меня подставляешь, а? Ты же должна меня прикрывать!

– Так ты хоть предупреждай, когда нуждаешься в прикрытии!

– Как я могла тебя предупредить, если у меня телефон разрядился?! – Я погрозила Машеньке пальцем, оценила виноватое выражение ее лица и смягчилась. – Ладно, на первый раз прощаю, но на будущее учти: если меня нет – значит, я отсутствую по очень уважительной причине. По какой – можешь сама придумать, главное, чтобы начальство не искало меня с собаками… С-со– бака!

Я с сожалением глянула на свой кормящийся телефон: за собачкой придется ехать без него, то есть сейчас я опять буду без связи… Хотя… если я не могу взять с собой свой телефон, то могу взять кого-то с телефоном!

– Мария, ты не забыла, что к десяти мы непременно должны быть в Сенси-парке? – спросила я громко, чтобы слышали все коллеги, особенно офис-менеджерша наша, любительница контролировать рабочее расписание сотрудников.

– Я потому тебя и искала! Боялась, что об этом забыла ты! – моментально сориентировалась юная нахалка.

– До чего непочтительная молодежь! – Я вздохнула и сокрушенно покачала головой, надеясь создать у присутствующих впечатление, будто мне совершенно не нравится возиться с практиканткой.

Пусть думают, что мы с Машенькой не очень ладим, так никому не придет в голову, что мы уже спелись и дружно обманываем родное агентство, занимаясь в рабочее время своими собственными делами.

– Ну, сколько тебя еще ждать? – продолжая выбранную линию, недовольно поторопила я Машеньку.

Хлопнула дверь начальственного кабинета. Из логова Бронича бочком выбралась унылая Наталья – один из наших рекламных менеджеров. Следом обширным пивным фасадом выдвинулся, в целом оставаясь в кабинете, сам шеф. Он моментально – Бронич у нас вообще гениальный мужик – просек ситуацию и пресек дезертирство:

– Инночка, минуточку!

– Ну-у, Михаил Брониславич, у меня же заказчик, он ждет! – рыпнулась я.

– У всех заказчики ждут! – неожиданно агрессивно заявила Наталья.

Ага, понятно, рекламный менеджер не может сдать предоплаченный проект. А нечего было в качестве исполнителей привлекать каких-то своих непонятных фрилансеров, лишая законного заработка штатных сотрудников агентства!

Я злорадно ухмыльнулась, а Бронич и это тоже заметил и повелел:

– Помоги коллеге с текстиком, Инночка. – И голову к плечику слегка наклонил, как бы безмолвно спрашивая меня – ну, что, Кузнецова? Откажешься? Или проявишь житейскую мудрость и похвальный навык командной игры?

Я вздохнула. Бодаться с Натальей в присутствии Бронича – профессиональное самоубийство, шеф в очередной раз меня уволит. Через неделю, конечно, опять назад позовет, но будет пытаться оформить на должность пониже или с испытательным сроком… Оно мне надо?

– Ну, что там у тебя? – сдалась я.

– Стиральный порошок «Снежок», – ответила Наталья. – Нужен короткий рекламный текст для радиоролика, рифмованный, легкий, желательно четырехстопным ямбом…

– Что еще в ТЗ?

– Озвучить название и назначение продукта, обещать моментальный вау-эффект от его применения…

– Что уже предлагали?

– «Нет на свете порошка лучше нашего «Снежка»!» – без воодушевления (видно, заказчик этот вариант уже раскритиковал) процитировала Наталья.

– Что не понравилось? Рифма хорошая, и ямб, как просили…

– Очень коротко! Нужно на десять секунд.

Я подняла глаза к потолку, скопировала вдохновенное лицо, подсмотренное у мамули, немного похмыкала, потерла подбородок и изрекла:

– Наш стиральный порошок

Под названием «Снежок»

После самой первой стирки

Ввергнет вас в приятный шок!

– Вау! – сказала Машенька. – Ты и стихами можешь?

– И вышивать, и на машинке, – мурлыкнула я, как кот Матроскин.

– Вот! Учитесь! – провозгласил Бронич. – Молодец, Инночка! А ты, Наталья, спиши текстик и впредь гони своих фрилансеров лесочками и огородиками!

Откровенно довольный тем, что он разрулил ситуацию, шеф удалился к себе, а я продиктовала Наталье под запись рифмованную халтуру и скомандовала Машеньке:

– А теперь – вперед!

– В Сенси-парк! – подхватила она.

И мы плечом к плечу шагнули за дверь, а в коридоре стукнулись в ладошки и дальше пошли, хихикая.

– А куда мы на самом деле? – поинтересовалась Машенька уже во дворе.

– Садись, – я пригласила ее в прелестный «Пежо», чем весьма впечатлила. – Сначала за собакой…

– Служебной?! Класс! Пустим ее по следу?

– Не сразу. – Я сочла необходимым умерить нездоровый энтузиазм коллеги. – Так просто это не делается, собаке тоже нужно подготовиться – поесть там, попить, освоиться на местности… Короче, сейчас за собакой, а по пути я ознакомлю тебя с последними сводками.

– У нас и сводки есть?! – Энтузиазм не хотел уменьшаться.

– И сводки, и свои люди в ГУВД, но не будем будить лихо, пока тихо, – ответила я и включила зажигание.

«Пежо» негромко заурчал и послушно стронулся с места, вливаясь в дорожное движение.

– Так вот, информация такая: скорее всего, преступник избавился от тела где-то в городе, – сообщила я Машеньке. – Выехать из него с трупом в машине он не мог, вчера на мостах судебные приставы и ГИБДД проводили тотальную проверку…

– Искали труп?!

– Искали задолженности, но и труп не оставили бы без внимания, я уверена. – Я сориентировалась по навигатору и взяла курс на дом хрипатого собачника. – Таким образом, нам с тобой нужно понять логику действий преступника и вычислить, где и как он избавился от трупа. У тебя есть соображения по этому поводу?

– Так, место должно быть в пределах городской черты, но при этом достаточно уединенное. – Машенька охотно включилась в дедуктивные рассуждения. – И с удобным подъездом, чтобы можно было подобраться к нему поближе на машине…

– И собственно с возможностью спрятать там мертвое тело, – напомнила я. – Причем так, чтобы его присутствие не выдал характерный запах, а сейчас же лето, жара! Идеальна была бы какая-нибудь темная вода: заброшенный колодец, озеро…

– Я поищу на карте в Гугле подходящие водоемы, – пообещала Машенька и тут же покинула меня, с головой уйдя в интернет.

Меня это полностью устраивало. Мы спокойно прибыли по нужному адресу.

– Посидишь в машине, я за собакой схожу? – спросила я и, получив в ответ глубокий кивок, вышла из машины.

Хрипатый собачник жил в одном из старых домов, которые в городе называют «немецкими», потому что их строили пленные после войны. Судя по архитектуре этих зданий, победители удачно пленили не только разнорабочих, но и специалистов-проектировщиков: «немецкие» дома до сих пор у нас эталон жилищного строительства. Это трехэтажные здания с четырьмя подъездами, в каждом из которых всего шесть квартир – по две на этаже. Каждой квартире полагается отдельная кладовка в подвальном этаже, подъездная дверь металлическая, лестницы широкие и чистые, потолки высокие, стены толстые, так что в доме очень тихо…

– Ду-дух! – грохнула за моей спиной металлическая подъездная дверь.

Ага, было тихо.

– Да твоюжмать, в бога, в душу, сколько можно повторять – подкладывайте под дверь кирпич! – с неподдельным страданием в голосе взвыла за ближайшей дверью какая-то тетка.

Догадываясь, что сейчас она выскочит, чтобы самостоятельно произвести необходимые манипуляции с кирпичом – и хорошо, если не даст мне им по голове, я ускорилась и птицей взлетела на третий этаж. Нужная мне квартира находилась именно там.

Сверившись с адресом на бумажке, я позвонила в одну из двух дверей и с полминуты слушала соловьиные трели дверного звонка.

Звук был немодный, но знакомый мне, даже приятный: когда-то такой же звонок был у Трошкиной, вернее, у ее бабушки – Алка теперь живет в ее квартире. Бабушка Трошкиной очень томилась необходимостью жить в каменных джунглях большого города и всячески крепила реальную и воображаемую связь с живой природой. У нее был дверной звонок-соловушка, березовая роща на фотообоях, целый лес горшечных растений, часы с кукушкой и аквариум с рыбками…

– Ну, шо?

Я осознала, что мечтательно взираю на туго натянутый ситец лиричной расцветки «Васильковое поле» и с усилием вытряхнула из головы неуместные воспоминания:

– Здрасте, я за собачкой.

– Явилась, не запылилась!

Мой вчерашний телефонный собеседник, которого я мысленно окрестила Хрипатым, оказался пожилой дамой. С виду она являла собой чистый, незамутненный тип домомучительницы – вылитая фрёкен Бок, даже фартук такой же, а в руке – блестящая труба пылесоса.

– С этой поганой собаки шерсти, как с овцы нестриженой, все коврики мне мехом своим загадила, зря я ее в дом пустила, надо было на лестнице привязать! – объявила домомучительница и аккуратно прислонила к стене трубу пылесоса, чтобы тут же протянуть мне освободившуюся руку. – Деньги давай!

– Сначала покажите собаку.

– Тю! Ты шо думаешь, я обману – деньги возьму, а собаку себе оставлю? – Домомучительница фыркнула. – Да нужна она мне, как кошке блошки! Тварь гавкучая, вчера лаяла целый день, как скаженная, я уже думала веником ее гнать из дома, а тут это ваше объявление…

– Я не поняла, это что, не ваша собака? – уточнила я.

– Тю! Ты на меня посмотри, я похожа на дуру, которая по доброй воле заведет в доме шумную, грязную и прожорливую тварь?!

– Все-таки покажите собаку…

Со слов собеседницы мне уже виделась какая-то помесь адского цербера и собаки Баскервилей.

– Барни! Барни! Иди сюда, хорошая собачка! – Обернувшись, позвала баба таким неискренне ласковым голосом, что лично я на месте этого самого Барни забаррикадировалась бы под кроватью. Он, видимо, так и сделал. – Не идет, паршивец… Не привык ко мне, ну, это и к лучшему, я ему хозяйкой не буду…

– Так чья же это собака?

– Да Димкина!

– А чего ж тогда деньги за нее вам, а не Димке? Может, Димка этот и не хочет свою собаку продавать?

– А ты его найди да спроси, чего он хочет! Третий день уже не показывается, вчера псина его с утра до вечера под дверью гавкала – я выходила, стучала, звонила, а нет Димки! Умотал небось снова в Сочи, он это любит – красивую жизнь-то, а псину свою и бросил. А я знала, что так и будет, я знала: с малых лет у того Димки ни ума, ни ответственности. Да он вообще в тюрьме сидел! Мать с отцом довел, схоронил, один остался, не женился, работал не пойми где, а продукты покупал дорогие, я пакеты-то видела. Потом собаку эту себе завел, сюсюкался с ней, носился, как дурень с писаной торбой, только и слышно было: «Барни, гулять!», «Барни, ко мне!», «Барни, дай лапку!». И что теперь? «Барни, пошел вон!»

Тетка прервала свой монолог, чтобы набрать в васильковую грудь побольше воздуха, и я вклинилась в паузу с резонным вопросом:

– А вернется Димка, спросит, где его собака, что тогда?

– А тогда я ему дам твой телефончик и будете между собой разбираться, кому из вас эта тварь нужнее, – не задержалась с гениальным решением домомучительница. – Ну, будешь забирать пса? Или мне его из окна выкинуть, чтобы не тявкал уже?

– Барни! – позвала я сама, спешно возвысив голос. – Барни, Барни, ко мне!

Удивительно, но на мой зов собачка прибежала сразу же!

– Две тысячи, – напомнила домомучительница, ногой придерживая рвущегося ко мне песика.

– Да подавитесь! – Я небрежно запихнула в ковшик протянутой ладони заранее приготовленные купюры. – Барни, за мной!

Дверь за нами захлопнулась, едва не придавив собачий хвост.

– Чтоб тебе в следующей жизни мокрицей родиться! – в сердцах пожелала я гадкой бабе.

Нет, не похожа она на мультяшную фрёкен Бок. Та только с виду была сердитой, а эта вся насквозь злая-презлая. Хорошо, что я забрала у нее бедного Барни!

Песик, чувствовалось, сам рад был убраться подальше от хрипатой тетки – бежал вниз по лестнице со всех лап. Уже на крыльце меня накрыло пугающее дежавю – зрелище черно-белого песика, стремглав удирающего за угол дома, и я запоздало ужаснулась, сообразив, что ничему не научилась на папулиной ошибке: надо же было заранее купить собачке ошейник и поводок!

Но Барни не последовал дурному примеру Гуси, и мне не пришлось играть в подвижную игру «Догони собаченьку» на просторах чужого двора. Более того, песик как-то сам понял, что дальше мы отправимся на машинке, и из всего имеющегося поблизости транспорта безошибочно выбрал желтый «Пежо».

Мы погрузились в него, проигнорировав пару дворовых котов, таких наглых, что они даже не сдвинулись с пути собаки, и чье-то заигрывающее «Барни, Барни, хороший песик!». Очевидно, наш новый четвероногий друг обладал добродушным характером и обширными дружескими связями.

Поворачивая ключ в замке зажигания, я оглянулась и увидела дяденьку в мешковатых льняных штанах и такой же рубахе. Сей пейзанин зачем-то фотографировал «Пежо» своим мобильником. Наверное, встревожен тем, что Барни сел в машину к чужой тете и делает фото на случай, если доверчивая собачка стала жертвой похищения.

– Знакомься, Маша, это Барни, – представила я нового пассажира дожидающейся нас практикантке. – Но мы его будем звать Гусей…

– Барни, он же Гуся? – Машенька свела птичкой аккуратные бровки. – А какое же полное имя?

– Гуссейн… Ну, скажем, Барнабас! – тут же придумала я.

Хотя сама не знала, хоть убейте, кто такой Барнабас.

У меня, впрочем, и Гуссейнов никаких знакомых не было.

– А зачем собаке менять кличку? – спросила Машенька и сама же придумала ответ: – Ой, я поняла, он работает под прикрытием?!

Затем последовали вопросы относительно породы, возраста и сыщицкого стажа Гуссейна-Барнабаса. Я уклонилась от ответов на них под предлогом, что мне нужно следить за дорогой, я не могу отвлекаться на светскую беседу, и большую часть пути Барни-Гуся и Машенька общались между собой.

Когда мы высадились у нашего дома, они уже были друзьями – неразлейвода.

Поддерживая легенду о том, что пес у нас не простой, а служебно-разыскной, я не сразу повела Гуссейна-Барнабаса в свои родные пенаты. Сначала мы все-таки прогулялись на задний двор, и там Барни-Гуся меня здорово удивил.

У края лопуховой поляны он сначала замер, а потом стремглав устремился в заросли, там энергично пошуршал, шныряя туда-сюда, а потом сел на попу в классической позе волка в полнолуние и завыл, как автомобильная сигнализация!

– Да чтоб тебя, пустобрех! – Из-под взвихрившейся занавески вынырнула раскрасневшаяся баба Тося. – Опять эта собака! Инка, это ваша, что ли?

– В данный момент наша, – неохотно призналась я.

– Больная, что ли?

– Кто?!

– Собака ваша! Больная, спрашиваю? То лает, то рычит, то теперь воет, как сумасшедшая!

Я вспомнила, что домомучительница тоже жаловалась – мол, Барни лаял с утра до вечера. Может, пес и вправду нездоров? Может, не надо его сразу в дом тащить, а свозить сначала к ветеринару?

Потом до меня в полной мере дошел смысл сказанного соседкой, и я спросила:

– Баба Тося, а почему вы сказали «опять»? Вы разве уже видели эту собаку?

Барни я привезла только что, но позавчера где-то тут потерялся Гуся – назовем его, чтобы не путаться, Гуссейном Первым. Не он ли шумел под окном у бабы Тоси?

– «Видела»! – раздраженно повторила соседка. – Глаза б мои на него не смотрели… Слышала я его, вот что плохо! Вчера, когда абрикосы для варенья перемывала, он как загавкал, зарычал – мне вставать-то и от работы отрываться не хотелось, так я на голос в него абрикосом подгнившим пульнула.

– А он что?

– Выругался матом!

– Кто – пес?!

– Да пес его знает, кто! Это ж не клумба, а проходной двор какой-то, вечно кто-то здесь шарится, надо, наверное, скосить тут всю растительность под корень, – рассудила баба Тося. – Понятно, что матерился не пес, но он тоже не молчал, все гавкал и гавкал, рычал да рычал. Я абрикосы перемыла, встала, думаю – все, сейчас выплесну воду на эту дурную псину. Выглянула в окно – а там уже и нет никого. Зря только таз с водой на подоконник тащила…

– Это, значит, меня, как последнюю собаку… – горестно зашипела распластавшаяся по стеночке Машенька, смекнув, кому она обязана вчерашним холодным душем.

Я взглядом приказала ей умолкнуть и не мешать мне работать со свидетелем.

– Так, если вы не видели вчерашнюю гавкучую собаку, то почему решили, что это она? – Я указала на Барни.

– Ну, во-первых, я видела ее хвост, – с достоинством ответила баба Тося. – Она им нервно так дергала на бегу, видать, не по собственной воле удирала, небось получила пинка.

– От кого же?

Вот это мне было очень интересно.

По всему выходило, что пес, который мешал вчера бабе Тосе сосредоточиться на ее абрикосах, гавкал и рычал не просто так, а на кого-то. На мужика, ругавшегося матом! То есть возможно, что эти двое – пес и мужик-матерщинник – конфликтовали между собой. Пес лаял и рычал на мужика, мужик дал псу пинка, пес убежал, а мужик…

Да, что же мужик?

По времени все сходилось: мужик вполне мог быть тем самым, которого нашла Машенька. Если он рухнул в лопухи сразу после бегства пса, баба Тося, увлеченная созерцанием нервного собачьего хвоста, могла его в густой траве и не заметить. Тем более что одет он был, помнится, в зеленые шорты и майку цвета хаки – вполне себе маскировочной окраски наряд… А соседка, спеша вернуться к работе, по клумбе глазами не шарила… Да я и сама ведь никакого мужика в зеленях не увидела, пока на него Машенька не натолкнулась…

Но минуточку! Не мог же мужик умереть оттого, что он пнул собаку? И голова у него была в крови… Он же не боднул пса головой, как Зидан Матерацци? Чтобы разбить об него голову, пес должен был быть очень твердым, буквально каменным… Нет, что-то не сходится.

Так, а вот мне еще интересно: тот мужик, который ругался матом, и тот, который дал пинка собачке, это был один и тот же человек – или два разных? Потому что если их было двое, то не исключено, что это не просто некультурные дядьки, а жертва и преступник!

А вот собака совершенно точно была не одна и та же. Барни-Гуся вчера весь день нервировал лаем домомучительницу, значит, под окном у бабы Тоси гавкал потерянный папулей позавчера Гуся I! То есть он недалеко убежал и бродит по району, бедняжка…

М-да, надо Гусю I искать, а то получается, что мы его оставили на произвол судьбы, а ведь мы, Кузнецовы, своих не бросаем…

– Барни, ко мне! – Я призвала песика, и он неохотно, но все же подчинился. – К ноге, домой, шагом марш!

Хм, а собачка-то знает команды! За исключением неуставной в данном случае «шагом марш», этому его явно не учили… Ничего, папуля сей недочет исправит, ему только дай организовать кому-нибудь усиленную строевую подготовку.

– Жди здесь, – сказала я Машеньке, когда мы вышли к нашему подъезду. – Я оставлю собаку и вернусь…

– Кому ты ее оставишь?

– Надежному человеку тут, в одной особой квартире…

– У тебя всюду свои люди есть, да? – практикантка смотрела на меня с уважением.

Я стремительно росла в ее глазах: и служебная собака у меня есть, и свои люди, и конспиративная квартира!

– Свои люди – это мой основной актив! – ответила я совершенно искренне. – Жди, я быстро!

Папуля обрадовался песику, как родному, и широко распахнул ему объятия:

– Гусенька!

– Для сведения: полчаса назад он звался Барни, – сообщила я, заводя собаку в дом.

Барни-Гуся не потерялся – сразу же порысил на кухню, где папуля еще позавчера расположил на полу собачьи мисочки.

– Да он же голоден! – ужаснулся папуля, который всегда рад кого-нибудь накормить, и тут же ринулся к холодильнику. – Есть сырая говяжья печень и куриные котлетки, что ты будешь, Гусеночек?

Гусеночек умильным поскуливанием высказался в том смысле, что он будет всего побольше и можно без хлеба, и папа завертелся, как дервиш, готовя трапезу для нового члена семьи.

– Дюша! – пришла мамуля.

Сдвинула очки на лоб, посмотрела на собаченьку, многозначительно изрекла:

– Хм…

– Что-то не так? – нетерпеливо уточнила я. – Мне надо бежать, так что прошу не задерживаться с комментариями и заявлениями.

– Ты спешишь? Очень жаль, я хотела согласовать с тобой как со специалистом план фотосессии Гуси.

– Вообще-то, он Барни. Полностью будет Гуссейн-Барнабас.

– Барнабас?! Как вампир из готической трагикомедии Тима Бертона? Какая прелесть! – восхитилась мамуля. – Дочь, ты сама это придумала? О! Мои гены не пропали втуне!

Ага, так вот где я слышала это странное имя – Барнабас: так звали вампира в фильме «Мрачные тени»!

– Я никого не хочу обидеть, но, может быть, не надо Барнабаса? – нахмурился папуля, который недолюбливает мрачную готику, хотя именно в этом жанре работает его любимая супруга. – По-моему, это какое-то слишком зловещее имя для милого песика, а как вы яхту назовете, так она и поплывет…

– Да уж, у Гусенка плавучесть будет получше! – съязвила мамуля.

– А чем тебе не нравится Гусенок? Отличное уменьшительно-ласкательное от Гуси! – напрягся папуля.

– Ты его еще Гусаром назови! Солдафон!

Они яростно сцепились и с наслаждением заспорили, как делают по десять раз на дню уже тридцать пять лет. Тот случай, когда милые бранятся – только тешатся.

По опыту зная, что этот спарринг не прервать, я заглянула в комнату к бабуле и попросила ее передать папе, что выгуливать Барни-Гусю до моего возвращения не надо. Вечером я привезу ошейник и поводок, а до тех пор не будем выводить подопечного во двор, чтобы не потерять вторую собаку так же, как первую. Бабуля сказала, что все передаст, и я вернулась к ожидающей меня Машеньке.

Вид у нее был напряженный: брови танковым клином, глаза стрелковыми амбразурами, руки крестом на груди.

– Кгхм! – произнесла хмурая дева при моем появлении, и я повторила сказанное ранее мамуле:

– Что-то не так? Мы спешим, так что прошу не задерживаться с комментариями и заявлениями.

– Я вот подумала, что мы не отработали ниточку! – заявила девица.

– Отрабатывают версии, ниточки тянут, – машинально поправила я.

Филологическое образование – это вам не труп, его не спрячешь.

– Значит, не дотянули мы ниточку, – не унялась практикантка. – Собака в клумбе нервничала и выла, как по покойнику, а это значит – что?

– Что?

– Собака взяла след! Надо было пустить ее по нему, вдруг она вывела бы нас на убийцу!

– Недурная идея, но реализовать ее прямо сейчас не получится, – с сожалением признала я. – Видишь ли, нельзя пускать по следу собаку без поводка, а он у меня будет только вечером.

– Хорошо, но тогда давай хотя бы сами как следуем осмотримся на месте преступления, мы ведь так и не смогли этого сделать из-за противной бабки с первого этажа, – предложила Машенька. – Сейчас как раз подходящий момент: я видела ее, она вышла из подъезда с сумкой на колесиках. Наверное, ушла за покупками и вернется не скоро. Сумка у нее здоровенная, такую пока заполнишь…

– Ладно, идем, – согласилась я. – Только живенько: одна нога тут, другая – там!

Вот, кстати, ноги мне еще в этой клумбе не попадались. Голова была, рука была, а ног не было. Или я плохо искала?

Мы обогнули дом, подошли к лужайке, и зоркая Машенька первой заметила, что сегодня наши злосчастные травяные джунгли опять не пустуют:

– Ты видишь это?

– Ноги, – с некоторым удивлением (не ждала, что вселенная выполнит мой запрос, да еще так быстро) констатировала я. – Белые штаны, вид сзади…

– И кто это?

– Ты думаешь, я могу это определить по доступному взгляду фрагменту?! Могу сказать одно – это не труп!

– Ты уверена? Он так странно стоит – кверху попой…

– Ты весной на дачи выйди, у нас так полстраны стоит в период посевных работ.

– Но сейчас же не весна? Так что же он делает в клумбе? Может, что-то закапывает?!

– Еще один труп?!

Мы переглянулись и зачем-то схватились за руки.

Уйти, не узнав, чем занимается на роковой клумбе некто в белых штанах, было невозможно, а подойти и посмотреть – почему-то страшновато.

А этот, в штанах, меж тем опустился на корточки. Он вообще знает, что травяные пятна практически не отстирываются?

Решив, что передо мной клинический идиот, я перестала его бояться и позвала:

– Эй! Вы, в бывших белых брюках! Вы что там делаете?

– А ну, вылезайте, а то мы полицию вызовем! – поддержала меня Машенька.

– Да я и сам… – начал этот, в белых с прозеленью штанах, распрямляясь и оборачиваясь. – О! Вы-то мне и нужны!

– Бежим! – Машенька дернула меня за руку.

– Стой, это же наш участковый! Не узнала? – Я удержала напарницу на месте. – Федор Иванович, а что это вы тут делаете?

– Здравствуйте, Инна, добрый день, Мария. – Участковый спокойно приветствовал меня и с придыханием – Машеньку.

Не иначе – втюрился. Бедняга! Куда ему до банкирской дочки!

– Я так и думал, что вы еще тут появитесь!

– Почему? – Это не я спросила – Машенька. Вкрадчиво, мурлыкающим голоском.

– Так ведь бог троицу любит!

– Нет, почему вы вообще думали о том, где мы появимся? Хотели встретиться? – Машенька похлопала ресничками и намотала на пальчик белый локон.

Шаляпин покраснел.

– Гхм… Вы, вообще-то, вчера заявление сделали. Про труп!

– Устное, – вставила свою копеечку я. – И вы его, помнится, у нас не приняли!

– И даже ваши данные не записал, – кивнул участковый. – А вообще, по правилам надо было… Вот вас я, положим, знаю, вы Инна Борисовна Кузнецова…

– Индия, – добросовестно поправила я. – Раз уж речь о паспортных данных.

– Индия. А подруга ваша? – Федор Иванович строго посмотрел на Машеньку.

– Мариэлла Викторовна Гурковская, – неохотно представилась моя напарница.

– Мариэлла? – переспросила я. – Однако… Что ж, понимаю и сочувствую…

Машенька молча протянула мне свою лапку, и мы обменялись рукопожатием.

– А телефончик не дадите, Мариэлла? – с надеждой спросил участковый.

– Маша я! – гневно рявкнула блондинка, и ее активный кавалер аж присел.

– Маша, ты не ори на Федю. – Мне стало жаль несчастного рыжего. – По сути, он такой же страдалец, как и мы с тобой. Федор Иванович Шаляпин – это чрезвычайно обязывает.

– Не представляете, чего мне стоило отвертеться от музыкальной школы и хоровой студии, – мрачно пожаловался участковый. – Лично я своего сына никогда Иваном не назову! Пусть будет, не знаю… Хоть Иннокентий! И внук тоже.

– Правильно, разорвите порочный круг, – одобрила его я. – Ладно, Федя, раз уж все мы тут товарищи по несчастью, давайте без церемоний и военных хитростей. Ведь вы же не просто караулили на клумбе симпатичную девушку, так? Вы осматривали место преступления!

– Ага, так вы все-таки поверили, что оно было – это самое преступление?! – оживилась Машенька.

– Сначала не поверил. – Участковый развел руками, и я заметила, что в кулаке у него что-то есть. – Потом на всякий случай осмотрелся тут и нашел вот это!

Он разжал кулак, демонстрируя полиэтиленовый пакетик с какой-то металлической вещицей.

– Кольцо на два пальца? – присмотревшись, предположила наша гламурная штучка. – А что за металл, серебро?

– Думаю, свинец. – Многоопытная я опровергла прозвучавшее предположение. – И это не кольцо, а кастет. Да, Федя?

– Так точно, самодельное контактное и ударно-раздробляющее оружие типа кастет, – охотно подтвердил участковый. – С отверстиями для двух пальцев и следами недавнего использования…

– Какого использования? – нахмурилась Машенька.

– С какими следами? – по-другому спросила я.

– На боевой части кровь. – Федор протянул мне, как явно более компетентному специалисту, закрытый пакетик с кастетом. – Берите, не бойтесь, вещдок упакован, как надо.

– Вы это тут нашли, на лужайке? – Я осторожно взяла пакет за самый краешек, поднесла к себе поближе и повертела, рассматривая. – Значит, можно предположить, что голову ему разбили ударом кастета…

– Кому? – быстро спросил участковый.

– А вот этого мы пока не знаем, – вздохнула я. – Труп, как мы вам говорили вчера, исчез…

– Нет тела – нет дела, – сказал Федор.

Я кивнула, а Машенька – совсем еще неопытная! – попыталась поспорить:

– Но есть же этот кастет, а на нем чья-то кровь, разве это не доказательство?!

– Чего? – Мы с участковым переглянулись.

– Того, что вчера тут кого-то убили ударом кастета по голове!

– А почему именно вчера? И обязательно по голове? И непременно убили? Может, этот кастет был задействован в банальной драке дворовых хулиганов и уже полгода тут валяется. – Я хотела вернуть пакет участковому, но он покачал головой.

– Нет, вот как раз кровь на ударной части достаточно свежая, не исключено, что кастет использовали именно вчера, но с уверенностью это мог бы определить только эксперт.

– Ага! – встрепенулась Машенька. – Так давайте обратимся к эксперту! Где его можно найти, сколько стоит анализ, я за него заплачу!

Мы с Федей снова посмотрели друг на друга.

– Нет, – сказала я, прекрасно понимая смысл выразительного взгляда участкового. – Не будем впутывать сюда Кулебякина!

– Кто такой Кулебякин, почему его нельзя впутывать? – спросила Машенька.

– Майор Кулебякин – начальник экспертно-криминалистического отдела ГУВД края и мой жених, – призналась я, понимая, что этакое шило в мешке не утаишь.

– Ну ты даешь! – искренне восхитилась Машенька. – Я смотрю, у тебя реально все схвачено!

– Так вы, Маша, в принципе одобряете брачный союз с представителем органов? – обнадежился участковый.

– Слушайте, сейчас речь о том, что одобряю или не одобряю я! – напомнила им обоим я, настойчиво пытаясь вернуть пакет с кастетом участковому.

Он спрятал руки за спину.

– А я решительно не одобряю участие в расследовании майора Кулебякина, потому что сто раз уже обещала ему ничем таким не заниматься! – сердито закончила я. – Да заберите уже, Федя, свою находку, я не собираюсь ходить по городу с кастетом в сумке!

– Я похожу! – Машенька выхватила у меня пакет с кастетом и сунула его в свою маленькую миленькую сумочку в форме сердечка из нежно-розовой кожи.

Как обманчива бывает внешность…

– А это ничего, что вы нам улику с места преступления отдаете? – уже защелкнув сумочку, запоздало поинтересовалась наша красавица.

– Нет тела – нет дела, – напомнил участковый. – О каком преступлении речь? В данной ситуации это никакая не улика, просто находка.

– Оригинальный маленький презент милой девушке, – расплылась в улыбке Машенька.

– Оригинальный – не то слово, – поддакнула я.

– Только презент этот лучше в холодильник положить, – посоветовал участковый. – Там же кровь, она при низкой температуре дольше сохранится.

– Я положу, – пообещала Машенька.

Я содрогнулась. Представила, как запихиваю кулечек с окровавленным кастетом в наш полный вкусной еды холодильный агрегат… И как папуля, регулярно инспектирующий холодильник, его там находит…

У меня само вырвалось:

– Что скажет папа?!

– Мой папа? – Машенька махнула рукой. – Ой, да он и не узнает, я отдельно живу, в своей квартире…

– Адрес? – тут же спросил участковый.

А он хваткий малый, своего не упустит…

– Коммунаров, сорок два, квартира шестнадцать, – машинально ответила красавица. – Ой, а вам зачем?

– Зачем, зачем… В гости к тебе придет, на чай с плюшками, – мрачно напророчила я – и только тут вспомнила, что я же не отдала Машеньке папулины пирожки. – Кстати, о пирогах…

– А вот пирогов не обещаю, говорю же – одна живу, а готовить не умею, питаюсь в кафе, – практикантка тоже погрустнела.

– Все, Федор, нам пора! – Я решила, что нам с Машенькой пора двигаться дальше – к «Пежо», где лежит пакет с пирожками. – Большое вам спасибо за посильное участие в нашем деле, еще увидимся!

– Улица Коммунаров, дом сорок два, квартира шестнадцать, – пробормотал себе под нос участковый, очевидно, и в самом деле планируя новую встречу.

Придет к себе в розовый домик – наверняка запишет адресок красивым почерком с завитушками в свою амбарную книгу…

Мы с Машенькой вернулись к «Пежо», и там я торжественно вручила ей пакет с пирожками.

Красавица не стала отказываться от вредных вкусняшек – а кто бы отказался? На один только запах папулиной сдобы едоки идут, блаженно шевеля носами и мечтательно жмурясь, как зомбированные грызуны за легендарным Гаммельнским крысоловом. А если еще и посмотреть на тот пирожок – всё, его до скончания века во сне не развидишь. А если и попробовать… Думаю, папину выпечку свободно можно приравнять к тяжелым наркотикам.

– Эхо-хы-хах-хохохых?! – восторженно простонала Машенька после третьего пирожка.

После первого у нее полностью пропал дар речи, после второго он частично вернулся в виде сладостного мычания. Но я легко поняла невнятно сказанное – спасибо папуле, немало уже повидала таких, проглотивших язык, – и ответила:

– Нет, это не я так готовлю, это мой папа, он у нас гений кулинарных экспериментов.

– Мне бы такого папу! – вздохнула Машенька и быстро сцапала и съела последний пирожок.

– А чем тебя папа-банкир не устраивает? – удивилась я.

– Наверное, тем, что он больше банкир, чем папа, – призналась красавица. – Квартиру мне купил, машину тоже, учебу оплатил, с работой вот помог, а видимся мы с ним пару раз в год по большим праздникам. Правда, созваниваемся почаще.

– А мама твоя где? – спросила я осторожно.

– Мама в Праге. Ей папа там квартиру купил, бизнес завел, помог гражданство получить – у мамы все в шоколаде, она вполне довольна. – Машенька снова вздохнула, и я поняла, что у нее эта ситуация восторга не вызывает. – У мамы новый муж, у папы новая жена и уже два новых ребенка, а у меня…

– А у тебя новая работа! – напомнила я, чтобы она вдруг не расплакалась.

Ненавижу кого-то утешать! Роль жилетки для плача мне совершенно не органична.

– И новый поклонник! – раздумав нюнить, хихикнула переменчивая красавица и оглянулась на дом, в тылу которого мы оставили Шаляпина. – И еще новое увлечение!

– Это ты про частный сыск? Да, это затягивает, – согласилась я и, поскольку пирожки и исповедь уже закончились, включила зажигание. – Давай-ка все-таки заглянем в Сенси-парк, а то, боюсь, Бронич захочет вникнуть в суть этого важного заказа, а мне и сказать ему нечего.

На машине мы добрались до места за четверть часа, хотя дворами могли пройти за пару минут: Сенси-парк отхватил себе помещение бывшего гастронома в соседнем с нашим доме.

– Очень странное место для такого заведения, – прокомментировала я, припарковав «Пежо» у канавки со свежим бетоном, из которого торчали невысокие металлические штыри.

В данный момент это походило на дегенеративный заборчик, но в скором времени должно было стать фотозоной с большими объемными буквами, складывающимися в название парка.

Дизайнерскую задумку выдавала приготовленная для монтажа заглавная буква «С», похожая на надкушенный великанский бублик.

– А что не так с местом? – наморщила лоб практикантка. – Жилой квартал большой, в составе населения преобладают семьи с детьми, здание находится на пересечении востребованных пешеходных маршрутов…

– Цитируешь бизнес-план? – догадалась я. – Что, в пакете заявочных документов на банковский кредит была маркетинговая концепция? Эх, Маша, учиться тебе еще и учиться. Вникай: на пересечении востребованных пешеходных маршрутов это здание находилось – когда? Когда тут был гастроном! А теперь народ живо протопчет новые тропинки в обход этой новой достопримечательности. Кстати, а отчего такое название – «Сенси-парк»? От слова «сенсация»?

– Вообще-то, от английского слова «чувство»… Типа, тут можно испытать необычные ощущения…

– Верю, – согласилась я, ловко увернувшись от ляпнувшегося с нависающего над дверью козырька здоровенного клока пены. – Эй, мойдодыры! Вы что там мылите?!

– Мы не мылим, мы пеним, – с достоинством ответили мне сверху. – Утепляем навес пенополиуретаном, а что?

– Пенополиуретан нынче свыше был нам дан, – пробормотала я, стряхивая с плеча еще клок плотной пены. – Маша, заходи быстрее, если эта штука пристанет к твоим волосам – по цвету совпадет идеально, но сменить прическу ты сможешь только на стрижку «под ноль»!

Машенька козочкой прыгнула под навес и сбила вертикальную штуковину, которую я было приняла за декоративную полуколонну.

Когда она брякнулась и с жестяным грохотом покатилась по брусчатке – слава богу, только колонна, не Машенька! – стало ясно, что это не архитектурное излишество, а часть тематизации: штуковина имела вид гигантского тюбика губной помады.

– Необычные ощущения, говоришь? – Я вытянула шею и опасливо заглянула в полумрак за открытым дверным проемом, из которого отчетливо тянуло лакокрасочными запахами.

Если на меня оттуда плеснут духами из ведра, объемом под стать помаде, я этот Сенси-парк так отрекламирую, что все народные тропы к нему чертополохом зарастут!

– Один из аттракционов тут – «Хижина великана», – объяснила Машенька местный гигантизм и, вынув из кармана мобильник, посветила в проем встроенным фонариком. – Осторожно, там ступеньки!

Спустившись по лестнице, мы оказались в просторном подвале, затейливо разделенном на несколько помещений. В одном из них горел свет и работали маляры, в других было темно и громоздились какие-то конструкции. Мы заглянули к малярам и поинтересовались, нельзя ли нам увидеть маркетолога.

– Здесь?! – искренне удивились маляры.

– Не обязательно…

– Дирекция этажом выше, – сказали нам.

– Там же темно, – вспомнила Машенька.

– Очевидно, дирекция пребывает во мраке невежества, – съязвила я.

Мы вновь преодолели лестницу, но не вышли наружу, под сень утепляемой пенополи, прости господи, – уретаном конструкции, а нырнули в высокий арочный проем, полный кромешного мрака, и там первым делом что-то шумно обрушили. Это вполне заменило собой и деликатный стук, и дверной звонок: на грохот из темноты, стеная, вышел высокий блондин в черном – не ботинке, а халате. На халате, надетом на шорты и майку, не было пуговиц, на блондине – лица.

– Ну, что еще, что?! – страдальчески вскричал он и начал биться в конвульсиях… А, нет, это он просто захлопал по стенам в поисках выключателя. – Что еще разбито, испорчено, непоправимо утрачено?!

– Моя детская вера в то, что индустрия развлечений – это сплошной праздник, – доверительно ответила ему Машенька, пока я с интересом озиралась.

По всему чувствовалось, что Сенси-парк готовится дарить публике необычные ощущения в весьма широком диапазоне.

Помещение, в котором мы оказались, было плотно загромождено ящиками, тюками и коробками, лишь некоторые из которых были полураспакованы и весьма интриговали своим содержимым.

В подобии полотняного шкафа без передней стенки во весь свой немалый рост гордо высился мохнатый тип из фильма «Звездные войны» – Чубакка, он же Чуи. На рогатой вешалке симметрично висели два скелета. На парковой деревянной лавочке сидели бок о бок старичок и старушка – сквозь укрывающий их прозрачный полиэтилен я рассмотрела знакомые черты: то были Ленин и Крупская. По левую руку вождя мирового пролетариата из пола росло хрустальное дерево – люстра с висюльками, вопреки земному тяготению тянущимися вверх.

– «Хижина великана», Музей восковых фигур, Перевернутый дом, что еще? – спросила я, демонстрируя прекрасную дедукцию.

– Сухой бассейн с шариками, тир и аттракцион «Бей посуду!», – машинально ответил блондин. – Добрый день, а вы кто?

– Мы из рекламного агентства «ЭМ БИ СИ», меня зовут Инна Кузнецова, а это Маша Гурковская…

Я не успела толком отрекомендоваться – блондин испуганно ойкнул, опять задергался и то ли случайно, то ли нарочно снова задел выключатель. Помещение, полное странных интересностей, вновь погрузилось в темноту.

– Да чтоб тебя! – выругалась я, запнувшись о гнутую ножку вешалки, на которой издевательски заплясали скелеты.

– Не двигайся, я запомнила, где выключатель, сейчас будет свет! – пообещала Машенька, и после непродолжительной паузы, вместившей, впрочем, пару сложных ругательств и болезненное ворчание в духе Чубаки, тьма исчезла.

При этом моему взору явились все те же персонажи, за исключением блондина. Он исчез, а Машенька переместилась к стене и теперь стояла там, хмурясь и потирая ушибленный локоть.

– Очень странное заведение, – отметила я. – И кто был этот припадочный в халате?

– Может, директор? – предположила Машенька. – Раз где-то тут у них дирекция…

– Знаешь, на месте твоего папы я бы получше присматривалась к соискателям финансирования, – сказала я.

– При случае непременно скажу об этом папе, – кивнула Машенька. – А пока давай искать, куда он убежал.

Мы немного побродили в лабиринте коробок и ящиков, нащупывая путь, которым пришел и ушел загадочный блондин.

– Ага! – обнаружив неприметную дверь, произнесла моя практикантка тоном, не предвещающим ничего хорошего тем, кто за этой дверью скрывается.

– Кто не спрятался, мы не виноваты, – поддержала ее я.

И мы дружно толкнули дверь.

Наверное, это действительно была дирекция. Небольшая светлая комната с новой мебелью и оргтехникой производила впечатление благоустроенного офисного помещения.

Использовалось оно, однако, в данный момент нетипично: как последний рубеж обороны.

За каждым из имеющихся в комнате письменных столов кто-то прятался – с порога открывался вид на белую голову справа и рыжую слева. Головы виднелись не целиком, ниже глаз они были скрыты столешницами, и общая композиция и настроение картины позволяли предположить, что она батальная. А это значит – из засады за столом запросто может выскочить кто-то с гранатой…

Нет, с гранатой – это все-таки вряд ли, но меткий бросок пресс-папье или дырокола вполне возможен…

Пока я производила экспресс-оценку боевой обстановки, Машенька с нажимом повторила сказанное чуть ранее:

– Кто не спрятался – мы не виноваты!

И белая голова сползла ниже – по брови, а рыжая, наоборот, приподнялась, явив нашим взорам изумленно приоткрытый рот в малиновой помаде.

Изо рта этого вылетело:

– Точно, Гурковская!

И после этого обе головы притопленными болотными кочками канули ниже уровня офисной канцелярии.

– Что, тебя тут знают? – спросила я Машеньку, из деликатности не добавив «не с лучшей стороны».

От меня когда-то вот точно так же прятались за бортиком дворовой песочницы соседские мальчишки, имевшие несчастье нажить себе врага в моем лице…

– Нет, просто я очень похожа на папу, – сказала Машенька.

– Серьезно?!

Я попыталась, но не смогла вообразить себе банкира с платиновыми локонами, лазоревыми глазами, накладными ресницами и силиконовыми губами. Про бюст и ягодицы вообще молчу.

– Так, уважаемые, что за паника? – не обращая внимания на мое живое удивление, спросила банкирская дочка бойцов в засаде.

При этом она шагнула в помещение и обоими кулачками одновременно постучала по двум столам:

– Тук, тук, тук, кто в теремочке живет, вылезаем, не боимся, срок выплаты по кредиту еще не подошел!

Это были какие-то очень правильные, буквально животворящие слова: предполагаемые представители дирекции без дополнительных уговоров вынырнули из-под своих столов.

– Добрый день! – произнесла я приветливо и очень, очень по-доброму.

С психами по-другому нельзя.

– Мы к вам из рекламного агентства по поводу предстоящего открытия «Сенси-парка». Среди вас есть…

Я проглотила само напрашивающееся «нормальные» и закончила другим словом:

– Маркетолог?

– Это я, – вставая, как школьница из-за парты, призналась рыжеволосая дама в малиновой помаде, канареечной блузке и розовых брючках.

Я улыбнулась этой любительнице ярких цветовых сочетаний как родной (хотя любого из наших родных Зяма за такой ансамблик собственноручно убил бы).

– Да вы садитесь, садитесь! Если мы как-то не вовремя зашли, так и скажите…

– Нет! Нет! У нас все идет строго по плану! – горячо заверил меня блондин в халате, занимая свое место за соседним столом и сразу же начиная изображать бурную деятельность: одной рукой он схватил карандаш, другой – телефонную трубку. – Просто прямо сейчас мы очень, очень заняты…

– Так, может, мы зайдем в другой раз?

– Да! – Дама-маркетолог с отчаянным шелестом пролистала ежедневник. – Давайте встретимся на следующей неделе? Скажем, во вторник?

– Давайте, – легко согласилась я. – А когда у вас открытие, мы успеем с продвижением?

Ох, что-то не то я спросила, они опять окаменели и начали уменьшаться в росте, тихо втягиваясь под столы.

– Короче, договорились, до встречи во вторник! – решительно сказала Машенька и дернула меня за руку, утаскивая из кабинета в коридор.

– Всего вам доброго, – успела еще сказать похвально вежливая я до того, как дверь захлопнулась.

Мы с Машенькой остались одни. Ну, еще с Чубакой, Лениным, Крупской, безымянными скелетами и кем-то там в ящиках.

– Дурдом какой-то! – поделилась со мной сложившимся у нее мнением практикантка.

– Привыкай. – Я пожала плечами. – У нас в рекламном бизнесе чокнутые клиенты – норма жизни… Так, ладно, в «Сенси-парк» мы сходили, предварительные переговоры провели, договорились о конструктивной встрече во вторник на следующей неделе, пошли набрасывать идеи…

– Ты это серьезно? – усомнилась Машенька, следуя за мной по извилистому коридору из коробок. – Мы будем набрасывать идеи для этого их парка?

– Я разве сказала – для парка?

Мы вышли на улицу и немного посидели на лавочке во дворе, привыкая к яркому свету и нормальной действительности.

Был прекрасный солнечный день, в кроне дерева над нами возились и щебетали птички, зеленая изгородь гудела, как мощная аудиосистема, транслируя на весь двор однообразную песню цикад…

– Так что насчет идей? – напомнила неугомонная практикантка.

– А что насчет списка мест, где можно спрятать труп?

– Ну, списком я бы это не назвала, но пара таких подходящих местечек есть, смотри…

Машенька открыла в своем смартфоне карту города.

– Во-первых, вот этот котлован. Тут какой-то долгострой, площадку обнесли забором, яму выкопали, да так и оставили. Сама понимаешь, подпочвенные воды, дожди, ливневые стоки – короче, в самом центре города образовался никому не нужный грязный водоем…

– Это где-то на Орлова? – Я взглянула на карту. – Ватсон, ты не учитываешь важного факта: спутниковые карты не особенно актуальны. Фотосъемку местности явно проводили не раньше, чем полгода назад, тогда на Орлова действительно имелся котлован, но в мае наш дорогой мэр выделил из городской казны деньги на ликвидацию этого долгостроя…

– И там уже что-то построили? – удивилась Машенька.

Правильно удивилась, не построили, конечно же.

– Нет, просто осушили образовавшийся водоем. Теперь там не котлован, а куча гравия. В принципе, в нее тоже можно закопать труп, но это куда хлопотнее, чем спрятать концы в воду.

– Что ж, тогда вариант «Б». – Машенька пальцем смела в сторону одну карту и открыла другую. – Карасунские озера! Они редкой цепью тянутся через соседний микрорайон, некоторые озера вполне благоустроены – там набережные, клумбы, дорожки для прогулок, а некоторые тихо дичают. Убийце должно было особо приглянуться вот это озеро – смотри, судя по аэрофотосъемке, в нескольких местах к нему вплотную подъезжают машины. Спрашивается – зачем? Купаться там нельзя, вода грязная, вокруг всего озера камыши стеной. Наверное, там можно удить рыбу, но кому нужна такая рыба, которую даже кошки есть не станут?

– Почему не станут?

– Потому что в этот водоем выведена сливная труба ливневой канализации, – объяснила Машенька. – И по всему выходит, что тут у нас самое лучшее место, чтобы по-быстрому избавиться от трупа, не выезжая за городскую черту!

Я хмыкнула:

– Не романтичная ты девица, Гурковская! Не все же тут избавляются от трупов! Большинство, чтоб ты знала, вполне живыми телами интересуется: в эти камыши у озера парочки на машинах закатываются, чтобы сексом заняться.

– Здесь?! А в своих квартирах они это делать не могут?

– Маша! Ты, может, удивишься, но не у всех взрослых людей есть собственные квартиры! А вот эти самые определенные потребности имеются у каждого!

– Ой, прости, не учла…

– Учитывай на будущее. – Я взяла себя в руки. – Но ты права, чтобы спрятать тело, это озеро тоже вполне годится. Случайных прохожих там не бывает, неслучайные плотно заняты друг другом, а если кто-то вдруг и пройдет мимо припаркованной в камышах машины, то из деликатности не станет присматриваться, что там делает очередная парочка.

– Так что? Поедем туда и осмотримся на месте?

Я посмотрела на часы, прикинула время:

– Поедем, но только на полчаса, не больше. Нужно еще в зоомагазин заскочить и до конца рабочего дня вернуться в офис, чтобы у начальства не зародились подозрения.

– Дорогу к озеру знаешь? – спросила Машенька, основательно устраиваясь на пассажирском месте: она там повозилась, немного подвинула кресло, пристегнулась, пошевелила солнцезащитный козырек, закрываясь от косых лучей опускающегося светила, заодно осмотрела себя в зеркальце.

– Ты будто в гонке участвовать готовишься, – хмыкнула я. – Не надейся, я не лихой водитель! И, кстати, дорогу не знаю.

– Как так? Ты вроде хорошо ориентируешься в этом районе, а озеро где-то рядом…

– Ты за кого меня принимаешь? – нахмурилась я. – Я порядочная девушка!

– Значит, придется довериться навигатору, – вздохнула Машенька.

Причину этого ее огорчения я поняла чуть позже, когда навигатор завел нас в натуральное болото. В нем мы едва не утопили «Пежо» и здорово испачкали и себя и машину, выталкивая свой транспорт из глинистой колеи.

– И вот в эту дикую местность люди специально приезжают, чтобы заняться здесь сексом? – усомнилась Машенька, истребив упаковку влажных салфеток. – Экстремалы, однако!

– Ты какой адрес в навигатор забила? – наконец сподобилась поинтересоваться я.

– Старое озеро.

– Старое или Старица?

– А какая разница?

– Большая! В принципе, они рядом, но на Старое уже лет двадцать никто за сексом не ездит.

– Ой… Так нам на Старицу нужно, выходит? – Машенька принялась перепрограммировать навигатор.

– Вывозит! – передразнила ее я. – Плохой ты штурман, Гурковская!

– Спокойствие, только спокойствие! Старица совсем рядом, через пять минут мы будем на месте!

Но через пять минут мы только встали в хвост очереди на заезд в интересующие нас камыши. Машины одна за другой сползали с невысокого пригорка и с треском и хрустом уползали за поворот, а там – мы увидели это, когда и сами свернули, – расходились по промятым в зарослях подобиям нор. Подходящие «парковочные места» имелись по всему берегу, но они быстро заполнялись.

Я вспомнила, что мэр Берлина недавно выступил с инициативой убрать уличных проституток из центра германской столицы и организовать им рабочие места на окраине – в специальных боксах, куда смогут заезжать автомобили жаждущих продажной любви. Интересно, не приезжал ли мэр Берлина в наш город? И конкретно на это озеро? Может, он подсмотрел тут наше местное ноу-хау и слямзил перспективную идею.

– Поздновато мы, – заметила Машенька. – Судя по всему, ближе к концу рабочего дня тут аншлаг.

– А наш убийца ехал в середине дня в будни, – напомнила я, решив скоротать время в очереди за полезным занятием. – Давай подумаем, как это меняло ситуацию для него?

– Ну-у-у… Он свободно подъехал к озеру и мог выбирать любое место, какое ему понравилось…

– А какое место ему бы понравилось?

Машенька опустила стекло в окошке и выглянула в проем, приставив ладошку козырьком ко лбу:

– Ну-у-у… Самое укромное, я думаю…

– А какое место тут самое укромное?

– Сейчас – во-он то, с птичками, – резонно рассудила практикантка, указав на ту большую нишу в камышах, которую граждане, ее занявшие, домовито завесили ковровым покрывалом с гусями-лебедями: и укромненько и уютненько! – А вообще, даже не знаю, надо смотреть.

– Так чего мы тут сидим? Пойдем смотреть! – решила я и вырулила из очереди.

Оставив «Пежо» одуванчиком желтеть на пригорке, мы с напарницей решительно зашагали к озеру. Боюсь, это было понято неправильно. Машины, мимо которых мы проходили, нам сигналили. Из одной тачки даже высунулся какой-то сердобольный гражданин, спросил сочувственно:

– Что, лесби, так приспичило? Хотите надувной матрас?

Машенька, уяснив смысл непристойного предложения, обиделась и заворчала, что хотеть надувные матрасы не в стиле ее полового поведения, и вообще, она ни разу не лесби, но я крепко взяла ее за руку и, приобняв, с улыбкой шепнула на ухо:

– Молчи, дура, соблюдаем конспирацию! Пусть думают, что мы шагаем в камыши за этим самым, а не за утопленным трупом!

Осознав, что наше-то извращение посерьезнее будет, Машенька замолчала, но хмуриться не перестала. Зря: еще один общительный товарищ проявил беспокойство о ней, крикнув:

– Эй, малышка, если ты с дылдой не хочешь, иди к нам, третьей будешь!

И тут уже я, обидевшись на дылду, хотела было накидать плюх этому порочному идиоту, но Машенька меня удержала, более того – демонстративно погладила по руке и звонко ответила на поступившее предложение:

– Да пошел ты, дешевый развратник!

Мужик, приехавший на «Ладе», смутился и спрятался.

– Вот ведь разворошили мы с тобой это передвижное гнездо разврата, – как мне показалось, с удовольствием отметила Машенька.

Как, должно быть, скучно жила банкирская дочка до нашей с ней встречи!

– Все, сосредоточились! – скомандовала я, когда мы зашагали по подобию гати из смятых и размолотых колесами камышей. – Смотри внимательно, ищи…

– Что?

– Что-нибудь особенное! – Точнее я сформулировать не могла. – Что-то такое, что диссонирует с обстановкой.

– В смысле, труп?

Я обернулась на длинный ряд автомобилей с сидящими в них разнообразными извращенцами и пробормотала опасливо:

– Я не уверена, что он диссонирует…

– Да ладно! – шокировалась Машенька. – Убийца его сюда не для этого привез! О, смотри, обертка от шоколадки. Диссонирует, нет? Пивная бутылка… Коробка из-под пиццы… Еще бутылка… Ну, что за люди, хоть бы прибирали за собой!

– Наш-то как раз прибрал, – напомнила я, тоже внимательно оглядевшись: мертвых тел на виду не было.

Живые тоже прятались, но их можно было услышать, хотя из некоторых камышовых боксов неслись бравурные звуки музыки – разного стиля, но исключительно ритмичной.

– Половинка арбуза. – Практикантка добросовестно озвучивала свои наблюдения. – Банка из-под варенья, кажется, клубничного… Не диссонирует?

– Нет, нормально, вспомни «Девять с половиной недель», – посоветовала я, тоже осматриваясь. – Сигаретная пачка, окурки, смятые бумажки…

– Вот! – обрадовалась Машенька. – Я нашла, что диссонирует!

– Фу, руками не трогай! – крикнула я, но не успела: юная энтузиастка уже подобрала с земли какую-то тряпочку. – Ладно, что это у тебя?

– По-моему, это обрывок простыни! – Машенька победно потрясла в воздухе своей находкой. – Чистой белой простыни, что тут, по меньшей мере, странно!

Я покосилась на покрывало с лебедями, но смолчала.

В принципе, нельзя было исключать вероятности того, что кто-то особенно запасливый, аккуратный и щепетильный приехал за сексом в камыши со своим постельным бельем, но психотип такого человека, мне кажется, исключает разрывание простынки в клочья… А тут у нас был именно клочок. Кусочек ветхой белой бязи с обрывками голубых ниток…

– По-моему, тут что-то было вышито, – предположила Машенька, подергав за ниточку. – Но нитки вылезли и зацепились за…

Она поискала глазами и быстро нашла:

– За этот куст ежевики! О, точно, тут еще ниточка висит!

– Там, где была вышивка, ткань совсем истерлась и от рывка разорвалась. – Я наклонилась, рассматривая дорогу под низко нависшей ежевичной плетью. – Определенно, тут что-то тащили! Видишь, след гладкий, а не рифленый, как от автомобильных шин…

– Что-что, наш труп в простыне тут тащили! – уверенно заявила Машенька и первой вломилась в ближайший камышовый «бокс». – Эх, темновато здесь!

Не сговариваясь, мы включили фонарики в телефонах и дополнили концерт светомузыкой, но ничего нового и днем с огнем не обнаружили.

– Надо бы поискать там, – решила Машенька, заглянув за редкую стену камышей.

Из непроглядно темной воды на нее сурово посмотрело собственное отражение.

– Но страшно, – честно призналась практикантка. – А ты что об этом думаешь?

– Я думаю, что надо сравнить этот клочок с простынями бабы Тоси, – сказала я. – И посмотреть, нет ли на постельном белье нашей старушки вышитой монограммы. Хотя тут, кажется, буква «Г» была, а баба Тося у нас Антонина Храпова…

– Но если все совпадет, то?

– То будем думать дальше. – Я ушла от ответа и предложила уйти уже и от озера тоже.

– Погоди, как это – уйти? – удивилась Машенька. – А как же труп?

– А так же и там же. – Я решительно вывела неудовлетворенную красавицу из камышового будуара. – Если тело действительно лежит в озере, то ему день-другой никакой погоды не сделает, а нам еще нужно придумать, как, кто и, главное, почему его будет вылавливать…

– Полиция, конечно же, кто же еще!

Неопытная моя практикантка говорила слишком громко. При слове «полиция» открытые окошки автомобилей, мимо которых мы шли, с жужжанием закрылись. Одно авто даже задрожало, попятилось, выбралось из общего ряда и с ускорением покатило прочь.

– Конспирация! – напомнила я Машеньке. – Будешь так орать – спугнешь…

– Кого?

– Убийцу! – Мне было все равно, что сказать, лишь бы угомонить энтузиастку. – Знаешь ведь, говорят, преступника тянет на место преступления. Вдруг он и сейчас находится где-то здесь, а ты кричишь о наших планах!

– Где-то здесь?!

Машенька замолчала, но стала с таким пугающим вниманием присматриваться к машинам и людям в них, что еще два автомобиля малодушно сбежали.

Что ж, мы разогнали развратников – считай, улучшили морально-нравственную обстановку на районе. Тоже положительный результат.

Напоследок вернулись в офис – помозолить глаза коллегам и начальству, а также забрать наконец мой зарядившийся телефон.

Вечером – странное дело! – мне позвонил Зяма.

Удивление вызывал сам факт звонка. Братец мой на редкость самостоятельный тип, он лет с двенадцати старается лишний раз не тревожить семейство, чем, собственно, и беспокоит его старших представителей: они бы предпочли быть в курсе жизни и деятельности Казимира нашего Борисовича всегда, а не только в те моменты, когда он остро нуждается в деятельной помощи.

Тут надо сказать, что способность вляпываться в сложные ситуации – отдельный Зямин талант. Раньше я думала, что он тесно связан с другим даром братца – способностью очаровывать прекрасных и не очень дам. Особенно, помнится, способствовали созданию сложных и опасных ситуаций мужья-рогоносцы… Но вот уже год как наш Зяма наипримернейший семьянин, и это не мешает ему куда-то вляпываться.

Короче, услышав в трубке напряженный голос братца, я подумала, что сейчас его опять придется от чего-то спасать. От чего именно – вариантов было полно.

Исключался лишь один: вызволение из финансовой ямы. Не потому, что в нее Зяма вляпаться не мог – это он с легкостью, просто по такому вопросу братец звонил бы не мне, а папе с мамой. У меня, он знает, денег нет.

Кроме того, странно было, что мне звонит не Трошкина – мы же с ней лучшие подруги с детсадовских лет. Обычно она со всеми своими трудностями и горестями бежит ко мне…

И я спросила Зяму в стиле магистра Йоды, который обожает инверсивный порядок слов:

– Случилось что, почему мне звонишь ты?

– Потому что не стал пока делиться с Алкой своими подозрениями, – ответил Зяма, абсолютно правильно поняв смысл вопроса. – Не хочу ее нервировать раньше времени, она и без того очень переживает за эту дурацкую собаку.

«И правильно делает», – могла бы сказать на это я, по случаю похвалив подружкину интуицию. Но это было бы натуральным предательством по отношению к папе с мамой, поэтому я сделала вид, что не вижу никаких поводов для волнения, спросив:

– А какие у тебя подозрения?

– Только не ври мне, скажи честно, что с этой злополучной псиной?

– В смысле? – Притворяться было трудно, но я старалась. – Что с ней могло случиться?

– В нашем семействе? Да что угодно! – Судя по звуку, Зяма всплеснул руками и что-то уронил. – Папа мог отравить ее экспериментальной едой. Мама могла писать с нее волка-оборотня и потерять лунной ночью в лесу. Бабуля могла ее до смерти затрепать и загладить…

– Почему у тебя все версии такие фатальные? – возмутилась я.

И перешла в наступление:

– Это прорывается твое подсознательное желание? Признайся, ты же хочешь, чтобы мама с папой оплошали в качестве собачьих нянек!

– Хочу, – признался Зяма. – Но не желаю при этом собачке ничего уж такого дурного. Меня устроит, если у нее случится легкая диарея, например. Или она чуток облысеет, или коготь сломает, или будет лежать, накрыв голову лапами, и скулить: «Ах, оставьте меня все в покое, не могу вас больше видеть!», или…

– Я поняла, – оборвала я полет чужой фантазии. – Нет, ничего из того, что видится тебе в мечтах, с нашим Барни не случилось…

– С каким еще Барни? У нас же был Гуся!

Я чуть не хлопнула себя по губам.

– Вы переименовали нашу собаку?! – По зазвеневшему праведным негодованием голосу чувствовалось, что Зяма и это охотно засчитает родителям как педагогический провал. – Нормально! А если бы это был ребенок? Мы бы его вам оставили, скажем, Васей, а вы бы его нам вернули, скажем, Клавой?!

– Не заводись! – рявкнула я. – Никто не переименовывал вашего Гусю ни в Васю, ни в Клаву! Боже сохрани, стали бы мы наносить вашему собачьему ребенку такую страшную моральную травму… Ему просто дали второе имя. Из особого уважения. Как члену августейшей фамилии, сечешь? Как какому-нибудь наследному принцу! Что такое – просто Гуссейн, это же легковесно и несерьезно…

– Алка выбрала красивое восточное имя…

– Ага, еще бы Василием Алибабаевичем собаченьку назвала! Тоже ведь восточное имя, да?

Я сообразила, что Зяма в трубке замолчал, стало быть, победа осталась за мной, и продолжила уже миролюбиво:

– Теперь нашего уважаемого песика зовут Гуссейн-Барнабас, но для своих он по-прежнему Гуся. Или Барни, он любезно откликается на оба имени.

– То есть с собакой все в порядке? – все еще недоверчиво уточнил Зяма.

– Насколько можно судить без рентгена и томографии – да! А почему ты вообще решил, что что-то не так?

– Папа прислал мне фальшивое фото!

– Как это? – Я наморщила лоб, пытаясь сообразить, где же мы прокололись.

– Гусина фотография на крыльце была сделана не сегодня, а в день нашего с Алкой отъезда, – объяснил Зяма. – Я это точно знаю, я сам обронил на крыльце ту розовую бумажку с адресом отеля, рядом с которой сидит пес на фото! Обыскался потом этой бумажки, потому и опознал ее сразу, как увидел на снимке…

– Э-э-э… Мысли о том, что твоя бумажка могла благополучно долежать на крыльце до сего дня, ты не допускаешь?

– А ты? Ты же знаешь нашего дворника Михалыча, он очень добросовестный дед!

– Согласна. – Возводить напраслину на действительно добросовестного дворника было бы свинством. – Слушай, должно быть, с тем фото папа что-то перепутал, но я гарантирую: сегодня вы получите свежайшие снимки собачки. А если уж хочешь развеять абсолютно все сомнения, позвони нам по скайпу и сам увидишь, что с Барни-Гусей все прекрасно.

– По скайпу – это мысль, – согласился Зяма. – Но у нас в отеле интернет так себе, боюсь, скайп он не вытянет.

– Это в «Хилтоне»-то плохой интернет? – искренне удивилась я, и разговор плавно съехал на безопасную тему жития-бытия Зямы и Алки в Стамбуле.

Закончив телефонный разговор, я пошла к предкам. Они сгруппировались у мамулиного компьютера, где просматривали свежие фотографии внучатой собаченьки и яростно спорили, надо ли их обрабатывать.

– Надо, – заявила я, поставив точку в споре. – Если бы вчера вы стерли в фотошопе бумажку под собачьим хвостом, Зяма не заподозрил бы, что снимок несвежий!

– А он заподозрил?! – Папуля заволновался и принялся снова придирчиво пересматривать все фото Барни-Гуси.

Эти доморощенные фотографы – папуля, мамуля и бабуля – отщелкали песика во всех возможных видах и позах: сидящим, лежащим, стоящим на задних лапах, бегущим на четырех; жующим дорогой собачий корм (фото пачки прилагалось), пьющим водичку (в кадре присутствовала бутылочка «Боржоми»), грызущим папин шлепанец…

– Фото с тапкой уберите, – посоветовала я. – Все-таки уличная обувь сильно септическая, не надо ее в рот… В остальном вроде все норм, можно отослать Зяме пяток картинок оптом, пусть успокоится.

Тут в дверь позвонили, и я, как самая шустрая и при этом не занятая архиважными фотоработами, пошла открывать.

На пороге стоял Василиса.

Ну, как стоял? Картинно высился, привалившись плечом к стене, склонив буйну голову и свесив до пояса золотистую гриву.

Тряхнув ею, сказал:

– Инка, я тебя сейчас огорчу.

– Уже, – ответила я, изнывая от лютой зависти.

Вот зачем парню такие роскошные волосы? Лорелея с Рапунцель – и те бы повесились на своих косах, а мне каково? Я, конечно, отнюдь не лысая и притом даже натуральная блондинка, но такого чистого сияющего цвета добиться никак не могу. Не выпускают в нашем мире краску оттенка «Эльфийское золото».

– А, так ты уже в курсе, что тебе пробили колеса? – Василиса перестал показательно кручиниться.

– Что-о?! Как пробили, какие колеса?!

– Ну – какие, автомобильные, конечно, у тебя других-то вроде не водится…

Не обращая внимания на глупую болтовню гонца, принесшего воистину дурную весть, я отодвинула младого Леголаса в сторону и поскакала вниз по лестнице, забыв о наличии в доме лифта.

Увы мне, это оказалась суровая правда: все четыре колеса «Пежо» были варварски продырявлены, милая желтая машинка стояла, как в калошах – резина лежала на асфальте.

– За что?! – Я потерянно огляделась.

Ладно бы я заехала на ухоженную клумбу или на детскую площадку, загородила пожарный проезд или вид, открывающийся с лавочки, где гнездятся наши домовые старушки. Нет же, я припарковала «Пежо» идеально – так, что машина никому не мешала!

– А ты в последнее время не давила каких-нибудь домашних кошечек или собачек? – с намеком подсказал Василиса. – Случайно, конечно…

– Да я только сегодня утром села за руль! Это же Алки Трошкиной машина…

– А Алка никого не давила?

– Не знаю…

Я почесала в затылке. Может, действительно, Трошкина что-то такое натворила, за что к ее «Пежо» явился мститель с сапожным шилом в руке? Нет, если бы она случайно переехала какую-нибудь зверушку, то сама на себя руки наложила бы, но могла ведь, например, неаккуратно подрезать кого-то на дороге… Некоторые участники уличного движения – форменные психи.

– А тут бумажка какая-то, – пока я горестно таращилась на деформированные колеса, Василиса заглянул под дворники. – О, да это записка! Короткая, два слова всего: «Первое предупреждение».

– Дай, – я вырвала у него бумажку. – Хм… Что значит – первое предупреждение?

– Значит, не последнее, – рассудил Василиса.

– Слушай, умолкни, а? – рассердилась я. – «Не последнее»! Предупреждение – о чем?

– Тебе виднее…

– Да если бы! – Я раздраженно попинала спущенные шины «Пежо» и подняла глаза к небу. – Боже, что делать?

Боже мне, как водится, не ответил. Зато я увидела, что в окнах квартиры моего любимого и – напомню! – по совместительству полицейского майора Дениса Кулебякина горит свет. Если это был не знак свыше, то я даже не знаю…

– Даже не знаю, чем тебе помочь. – Любимый не проявил радости в связи с открывшейся возможностью показать себя благородным рыцарем. – Полностью переобуть «Пежо» – это очень недешево выйдет…

– Если дело только в деньгах, то – момент! – Я убежала в кухню, чтобы приватно поговорить по телефону.

Звонила я, разумеется, Машеньке. Она же обещала дополнительно оплачивать накладные расходы по нашему детективному делу? У меня, конечно, не было уверенности в том, что порча «Пежо» связана с любительским дамским сыском, но грех было не попытаться представить ситуацию именно так.

– Ватсон, тебе придется раскошелиться, – сказала я без предисловий. – Похоже, мы вышли на след, и преступник это заметил: мне прокололи колеса и оставили на лобовом стекле записку со словами «Первое предупреждение»!

– Это нас так пытаются запугать и заставить отказаться от расследования? – моментально завелась азартная Машенька. – Врешь, не возьмешь! Замену колес я тебе, разумеется, компенсирую, а пока поездим на моей машине, она преступнику незнакома.

– Отлично!

Я закончила разговор с Машенькой и вернулась к Денису.

– Деньги я нашла – приятельница дала, а ты мне чем поможешь?

Договорились, что Кулебякин вызовет эвакуатор, отправит «Пежо» в сервис и проследит, чтобы все было сделано в лучшем виде и максимально быстро.

– А вообще надо бы управдома потрясти, – вслух подумал Денис. – Сколько раз уже говорили: давайте установим камеры во дворе! Они, конечно, не защитят машины от хулиганов и вандалов, зато помогут их потом отыскать и наказать. Уж я бы этому затейнику с шилом обеспечил теплый прием в КПЗ…

– Отличная мысль, – согласилась я. – Даже две мысли. Первая – поставить камеры, вторая – найти затейника с шилом.

Я задумалась.

В криминальной среде традиционно существуют разные специализации. Щипачи там всякие, форточники, домушники – эти по части воровства; среди профессиональных киллеров бывают такие, которые работают только с определенными видами оружия… Так, может, есть и кто-то такой, кто «работает» шилом, и наши доблестные правоохранительные органы этого кого-то знают?

Я задала этот вопрос Кулебякину, и он припомнил:

– Года три назад была у нас такая история – один гражданин из числа рецидивистов убил двух других ударом шила в сердце. Но, во-первых, того убийцу осудили и закрыли на двадцать лет, а во-вторых – в твоем случае шилом тыкали всего лишь в колеса. А для этого никаких криминальных навыков и наклонностей не надо, тут кто угодно справится, даже обиженный ребенок или сердитая старушка.

Денис еще немного подумал и дал мне дельный совет:

– Можно в детской комнате поспрашивать, нет ли у них на учете любителей колеса дырявить. Выходка-то детская, немотивированная такая пакость…

Ага, я же не рассказала любимому про записку с предупреждением! Вот он и решил, что «Пежо» попал под раздачу совершенно случайно – просто потому, что машинка такая приметная, пижонская.

А не наведаться ли мне в гости к участковому?

Вот только я так подумала, как звякнул мой телефон, сообщая о поступившей эсэмэске. На экране высветилось имя отправителя – «Маша Гурковская» и собственно текст: «Срочно приезжай ко мне! Шаляпин кое-что принес».

«Какое «срочно приезжай»! У меня же колеса!» – настучала я в ответ.

«Да хоть спиртное, ты же не за рулем, – прилетело от Машеньки. – Возьми такси, я оплачу».

«Это как же она поняла вполне невинное слово «колеса», а?» – ворохнулся мой внутренний голос, но я не стала отвлекаться – быстро вызвала такси.

– Ты куда?! – крикнул мне в спину Денис, успевший настроиться на мирный, приятный, практически семейный вечер вдвоем.

Втроем, если считать Барклая.

Я с сожалением оглянулась. Майор Кулебякин, совершенно обворожительный в моем розовом фартучке с рюшечками, выжидательно замер на пороге кухни. С деревянной лопаточки, которой он что-то помешивал на плите, капал мясной сок, и верный пес, застывший рядом с хозяином, одним печальным глазом смотрел на меня, а другим косил на лопаточку.

– Я по работе, это очень срочно, – виновато пробормотала я. – Постараюсь обернуться побыстрее…

– Но ты же вернешься?! – покричал мне Кулебякин уже с балкона.

За голубями, которые нервно заметались, вспугнутые громким майорским голосом, самого Дениса мне снизу было не видно, поэтому я неприцельно покричала вверх:

– Жди меня, и я вернусь! Только очень жди!

– Дождей, если что, в ближайшее время не ожидается, – проинформировал меня услышавший это водитель такси.

Начитанный! Явно узнал цитату.

Я не стала продолжать разговор о поэзии, назвала запомнившийся мне адрес Машеньки, и мы покатили по городу.

По дороге я обдумывала сказанное Денисом о видеокамере.

Даже просто сагитировать на ее установку жильцов нашего многоквартирного дома – дело долгое. А ведь надо будет еще определиться с количеством и местоположением камер, найти подрядчика и – самое сложное – собрать деньги на покупку аппаратуры и оплату работ. Пока все это решится и сложится, пройдет не один месяц. За это время неизвестный с шилом, если он серьезно настроен, может пройти всю дистанцию от первого предупреждения до последнего. Мне не хотелось испытывать его терпение и фантазию. Мало ли, вдруг в следующий раз он ткнет своим шилом не в мертвую резину, а в живую плоть! В меня!

Но можно ведь установить всего одну камеру – в частном порядке. Направить ее на место парковки «Пежо»…

Кстати, а я ведь могу парковать машину и на заднем дворе – в районе приснопамятной лужайки, и тогда она тоже будет в зоне наблюдения, а это значит – что?

– Что мы убьем двух зайцев: приглядим и за машинкой и за лужайкой! – обрадовался мой внутренний голос.

– Трех зайцев, – самодовольно поправила я, прикинув, что финансирование этой затеи вполне можно передоверить Машеньке.

– Да не вопрос, я заплачу и за камеру, и за ее установку! – не обманула моих ожиданий практикантка, она же напарница, она же заказчица и инвестор. – Я даже знаю, кого привлечь к работам: все тот же «Сенси-парк»! Помнится, у них по проекту плотное видеонаблюдение по всей территории, есть даже отдельное помещение с мониторами и специальный человек, который за всем приглядывает. Добавим им еще одну камеру, пусть присматривают и за лужайкой тоже!

– А как мы им это объясним? – задумалась я.

Мы с Машенькой шептались на пороге, чтобы не афишировать свои планы участковому, засевшему в кухне.

– А никак мы это не будем им объяснять, скажем, что таково требование банка, папа, если что, подтвердит, – легко решила Машенька и тут же сменила тему: – Ты чай пить будешь? Незваный гость принес пирожные. Эклеры!

– А чего он вообще пришел-то? – поинтересовалась я, глядя в зеркало.

В нем, сам того не ведая, отражался Федор Иванович Шаляпин, скромно восседающий на диванчике в кухне.

Вид у нашего рыжего приятеля был одновременно радостный и смущенный. Похоже, участковый несколько робел в изысканной обстановке квартиры, над интерьером которой явно поработал дизайнер – так все вокруг было красиво и безжизненно.

– Интересно тут у тебя, – дипломатично заметила я. Мама с папой учили меня, что вежливый человек выдает критические замечания гомеопатическими дозами. – Как в музее…

– А, не обращай внимания, обычно у меня тут нормальный девчачий бардак, просто утром приходила женщина, которая делает уборку, – отмахнулась от комплимента хозяйка прелестного гнездышка. – Я после ее прихода половины своих вещей не нахожу, она их раскладывает, как считает нужным… А Федя пришел не просто так, а с дарами, и речь не только о пирожных.

Тут раскрасавица уперла руки в боки и набросилась на меня:

– А ну, признавайся, почему ты мне не сказала, что уже находила на этой лужайке фрагмент мертвого тела?!

– Ты про руку или про голову? – ляпнула я, забыв, что про руку-то вообще никому еще не говорила.

– А была и рука?!

Машенька надулась – обиделась:

– Мы, между прочим, договаривались, что ты будешь держать меня полностью в курсе дела!

– Я и держу. Просто это, по-моему, уже другое дело, не то, которое с трупом в простыне. – Я внимательно посмотрела на практикантку: нет, не отмякла, дуется. Придется убеждать. – Да ты сама посуди, какое отношение к тому целому трупу могут иметь отдельно взятые рука и голова? Ясно же, что они от кого-то другого!

– А по делу о расчлененке я тебя не нанимала, – понятливо кивнула Машенька.

И тут же постановила:

– Решено, нанимаю! Накину еще по десятке за эти фрагменты, нормально будет?

– Мань, а ты не того? – Я не удержалась и покрутила пальцем у виска. – Ты что же это, все криминальные истории города будешь расследовать за папины деньги? Оригинальная получится благотворительность!

– Ин, это ты не понимаешь: какие-то двадцать или пятьдесят тысяч для папы вообще не деньги, он кинет их мне по первой же просьбе в ватсапе…

– А если тебе больше пятидесяти тысяч нужно, тогда ты папе звонишь? – Я заинтересовалась этой финансовой механикой.

– Если меньше ста тысяч – эсэмэску пишу, если больше – звоню. – Машенька даже не поняла, что над ней подшучивают. – Вот если нужна будет действительно приличная сумма, скажем, полмиллиона, придется ехать к папе в гости.

– И за то, что ты приедешь, он даст тебе полмиллиона?!

– Не за то, что приеду, а чтобы поскорее уехала, не нервировала его новую молодую жену…

На кухне громко кашлянули.

– Ой, мы забыли про Федю! – спохватилась хозяйка дома, и мы с ней наконец закончили рабочее совещание в прихожей. – Федя, вот Инка. Покажите ей, что вы принесли.

До Феди определенно долетели обрывки разговора про полмиллиона, которыми Машеньку не удивишь, и он осознал, что скромные дары тут неуместны, но уж с чем пришел – с тем пришел.

– Вот. – Участковый на раскрытой ладони протянул мне какую-то блистюльку. – Это я нашел на той же клумбе. Подумал – вдруг она с одежды того, кого ударили кастетом? Или того, кто его ударил…

– Очень, очень сомневаюсь, – пробормотала я, повертев перед глазами большую пуговицу из желтого металла с крупным красным камнем. – За пределами модных показов мужики такое нынче не носят…

– Вот и я говорю – это женская пуговица, – вмешалась Машенька. – Судя по размеру, она с пальто или плаща, то есть пролежала на лужайке несколько месяцев…

– За несколько месяцев она бы потускнела, – не согласилась я. – Ты же не думаешь, что это чистое золото?

– Кто б ее тогда потерял, Гарун-аль-Рашид? – хмыкнула Машенька.

Я задумчиво кивнула: роскошная пуговица подошла бы к султанскому ансамблику Зямы, например. Пожалуй, я поспешила заявить, что мужики такое не носят, в гардеробе братца вполне мог иметься подходящий наряд… Но его там не было. Это я точно знаю, потому как регулярно инспектирую Зямин платяной шкаф, чтобы не упустить возможность унаследовать за ним что-нибудь такое, в чем ему уже наскучило блистать.

– Я плохо запомнила, но, кажется, такая же пуговица была на манжете одинокой руки, – задумчиво молвила я. – А это значит, она мне вовсе не примерещилась… Но тогда вполне резонно предположить, что не привиделась мне и голова, найденная там же и при схожих обстоятельствах…

– Это просто ужас, какая ты находчивая, – то ли посетовала, то ли позавидовала Машенькая, разливая по чашкам чай.

Тут рука ее дрогнула, и заварка пролилась на стол. Машенька замерла, сраженная мыслью:

– О боже! Инка, а ты не подумала, что голова и рука – это еще не все тело?!

– Далеко не все, – согласилась я, не понимая, к чему она клонит.

– Позавчера ты нашла на лужайке голову, так? Это раз. – Машенька отставила чайник, чтобы позагибать пальцы. – Вчера ты увидела на той же лужайке руку – это два! По логике, должны последовать еще три, четыре, пять и так далее, уж не знаю, на сколько фрагментов разделено это тело!

– Хочешь сказать, что какой-то псих ежедневно приносит в лопухи один фрагмент расчлененного трупа?!

Участковый поперхнулся чаем, нервно откашлялся, пробормотал:

– Методично…

– А методичность и системность – типичные качества серийных маньяков! – не спасовала Машенька. – Сечешь, коллега, к чему я?

– К повышению моего сыщицкого гонорара? – предположила я. – Маньяк – он дорогого стоит!

– Ты ставишь лошадь позади телеги, сейчас тебе не о гонораре нужно думать! – возмутилась коллега. – Повторюсь: позавчера была голова, вчера рука, а что сегодня?

– А сегодня я лично в лопухи не заглядывала. – Я пытливо посмотрела на участкового. – Федя! А вы внимательно глядели? Не было ли в клумбе чего-нибудь покрупнее, чем пуговка?

– Ноги, например? – подсказала Машенька.

– Я, если честно, только с одного краешка посмотрел, – заерзал под нашими взглядами нерадивый рыжий.

– Все ясно. – Хозяйка дома решительно шлепнула меня по руке и убрала из-под нее блюдо с пирожными. – Чаепитие откладывается, мы едем проверять лужайку!

– В темноте? – Реплика рыжего остановила нас на взлете.

За окном добросовестно наливался густым темным соком сиреневый, как поспевающий чернослив, августовский вечер.

Я скоренько прикинула плюсы и минусы вылазки в потемках. Если мы не станем шуметь, то нас не заметит грозная баба Тося, это хорошо. Но в темноте труднее будет исследовать лопуховые джунгли, это плохо. С другой стороны, у нас есть мобильники, а в мобильниках – мощные фонарики, это опять хорошо…

А еще мне не хотелось возвращаться домой на троллейбусе. Если мы прямо сейчас поедем к лужайке на Машенькиной машинке, то я сэкономлю и время и деньги…

– Темнеет, потому что наступает ночь, – произнесла моя напарница куда многозначительнее, чем того требовала банальная истина. – День заканчивается, понимаете? Третий день! Завтра будет уже четвертый!

– С какого момента? – не понял Федя.

– Ну, не с сотворения мира, конечно же! – рассердилась Машенька. – С того дня, когда маньяк начал поочередно складывать в лопухах части тела – голову, руку!

– Погоди, он же не знает про руку, – заступилась я за участкового. – Федя, дело в том, что позавчера я нашла в той клумбе чью-то голову, а вчера – чью-то руку.

– А ее тоже видела только ты одна, и она тоже исчезла сразу после того, как ты ее обнаружила? – Участковый перешел на «ты» (это меня порадовало) и одновременно проявил обидный скепсис (это огорчило).

– Да, она тоже исчезла! – ответила я с вызовом. – А вот сразу или не сразу – не знаю, я про нее напрочь забыла на несколько часов.

По лицам моих товарищей было видно, что они искренне не понимают, как можно напрочь забыть о такой необычной находке, как мертвая рука, но я великодушно объяснила:

– Мы же потом нашли целый труп, и он вытеснил из моей памяти некомплектный фрагмент.

– Это понятно. – Машенька нетерпеливо кивнула. – Так вот, про третий день, который уже заканчивается… Я хотела сказать, что маньяк, если он такой методичный, вполне может сегодня оставить в траве очередной – уже третий – фрагмент тела.

– Но вскоре он тоже исчезнет, и завтра мы его уже не найдем! – подхватила я, поняв логику.

– Как это он исчезнет? – Федор Иванович продолжал огорчительно тупить.

– Как платье и карета Золушки в полночь! – рявкнула Машенька. – Ну, что еще тебе непонятно? Очевидно же, что у маньяка все четко: один день – один фрагмент. Возможно, завтра будет еще один – четвертый, но сегодняшний мы рискуем упустить. А вдруг он поленился и разделил его всего на три части?!

– Кто, кого?! – На Федю было жалко смотреть.

– Маньяк – тело! – Машенька ребром ладони энергично нашинковала что-то невидимое. – Если кусков только три, то сегодня все закончилось и завтра уже вообще ничего не будет!

– Она хочет сказать, что мы можем упустить последнюю возможность найти реальное подтверждение того, что голова и рука мне не привиделись, – объяснила я. – А поскольку мне не нравится, что кто-то считает меня сумасшедшей, я требую осмотреть лужайку прямо сейчас!

– Кто это считает тебя сумасшедшей? – удивилась Машенька.

Я указала глазами на Шаляпина.

– Ты считаешь ее сумасшедшей? – опасно щурясь, спросила его моя верная напарница.

– Я считаю, что вы обе сумасшедшие! – не дрогнув, честно признался участковый. – Но я почему-то не могу с вами спорить.

– А это женские ча-а-ры, дорогой! – проворковала Машенька и потрепала рыжего по вихрам, после чего он сделался однотонно красным и послушным, как дитя.

Нет, как безобидный тихий помешанный. Так и шел за нами до самой машины, блаженно улыбаясь и неотрывно глядя на Машеньку, точно ослик на морковку.

К бермудской лужайке с пропадающими на ней фрагментами тел и целыми трупами мы подошли уже в глубоких сумерках. Травяные заросли слегка шевелил ветерок, и на взгляд с прищуром, круто выгнутые лопухи напоминали морские волны. Меня снова накрыло неистовое желание сбежать из раскаленных каменных джунглей на волю, в пампасы, а лучше – на пляж. Но единственным шансом сделать это в скором времени был обещанный мне Машенькой гонорар, так что я заставила себя сосредоточиться на делах наших скорбных – детективных.

Распределила фронты:

– Федя, ты слева, Маша, ты справа, я по центру. – И мы с включенными фонариками редкой цепью двинулись прочесывать клумбу.

Предполагалось, что мы делаем это тихо. Но наш доблестный участковый споткнулся о пивную бутылку и грохнулся в лопухи с таким треском, что я было испугалась – а не получим ли мы сейчас еще один труп, на этот раз, для разнообразия, знакомый. Пронесло: неуклюжий рыжий не убился, но на этом все наше везение и закончилось.

На шум в окошко выдвинулась бдительная баба Тося, в белой ночнушке под горло и очках с мощными линзами очень похожая на суровую полярную сову.

– Это кто здесь? – спросила она таким тоном, что можно было не сомневаться: неважно – кто, хоть мирные дворовые алкаши, хоть инопланетные агрессоры, на орехи достанется всем без исключения.

Тут Шаляпин, спасибо ему, принял удар на себя, вызвавшись на расправу добровольцем:

– Это я, ваш участковый!

– А ну, покажись, какой ты участковый! – не поверила ему на слово опытная защитница неприступных рубежей.

Федя послушно повернул мобильник, направив себе в лицо фонарик, а лучше бы не делал этого, потому что морда в мощной голубой подсветке у него образовалась на диво жуткая – инопланетные агрессоры обзавидовались бы.

Баба Тося в страшном чудище симпатичного участкового предсказуемо не признала, пообещала вызвать полицию и чем-то пугающе загромыхала в кухне. Пришлось мне выйти из тени, подать голос и лично заверить боевитую соседку, что под ее окном ничего предосудительного не происходит.

– Мы тут… э-э-э… прикидываем, как будем устанавливать камеру наблюдения, вот что мы тут!

Про камеру бабе Тосе было интересно, она сменила гнев на милость и, выслушав сбивчивый рассказ о нашей задумке (поставить камеру в приватном порядке, без привлечения средств жильцов, чтобы охранять бельевую площадку), инициативу одобрила. Сказала:

– Давно пора! А то у меня на днях простынку сперли такую добрую, льняную, ее еще мама мне в приданое складывала, а я уже перед свадьбой сама на ней вензеля вышивала…

– Какие вензеля? – перебила я и затаила дыхание в ожидании ответа.

– Две буковки прописью – «А» и «Г», Антонина, стало быть, Громыко, – баба Тося вздохнула. – Я ж по первому мужу Громыко была, это потом уже стала Петровой, а потом еще Храповой.

– Мужей, значит, она меняла, а простыню нет, – проворчала Машенька, прячущаяся за виноградной шпалерой.

Притворяясь, будто измеряем площадку шагами, мы с Шаляпиным исходили всю лужайку, но ничего особенного не обнаружили. Если нынче днем и прятался где-то в траве очередной фрагмент неизвестного тела, то к вечеру и он тоже исчез.

Утомленные и недовольные, мы с Машенькой расстались до утра, а с Шаляпиным – без уточнения даты и времени следующей встречи.

Хотя я не сомневалась, что приставучий рыжий от нас, вернее от прекрасной Машеньки, легко не отвяжется.

Четверг

Утро началось небывало: я осталась без завтрака!

И это в родительском доме, где корма всегда такие обильные и сытные, что запросто веришь в историю о толпе голодных и семи хлебах! Наш папуля, пусть он вовсе не безгрешен, вполне мог бы повторить это библейское чудо. Хотя и ему потребовалось бы некоторое время на подготовку.

Увы, как раз времени и не было: я снова опаздывала.

– Не уходи! Постой! – драматичным жестом, как в опере, заломил руки папа, впадая в бездну отчаяния. – Я сделаю тебе омлетик с рукколой!

– Сделай лучше этой рукколой ата-та по чьей-то мохнатой попе, – посоветовала я, вбивая ноги в туфли. – Это же надо – употребить плотный завтрак на четыре персоны в одну наглую морду!

Барни-Гуся, чья наглая морда собственно и имелась в виду, правильно оценив мой тон как недоброжелательный, тявкнул что-то в свою защиту, но папуля, жестоко скомпрометированный как кормилец семьи, принял мою сторону:

– Да, Гусар, сутки в карцере тебе обеспечены!

– Надеюсь, собачий карцер у нас будет не в санузле, – высказалась, без спешки следуя в означенное место, бабуля. – Потому что мне возраст и здоровье не позволяют подолгу обходиться без посещения этого помещения…

– Отличная рифма, ба, спасибо. – Я оценила и мысленно сохранила «про запас» это ее складное «посещение – помещение»: авось и пригодится для какого-нибудь рекламного стишка. – Все, граждане и буржуазия, пока, я побежала!

Прожорливая буржуазия прощально тявкнула, а граждане ничего мне не ответили, потому как сошлися и заспорили, куда девать собаченьку, сожравшую бессовестно наш завтрак в семь утра. В сортире запереть ее иль выдворить на лоджию, где кактусом подавится прожорливый гав-гав? А может быть, достаточно беседы разъяснительной, собачка ведь смышленая и быстро все поймет…

Ой, что-то понесло меня – да некрасовским стихом, а ведь отечественная классика натощак – это прямой путь к гастриту!

Секунду помедлив за дверью отчего дома, я приняла решение и побежала не вниз, а вверх: у Кулебякина в холодильнике была колбаса, я видела ее там, когда вставала ночью попить холодной водички после жарких утех. И пес у Дениса воспитанный, он хозяйскую колбасу без спросу не ест, так что мне наверняка дадут кружочек «Докторской» – сойдет за завтрак. Вообще говоря, и колбаска и сырок имелись и у нас дома, в отчем, так сказать, холодильнике, но в присутствии папули домочадцам непозволительно было «кусочничать».

– Дениска, дай колбаски мне! – ворвавшись к милому, который тоже уже готовился уходить на работу, потребовала я. – У нас беда нежданная: собака некультурная наш завтрак сожрала!

Милый поглядел на меня опасливо. Понятное дело, не ждал с ранним визитом чтеца-декламатора.

– Не обращай внимания, один кусочек «Докторской» – и снова буду в норме я, а хлеб и масло есть? – Я удачно совместила в одном четверостишии заверение и вопрос, но благодарная публика притормаживала, так что бутерброд я себе соорудила сама. – Спасибо, до свидания, бегу, нельзя опаздывать…

С бутербродом в руке я вымелась из квартиры и уже на лестнице услышала задумчивое кулебякинское:

– Кому живется весело, вольготно на Руси?

Судя по тону, Кулебякин хотел сказать, что не ему. Подумаешь, нежный какой!

А вот мне полегчало. Хлебушек с маслом и колбасой – это, конечно, не изысканный завтрак, зато вкусный, сытный и удобный в употреблении.

Я расправилась с бутербродом на бегу и, отряхнув крошки, с ходу запрыгнула в троллейбус.

В офисе меня нетерпеливо дожидалась Машенька. Сидела за своим столом, как в засаде, буравя пристальным взглядом дверь – когда я распахнула ее, испытала такое чувство, будто напоролась грудью на двустволку!

– Что? – Я все же не попятилась, нашла в себе мужество шагнуть в кабинет.

– Ты забыла, что нам срочно нужно ехать в Сенси-парк?

– Прямо сейчас?

Бутерброд был хорош, но я твердо рассчитывала на офисный кофе с печеньками.

– Немедленно! – Ожесточенно подмигивая мне двумя глазами сразу, Машенька вылетела из-за стола, мгновенно запряглась в свой рюкзачок и потащила меня прочь из офиса.

На лестнице мы удачно разминулись с Броничем, который вовремя прижался к стене, втянул живот и восхищенно молвил:

– Какое рвеньице! Похвально!

Я не успела даже поздороваться – мы пронеслись мимо шефа, как торнадо, а он вдогонку нам крикнул еще, перегнувшись через перила:

– Машенька, умничка!

– И почему это ты умничка, а не я? – обиженно спросила я уже во дворе, когда Машенька заталкивала меня в свой «Мини-купер».

– Потому что это меня посетила гениальная идея! – Устроившись на водительском месте, стажерка-напарница относительно успокоилась.

– С утра пораньше ехать в Сенси-парк – это, по-твоему, гениальная идея?

– Да какой Сенси-парк? Забудь ты про него! – Машенька завозилась в кресле, отцепила застегнутый было ремень, полезла в карман тесных брючек. – Вчера вечером, вернувшись домой, я как следует рассмотрела вот это…

«Этим» был обрывок ткани, найденный нами у озера. Машенька заботливо упаковала его в целлофан и унесла с собой – мы без споров решили, что всю скоропортящуюся и сильно септическую доказательную базу будем хранить у нее.

– Видишь вот это бурое пятнышко? – Машенька указала пальчиком. – Как думаешь, что это?

– Мало ли что…

– А я думаю, что это кровь! – Красавица сделала большие глаза.

– Не исключено. – Я не стала спорить. – И что?

– А то, что еще есть кастет, и на нем тоже кровь! Если она одна и та же, в смысле, если это кровь одного и того же человека, то у нас есть доказательство, что пропавшее тело в простыне действительно надо искать в озере! С этим, наверное, можно уже идти в полицию!

– Ну, не знаю, не знаю, – засомневалась я.

Я частенько имела дело с нашей полицией и не склонна ее идеализировать.

– А как мы определим, одна ли это кровь?

– Вот! Это и есть моя гениальная идея! – Машенька победно улыбнулась. – Я вчера включила телевизор, а там шло какое-то телешоу, говорили об анализе ДНК на отцовство. Ты знаешь, как его делают?

– В самых общих чертах. Берут биоматериалы предполагаемых папы и сына, сверяют фрагменты ДНК, если они совпадают – отцовство доказано, – припомнила я. – Но нам-то это зачем? Ты же не думаешь, что в этом деле сразу два трупа, при жизни связанных родственными отношениями?!

– Дядь Миша прав, из нас двоих умничка я, а не ты! – Младая нахалка закатила свои красивые глаза. – Суть в том, что тест на отцовство сделать абсолютно непроблематично, достаточно деньги в кассу клиники заплатить. Не надо искать подход к полицейским экспертам, не надо придумывать, зачем нам это нужно! Мы просто приходим в лабораторию с кастетом и тряпочкой, оплачиваем генетический анализ и получаем экспертное заключение о стопроцентном совпадении ДНК! А то, что в нашем случае это совпадение доказывает не близкородственную связь, а принадлежность биоматериала одному и тому же человеку, пардон, уже трупу, объяснять никому не нужно!

– Кровь на кастете все же может потребовать объяснений, – заметила я. – Но в целом идея прекрасная, ты молодец! А сколько стоит сделать этот генетический анализ?

– А, пустяки, в ценовом диапазоне ватсапа…

То есть меньше двадцати тысяч, перевела я для себя, вспомнив прейскурант на общение банкирской дочки с папой.

И согласилась:

– О’кей, если ты готова платить, давай закажем этот анализ. И, если можно, сделаем это в такой клинике, рядом с которой есть кофейня…

Клинику выбирала Машенька, так что медучреждение предсказуемо оказалось гламурно-пафосным, ориентированным на пациентов с тугими кошельками. Это стало понятно сразу же, едва мы подъехали по нужному адресу: уютная парковка заведения была платной, на мраморном пороге высился швейцар, а золотая вывеска у входа, богато декорированного малахитом, сообщала, что прием посетителей начинается в 10:00. Правильно, зачем раньше? С петухами и заводскими гудками встают лишь крестьяне и рабочий люд, буржуины поспать любят.

Но кофейня поблизости имелась, поэтому я не стала сетовать на вынужденное ожидание и до 10:00 прекрасным образом успела позавтракать. Уже делала последний глоточек вкусного кофе, когда позвонил Кулебякин.

– «Пежо» переобули, – сообщил он, не тая законной гордости.

– Так быстро?! – радостно удивилась я.

– У меня есть рычаги давления на автосервис, – похвастался милый.

Я не стала его расспрашивать, что это значит. Желая угодить мне, любимый майор пригрозил кого-нибудь в сервисе задержать, арестовать, посадить и отправить в тайгу чинить лесовозы? Пусть так, главное – машинка, временно являющаяся моей, опять в порядке.

«Лишь бы ее снова не повредил какой-нибудь красный дьяволенок», – напомнил мне внутренний голос о загадочном мстителе с шилом, и я заволновалась.

Ведь вопрос с безопасной парковкой «Пежо» не решился!

– Давай разделимся, – предложила я Машеньке, поделившись с ней своей радостью и утаив тревогу: незачем ей знать, что я коварно убиваю зайцев оптом. – Ты сейчас отправишься в клинику и сдашь материалы на анализ, а я займусь установкой камеры на лужайке. А то, боюсь, упустим мы и сегодняшнее шоу, как упустили вчерашнее.

Упускать что-либо наша энтузиастка решительно не желала, поэтому так и договорились: она идет в клинику, я еду в Сенси-парк, а по ходу дел мы созваниваемся и строим новые амбициозные планы.

Маркетолога Сенси-парка я нашла в просторном зале, который еще вчера был полон кромешной тьмы и угловатых ящиков.

Сегодня в нем было светло и пугающе интересно: коробки и ящики куда-то откочевали, вдоль одной из длинных стен был обустроен превосходный террариум, и прямо сейчас в нем радостно обживались разнообразные пресмыкающиеся.

Татьяна Ивановна стояла у стекла, за которым качалась на хвосте недовольная чем-то кобра, и гипнотизировала змею неотрывным взглядом.

Я присоединилась к ней, напоказ проявляя отвагу, а в душе запоздало ужасаясь: вот по этому жуткому помещению мы с Машенькой вчера на ощупь пробирались в полной темноте?! Толкая ящики, роняя коробки и рискуя встретиться с кем-то из обитателей террариума без всякого стекла и иных средств защиты?!

– Мы же вроде договорились встретиться на следующей неделе, – недовольно и устало напомнила мне Татьяна Ивановна, когда мы с ней обменялись ситуативно подходящим шипящим «здрасссссь…».

– У банка появилось новое требование, и я уполномочена его вам передать, – сказала я важно, чтобы мадам маркетолог осознала, кого я тут представляю.

Священную корову предпринимателя – инвестора!

– Вам надлежит в кратчайшие сроки дополнить систему наблюдения видеокамерой, просматривающей дальние подступы к объекту. Конкретное место я укажу вашему специалисту.

Мне показалось, Татьяна Ивановна вздрогнула. Впрочем, я и сама с трудом скрывала тряску в коленках: шоу «За стеклом» становилось все интереснее: на новоселье к кобре как раз приползли подружки – гремучка и анаконда.

– А могу я поинтересоваться, чем вызвано это новое требование банка? – коротко покосившись на меня и снова уставившись на экзотических гадов, спросила моя собеседница.

– Понятия не имею. – Я демонстративно пожала плечами. – У банка свои источники информации и собственные резоны, меня в них не посвятили. Так я могу поставить задачу вашему специалисту?

– Конечно.

Мадам маркетолог вздохнула и отошла от стекла.

Я с большим удовольствием сделала то же самое.

Мы вышли в боковую дверь, которой я вчера не видела, и проследовали через анфиладу маленьких темных комнат, где я старалась держаться поближе к спутнице, полагая, что она следует максимально безопасным маршрутом. Кто их знает, этих местных затейников, может, вот в этой каморке у них отборные скорпионы прячутся, а в этой – ядовитые пауки-каракурты!

– Или крокодилы, – подсказал мне внутренний голос, когда в углу, мимо которого мы прошли с ускорением, что-то тяжко лязгнуло.

– Валера! – нервно выкрикнула Татьяна Ивановна.

Моя фантазия не затруднилась тут же нарисовать мне крокодила Валеру. Человеческое имя нас с фантазией нисколько не смутило: есть же крокодил Гена, так почему бы и Валере не быть?

Нарисованный крокодил Валера был изрядно зубастым, большущим и темно-зеленым в бурых пятнах – для лучшей маскировки в темном углу, откуда он с большим гастрономическим интересом наблюдал за двумя аппетитными дамочками…

Тут я с непривычным сожалением (обычно мне нравится быть самой-самой) подумала, что Татьяна-то Ивановна не слишком аппетитна – худая она какая-то и мелкая, Валере на один зуб…

А потом из противоположного угла донесся приглушенный отклик:

– Ну, чего еще?

– Еще один крокодил? – предположил мой внутренний голос, чтоб ему…

Но стену мрака прочертили блеклые голубые линии, обрисовавшие контур двери, которая тут же и открылась, явив моему настороженному взору еще одну маленькую темную каморку. Впрочем, в ней было заметно светлее, чем в смежном помещении, благодаря черно-белым телевизионным экранам.

В их призрачном свете можно было разглядеть стол, стул и фигуру на нем. Вроде человеческую, не крокодилью.

– Валера, надо срочно установить еще одну камеру, – сказала Татьяна Ивановна, и парень на стуле недовольно крякнул, а я поспешила похоронить в недрах памяти образ его тезки-аллигатора.

Покойся с миром, крокодил Валера! Не скажу, что я буду скучать, но, возможно, расскажу о тебе мамуле, и она выпишет тебя в очередном своем ужастике…

– А на фига? – спросил Валера, который человек.

Фу, какой злой и грубый! Хуже крокодила.

– Это требование банка, и оно не обсуждается, – отчеканила Татьяна Ивановна, разворачиваясь на месте. – Вот девушка тебе все объяснит.

– Я лучше покажу! – поспешила заявить я, сообразив, что сейчас останусь наедине с каким-то злым дядькой в помещении, полном загадочных и неприятных сюрпризов. – Пойдемте, Валера, из этого скле… склада.

Чуть не сказала «склепа»!

– Давайте выйдем наружу, я покажу вам, куда должна смотреть новая камера.

Стараясь не отставать от Татьяны Ивановны и поэтому практически дыша ей в спину, отчего она нервно дергала лопатками и набирала ход, я с ускорением покинула зону обитания хладнокровных.

Оказавшись во дворе, успокоенно выдохнула и огляделась с нескрываемой симпатией и умилением: какая все-таки прелесть – августовский полдень в наших широтах! Тепло, светло, и никаких тебе опасных гадов.

Хотя…

Внутренний голос напомнил, что и под нашим солнцем ходят гады с кастетом и шилом, так что расслабляться не стоит. Я собралась, обошла маркетолога, заняв место во главе нашего маленького каравана, и привела его к лопуховым джунглям.

Сегодня они смотрелись особенно красиво: буйную зелень выгодно оттенял новый фон в виде лакового желтого бока «Пежо».

В распахнутом окне, осеняя пышной грудью виноградный куст, опасно висела баба Тося. Увидев меня, она кивнула и ворчливо сообщила:

– Опять какая-то нечисть в траве шуршала! Как медом им тут, заразам, намазано!

Шуршащие в траве заразы по понятным причинам четко проассоциировались у меня со змеюками Сенси-парка, и я особенно строго сказала его представителям:

– Итак, внимание, камера должна смотреть вот сюда. – Тут я повела рукой, указывая направление. – При ее установке ориентируйтесь на эту желтую машинку. Она должна быть полностью видна, это будет идеальный ракурс.

– И простыни, простыни! – заволновалась баба Тося в окошке.

– Постройте кадр таким образом, чтобы кроме машины в него вошла площадка для сушки белья, – добавила я.

– Но тогда большую часть кадра займет трава! – возразил Валера, поприседав у полянки с воображаемой камерой, которую на этом этапе заменяли сложенные коробочкой пальцы. – Это не рационально!

– Если хотите, можете поспорить о рациональности с директором банка, могу дать вам его прямой телефон, – предложила я, уверенная, что Машенька не откажется сообщить мне сотовый своего папы.

– Нет, нет, никаких дискуссий, все будет сделано так, как надо! – заверила меня Татьяна Ивановна и незаметно пнула строптивого Валеру в голеностоп.

То есть это было бы незаметно, если бы Валера не охнул.

– И не надо изображать страдания, у тебя не так много работы! – повысила голос мадам маркетолог. – Подумаешь, одной камерой больше будет.

– А глаз, чтобы наблюдать за экранами, у меня тоже прибавится? – съязвил Валера. – А денег? Вы мне еще за тот заказ не заплатили!

– Тебе же сказали – заплатим! – зашептала Татьяна Ивановна, опасливо взглянув на меня.

– Какие-то проблемы с финансированием? – участливо поинтересовалась я, войдя в роль представителя банка.

– Что вы, никаких! Все средства получены в полном объеме!

– Получены, ага, – подтвердил сердитый Валера и некультурно плюнул в лопухи. – Получены, растрачены…

– Потрачены в строгом соответствии со сметами!

– А закупка, установка, отладка и эксплуатация системы видеонаблюдения в этих сметах была? Тогда чего ж я третий месяц денег не вижу?!

Приподняв бровь, я с умеренным интересом слушала эту перепалку. Баба Тося в окошке качала головой, цокала языком и вскоре перешла от пантомимы к речевой практике, сочувственно крикнув:

– Что, парень, зарплату не платят?

– Врут, что заплатят, а не дают ни шиша, только работой нагружают! – охотно пожаловался ей Валера.

– Только посмотрите, как стремительно рушится репутация вашего еще не открытого заведения, – шепнула я бледнеющей Татьяне Ивановне. – Определенно, с этим надо что-то делать, а вы неразумно откладываете пиар-кампанию!

– Мы исправимся, – пообещала мадам маркетолог и, ухватив жалобщика за локоть, с усилием развернула его в другую сторону. – Валера, все, пора работать!

– Камера должна быть установлена уже сегодня! – напомнила я, провожая взглядом быстро удаляющихся коллег.

– Так и будет! – донеслось до меня обещание маркетолога.

Валера отмолчался.

– Так кто, вы говорите, нынче шуршал в лопухах? – спросила я бабу Тосю, когда мы остались вдвоем.

– Вроде девка, – неуверенно ответила соседка. – Я ее только со спины видела, недолго, потом она за угол шмыгнула. Долговязая, вот как ты, но потощее, а волосы тоже белые, длинные. Шастают тут всякие!

– Ничего, с камерой мы быстро наведем порядок, – обнадежила я старушку и оглядела травяное море.

Очень хотелось скоренько проутюжить его в дежурных поисках чего-нибудь этакого, но делать это на глазах у бабы Тоси я не стала. Трудновато было бы объяснить ей мой заплыв в лопухи. Не говорить же честно, что я ищу очередной фрагмент трупа? Бабе Тосе это точно не понравится. Особенно слово «очередной».

Подавив вздох сожаления, я прощально кивнула соседке и направилась к розовому домику. Вчера я забыла расспросить участкового насчет криминальных элементов с шилом, имело смысл по случаю заполнить этот информационный пробел.

На скамейке под шелковицей опять восседал Василиса. Услышав приближающиеся шаги, он вскочил и вытянулся, но, узнав меня, избыточной почтительности мгновенно лишился:

– А, Инка, это ты…

– А, Васька, это ты, – точно в тон ответила я. – Ты чего торчишь тут каждый день, как приговоренный к отсидке на лавочке? Тебе больше заняться нечем, как только пятна от шелковицы на штаны собирать? Ты вообще в курсе, что они плохо отстирываются?

– Ой, отвянь, – скривился юный Леголас. – Еще ты будешь меня поучать… Где хочу, там и сижу! Сама чего сюда бегаешь каждый день? Влюбилась в участкового?

– Ловок ты, Вася, стрелки переводить, – одобрила я, топая мимо. – Но я на такое не покупаюсь, у меня нервы крепкие, мамой с детства закаленные, как сталь.

– Повезло тебе с мамой, – вздохнул Василиса и отвернулся, закончил, стало быть, разговор по душам, едва его начав.

Что-то у него происходит, надо будет мамуле сказать, пусть побеседует с парнем, от нее он не отвернется…

Я переступила порог розового домика и, выбросив из головы мысли о подростковых проблемах, направилась в келью участкового.

Федор Иванович Шаляпин читал книгу. Книга была потрепанная и явно увлекательная: Федор Иванович неотрывно бегал глазами по строчкам и не заметил моего появления, пока я не сказала:

– Неправильно ты, дядя Федор, книжку читаешь! Ты ее перед самым носом держишь, а надо ее на стол положить, так зрение дольше сохранится!

– А?

Дядя Федор Шаляпин вынырнул из книжки, закрыл ее, и я наконец увидела название сего увлекательного произведения: «Основы криминалистики».

Ого! Ай, молодца наш участковый, растет над собой!

– Я пришла к тебе с приветом, расспросить про парня с шилом…

Я осеклась, сообразив, что меня снова некстати понесло стихами. Проклятые рекламные рудники!

– Привет, я пришла спросить, не знаешь ли ты кого-то, кто балуется с шилом, – я перестроила фразу.

– Балуется с шилом? – повторил Шаляпин. – Как именно?

– А какие есть варианты? – удивилась я.

Тут участковый почему-то покраснел, и я торопливо сказала:

– Нет, не отвечай, я не хочу этого знать! Извращения меня не интересуют, я ищу вполне ортодоксального паскудника, который банально дырявит шилом колеса автомобилей. Ты не знаешь у нас на районе кого-то такого?

– Просто так дырявит, не в отместку за что-то? – Шаляпин отложил свое чтиво.

– Сложный вопрос, – признала я, присаживаясь на стул для посетителей. – С одной стороны, этот паскудник оставил под дворниками записку со словами «Первое предупреждение». То есть у него ко мне что-то есть. С другой – я как водитель никаких грехов, достойных кары, за собой не помню…

– Так, может, причина не в том, что ты уже что-то сделала, а в том, что ты чего-то еще не сделала? – предположил участковый.

Формулировка была сложноватая, но я как следует подумала и признала:

– А в этом что-то есть! Полагаешь, паскудник не наказывает меня, а добивается какого-то действия? Но какого?

Федор Иванович развел руками:

– Чужая душа потемки…

– Психоанализ оставим твоему тезке Достоевскому. – Я не была настроена на пустую болтовню. – Вернемся к моему вопросу. Мой случай – первый такой? Или были прецеденты?

– Когда кому-то пробивали шины? Порой такое случается…

– А кого-то на этом ловили?

Федя секунду подумал и встал.

– Иди за мной.

Мы вышли из кабинета участкового и постучались в соседний.

– Входите, не заперто! – разрешил звонкий девичий голос.

– Можно? – Участковый толкнул дверь и одновременно объяснил мне: – Катя как раз занимается подрастающим поколением…

«Это вот так у нас теперь выглядит детская комната милиции?» – приятно удивился мой внутренний голос.

Когда-то мы с Зямой уже были здесь на экскурсии, которую организовал нам папин приятель – бывший наш участковый. Не помню, что послужило поводом, мы с братцем росли изрядными сорвиголовами, но интерьер помещения тогда был другим. И экстерьер дамы в нем тоже. Та дама была похожа на египетскую пирамиду: большая, массивная, надежно установленная на стул, с которого она почти не вставала. Вершину пирамиды окутывала сизая дымка мелкой химии, ниже размеренно колыхались щеки, подбородки, груди и складки на животе…

Нынешняя детская комната была уютной и больше напоминала мини-оранжерею со множеством декоративных растений. Я догадалась, что и на подоконник кабинета участкового цветочные горшки мигрировали именно отсюда – не помещались уже. Стены, ранее скучно выкрашенные снизу синим, сверху белым, украшали обои в цветочек, лампочка на потолке оделась в юбку пестрого плафона, на жестких деревянных стульях появились блиновидные подушечки, на полу – полосатый коврик. А посреди всего этого великолепия сидела за казенным столом, украшенным букетиком в вазочке и фотографиями в рамочках, хорошенькая миниатюрная барышня лет двадцати с небольшим.

– Катюш, среди твоих архаровцев есть такие, кто мог бы шины проколоть? – спросил Шаляпин.

– Есть, как не быть, – с готовностью согласилась Катюша. – Мои архаровцы на многое способны! А что, кому-то шины прокололи?

– Вот ей. – Участковый вытолкнул меня вперед. – Знакомься, это Инна.

– Очень приятно, Катя… Нет, это вряд ли. – Барышня помотала головой, взвихрив прелестные кудряшки. – Она же красавица!

– Спасибо, – польщенно улыбнулась я.

– И что? – не понял Шаляпин. – Красавицам не пробивают шины?

– Пробивают, конечно, но только не мои архаровцы. – Катя слегка покраснела. – Это же мальчишки, они ужасно влюбчивые! Какое там шины дырявить, они такую красивую девушку вместе с ее машиной на руках носить будут, лишь бы ей понравиться!

– По опыту знаешь? – съязвил Шаляпин.

А я подумала, что теперь понимаю, почему Василиса сидит на лавочке у розового домика, как приклеенный. Не иначе, это он в красавицу Катю влюбился!

– Что ж, значит, пацанов исключаем, – подытожила я не без сожаления.

Мне было бы спокойнее, знай я, что порча «Пежо» и угрожающая записка – всего лишь злая шутка какого-нибудь юного хулигана.

Альтернатива мне не нравилась.

Покинув розовый домик, я хотела было сесть в «Пежо» и катить на нем на работу, но вовремя сообразила, что трогать машину пока нельзя. Она должна находиться у лопуховых джунглей, пока Валера не установит там камеру, иначе нет гарантий, что он правильно выстроит кадр. Нужно было, чтобы под наблюдением находились и вся поляна, и машина целиком. И еще простыни бабы Тоси! Ох, Валере понадобится камера с широкоугольным объективом…

В общем, я решила, что поеду в офис на троллейбусе, гордыню время от времени полезно смирять… Но по пути к остановке неподалеку от дома мне встретился папуля.

– Доча! – обрадовался он. – Ты сегодня пораньше?

– Нет, я…

– Отлично! Отведи домой Гусю, он уже нагулялся, а мне нужно сбегать на цветочный рынок. – Папуля и слушать меня не стал.

Настоящие полковники – они возражений и отказов не принимают. Да и объяснений зачастую не слушают.

– А зачем тебе на цветочный рынок? – насторожилась я.

Просто было уже такое пару раз – папуля делал салат из одуванчиков по-анжуйски и мед из вереска по рецепту древних пикси; ни то ни другое мне не понравилось. От верескового меда вообще так живот крутило, что стало ясно, отчего эти самые пикси вымерли…

Мне не хотелось пробовать – что там у нас сейчас по сезону цветет? – какие-нибудь георгины в кляре. Перефразируя Атоса, я, конечно, люблю цветы, но не в вареном или жареном виде.

– Маме срочно нужен синий люпин! – не особо понятно ответил папуля, настойчиво вручая мне собачий поводок.

– Зачем ей синий люпин? – спросила я у Гуси – больше не у кого было, папа тут же умчался.

Он всегда так трогательно внимателен ко всем желаниям любимой супруги.

Собаченька мне, разумеется, ничего не ответила. Пришлось повторить вопрос через пару минут, адресовав его самой мамуле, которая очень удачно открыла нам с Гусей дверь:

– Что такое этот синий люпин и зачем он тебе срочно понадобился?

Мало ли, вдруг это такая классная штука, что мне тоже очень нужно, а я и не знаю!

– Мы с твоим отцом идем на дегустацию, – невозмутимо ответила мамуля. – Она будет проходить на открытой веранде в пятнадцать ноль-ноль, солнце нынче злое, мне придется надеть шляпу, а она белая. И как прикажешь привязать ее к синему платью?

– Только синим люпином, никак иначе, конечно! – радостным криком вмешалась в наш разговор бабуля. – Лучше были бы только подснежники, но за ними ты, Бася, пошлешь Бориску в феврале…

– То есть прямо сейчас никакой вкусной еды папуля не готовит? – правильно трактовала я сообщение о дегустации в обеденное время. – Тогда я пошла, собачку возьмите, увидимся вечером.

– Возьми зонт, к вечеру обещали грозу! – крикнула бабуля.

Я не стала с ней спорить – абсолютно бессмысленно дискутировать с тугоухой старушкой, чей голос гудит, как иерихонская труба. Проверено морозной зимой: спор на деликатную тему, надо ли такой взрослой девочке, как я, надевать в минус два шерстяные рейтузы с начесом, слышен и памятен всему дому!

Поэтому я без возражений сдернула с рогатой вешалки в прихожей дождевик (зонт искать было бы долго, я не помнила, куда его дела), передала мамуле собачий поводок, круто развернулась и зашагала вниз по лестнице.

Почему я так поступила? В нашем доме всегда полно еды, и сообразить себе вкусный обед я могла бы и из того, что имелось в холодильнике, превосходно обойдясь без горячего. Но я не стала задерживаться в родных пенатах – почему?

Возможно, меня вели пробудившаяся интуиция и обострившееся чувство опасности.

Хотя поводом для их пробуждения и обострения, если честно, стало упоминание синего платья.

Я не хотела присутствовать дома в тот до крайности напряженный момент, когда мамуля осознает, что все ее поиски этого праздничного наряда тщетны, поскольку две недели назад я – с официального разрешения родительницы! – надевала его на презентацию и случайно посадила на подол масляное пятно. Так что в настоящее время синее платье пребывало в химчистке, о чем мамуля благополучно забыла, и сходить с ней и папулей на дегустацию чего-то там оно никак не могло.

То есть мамуле предстояло перерыть весь дом, отчаяться, измучить домочадцев драматическими причитаниями, выбрать новый наряд и повторно погнать папулю на цветочный рынок, потому что принесенный им люпин ни к какому платью, кроме того синего, не подойдет… А мне имело смысл удрать подальше и не возвращаться подольше.

Неладное я почувствовала на шестом этаже – нюхом. Не каким-нибудь детективным, а самым натуральным: мой нос уловил резкий запах, неуместный на лестнице приличного жилого дома. Пахло какой-то химией… Или чем-то горелым?

Я ускорилась, на лестничную площадку пятого этажа сбежала резвым галопом – и резко затормозила, отпрянув от пыхнувшего навстречу мне пламени.

Горела дверь квартиры Трошкиной!

Секунду я стояла, оценивая ситуацию… А по правде говоря, просто тупя.

Как-то очень неожиданно и странно все это было: металлическое полотно двери без всякой там деревянной или мягкой ватной обивки на моих глазах покрывалось языками пламени, словно они прорастали сквозь дверь изнутри квартиры. Но это было невозможно, хотя бы потому, что Алка с Зямой отсутствовали уже не один день, а никаких очагов возгорания в доме они оставить не могли – Трошкина фанатично соблюдает все правила безопасности, в том числе и пожарной.

Так что же случилось?

Ответ мне подсказал частый топот на лестнице: кто-то очень торопился вниз по ступенькам.

– Поджигатель! – уверенно объявил мой внутренний голос.

Я ожила и задергалась, не зная, что делать – спешить вдогонку за убегающим поджигателем или тушить пылающую дверь? Она горела эффектно, с дымом и треском. Это решило вопрос: я бросилась сбивать пламя.

В руках у меня был безразмерный дождевик, широкий и длинный, с рукавами и капюшоном. Наскоро развернув его, я принялась ожесточенно хлопать получившимся просторным полотнищем по горящей двери.

Через секунду выяснилось, что это была плохая идея: соприкоснувшись с огнем, дождевик и сам загорелся, скукожился, сделался из розового черным, завонял…

Еще мгновением позже настежь распахнулась дверь рядом, мощный сквозняк вырвал у меня из рук то, что еще недавно было дождевиком, и гудящий ком пламени улетел в квартиру Алкиных соседей.

Ровно за две минуты до этого момента ветеран труда Алексей Петрович Голиков пробудился от короткого предобеденного сна. У Алексея Петровича была своя метода, согласно которой такое естественное лекарство, как дневной сон, следовало принимать дробно: полчаса до обеда, час-полтора – после.

Предобеденный сон пенсионера традиционно был неглубоким: супруга Алексея Петровича, Вера Ивановна, обыкновенно пребывающая в конфронтации с мужем по всем возможным вопросам, готовила обед, нещадно грохоча кухонной утварью. Возможно, именно поэтому дремлющему Алексею Петровичу снилось танковое сражение.

Батальный сон пенсионера был на редкость убедительным – с эффектом присутствия, как в кинотеатре 5D. Кастрюльно-танковое громыхание дополняли бензиновая вонь, запах гари и жар, от которого Алексей Петрович весь вспотел и даже начал задыхаться.

Разбуженный этими неприятными ощущениями, он первым делом бросил взгляд на окно и выругался: оно было закрыто. И дверь тоже! Вера Ивановна опять закупорила квартиру!

Вопрос «Открыть иль не открыть?» для Голиковых стоял острее гамлетовского. Знойное южное лето настоятельно требовало установки в квартире кондиционера, но Алексей Петрович все тянул с этим делом, мотивируя свое нежелание создать в жилище комфортный микроклимат необходимостью экономить электроэнергию. По его мнению, для локальной победы над жарой и духотой вполне хватало гуляющего по квартире ветерка, а он создавался элементарно – достаточно было распахнуть все окна и еще наружную дверь.

К сожалению, этот простой способ категорически не нравился Вере Ивановне, которая равно боялась сквозняка и нарушения приватности.

Еще бы! Вредная бабка с седьмого этажа, мимоходом заглянув в открытое всем ветрам и взглядам жилище Голиковых с лестницы, рассказала своим возрастным приятельницам во дворе, что хозяйка квартиры с утра пораньше пьет коньяк! А ведь Вера Ивановна всего лишь собиралась капнуть толику «Кутузова» в свой утренний кофе, потому что это хорошо от давления!

В итоге все лето супруги Голиковы воевали: Алексей Петрович окна и дверь распахивал, а Вера Ивановна при первой же возможности их закрывала.

– От же ж вреднючая баба, – пробурчал Алексей Петрович, вставая с дивана.

Непримиримо сопя, он подошел к окну и распахнул его настежь. Потом, грозно шаркая тапками, пошел в прихожую и проделал то же самое с входной дверью.

Ветер, заждавшийся возможности пронестись сквозь жилище супругов-пенсионеров, ворвался в квартиру с воем и треском. Над плечом шарахнувшегося в сторону Алексея Петровича пронесся кувыркающийся клубок огня.

Вера Ивановна, выдвинувшаяся из кухни в коридор, чтобы обругать неисправимого любителя сквозняков, испуганно взвизгнула и отмахнулась половником, но огненный шар пролетел мимо нее: в комнату и далее в открытое окно.

– Ду-дух! – Алексей Петрович захлопнул дверь, коротко – очень большими глазами – взглянул на супругу, запоздало фехтующую половником, и порысил в комнату.

Там уже ничто не напоминало о чрезвычайном происшествии. Тюлевая занавеска, только что стелившаяся по воздуху гордым флагом, висела ровненько и была абсолютно неповрежденной, вот только запах гари немножко чувствовался.

– Это что было? – делая долгие паузы после каждого слова, спросила Вера Ивановна, прибежав за супругом. – Шаровая молния?!

– Да какая, на фиг, шаровая молния! – зарычал Алексей Петрович и некультурно вытер пот со лба кружевной занавеской. – Воды дай, живо!

Вера Ивановна сбегала на кухню и вернулась с минералкой.

– Да не стакан! Ведро воды дай!

– Какое ведро, Леш, ну, не настолько же жарко, – привычно заспорила было строптивая женщина.

– Тьфу ты, дура-баба! – так же привычно выругался Алексей Петрович и самолично наполнил в ванной ведро для мытья полов.

– А ну, посторонись! – Соседняя дверь опять распахнулась, пропуская на площадку деда Голикова с полным ведром.

Я послушно отпрыгнула подальше, и Петрович с молодцеватым уханьем выплеснул всю свою воду на Алкину дверь.

Пламя погасло, по лестничной площадке быстро растеклась лужа.

Спасаясь от нее, я отступила еще, встала на ступеньку и, как вежливая девочка, сказала:

– Спасибо, Петрович!

– Да уж, – буркнул он и тяжело опустился на перевернутое ведро, как на табуретку. – Что это было-то?

– Какая-то сволочь плеснула на дверь бензина и подожгла его, – ответила я, как поняла сама.

– Распоясалось хулиганье малолетнее. – Дед Голиков злобно плюнул – плевок бесследно потерялся в вонючей луже, – и с беспокойством кивнул на поруганную дверь. – Внутри-то как, не горит?

Это был хороший вопрос, правильный. Я пошарила в сумке и нашла ключи от Алкиного жилища – у меня всегда при себе ее запасной комплект. Руки тряслись, я с трудом попала ключом в замочную скважину, открыла дверь, и мы с Петровичем, вставшим ради этого с ведра, заглянули в прихожую и убедились, что там все в порядке.

– Уфф. – Я выдохнула и, вспомнив, как эффектно усвистела в квартиру Голиковых воистину горячая штучка – мой пылающий дождевик, дрожащим пальцем указала на соседнюю дверь:

– А у вас там как?

– Порядок, – ответил дед Голиков и нервно крикнул через плечо:

– Вера, дай закурить!

– Какой закурить, мы же договаривались, что ты дома не куришь, – пришлепавшая к нам бабка Голикова заворчала, но сигареты и спички своему деду дала. – Здравствуй, Инночка, ты что тут?

– Да вот, шла мимо, увидела огонь, – вкратце изложила я содержание предыдущей серии.

– Так это отсюда оно? – Вера Ивановна шевелением пальцев изобразила косматый огненный метеор и оглядела лестничную площадку в поисках отправной точки его полета. – В дверь влетело, в окно улетело… Я уж думала, шаровая молния…

– Вообще-то синоптики сегодня обещали грозу. – Я пожала плечами и, не желая признаваться, что ложная шаровая молния – дело моих рук, сама спросила:

– А вы не видели того, кто дверь поджег?

Вопрос был резонный – у Голиковых летом наружная дверь то и дело стоит нараспашку, а лестничная площадка изнутри квартиры вся просматривается.

– Может, и увидели бы, кабы кто-то втихую дверь не закрыл! – Петрович грозно пыхнул дымом в супругу. – Я и прилег-то всего на минуточку, а она тут же все закупорила!

– А ну тебя, старый хрыч! – Вера Ивановна отмахнулась разом и от дыма и от претензии, ушла в квартиру.

Я кивнула своим мыслям: значит, поджигатель дождался, пока дверь Голиковых закроется…

– Ладно, мне пора. – Я коротко попрощалась с дедом Петровичем, спустилась по лестнице на пролет вниз и внимательно осмотрела межэтажную площадку.

Ага, точно, вот тут он ждал – на подоконник присел и задом пыль с него стер.

Я пожалела, что поднималась не пешком, а на лифте – могла бы своими глазами увидеть этого злоумышленника! Ну что теперь, поздно сокрушаться.

Понимая, что этого гада мне уже не догнать, я спустилась вниз без особой спешки, но на выходе из дома бросила взгляд на сухую траву в палисаднике и встревожилась: ох, не стал бы мой перелетный дождевик причиной пожара во дворах!

Вспомнив, куда выходят окна квартиры Голиковых, я обошла дом и двинулась в нужном направлении, внимательно оглядываясь по сторонам.

Пылающего дождевика нигде не было видно. То ли он уже благополучно догорел, то ли упал на крыши гаражей. Я на всякий случай попрыгала вблизи них, пытаясь заглянуть на крыши, чутко понюхала воздух – не пахнет ли гарью. Потом еще для полного душевного спокойствия обошла эти самые гаражи, спугнув дворовую кошку, и на задворках действительно кое-что нашла: спрятавшийся от дворника островок зловредной амброзии, а на нем, на самых вершинах дюжих кустов – листок бумаги, явно спланировавший откуда-то сверху.

Бумажка была белая, ровная, свежая, она не выглядела использованной в качестве пипифакса, и все-таки я взяла ее с осторожностью. Наверное, это снова сработали интуиция и чувство опасности.

На бумажке уже знакомо, аккуратными печатными буквами, было написано: «Второе предупреждение».

Как реагировать на повторную угрозу, я не знала, поэтому вернулась к прежнему плану и поехала в офис.

По дороге, сидя в троллейбусе, проверила свой мобильный и увидела, что мне дважды звонила Машенька. Перезванивать ей из общественного транспорта я не стала – жаждущие развлечений бабулечки были начеку, обсуждать при них детективные истории мне не хотелось. Все услышанное бабушки тут же понесли бы в народ, попутно вдохновенно перевирая информацию, так что уже к вечеру по городу гуляли бы слухи о сожженной дотла многоэтажке и газонах, сплошь заваленных мертвыми телами и их фрагментами.

А Машенька, похоже, давно уже томилась в ожидании, но при этом удачно притворялась, будто переживает муки творчества: она что-то черкала в фирменном блокноте, закрываясь от коллег локотком и здоровенной книгой какой-то презентации, а перед ней вереницей, как слоники на бабушкином буфете, тянулись разнокалиберные чашки с остатками кофе. Судя по крепкой гуще в них, кто-то из товарищей по работе уже выдал стажерке военную тайну о существовании у нас кофемашины.

– Тебе привет из Сенси-парка, – конспиративно сказала я, заглянув за барьер из презентации.

Она была оформлена на крепко заламинированных листах формата А3 и в случае военных действий легко могла заменить собой прочный бруствер на пару персон.

– О! Наконец-то! – воскликнула Машенька радостно.

Можно было подумать, что она обрадовалась привету из Сенси-парка. Я понадеялась, что окружающие так и подумали. Нужно было поддерживать легенду о нашей чрезвычайной увлеченности продвижением нового развлекательного заведения.

Я переставила свой стул к столу практикантки, ловко соорудила из раскрытой презентации надежное противострелковое укрепление и, спрятавшись за ним от чужих глаз, нашептала Машеньке:

– Камеру наблюдения на лужайке поставят уже сегодня, это хорошая новость…

– А есть и плохая?

– А как же! Вот, смотри!

Я положила на стол обнаруженную за гаражами записку.

– Час назад мне подожгли дверь!

– Твою дверь?! – Машенька искренне ужаснулась.

– Не совсем. Она в такой же степени моя, как и «Пежо»: и машина и квартира вообще-то принадлежат моей лучшей подруге, но я ими пользуюсь при случае, – объяснила я. – Так вот, сегодня, подходя к этой квартире, я увидела, что ее дверь горит. Кто-то облил ее бензином и убежал, оставив записку…

– И она не сгорела?

– Дверь? Нет, ее облили водой, да и нечему там было гореть, кроме бензина и краски – сама дверь металлическая…

– Я про записку! Как это она не сгорела?

– Она лежала не под самой дверью, а где-то в стороне, далеко от огня, а потом соседи распахнули свою дверь, и бумажку ветром унесло сквозь их квартиру во двор, там-то я ее и нашла, – скороговоркой протарахтела я. – Короче, я не знаю, что и думать. Полагаешь, это может быть как-то связано с нашим расследованием?

– Скорее, это как-то связано с твоей подругой.

– Но ее нет в стране, и вообще она очень добропорядочна и благонравна!

– А ты думаешь, гангстеры только друг друга трамбуют, честных граждан не запугивают? – Машенька фыркнула.

– Тебе видней, ты дочь банкира, – кивнула я, невольно выдав свое отношение к крупным финансистам. – Но почему ты сказала «гангстеры»? У меня еще есть надежда, что пробитые колеса и подожженная дверь – всего лишь чья-то злая шутка.

– Ага, и шутит неизвестный весельчак исключительно с тобой?

– Или с моей подругой, – согласилась я. – Да, ты права, это подозрительно. И я узнавала у участкового и в детской комнате – других таких историй в нашем районе в последнее время не было.

– Ну вот! Значит, это не детишки шалят. А про гангстеров я вспомнила потому, что это очень в их стиле – выдавать провинившемуся три предупреждения, всякий раз усиливая нажим.

– Поясни, – попросила я.

– А что тебе непонятно? Сначала тебе прокололи шины, это было неприятно и затратно, но безболезненно: первое предупреждение. – Машенька принялась загибать пальчики. – Потом тебе подожгли дверь, это уже страшнее, потому что напугало не только тебя, но и соседей. То есть второе предупреждение серьезнее, чем первое. По идее, третий случай должен быть еще более резонансным…

– Например? – Я заволновалась.

– Ну-у-у… Например, это может коснуться кого-то, кто тебе дорог. Будь у тебя ребенок…

– Тьфу на тебя! – Я рассердилась. – Не надо меня запугивать, мне и так страшновато!

Воображение уже трудилось вовсю, рисуя картину-хоррор «Похищенные мафией». Живописное полотно, выполненное небрежными мазками в самых мрачных тонах, изображало мамулю, папулю и бабулю, прикованных ржавыми цепями к осклизлой стене сырого темного подвала. В правом нижнем углу картины некая личность на редкость отталкивающего вида замешивала в большом корыте цементный раствор, на переднем плане выжидательно поблескивали три железных тазика…

– Не знаю, что с этим делать, – призналась я.

– Если никаких других версий у тебя нет, давай на всякий случай будем считать, что эти предупреждения связаны с нашим расследованием, – предложила Машенька. – Тогда его нужно либо срочно закрыть, либо так же срочно продвинуть и успешно закончить.

– Я за второй вариант.

– Я тоже.

Мы торжественно пожали друг другу руки. Две мужественные девушки, не убоявшиеся угроз и готовые сделать козу козаностре… Я чуть не прослезилась.

– Тогда слушай, что есть у меня. – Машенька полезла в сумочку, достала из нее квитанцию с чеком. – Биоматериалы на ДНК-анализ я благополучно сдала, мало того – дополнительно заплатила за срочность, так что результат будет уже во второй половине дня!

Я посмотрела на часы. Было начало третьего.

Что ж, потерпим.

Томиться в ожидании не пришлось. Коллеги по мне явно соскучились, буквально истосковались, и потянулись один за другим, спеша поделиться кто новостями, а кто работой.

Толстушка Гаянэ, беспощадно затянутая в слишком тесные для нее брюки и блузочку, нависла надо мной, как фигура «Родина-мать». Сходство со знаменитой статуей ей придавали монументальные очертания и серебристо-серый цвет блузки. Та же блузка, впрочем, делала Гаянэ похожей на большого полупотрошеного лосося, если бы только лосось мог встать на хвост и зафиксироваться в этой позе: полы туго натянутой блузочки между пуговками широко расходились, и в отверстиях ярко розовела голая кожа.

– Придумай название для нового курорта, – попросила коллега, в подкрепление просьбы положив передо мной конфетку.

– Я за еду не работаю, – напомнила я, но конфетку взяла.

– А я Броничу скажу, что ты тоже помогала, – сказала хитрая Гаянэ.

– Ладно. – Я развернула конфетку и сунула ее в рот. – И что там, на этом курорте?

– Лечебные грязи.

– Много?

– Полно!

– А еще что?

– Да, в общем-то, больше ничего, практически пустырь, зато отель роскошный…

– «Канава Ресорт энд СПА», – предложила я.

Машенька захихикала и показала мне большой палец.

– Не думаю, что это название понравится собственнику, – засомневалась Гаянэ.

– Не знаю насчет собственника, а в СМИ это название не процитирует только ленивый, так что упоминаний в прессе будет много, гарантирую, – уверенно сказала я и помахала рукой, побуждая Гаянэ сдвинуться в сторону. – Следующий!

– Нужны таблички для детской игровой площадки, – монументальную коллегу потеснил Степа, второй наш редактор-креативщик.

Был он устал, тосклив, небрит, всклокочен и зыркал на Гаянэ недобрым взглядом взмыленной лошади, завидевшей бодро жужжащего овода.

– А в чем проблема? – не поняла я.

– В том, что тексты нужны запретительные и в то же время задушевные. – Степа заклокотал горлом, явно желая плюнуть, но удержался и только нервно сглотнул.

– Дядьмишу попроси помочь, – непрошеной влезла с советом бесцеремонная Машенька. – Запретительно-задушевно – это же его фирменный стиль!

По редакторской прокатились одобрительные смешки. У нашего Бронича действительно есть очаровательная привычка использовать существительные в уменьшительно-ласкательных формах.

Сколько раз я уже слышала: «Инночка, ты уволена без сохранения денежного содержаньица»!

– А что за тексты? – спросила я.

– Вот первый: «Площадка переполнена, новые гости не допускаются до выхода имеющихся», – не скрывая отвращения, прочитал со своего мобильного Степа. – Сказать это надо ласково, человеческим языком, при этом уложившись в пятьдесят знаков с пробелами, потому что большее количество символов читабельным шрифтом на табличке размером А4 не поместится.

– Еще что?

– «Здесь родители оставленных на площадке детей могут выпить чай или кофе» – это для выделенной зоны с кофемашиной. И тут же еще табличка: «Во избежание ожогов и ошпариваний пейте горячие напитки только в выделенной зоне». – Степа зашипел, как будто его тоже ошпарили. – И последнее: «Игровое оборудование неисправно и находится в процессе ремонта».

– Перешли мне, я что-нибудь придумаю, – пообещала я.

Мы со Степой всегда помогаем друг другу. Нам, креативным редакторам, надо держаться вместе в жестоком рекламном мире – плечом к плечу, спина к спине…

Что-то мелькнуло у меня в голове в связи с упоминанием частей тела, какая-то важная мысль…

Ага, вот же она: я совсем забыла попросить Валеру присылать мне записи с той камеры наблюдения, которую он, я надеюсь, успел установить на лужайке!

А ведь сейчас – тут я снова посмотрела на часы – половина третьего, Аннушка уже могла разлить масло – в смысле, маньяк уже мог принести на лужайку колено-другое…

Я задумалась, прикидывая, как мне связаться с Валерой. По всему выходило, что никак, телефон его я не спросила, значит, надо звонить Татьяне Ивановне. Разговор у нас с ней получится интересный и на слух любопытных коллег мало похожий на рабочий, так что звонить из редакторской нельзя, надо дистанцироваться от чутких чужих ушей…

– А чистых чашек не осталось? – громко и с подчеркнутым неудовольствием спросила я Машеньку, сидящую за заборчиком из грязной посуды. – Ладно, я сама помою, на что еще тут годятся университетское образование и многолетний стаж работы…

С чашкой в одной руке и мобильником в другой я вышла из редакторской. Дошла до раскидистого фикуса на развилке проторенных офисных путей – налево туалет, направо лестница, прямо балкон-курилка, – выплеснула в кадку остатки кофе, пристроила на подоконнике чашку, там же присела сама и позвонила маркетологу Сенси-парка.

Татьяна Ивановна по моей просьбе послушно передала трубку Валере – на это ушло пять минут, которые были заполнены цокотом каблуков и призывными выкриками, кои гулкое эхо подземелий искажало так интересно и разнообразно, что казалось, откликаются все, кто угодно: Чубака, Крупская, Ленин с броневика и даже сам броневик – его успешно озвучила металлическая дверь.

Наконец в трубке возник искомый Валера. Просьбе записывать и отправлять мне записи с окололопуховой камеры он не обрадовался – ясное дело, это же лишняя работа, – но я пообещала ему небольшое персональное вознаграждение непосредственно от банка-инвестора, и это решило вопрос.

Мы обменялись контактами, чтобы Валера мог прислать мне видеозапись в ватсап, и на этом распрощались.

Закончив разговор, я обнаружила, что за фикусом переминается нагруженная подносом с грязной посудой Машенька. Тоже, значит, нашла повод выйти из редакторской вслед за мной.

– Я звонила Валере, – начала я, собираясь вкратце пересказать напарнице состоявшийся разговор: вдруг она не все подслушала?

Но Машенька потеснила меня на подоконнике своим подносом и продемонстрировала свой собственный мобильник:

– Пришла эсэмэска из клиники, анализ готов!

– И каков он? – Я вытянула шею.

– Не знаю, не пишут, надо ехать и забирать заключение!

– Тогда живо мой посуду, а потом звони мне на мобильный! – Я быстро сориентировалась и спрыгнула с подоконника. – Я сделаю вид, будто говорю с маркетологом Сенси-парка, и она срочно вызывает нас на совещание к ним в офис!

Через пять минут, талантливо разыграв для коллег мизансцену «Несчастные рекламщики, безжалостно принуждаемые капризным клиентом к срочной встрече на другом конце города», мы с Машенькой покинули «ЭМ БИ СИ».

А еще получасом позже мы получили заключение экспертизы.

Изучив его, Машенька расстроилась:

– Кто бы мог подумать, это совсем разная кровь!

– Кровь двух разных людей, – автоматически поправила я, по неистребимой редакторской привычке добиваясь чистоты и точности формулировки.

– Но как же так? Лоскутик-то был от бельишка злобной бабки – от той самой простыни, в которую убийца завернул труп!

– Предположительно, – сказала я с нажимом. – Это мы с тобой по косвенным данным заключили, что труп покинул место преступления в простыне бабы Тоси.

– А как иначе? Не мог же убийца открыто нести на руках мужика в ярко-зеленых одеждах, уж это точно кто-нибудь заметил бы, у нас тут репетиции гей-парадов не проводят! – Машенька немного помолчала, скосив глаза – не иначе, пыталась представить себе такую картину и реакцию на нее благородной публики, и решительно помотала головой. – Нет, не сбивай меня, я вижу ясно: один мужик ударил другого кастетом, испугался содеянного, выронил или отбросил орудие преступления и убежал, бросив жертву в лопухах. Но потом вернулся за кастетом…

– Так почему же не забрал его?

– Да просто сразу не нашел, а долго шуршать в лопухах побоялся! Поэтому унес с места преступления не кастет, а труп.

– Это чтобы не уходить с пустыми руками, что ли? – пошутила я.

– Это чтобы затруднить работу полиции! – Машенька юмора не поняла и заволновалась: – Ты разве не понимаешь? Если бы на полянке нашли и мужика с разбитой головой, и окровавленный кастет, то сложить одно с другим не составило бы никакого труда, а так – нет тела, нет дела!

Я кивнула – спорить с этим проверенным временем и горьким опытом утверждением смысла не было.

– А поскольку нести тело просто так убийца не мог, он огляделся, стырил простынку, завернул в нее жертву и таким образом мимикрировал – на беглый близорукий взгляд сошел за жениха с невестой на руках, – продолжила Машенька. – Посадил «невесту» в машину, отвез к озеру, там выгрузил и поволок к воде, а простыня зацепилась за колючки…

– Пришлось ее спешно отцеплять, убийца укололся… Точно, это его кровь на обрывке! – дошло до меня. – Маня, так это же какая веская улика! Достаточно будет сравнить кровь подозреваемого с той, что на тряпочке, и мы его уличим!

– Ага, только сначала нужно его найти, этого подозреваемого, – напомнила Машенька. – У нас он есть?

– Нет, – вынужденно признала я.

– Вот то-то и оно, – вздохнула она. – И что мы будем делать?

Я немного подумала и решила:

– Будем работать с тем, что у нас есть.

– А что еще у нас есть? Я имею в виду, кроме кастета, тряпочки и анализа крови на них?

– Про тело в озере ты забыла?

– Мы все-таки будем его доставать? – Машенька поежилась.

– Сами – не будем. Сделаем так, чтобы его достали специально обученные люди. – У меня уже родился план. – Звони Шаляпину, нам понадобится его помощь!

Машенька послушно набрала участкового.

– Девочки, милые! – задушевно молвил Федор наш Иванович, выслушав нашу просьбу и ответив на нее отказом. – Ну, не получится так, как вы хотите!

– Федь, тебе трудно сказать, что ты получил анонимный сигнал? Мол, кто-то позвонил участковому, сообщил о трупе в старом озере и сразу бросил трубку!

Я попыталась надавить на несговорчивого участкового, а Машенька рядом со мной, наоборот, заканючила: «Ну, Феденька, ну, миленький, ну, хорошенький!»

– Да из меня коллеги душу вынут, добиваясь подробностей! – взвыл миленький и хорошенький Феденька. – Какой анонимный сигнал, как именно получен? Если по телефону, то с какого номера? Что за голос – мужской, женский? Почему именно мне звонил, откуда мой номер знает, не с моего ли участка, кто это может быть? Ведь сигнальщик этот анонимный станет первым подозреваемым, и опера его из-под земли выроют! Вы же не хотите, чтобы я вас сдал?

– А ты, Феденька, не хочешь со мной в кино сходить? – Машенька пустила в ход тяжелую артиллерию.

И тем самым навела меня на мысль:

– Я придумала! Вы, ребятушки, пойдете не в кино, а на свидание! В камыши, к тому самому озеру!

Шаляпин в трубке замолчал – не иначе, онемел от неожиданной радости, а Машенька заворчала:

– А чего сразу к тому самому озеру, я как-то не готова к камышам, мы еще толком и не познакомились…

– Уймись, у вас там ничего такого не будет, – успокоила я ее. – Это официальная версия для полиции: вы, двое романтичных влюбленных, уединились у озера и случайно обнаружили труп…

– В воде? – Шаляпин в трубке ожил и проявил типичную полицейскую вредность и дотошность. – Труп же вроде на дне лежит, как мы его обнаружили?

– Повторяю: вы романтичные влюбленные, то есть, другими словами, парочка чокнутых! – Я рассердилась. – Разгорячились, полезли в озеро, резвились там, как игривые дельфины, купались, ныряли – и вуаля, нашли труп!

– Шикарное свидание, – отчетливо вздрогнула Машенька.

– Очень романтичное, – поддакнул ей Шаляпин.

– Вы уже говорите с одинаковыми интонациями, просто идеальная пара! – нажала я. – Короче, что вам так не нравится? Прогуляетесь в экологически чистой местности…

– С канализационными стоками, – пробурчала Машенька.

– Цыц! Я говорю, прогуляетесь, совершите водные процедуры…

– Ты что?! Я не буду плавать с трупом!

– Ты будешь не с трупом, а с Федей! – Я уже почти рычала. – Возьмете с собой воду в бутылке, обольетесь ею, кто там станет разбираться, почему вы мокрые! Зато для полиции все будет выглядеть очень естественно! И, что немаловажно, вы будете присутствовать при извлечении из воды тела и наконец увидите его…

Тут Машенька малодушно проворчала: «Не больно-то хотелось…», а Федя в трубке неожиданно поддержал меня, заметив:

– А потом я смогу узнавать о ходе расследования, мой интерес к нему будет понятен, раз это я нашел труп.

– Мы нашли! – тут же сказала Машенька, продемонстрировав, что желает оставаться в первых рядах.

Придя к консенсусу, мы уже спокойно и деловито обсудили некоторые детали этого плана и договорились привести его в исполнение завтра утром: сегодня Федя был занят до позднего вечера, а найти труп на дне озера темной ночью было бы проблематично.

В романтическое ночное купание с налобными фонарями из снаряжения дайверов полиция, боюсь, не поверила бы…

Дома этим вечером я застала только бабулю и Барни-Гусю. Они были на кухне. Барни-Гуся стоял на задних лапах, бабуля просто на ногах, и оба одинаково задумчиво глядели в распахнутый холодильник. Тот уже протестующе пищал – у нас очень умный холодильный агрегат, – но бабуля не обращала на этот выразительный сигнал никакого внимания.

На секунду я мысленно всполошилась, припоминая, не сунула ли я в холодильник что-то из вещдоков? Что-нибудь вроде окровавленного кастета или отрубленной руки в парчовой манжетке? Это объяснило бы бабулин ступор…

– Что тут такое? – Я подошла поближе и тоже заглянула в холодильник поверх бабулиного плеча и шерстяной макушки собаченьки.

– Полагаю, это наш ужин, – неуверенно предположила бабуля. – Хотя, может, и нет. Выглядит странно…

Она потыкала пальцем в кастрюлю, с которой уже сняла крышку, но постаралась при этом не коснуться ее содержимого. Правильно, я бы тоже такого содержимого не касалась без резиновых перчаток или хотя бы туалетной бумаги! В кастрюле некрасиво бугрилось что-то бурое, скользкое, откровенно неаппетитное.

– Боюсь даже предположить, что это такое, – призналась я.

Бабуля молча показала мне кастрюльную крышку.

На ней розовел аккуратно приклеенный квадратный листочек для заметок, на нем было написано одно слово: «Фляки!»

– Я не знаю, кто они или что они такое, эти самые фляки, но звучит неприятно, – сказала я. – И этот восклицательный знак мне не нравится. Он как бы сигнализирует: обратите внимание, осторожно, угроза, очень опасные фляки!

– Не влезай – убьет, – согласилась бабуля и, наконец приняв решение, плотно закупорила зловещие фляки в кастрюле крышкой и закрыла холодильник. – Не исключено, конечно, что это был наш ужин, но…

– Но лучше мы поужинаем чем-нибудь другим, – договорила я. – Как насчет того, чтобы заказать пиццу?

– Пиццу? Да! – Бабуля обрадовалась, как дитя.

Неутомимый кулинар папуля ревностно следит за тем, чтобы мы не изменяли вкусной и полезной домашней кухне с презренным фастфудом, и бабуле, которая нечасто надолго выходит из дома, крайне редко удается поесть чего-нибудь вредного.

Я ей этого не говорю, но, мне кажется, это высшие силы мстят нашей родной старушке за все те вкусные конфетки, спрятанные от маленьких внуков на недосягаемую для них высоту верхней полки буфета…

Я позвонила в службу доставки и заказала пиццу для нас с бабулей и пару хот-догов для Барни-Гуси – просто потому, что в этом была какая-то ирония и немножко веселого абсурда, а я определенно чувствовала, что мне необходимо встряхнуться. Мне захотелось праздника непослушания и легких безвредных безумств…

А Барни-Гусе очень хотелось на улицу, и он сообщил мне об этом выразительным поскуливанием. Вообще-то, выгул собаченьки был оговорен как папулина персональная обязанность, но из любого правила бывают вынужденные исключения.

Я решила, что не нарушу систему, если один раз выведу песика сама, тем более что мне очень не хотелось убирать за этим песиком, если он не дотерпит до папулиного возвращения.

Памятуя о фиаско с первой прогулкой собаченьки, я надежно пристегнула к ошейнику Барни-Гуси новый кожаный поводок и, наказав тугоухой бабуле не отлучаться из прихожей, чтобы не пропустить появление доставщика пиццы, повела псинку совершать вечерний моцион.

Уже темнело. Двор опустел – и поболтать не с кем… Ноги и лапы как-то сами привели нас к лопуховым джунглям. Там я с удовольствием убедилась, что лупоглазая камера уже висит на столбе, добросовестно таращась в подобие коробочки, образованной сохнущей постирушкой бабы Тоси, машинкой Трошкиной и стеной дома, параллельно которой еще тянулась невысокая шпалера виноградника.

Гуся тут же ринулся в травяные джунгли, канув в зеленя на всю длину поводка, и завозился там… Пожалуй, слишком активно и шумно для штатного процесса опорожнения кишечника? Ой, зря я заказала собачке хот-доги, похоже, у Барни-Гуси и так уже проблемы с пищеварением, вон как у него желудок рычит… Или это не желудок, а сам Барни-Гуся?

Я прислушалось, но в лопухах уже стало тихо. Я удовлетворенно кивнула и деликатно не беспокоила собаченьку минут, наверное, пять… А потом подергала поводок, и он послушно приполз ко мне дрессированной змейкой – некомплектный, уже без ошейника и песика в нем!

– Барни! – позвала я, моментально начиная паниковать. – Гуся!

– Да вы совсем с ума посходили, гусей тут пасти?! – сердито изумилась баба Тося, распахивая свое окно.

Лучше бы она выглянула в него пятью минутами ранее – может, увидела бы, что случилось с моей собачкой!

На этот раз сорваться с поводка пес не мог: ремешок был крепкий, кожаный, со стальным карабином, отцепить который от кожаного же ошейника даже сильными и ловкими человеческими руками было делом не простым.

Рывком подтянув к себе поводок, я рассмотрела его дальнюю оконечность. Никакого карабина там уже не имелось, ремешок был косо обрезан чем-то острым. У меня сперли собаку!

Намотав поводок на руку и прихватив конец его так, что получилось подобие кожаного хлыста, вооруженная и очень злая, я в три прыжка переместилась в коридорчик между стеной и виноградником. Там никого уже не было – ни Барни-Гуси, ни его похитителя, только выдающийся бабы-Тосин бюст нависал сверху, как двояковыпуклый потолок, и волновался в такт соседкиным репликам:

– Это кто тут опять? А ну, пошли вон отсюда!

Я молча промчалась по бетонной дорожке отлива сначала в одну сторону, потом в другую. В момент, когда я пробегала под окном бабы Тоси, по моему плечу чувствительно съездила пластмассовая выбивалка для ковров, но и тогда я смолчала и только еще ускорилась.

Барни-Гуси нигде не было видно. Во дворе, где меня уже не слышала драчливая баба Тося, я в полный голос поаукала собаченьку, называя ее и Барни, и Гусей, и Гуссейном, и Барнабасом, но в качестве отзыва дождалась только исполненного подозрения вопроса:

– И кто все эти мужики?

Из сумрака в светлый круг фонаря, под которым я встала, чтобы призываемый Барни-Гуся-Гуссейн-Барнабас меня сразу увидел, шагнул Денис Кулебякин с Барклаем на поводке.

– Дениска! – Я бросилась к милому. – У меня пропала собака!

Мой любимый майор моментально подобрался. Это сообщение о найденной в кустах мертвой голове он мог не принять близко к сердцу, а новость о пропаже песика произвела на него должное впечатление. Любители собак – они всегда друг друга пони– мают…

– Дай сюда. – Денис отнял у меня ремешок и внимательно рассмотрел его. – Интересный срез, весьма характерный… Похоже, поводок обрезали заточкой.

– Чем? Я тебя не понимаю!

– И слава богу, еще бы ты понимала воровской жаргон! Заточка – это самодельное холодное оружие в виде заостренного стержня, типичное тюремное рукоделие, для изготовления заточек используется любой подходящий доступный предмет: ложка, отвертка, напильник… Вот это, похоже, была заточка из гвоздя. – Денис сокрушенно покачал головой. – Опасная вещь, между прочим, а спрятать ее на себе просто раз плюнуть, можно даже в грубый шов на штанах затолкать, как в ножны… Инка, с кем ты связалась?!

– Ни с кем я не связывалась, ничего такого не делала, просто гуляла с собакой, а ее у меня кто-то нагло украл! – Тут я вспомнила, что Денис сказал про тюремное рукоделие. – То есть можно предположить, что Барни-Гусю похитил какой-то тип с криминальным прошлым? Матерый рецидивист?!

А тут мне кстати вспомнилось, что слово «рецидивист» происходит от латинского «повтор», и я вдруг осознала:

– В самом деле! Это ведь уже второй раз, когда наше семейство теряет собаку! Что, если эти случаи связаны?!

– Ну, если говорить о связанных случаях, то я бы на твоем месте подумал о том, что заточкой из гвоздя чрезвычайно удобно пробивать автомобильные колеса, – подсказал любимый. И, поскольку вид у меня, наверное, сделался чрезвычайно ошарашенный, милый ласково, но крепко взял меня под локоток. – А пойдем-ка, поговорим…

– А как же Барни-Гуся? – Я вырвалась. – Его нужно искать…

– Где ты его сейчас будешь искать? – Кулебякин развел руками, как бы указывая на окружающую темень. – Думаешь, злоумышленник обрезал поводок только для того, чтобы освободить твою собаку? Зачем? Чтобы выпустить домашнего пса на волю?

– Чтобы сделать третье предупреждение, – прошептала я. – О боже! А ведь Машенька так и говорила – на этот раз могут пострадать мои близкие!

– Твои близкие – это мы! – донеслось из темноты, и в круг света под фонарем нога в ногу шагнули папуля с мамулей.

На маме были красное платье и белая шляпа, украшенная алыми маками, папуля щеголял в летних брюках и белоснежной сорочке, рукава которой он начал заворачивать, едва увидев мои слезы:

– Так, в чем дело, я не позволю обижать мою девочку!

– Ваша девочка сама кого угодно обидит, – наябедничал старшему по званию майор Кулебякин. – Похоже, на этот раз она наступила на мозоль какому-то мелкому жулику!

– На какую мозоль? – не понял папуля.

– Какому жулику? – спросила мамуля.

– А почему обязательно мелкому? – возмутилась я.

– А потому, что все выходки такие… – Денис пощелкал пальцами, подыскивая нужное слово. – Сявские!

– Какие? – Я нахмурилась. – Это снова воровской жаргон?

Мамуля, проворно потыкав пальчиком в свой смартфон, с выражением прочитала с него:

– «Сявка – начинающий, неопытный мелкий воришка, вор-подросток, не пользующийся авторитетом»… Дюша! Я думала, что ты уже вышла из того возраста, когда домашних девочек тянет к плохим парням!

– Я даже не знаю, что на это сказать, – пробормотала я, покосившись на своего милого. Полицейский майор – это хорошая компания для домашней девочки? – Но сейчас совершенно неважно, к кому меня тянет! Важно, что у нас опять нет собаки!

– А куда делся Гуся? – Папуля заозирался.

– Его украли! Срезали с поводка и увели!

– Ё-моё! – охнул папуля. – А Зяма с Аллой завтра будут звонить нам по скайпу!

– Это что-то невероятное. – Мамуля, большой спец по стройным сюжетам, сняла шляпу и потерла лоб. – Мы теряем уже вторую собаку, это не может быть случайностью. Что случилось, с чего вдруг этот ажиотажный спрос на спаниелей? Объявлен кастинг на роль Муму с гонораром в валюте? Или, как в мультике про далматинцев, злая тетка хочет черно-белую собачью шубу?

– Или корейские мигранты активно готовят мясные блюда национальной кухни? – предложил свою версию папуля.

– Да чушь это все, – отмахнулась я от всех родительских версий разом. – Думаю, прав Денис: есть какая-то зараза, которой нравится мне пакостить. Пробитые колеса, подожженная дверь, украденная собака – все это выходки одного плана…

– А что про дверь, я не понял? – напрягся Кулебякин.

– Потом расскажу, – пообещала я. – Сейчас давайте займемся собакой. Денис, ты можешь хоть раз в жизни использовать служебное положение и объявить нашего Гусю в розыск?

– Собаку?!

– А чем тебе собака не человек?! – Я незаметно подпихнула ногой Барклая, и тот гулко гавкнул, веско поддержав меня. – Наври, что это особо ценная собака, какой-нибудь суперпризер всех возможных соревнований, наследный принц – сын короля всех спаниелей…

– Любимый пес президента, – подсказала мамуля.

– У нашего президента любимый пес – лабрадор, – напомнил Денис.

– А это любимый пес не нашего президента, – уперлась наша писательница. – Американского или какого-нибудь еще! Кто там у нас сейчас с визитом, есть же какой-нибудь президент или хотя бы премьер-министр, пусть это будет его четвероногий друг!

– Собаку президента небось с вертолетами искать будут, – задумчиво прищурилась я. – Полицию, армию, МЧС – всех под ружье поставят…

– Я подумаю, что можно сделать, – сдался Кулебякин и отошел от нас – канул во тьму, на ходу доставая из кармана мобильный.

– А мы сейчас напишем и расклеим листовки с фотографией Гуси, это раз, потом я позвоню знакомым ребятам на радио и Максиму Смеловскому на ТВ, это два…

Взяв папулю и мамулю под локти, я потащила их к подъезду.

Пришла пора активных действий, теперь никто не мог остаться в стороне.

Пятница

Организация широкомасштабной поисково-спасательной операции затянулась до глубокой ночи, а рано утром меня вырвал из тяжелого сна не будильник, как обычно, а телефонный звонок.

Мучительно жмурясь, я с трудом разглядела на дисплее мобильника имя той гнусной личности, которая организовала мне досрочный подъем: это была Машенька.

– Мало тебе трех медведей, девочка? – плаксиво пробурчала я в трубку. – Некого больше поизводить?

– Ты там пьяная, что ли? Какие медведи?

– Бурые, сказочные, – уточнила я, длинно зевнув. – Лежат себе в кроватках…

– Инна, доброе утро! – Голос в трубке сменился с женского на мужской. – Прошу прощения за ранний звонок, но ты сама просила держать тебя в курсе. Так вот, докладываю: мы выдвигаемся на позицию. Уже подъехали к озеру, сейчас запаркуем машину и пойдем к воде.

– Уже?! – Я посмотрела на часы: было шесть с минутами. – Вы что, с ума сошли, начинать операцию «Романтик тет-а-тет» в такую рань? Это же абсолютно неправдоподобно, никто не ходит на свидания в шесть утра!

– Но мне же к девяти на работу, и я не могу опаздывать! – ответил на это наш доблестный участковый.

Я только вздохнула:

– Ладно, рассказывайте мне, что там у вас происходит.

Я улеглась поудобнее и приготовилась слушать прямую трансляцию.

– Ну, прямо сейчас мы идем по дороге к озеру, – бодро сообщила Машенька, вернув себе телефон. – Вокруг никого, пусто, тихо, только уточки крякают. Небо розовое, легкий ветерок, еще не жарко…

– Лирические подробности можно опускать, – пробормотала я и ущипнула себя, чтобы не уснуть под уютное журчание звонкого девичьего голоса. – Сообщай то, что имеет отношение к делу… К телу…

– По делу – Федя взял с собой удочку. Это же не покажется странным, правда?

– Шесть утра, озеро, удочка – все логично, – согласилась я. – Тогда ты, типа, самоотверженная девушка, готовая разделить увлечение любимого мужчины рыбной ловлей, прекрасная легенда… Надеюсь, вы взяли ведерко для улова и накопали червяков?

– Еще и червяков?! Мало мне трупа! – Машенька возмутилась. – Мы же не будем на самом деле тут рыбу ловить! Удочка нужна, чтобы пошарить ею в воде! Согласись, было бы странно, если бы Федя на романтическое свидание с девушкой принес крепкую палку.

– Еще как странно! – согласилась я. – Коллеги однозначно записали бы его в импотенты-извращенцы.

– Я все слышу! – донесся до меня приглушенный голос Шаляпина.

– Надо предупреждать, когда включаешь громкую связь, – пробормотала я. – Короче, что там у вас?

– Мы на месте, – доложила Машенька. – Федя разворачивает туристическую пенку, это будет как бы наше ложе, сейчас мы разденемся, подожди, мне придется положить телефон…

Трубка неинформативно зашумела, под треск и шорох в ней я снова задремала и, видимо, что-то пропустила.

Проснулась от громкого «Ай!».

Вскинулась:

– Что? Труп?!

– Да нет, пока живой, – ответила Машенька.

– Как это – живой? После двух суток под водой?!

Спросонья я ничего не понимала. Кого там стукнули на нашей клумбе, Ихтиандра?!

– Я про Федю говорю, это он пока живой, – досадливо объяснила Машенька. – Только пятку поранил – наступил босой ногой на стекло. До крови порезался! Зато теперь никто не удивится, что он в воду полез – надо же рану промыть…

– Это не романтическое свидание, это триллер какой-то, – посетовала я. – Скажи Феде, чтобы не топтался там своей порезанной ногой: оставит кровавые следы – осложнит работу опергруппе!

– Он это знает и прыгает на одной ноге, опираясь на удочку, – успокоила меня Машенька. – Довольно ловко пры… Тьфу ты! Допрыгался!

Даже на расстоянии мне слышен был треск и плеск.

– Федя свалился в воду? – догадалась я. – Ну, теперь не придется объяснять, с чего это он шарил в озере своей удочкой, обычно-то ее по-другому используют.

– Мне нравится твой оптимизм, ты во всем находишь положительные моменты, – похвалила меня Машенька.

– И ты находи, – посоветовала я. – Хотя нет, сейчас не до моментов, найдите лучше труп.

– И о лучшем у тебя очень, очень необычное представление… Ох!

Снова плеск и треск.

– Он опять упал в воду?! – Я очень жалела, что не вижу происходящее своими глазами. Похоже, у озера разворачивалась классическая французская комедия.

– Наоборот! Он что-то тянет из воды!

– О? Тятя, тятя, наши сети притащили мертвеца?!

– Ну, сети какие-то точно имеются… А, это же драная простыня!

В голосе Машеньки зазвенело ликование. С такой радостью не приветствовала бы пропавшее постельное белье даже его законная владелица.

– А в простыне что?! – Мне остро не хватало добросовестного детального комментария, как на футбольном матче.

– То!

– Оно самое?

– Да! Есть! Нашли!

– Отключайся, – скомандовала я, хотя мне очень хотелось продолжить участвовать в происходящем хотя бы дистанционно. – Теперь пусть Федя звонит в полицию, а ты готовься изображать испуг и шок, да постарайся, а то сейчас у тебя голос ненормально радостный…

– Я буду скорбной, как вдовица! – задорно пообещала мне Машенька и отключилась.

Было шесть двадцать пять. Я понимала, что следующий наш сеанс связи состоится уже после того, как приедет и отработает свою программу опергруппа, то есть не скоро. Воображение мое одну за другой рисовало картинки с озером, мне страшно хотелось знать, что там теперь происходит, и снова уснуть не получалось никак.

Что ж, имело смысл отвлечься, переключившись на другое дело, и у меня как раз было еще одно такое, тоже детективное: связанное с поисками Барни-Гуси.

Закружусь-ка я в вихре собачьего вальса!

Ночью мы с папулей прошлись по микрорайону и расклеили на столбах и заборах объявление о пропаже нашего четвероногого друга. За помощь в поисках собаки мы обещали вознаграждение, так что можно было не сомневаться, что звонки будут, но пока указанный для связи домашний телефон молчал.

В эфир местного радио и телевидения объявление уже, наверное, вышло – мой верный друг Макс Смеловский обещал, что поставит его в шестичасовые выпуски, – но редакции, куда будут звонить отзывчивые радиослушатели и телезрители, начнут работу только в девять утра.

Это не значило, что до тех пор совсем ничего нельзя сделать. Я подумала, что будет нелишним съездить к бывшему хозяину Барни-Гуси, как там его? Дмитрию.

Что ни говори, а переход собаченьки из-под его юрисдикции под нашу, семейства Кузнецовых, был осуществлен не вполне легитимно.

Да, я купила собаку за две тысячи рублей, но у кого? У алчной соседки, подобравшей пса в отсутствие настоящего хозяина. Что, если он вернулся, с потерей своей собаки не смирился, стал ее искать – и нашел?

Это было не так уж сложно, ведь у соседки имелся номер моего мобильного, а по нему при наличии определенной ловкости или известных связей можно «пробить» владельца и узнать его ФИО и адрес.

Кстати, а ведь соседка говорила, что этот Дмитрий сидел! Если у него криминальное прошлое, то можно предположить, что это именно он срезал песика с поводка тюремной заточкой!

Я потихоньку, чтобы не разбудить переволновавшихся и намаявшихся родных, выпила кофе, собралась и поехала к уже знакомому мне «немецкому» дому.

Адрес я помнила, и квартиру домомучительницы нашла легко, но беспокоить эту даму не стала. Она небось даже за нехитрую информацию запросит денег, и еще не факт, что скажет правду!

На лестничной площадке было всего две квартиры.

Я рассудила просто: домомучительница живет справа, значит, ее сосед Димка – слева. Определившись с квартирой, я внимательно, как настоящий сыщик, рассмотрела ее наружную дверь и ближние подступы к ней.

Определенно, в квартире жил собачник. Об этом говорили следы грязных лап на полотне двери, которую, наверное, отродясь никто не мыл, и отчетливый запах собачьей шерсти, исходящий от коврика.

Я чуть сдвинула его с места ногой и кивнула своим мыслям: ну, точно, из-под коврика давненько не выметался мусор, частично состоящий из черно-белой шерсти. То есть Барни точно жил именно в этой квартире. И хозяин его совершенно определенно не великий аккуратист.

Я приблизила ухо к двери и вдумчиво послушала тишину за ней. Тишина была плотная, ватная, неживая – не такая, как в доме, где есть люди. Утро уже покатило по накатанной колее, был тот час, когда граждане стряхивают с себя сон, зевают, шаркают тапками, пускают воду в ванной, включают голосистые чайники и бренчат посудой.

«Но не всем же нужно на работу к девяти», – напомнил мне внутренний голос.

Это было справедливое замечание. Вероятность того, что Дмитрий просто спит, не исключалась. Я посмотрела на часы, решила, что восемь двадцать – вполне подходящее время для начала нового дня, и придавила кнопку звонка.

За дверью раздался мелодичный перезвон, имитирующий перебор гаммы. Я прослушала этот музыкальный фрагмент от первой ноты до последней, выждала с полминуты и повторила нехитрое упражнение. Опять послушала ватную тишину. Предположила, что гамма на рояле – слишком изысканный и деликатный экзерсис, и добавила к нему соло на барабане, постучав в дверь сначала костяшками пальцев, а потом и вовсе кулаком.

– Грюк, бряк, звяк! – произнесла, открываясь, дверь рядом.

– Шо надо? – предсказуемо послышалось с соседского порога.

– Доброе утро! – Я развернулась к высунувшейся на площадку домомучительнице.

Выглядела она сокрушительно: в чем-то ярко-розовом с кружевами и с огуречными кружочками на глазах.

– Опять ты? – сняв и тут же схрупав овощную нашлепку с одного ока, сразу же узнала меня домомучительница. – Шо ты трезвонишь, нет там никого!

– А Дмитрий?

– А тю-тю Дмитрий! Смылся в неизвестном направлении!

– Давно?

– Да вот с тех пор, как ты приходила, не появлялся. А шо? Небось две тыщи за собаку вернуть хочешь? – Домомучительница сняла огуречный кружок со второго глаза, с удовольствием сжевала и его, смерила меня взглядом с пяток до макушки и помотала головой. – Даже не надейся, Димка такие деньжищи даже за своего любимого бобика не отдаст, он жлобяра редкий!

– Тут, видно, инфекция какая-то, – пробормотала я, имея в виду, что с кем поведешься, от того и наберешься: небось соседушка частенько являла этому Димке примеры редкого жлобства.

– Какая инфекция? Шо, думаешь, он заболел? – Домомучительница шагнула было на площадку и тут же отступила назад в квартиру. – Да нет, поскребся бы уже в стенку, если б слег, да и врача на дом вызвать ума бы хватило, не полный ж идиот. А если б помер, так завонялся бы уже, сколько дней-то прошло…

«Душевнейшая женщина!» – саркастически восхитился мой внутренний голос.

– А шо собака, сдохла? – спросила соседка, очевидно, продолжая ворочать в голове мысли об инфекции.

– Да нет, жива-здорова!

– Ну, так тогда и не выдумывай тут, слинял куда-то Димка, и ты тоже давай, линяй, иди отсель, нечего добрых людей беспокоить! – Домомучительница захлопнула свою дверь и с грохотом и лязгом закрыла ее на замки и запоры.

Я медленно пошла вниз по лестнице, соображая на ходу: соседка в своеобразной людоедской манере поинтересовалась судьбой собачки, значит, пропавший Барни-Гуся тут не появлялся. А хозяин его исчез с концами сколько-то дней назад, следовательно, я напрасно заподозрила его в том, что это он умыкнул у меня песика… И все же имело смысл поискать Барни-Гусю в окрестностях: вдруг он бродит где-то поблизости, ищет дорогу к родному дому…

До начала моего рабочего дня оставалось полчаса. Я прикинула, что на дорогу до офиса мне понадобится минут пятнадцать, значит, еще четверть часа можно потратить на прогулку по микрорайону. Совсем рядом виднелся какой-то зеленый массив, а утренний моцион в лесистой местности прочно ассоциировался у меня с выгулом собаки, поэтому я решительно направилась в этот парк или сквер.

Шла я быстро, внимательно осматриваясь и время от времени покрикивая: «Барни! Барни! Ко мне!» То есть была слишком занята, чтобы выловить из подсознания увертливую мысль, которая шмыгала там темной тенью, омрачая мне светлую радость от незапланированной прогулки.

А она получалась приятной: было неожиданно здорово бодрым спортивным шагом пройтись по тенистым аллеям старого парка. Он еще пустовал, я встретила только пару резвых бегунов в яркой спортивной форме и хмурого спросонья мужика с собакой на поводке, да еще на лавочке у пруда кто-то спал, завернувшись в старый драный плед, – мужчина или женщина, я не разглядела, да и не присматривалась.

Взгляд мой шарил по газонам и кустам, не поднимаясь выше уровня колена: я же собачку искала, а не слона.

Поиски щедро дарили мне маленькие приключения. Один раз, обнадеженная громким шуршанием, я сошла с дорожки и за стеной самшита попала под рассеянную струю поливалки. Потом, заметив в клумбе черно-белую шкуру, оцарапала руки розами и чуть не поймала кота – благо, он вовремя подал голос и громким протестующим мявом ясно дал понять, что не является искомой собачкой.

Подмоченная и поцарапанная, я уже решила, что с меня хватит, и повернула обратно, направляясь к оставленной во дворе у «немецкого» дома машине. И вдруг услышала позади восторженный взвизг и мягкий топот!

Едва успела обернуться – и черно-белый меховой ком мячиком врезался в меня в высоком прыжке!

– Гу… Гу? – немым Герасимом загукала я, не успевая выговорить «Гуся», потому что приходилось уворачиваться от мокрого шершавого языка и отплевываться от лезущей в рот собачьей шерсти.

Барни-Гуся радовался нашей с ним встрече так бурно, словно я действительно была Герасимом, а он – Муму, чудом спасшейся от неминуемой гибели.

Я чуть не расплакалась от умиления и совершенно не ожидала, что у кого-то эта трогательная сцена вызовет приступ агрессии, но увы! Люди так жестоки!

– Стоять! – рявкнул кто-то. – Сидеть!

– Сидеть – это, наверное, тебе. – Я посмотрела на Гусю, потому что оглянуться на вопящего грубияна было страшновато.

– Руки за голову! – грубый голос приблизился.

– А тебе, наверное, лапы, – шепотом сказала я собачке.

– Вставай!

Мы с Гусей встали вместе – я держала его на руках.

– Нахимов, возьми собаку.

Бегун в оранжевых трусах забрал у меня вырывающегося Гусю. Другой, в тугих салатовых рейтузах, заломил мне руки за спину.

– Совсем распоясались зожники! – возмутилась я. – Отдай собаку, принц гадский!

– Чего это я принц? – опешил бегун в оранжевом.

– Того, что у тебя штанишки буфами! – Я разозлилась, и меня понесло: – Это моя собака, я ее законная хозяйка!

– Еще лучше, – порадовался бегун в салатовом. – Не наркоша, значит, а дилер!

– Чего?! Какая наркоша, какой дилер? Говорю вам, это моя собака, я ее вчера потеряла и вот нашла!

– Ага, судье это расскажешь.

На запястьях у меня защелкнулось что-то холодное. Блин, меня заковали?!

Я недоверчиво оглянулась на типа в зеленых рейтузах.

– Слушайте, а вы вообще кто?!

– Вообще – полиция, а в частности – я лейтенант Морозов из управления по контролю за оборотом наркотиков. Все, двинулись, там поговорим!

И меня повели, а Гусю понесли. Добродушный и незлопамятный песик уже перестал вырываться и даже норовил лизнуть кирпичный подбородок типа в оранжевых труселях, я тоже не сопротивлялась, ошеломленная происходящим.

Это что же такое Кулебякин наплел своим коллегам и смежникам, что в поиски нашей собачки активно включился даже наркоконтроль?! Чей, он сказал, этот четвероногий друг? Колумбийского наркобарона?!

– А у нас, как у задержанных, есть ведь право на защитника? – спросила я, безропотно топая по парку в на редкость странной компании: два потных мужика в трусах, один веселый песик, ну и я сама, поцарапанная, мокрая и в наручниках…

– А как же.

– Отлично!

Я точно знала, кому позвоню первым делом. Ну, Кулебякин, ты попал!

Мы вышли из парка с другой стороны – не там, где я оставила «Пежо». И, уже отъезжая в полицейском транспорте, я поймала за хвостик ту мысль, которая тенью шмыгала у меня в подсознании, и наконец сообразила, что меня задержали в том самом парке, где подобрала своего Гуссейна Алка Трошкина.

– На выход!

Дверь-решетка открылась – я поняла это по металлическому лязгу, но даже не шелохнулась и не открыла глаз. Зря, что ли, я битый час изображала тут томную обморочную деву, а до этого еще час копировала княжну Тараканову с известной картины? Ну, с той, где безвинно приговоренная красавица готовится принять мучительную смерть в каземате Петропавловской крепости? Пусть мои тюремщики видят, как я страдаю в узилище!

– Инка, хорош придуриваться, выходи! – потребовал звенящий от скрытого гнева знакомый голос.

Я открыла один глаз и простонала:

– Кулебя-а-акин…

– Он самый. Ин, ты хочешь тут задержаться?

Задерживаться «тут» я не хотела нисколько, поэтому быстро отмерла, встала с лавки и вышла в коридор, к дожидающемуся там Денису. Ничего, я ему еще устрою представление на дому, он в полной мере прочувствует мои нечеловеческие муки. Я просидела за решеткой два часа! Правда, наручники с меня сняли и даже дали попить воды.

– Идем. – Милый крепко взял меня за руку и повел по коридору. – И, пожалуйста, молчи и не обзывай полицейских при исполнении гадами.

– Я не говорила, что он гад! Я сказала, что он принц гадский, а это, согласись, скорее комплимент, чем оскорбление!

Кулебякин остановился и посмотрел на меня с такой тоскливой обреченностью во взоре, что я подумала: вот с кого сейчас можно было бы писать княжну Тараканову, Денису эта роль удается лучше, чем мне.

– Я просил помолчать. Можно, а? – Он закатил глаза и страдальчески пробормотал: – Вот за что это мне?

С большим-пребольшим трудом я удержалась и ничего не сказала. Так и быть, помолчу. Пока. А потом все ка-ак выскажу…

До боли стискивая мою руку, Кулебякин вывел меня на свет божий и весьма непочтительно затолкал в свою машину.

– А где это мы? – спросила я, сквозь стекло оглядев просторный двор, окруженный бетонным забором и заставленный автомобилями с мигалками, полосками и выразительными буквами.

– Там, где тебе быть не нужно, – отрезал Денис и резко стартовал, едва не зацепив слишком медленно поднимающийся шлаг– баум.

– А куда мы едем?

– Домой.

– Я буду под домашним арестом?

Кажется, Кулебякин зарычал, но внятного ответа я от него не дождалась.

– Отлично. Будем играть в молчанку. – Я скрестила руки на груди и закрыла глаза.

Ну как закрыла? Смежила веки, но смотрела сквозь ресницы и видела, что Денис поглядывает на меня в зеркало глазами княжны Таракановой.

Мы немного покружили по городу, потом где-то остановились, Кулебякин сказал:

– Сиди и жди, – и ушел за очередной шлагбаум.

Я тут же открыла глаза, но мне из машины видна была только длинная сплошная стена, проем со шлагбаумом и угол стеклянной будки казенного вида.

Минут через десять милый вернулся – я спешно зажмурилась и опять изобразила свою вариацию зловещей аллегорической фигуры «Слепая Фемида готовится всех покарать» – и, распахнув заднюю дверцу, забросил мне что-то верткое, шерстяное.

– Гуся! – обрадовалась я. – Тебя тоже выпустили!

– Под мое честное слово, – буркнул Денис и вслед за собачкой бросил мне еще сумку, с которой разлучили меня его коллеги.

Я сразу же проверила ее содержимое – ничего не пропало, вытащила мобильник и обнаружила три пропущенных звонка и одно новое сообщение в ватсапе.

Названивала мне Машенька. Я набрала ее номер и услышала:

– Куда ты пропала?!

– В полиции была.

– И ты тоже?!

– Так. О моих приключениях я расскажу тебе позже, ты говори, что у вас?

– У меня окрошка на кефире, у Феди бефстроганов с пюре, тебе что-нибудь заказать? Мы в кафешке у офиса, давай, подваливай, у нас не телефонный разговор.

– Мне тоже окрошку и бефстроганов, – попросила я, сглотнув слюну.

Получилось шумновато, Кулебякин обернулся и наконец-то проявил сочувствие:

– Голодная?

– Очень! – Я сделала жалобную мордочку. – Давай не сразу домой, сначала к нашему офису! Там мне уже обед заказали…

– Кто это кормит тебя обедом? – Денис нахмурился и без дополнительных уговоров взял нужный курс.

При виде Машеньки и Шаляпина, расположившихся за столиком на летней веранде кафе, мой ревнивый милый расслабился и пошел искать официанта, чтобы сделать заказ и для себя.

– Так, быстро, пока майор не вернулся, рассказывайте! – потребовала я, проводив взглядом удаляющегося Кулебякина.

– Федя, тогда давай ты, я быстро не смогу, – самокритичная Машенька передала слово участковому.

– Полиция приехала, тело достали, осмотрели и опознали, – действительно, быстро доложил Шаляпин и снова взялся за отложенную было вилку.

– Как – опознали? Вот так сразу? – Я искренне удивилась. – Убитый, что, был какой-то известной личностью?

Кого же это грохнули на нашей клумбе, если его даже полицейские в лицо знают? Вроде все артисты из сериалов про улицы разбитых фонарей, ментов и Каменскую живут не в нашем городе, а в столице…

– У нас полиция сейчас прогрессивная, оказывается, – с удовольствием объяснила Машенька. – У них с собой был планшет с подключением к интернету и специальной программой с доступом к базе. Они труп сфотографировали, фотку в программу загрузили – и сразу нашли соответствие. Наш парень по малолетству сидел за кражу, потом с наркотой баловался, вроде даже сам какой-то дурью приторговывал – были насчет него такие подозрения, хотя с поличным его не брали.

– То есть можно сказать, что наше дело закончено? – Я обрадовалась, что вот-вот получу гонорар. – Надо было выяснить, кто убит, и мы это выяснили!

– Вообще-то, мы еще хотели выяснить, кто его убил, – напомнила Машенька.

– Тебе с деньгами расставаться не хочется или с интересной жизнью сыщицы? – прищурилась я. – Все, частная детективная лавочка закрывается, толкаться локтями с полицией нам не с руки, дальше уже без нас выяснят, кто грохнул этого… Как его звали-то?

– Дмитрий Васильевич Бобров, одна тысяча девятьсот девяностого года рождения, русский, бессемейный, проживал по адресу: улица Танкостроительная, дом 29, квартира пятнадцать, – бойко отбарабанил Шаляпин, сверившись с извлеченной из кармана бумажкой.

– Кто проживал, где проживал, почему в прошедшем времени? – неслышно подошедший Кулебякин профессионально выхватил главное.

Я посмотрела на него, потом опять на Федю, нервно сглотнула и севшим голосом попросила:

– Повтори…

– Дмитрий Васильевич Бобров, тысяча девятьсот девяностого года рождения, проживал…

– В немецком доме, – договорила я сама. – На третьем этаже, по соседству с теткой-домомучительницей!

– Таких подробностей не знаю. – Участковый, кажется, малость огорчился.

– Зато я знаю! – Я вскочила и снова села на стул. – Вот это да! Вот это номер!

– Кажется, я пропустил что-то интересное. – Кулебякин переставил пластмассовое кресло так, чтобы хорошо видеть мое лицо, сел и скрестил на груди руки. – Расскажешь, милая?

Я немного помолчала, собираясь с мыслями, и помотала головой.

– Нет, сначала давай ты! Почему меня задержали в парке?

– Потому что ты объявила себя хозяйкой собаки, на которой у ребят из наркоконтроля была ориентировка, – объяснил Денис.

– Я думала, это ты им что-то такое наплел, чтобы они нашего Гусю искали!

– Ты что? – Милый покрутил пальцем у виска. – Я просто попросил дежурного по городу проинформировать постовых. А у наркоконтроля конкретная ориентировка была на собаку, которая покупателям дозы доставляет.

– В зубах приносит? – заинтересовалась Машенька.

– Да нет, там не того объема грузы, чтобы в зубах их носить, – усмехнулся Кулебякин. – Разовая доза – это маленький пакетик, его легко спрятать в траве, в дупле, в щели каменной кладки, а хозяин той собаки додумался делать закладку в собачьем ошейнике. Пес у него, говорят, невероятно добродушный и милый, идет к любому, кто позовет, легко позволяет себя гладить и чесать… Короче, идеальная схема.

– Убиться медным тазом… – пробормотала я.

– А злая бабка тут при чем? – напряглась Машенька, у которой мой фигуральный таз по понятным причинам четко проассоциировался конкретно с бабой Тосей.

– Да тут все при чем-нибудь, в том-то и дело. – Я еще немного подумала – мне уважительно не мешали, только Кулебякин начал барабанить пальцами по подлокотнику кресла. – Так! Кажется, я все поняла и могу разложить по полочкам!

– В морге? – съязвил Денис.

– Будешь мешать – ничего не скажу! – пригрозила я, и он вскинул руки, сдаваясь. – Так вот, следите за ходом моей мысли, я постараюсь рассказать все с самого начала…

– Вначале было слово, – опять съязвил неугомонный Кулебякин.

– Вначале был собачий лай, – возразила я. – Все началось с того, что Дмитрий Бобров привлек к неправедному делу распространения наркотиков своего спаниеля Барни. Некоторое время придуманная им схема работала, причем настолько хорошо, что ею заинтересовались и ребята из наркоконтроля, и – я так думаю, это мое предположение! – конкуренты. Кому-то Дмитрий сильно помешал, и этот кто-то предъявил ему претензии. Наверное, потребовал, чтобы Бобров прекратил свою деятельность или убрался с территории, на которой работал его конкурент.

– Назовем его Дилер, – предложила Машенька.

– Пусть будет Дилер, – согласилась я. – Бобров, я думаю, сворачивать прибыльный бизнес не хотел, но тут случился критический сбой: пропал его пес Барни. Отнес очередному клиенту в парке дозу, а к хозяину не вернулся. А почему?

– Не выдержал гнусной эксплуатации и сбежал? – предположил Кулебякин.

– Нет, его просто увидела Трошкина! Это моя лучшая подруга, жена брата и хозяйка желтого «Пежо», – объяснила я Машеньке и Феде. – Алка у нас до безобразия жалостлива. Она решила, что милый песик потерялся, и увезла его к себе домой.

– На приметном желтом «Пежо», – заметила Машенька, явно уже догадываясь, что к чему.

– Точно! – кивнула я. – Бобров терять такую ценную собаку не хотел, он отыскал «Пежо» – у нас в городе, чтобы вы знали, всего одна такая машинка и есть, и потом слонялся у нашего дома, высматривая своего пса. А тот как раз сбежал от нового хозяина – папули – и тоже бродил по окрестностям, так что в итоге они встретились – Бобров и его Барни. Казалось бы, случился хеппи-энд, но…

– Но? – эхом повторил Шаляпин.

– Но тут Боброва с Барни нашел Дилер. Уж не знаю, хотел ли он отнять полезную собачку, гнал ли Дмитрия с чужой территории – так или иначе, а между ними произошла ссора с руганью и дракой. Случилось это все в укромном местечке на задворках нашего дома – на той самой лопуховой поляне под окном бабы Тоси. Дилер пустил в ход кастет, Бобров стал трупом, а пес снова убежал и сумел найти дорогу обратно в немецкий дом на улице Танкостроительной!

Я победно оглядела задумчивые лица благодарных слушателей, взяла ложку и с аппетитом съела свою окрошку. Хорошо, что она и так была холодная – не остыла за время моего рассказа.

– Надо бы эту информацию довести до следователя. – Шаляпин посмотрел на Кулебякина.

– Доведем. – Денис поднялся и отошел на край веранды, на ходу вытаскивая из кармана телефон.

– Не волнуйтесь, он придумает, как это сделать правильно, у моего милого большой опыт по этой части, – успокоила я Машеньку и Федю, чьи головы, как подсолнухи за светилом, синхронно повернулись в сторону Дениса.

– Дэничка! – Я еще кое-что вспомнила и помахала майору. – Скажи там, пусть поищут мужика ростом примерно сто восемьдесят сэмэ, в льняных штанах и рубахе а-ля сельский пасечник. Я видела такого во дворе на Танкостроительной, он зачем-то фотографировал нас с Барни на желтом «Пежо» своим смартфоном.

– Думаешь, это был Дилер? – ахнула Машенька.

– Проверить не помешает, – авторитетно ответила я и принялась за бефстроганов.

Фу, пюрешка холодная…

– Ты не кривись, ты нормально расскажи, внешность этого подозрительного типа описать можешь?

– Лицо – не могу, он его смартфоном своим почти полностью закрыл. – Я с сожалением развела руками. – Смартфон могу описать: здоровенный такой, самсунговский. На пальце у мужика было кольцо с крестом, на голове – лысина, какие-никакие, а приметы… Кстати, если его найдут, можно сделать анализ крови – у нас есть вещдок, уличающий убийцу Боброва! Да, и еще вот что: подозреваю, колеса мне проколол и дверь поджег все тот же Дилер, надеюсь, за это его тоже накажут!

Кулебякин кивнул и снова отошел от нас подальше.

– Я не понял, зачем Дилеру было тебя запугивать? – спросил Шаляпин.

– Думаю, он хотел получить собаку. Это же не пес, а мечта наркодилера.

– Ну, так и сказал бы! А то «первое предупреждение», «второе предупреждение», а что ему нужно, так и не написал!

– Может, он и написал, только Инка именно это его письмо и не получила, – вмешалась Машенька. – Он же, Дилер этот, был очень небрежен со своими записками, оставлял их где попало…

– А вот, кстати, про руку с кольцом, – встрепенулся Федя. – Выходит, фрагменты мертвого тела на полянке – это какая-то другая история?

– О! – оживилась Машенька. – Еще не все закончилось!

Я хлопнула себя по лбу.

– Совсем забыла, мне же прислали вчерашнюю запись с камеры наблюдения!

– И что там, что?!

– Сейчас посмотрим. – Я достала мобильник.

Мы просмотрели видео, присланное Валерой из Сенси-парка мне в ватсап, и Машенька, которой явно очень хотелось продолжения банкета, в смысле расследования, расстроилась:

– Ни-че-го! Никаких новых фрагментов, вообще ничего там не происходило, никто не появлялся…

– А вот это, ты знаешь, как раз показательно. – Я откинулась в кресле и, демонстративно размышляя, скосила глаза.

В этот момент мне не помешали бы трубка или скрипка… Но их, увы, не было, пришлось проявить чудеса дедукции без эффектов.

Я просто набрала на мобильном номер маркетолога Сенси-парка, поздоровалась и задушевно спросила:

– Татьяна Ивановна, а давайте начистоту? Почему вы затягиваете с открытием?

– Мы не затягиваем, что вы, с чего вы взяли. – Моя собеседница заюлила, но я была тверда и непреклонна:

– Затягиваете, затягиваете! У вас пропал один из ценных экспонатов, так?

– Ф-фу-у-у-у… – Маркетолог сдулась. – Как вы узнали?

Машенька подняла брови и вытаращила на меня глаза, безмолвно дублируя тот же вопрос.

– Хорошо, раз вы в курсе, бессмысленно скрывать. Действительно, у нас проблема с ключевым экспонатом Музея восковых фигур, – призналась Татьяна Ивановна. – Вы знаете, наверное, что ростовые фигуры монтируются из отдельных частей? Так вот, у нас царь Петр каким-то образом лишился головы и кистей рук, мы ничего не понимаем…

– Это был Петр Первый! – прикрыв трубку рукой, с ухмылкой сообщила я участковому. – Его голова и его рука в кольцах!

– Восковая фигура?! – Машенька захихикала.

Я приложила палец к губам, призывая ее к молчанию – мы еще не закончили с маркетологом.

– А скажите, Татьяна Ивановна, эти фрагменты, они таинственно исчезали по одному в день?

– Да, а как…

– Три дня подряд – по фрагменту, но вчера никакой пропажи не случилось, так?

– Так, но…

– А вы с задолженностью по зарплате сотрудникам разобрались, погасили ее? Валере, например, заплатили?

– Вот только что, он прямо сейчас у меня тут сидит, купюры пересчитывает… А что?

– А дайте-ка ему трубочку.

Я подождала, пока растерянный женский голос в трубке сменится настороженным мужским, и твердо сказала:

– Верни государю голову и руки, холоп непочтительный! Он ими окно в Европу пробивал, имей уважение! Тем более тебе долги по зарплате уже погасили.

– О чем вы, я не понимаю, – пробормотал Валера, но я по голосу слышала – понимает и паникует.

– Вернешь все потихоньку в ближайшее время – и я никому ничего не скажу, – пообещала я. – В конце концов, мне тоже приходилось бороться за честно заработанные деньги, так что я тебя понимаю. А ты меня понял?

– Понял, – буркнул Валера и снова передал трубку маркетологу.

Я ее обнадежила обещанием, что проблема с некомплектным государем вскоре благополучно решится, и мы распрощались.

– Как ты могла не понять, что это не настоящая мертвая голова, а восковая?! – накинулась на меня Машенька.

– Как я могла это понять? Эти восковые персоны – они же как живые! То есть как мертвые!

– А я понимаю Инну, – неожиданно пришел мне на помощь участковый. – Она же и подумать не могла… Просто восковые фигуры у нас находят гораздо реже, чем трупы…

– Вы все еще про труп? – недовольно заметил присоединившийся к нам Кулебякин.

– Да, но уже про другой! – бойко ответила ему Машенька.

– Про ненастоящий, – успокоила я милого. – Оказывается, та голова на полянке была от восковой фигуры Петра Первого.

– И ты его не узнала? – шокировался Кулебякин. – Культурная вроде девушка…

– Мне стыдно. – Я притворно вздохнула.

На самом деле я не стыдилась. Я тихо радовалась. Дело закончилось, проблемы решились, впереди было получение заслуженного гонорара и долгожданный отпуск у моря…

Вместо эпилога

– Это ты вытащила из Зяминого чемодана коробку с лекарствами?! – едва вернувшись из заграничного вояжа, набросилась на меня Трошкина.

– А, так это были лекарства? – Я вспомнила, что в той коробке что-то гремело и шуршало. – Ну и что? Разве в Турции нет аптек?

– Есть, но я не знаю, как сказать по-турецки «противозачаточные таблетки»!

– О! – Я присвистнула, осознав масштаб возможной катастрофы. – Хочешь сказать, папуля с мамулей все-таки станут дедушкой и бабушкой?!

– Есть такая вероятность. – Алка вздохнула.

– Ну, вообще-то они заслужили – собачку-внукозаменителя лелеяли и холили! – напомнила я справедливости ради.

Наверное, для полного торжества справедливости и правды надо было бы рассказать Алке и Зяме о необыкновенных приключениях их подметной собачки, но мы с папулей, мамулей и бабулей решили об этом молчать. Я даже с Кулебякина взяла страшную клятву, что он не проболтается. Ему это не очень сложно, мой милый не особо разговорчив: финал истории с захватом Дилера из него пришлось клещами вытаскивать.

И что я узнала? Лишь самую общую информацию: да, Дилера взяли, и – да, это он убил Боброва. Спасибо, Федя раздобыл чуток подробностей – про потайной карман для гвоздя-заточки в двойной строчке льняных штанов, полное совпадение крови Дилера с той, что осталась на обрывке простыни, и коварные планы по дальнейшему использованию песика в качестве наркокурьера.

Да уж, повезло Гусе, он же Барни, уберегла его судьба от незавидной участи! Мамуля, когда узнала, что Барни и Гуся – это одна и та же собачка, долго ахала: «Какой сюжет! Почти «Слуга двух господ»!» Она даже предложила переименовать песика в Лаки, что по-английски означает «Везунчик», да папа воспротивился. По его мнению, везунчики – это ездовые собаки, а нашему песику больше незачем лямку тянуть, теперь его будут любить, беречь и баловать. За двоих – и за Барни, и за Гусю…

– Да, тест с собачкой родители прошли на «отлично», – не зная, о чем я думаю, согласилась моя наивная и доверчивая подружка.

Они с Зямой сразу по приезде первым делом осмотрели и ощупали Гусю внимательнее, чем самый заботливый Айболит. Придраться ни к чему не смогли, собачка была им сдана в прекрасной форме: веселая, сытая, гладкая, с ясными глазами и блестящей шерстью, приятно пахнущей мамулиным дорогущим кондиционером для волос.

Бабуля предлагала еще Гусеньке когти подточить, отполировать и лаком накрасить, но мы с папой решили, что это будет уже слишком. У нас все-таки кобелек нормальной ориентации… Мы уже успели в этом убедиться: в Бурково, куда Гуся отправился жить с дядей Семой, он повел себя как наипервейший ловелас.

«Ну, чисто я в младые годы!» – радостно умилялся по этому поводу новый – на этот раз вполне добропорядочный – хозяин Барни-Гуси.

Что еще? А, Машенька встречается с участковым! Кто бы подумал, что у них двоих может быть что-то общее, а вот, пожалуйста: во-первых, они пара, а во-вторых, собираются вместе открывать детективное агентство. Зовут меня к себе главным сыщиком, но я пока думаю и торгуюсь.

Кстати, банкирская дочь честно заплатила мне гонорар и за труп в простыне, и за расчлененку в лопухах – в смысле, за соответствующие расследования. Так что нынче я при деньгах и скоро улетаю отдыхать на Средиземное море…

Но это будет уже совсем другая история.

1

Об этих событиях читайте в романе «Шерше ля фарш».

Content

Елена Логунова
Собачье танго

Понедельник

Вторник

Среда

Четверг

Пятница

Вместо эпилога

1