Уильям Шекспир

Сонеты

© Составление, Н. В. Алехина, 1996

Сонеты

1

Потомства от существ прекрасных все хотят,

Чтоб в мире красота цвела — не умирала:

Пусть зрелая краса от времени увяла —

Ее ростки о ней нам память сохранят.

Но ты, чей гордый взор никто не привлекает,

А светлый пламень сам свой пыл в себе питает,

Там голод сея, где избыток должен быть —

Ты сам свой злейший враг, готовый все сгубить.

Ты, лучший из людей, природы украшенье,

И вестник молодой пленительной весны,

Замкнувшись, сам в себе хоронишь счастья сны.

И сеешь вкруг себя одно опустошенье.

Ты пожалей хоть мир — упасть ему не дай

И, как земля, даров его не пожирай.

2

Когда, друг, над тобой зим сорок пролетят,

Изрыв твою красу, как ниву плуг нещадный,

И юности твоей убор, такой нарядный,

В одежду ветхую бедняги превратят, —

Тогда на тот вопрос, с которым обратятся:

«Скажи, где красота, где молодость твоя?» —

Ужель ответишь ты, вину свою тая,

Что в мраке впалых глаз твоих они таятся?

А как бы ты расцвел, когда б им не шутя

Ответить вправе был спокойно и с сознаньем:

«Вот это мной на свет рожденное, дитя

Сведет мой счет и мне послужит оправданьем».

Узнал бы ты тогда на старости любовь,

Способную согреть остынувшую кровь.

3

Подумай, в зеркале увидев образ свой,

Что должен он в другом созданье возродиться;

А если нет, то мир обманут был тобой

И счастья мать одна через тебя лишится.

Кто б пренебречь дерзнул любовию твоей

Из дев, как ни была б собой она прекрасна,

И грудь могла ль ее так сделаться бесстрастна,

Чтоб захотеть сойти в могилу без детей?

Ты матери своей хранишь изображенье —

И видит вновь она в тебе свою весну.

Ах, так и ты, склоня взор к старости окну,

Увидишь и вкусить вновь юности волненье!

Но если хочешь быть забытым, милый мой,

Умри холостяком, а с ним и образ твой.

4

Скажи мне, красота, зачем ты расточаешь

Безумно на себя все, что ни получаешь?

Природа не дарит, а лишь взаймы дает,

И то лишь тем, кто долг свой честно отдает.

Зачем же ты, скупец, во зло употребляешь

Врученное тебе и праздно расточаешь?

Такие суммы, друг, не следует сорить,

Когда и без того едва ты можешь жить!

Имея дело лишь с одним самим собою,

Себя же выгод всех лишаешь ты в борьбе.

Когда ж твой бренный прах покроется землею,

То что благого ты оставишь по себе?

Бесплодной красота твоя сойдет в могилу,

Тогда как по себе ты б мог оставить силу.

5

To Время, что в труде приятном взор создало,

Который всех теперь влечет и веселит,

Тираном станет вновь, как то не раз бывало,

И прежней красоты навек его лишит,

Затем что время, вслед за уходящим летом,

Приводит из-за гор суровую зиму —

И мерзнет сок в лесу пустынном и раздетом,

А взор лишь видит снег, безжизненность и тьму.

Тогда, мой друг, когда благие соки лета

Не заключал бы рок в стеклянную тюрьму,

Вся красота его погибла б без привета

И превратилась в прах, чтоб погрузиться в тьму.

Но нежный цвет, в экстракт на зиму превращенный,

Теряет внешность лишь — не запах благовонный.

6

Не дай зиме убить весны все совершенства

В себе, пока она плода не принесла!

Создай себе фиал и подари блаженство

Своею красотой, пока не умерла!

Тебя ростовщиком не назовут за это,

Затем что этот долг все платят без труда.

Ты образ свой создашь для счастья и привета,

А если десять с ним — и это не беда.

И каждый в десять раз тебя счастливей будет,

Произведя на свет по десять раз тебя —

И смерть вражду к тебе надолго позабудет,

Увидя, сколько раз ты повторил себя.

Ты слишком уж красив и мил душе моей,

Чтоб пищей смерти быть, наследьем стать червей.

7

Когда светило дня вздымает на востоке

Свой лучезарный лик — восторг у всех в глазах

И каждый на своем приветствует пороге

Приход его, пред ним склоняяся во прах.

Вступив на высоту небесного восхода,

Как юноша, за грань успевший перейти,

Оно еще влечет к себе глаза народа,

Следящего его в благом его пути.

Когда ж оно во прах склоняется к закату,

Как мир под гнетом лет и бременем труда,

Холодные к его померкнувшему злату,

Лукавые глаза глядят уж не туда.

Так, полдень пережив, и ты, друг, как руина,

Склонишься в прах, когда иметь не будешь сына.

8

Ты музыка, чего ж с печалью ей внимаешь?

Прекрасному нельзя с прекрасным враждовать;

Зачем же любишь то, что с грустию встречаешь,

И с радостью спешишь все злое воспринять?

Когда гармония согласных звуков хора

В их сочетанье слух твой может оскорбить,

То это потому, что в нем есть тон укора:

Зачем ты все одним предпочитаешь быть.

Заметь, что две струны, касаяся друг друга,

Как мирная семья, в согласии живут,

Где мать, отец и сын, не выходя из круга,

Один прекрасный звук согласно издают.

И песня их без слов твердит тебе и всем:

«Оставшись холостым, останешься ничем!»

9

Ужель затем, чтоб взор вдовы не омрачился,

Ты одиноко век провесть желаешь свой —

Желаешь, чтоб твой прах такою же слезой,

Как хладный прах жены бесплодной, оросился?

И, сделавшись вдовой бездетною твоей,

Мир будет о твоем бесплодии терзаться;

Тогда как ддя вдовы способны представляться

За мужнины глаза — глаза ее детей.

Все то, что тратит мот, лишь место изменяет —

И мир все траты те берет себе в удел!

Но трата красоты имеет свой предел:

Не трогая, он тем ее уничтожает.

Нет к ближнему любви в груди холодной той,

Что поступает так безжалостно с собой!

10

Признайся мне, что ты не любишь никого,

Когда и о себе заботишься так мало!

Не мало дев вилось близ сердца твоего,

Но сердце для любви твое не расцветало —

Затем что злобы ты исполнен до того,

Что сам готов вступить с самим собой в сраженье,

Об удаленье в тень стараяся всего,

Чего б ты должен был искать восстановленья.

Опомнись, чтоб и я мог мысли изменить!

Ужель жилище зла прекраснее любови?

Ты так красив — сумей настолько ж добрым быть

И не давай в себе бурлить напрасно крови!

Подобие свое создай хоть для меня,

Чтоб красота жила в тебе иль близ тебя.

11

Как вянуть будешь ты день ото дня, так будешь

День ото дня цвести ты в отпрыске своем;

Ту кровь, что в юности отдать себя принудишь,

Своею назовешь, сам ставши стариком.

Вот в чем и разум наш, и красота, и сила;

А вне — безумие, бессилье, вечный мрак:

Тогда и время бы свой ход остановило,

И род людской тогда невдолге бы иссяк.

Кто на земле рожден не для продленья рода,

Уродлив, груб, суров, — тот гибни без следа;

Но, видя, как щедра к избранникам природа,

Дары ее сберечь ты должен навсегда:

На то в тебе и знак ее печати явлен,

Чтоб миру в оттисках был подлинник оставлен.

12

Звучит ли бой часов и время гонит,

Иль вянет лепесток за лепестком,

Гляжу ль, как бодрый день во мраке тонет,

Как черный локон смешан с серебром, —

Когда я вижу рощу оголенной, —

Бывало, в зной, убежище для стад —

Как зелень лета старец убеленный,

Скосив стогами, полагает в ряд, —

Тогда меня всегда вопрос терзает:

Неужли чудный облик твой умрет,

Раз красота здесь так же скоро тает,

Как перед нею новая растет?

Косы времен не одолеешь ты,

Не передав потомству красоты.

13

О если б мог ты быть всегда самим собой!

Но ты принадлежишь себе, покамест дышишь,

И, смерти чуть шаги зловещие услышишь,

Другому передать обязан образ свой.

Тогда лишь красота, которой обладаешь,

С тобою не умрет — и, превратившись в прах,

В потомстве снова ты звездою заблистаешь,

Когда твой образ вновь воскреснет в их чертах.

Кто пасть такому даст прекрасному жилищу,

Когда его еще возможно поддержать,

Чтоб силе вьюг оно могло противостать

И холоду времен, присущему кладбищу?

Тот, кто небережлив! Ведь ты, друг милый мой,

Имел отца — так пусть и сын то ж скажет твой!

14

Я не из звезд свои познанья почерпаю,

Хотя науку звезд я несколько и знаю,

Но только не затем, чтоб голод предвещать

Иль приближенье бурь по ним предузнавать;

И о висящих злом над кем-нибудь невзгодах

Не в состоянье я его предупредить,

И что б ни ждало нас в бегущих встречу годах,

Я не могу того властителям открыть.

Все знание мое в глазах твоих, с тобою —

И в этих лишь звездах сумел я прочитать,

Что будут красота и правда процветать,

Когда оставишь ты потомство за собою.

Иначе предскажу тебе я, милый мой,

Что в гроб с тобой сойдут и правда с красотой.

15

Когда я вижу, что все дышащее вкруг

Бывает лишь на миг прекрасно, милый друг,

Что только зрелищ ряд дает нам сцена мира,

Понятный лишь для звезд полночного эфира;

Когда я вижу, что под грозной твердью той,

Как злаки, люди вкруг родятся и плодятся,

Сначала к небесам, потом к земле стремятся

И исчезают вслед из памяти людской:

Тогда, в виду всех зол и суетности бренной,

Краса твоя сильней мне взоры поразит

И Времени — скупцу, грабителю вселенной —

Не дать бы лишь твой день в мрак ночи превратить —

Я объявлю войну, подвигнутый тобою,

И отнятое вновь отдам тебе с лихвою.

16

Зачем не сбросишь ты губительное бремя,

Которым так гнетет тебя седое Время?

Зачем не вышлешь, друг, в отпор на грозный зов,

Ты нечто посильней, чем пук моих стихов?

Теперь уж ты достиг поры своей счастливой,

И много пышных клумб средь девственных садов

Украсить мог бы ты кошницею цветов,

Похожих на тебя, как твой портрет красивый.

Да, жизнь должна сама себя изображать,

Так как перо и кисть не могут приказать

Жить вечно на стене пред публикою грешной

Твой образ с стороны ни внутренней, ни внешней.

Ты сохранишь себя, отдавшися любя, —

И долго будешь жить, изобразив себя.

17

Увы, мои стихи все презрят, позабудут,

Когда они полны твоих достоинств будут,

Хотя — то знает Бог — они лишь гроб пока,

Где скрыта жизнь твоя, хвалимая слегка!

Когда б я красоту твою воспеть был в силах

И перечислить все достоинства твои,

Потомок бы сказал: «Он лжет — поэт любви!

Таких нет между тех, чья участь — гнить в в могиле!»

И перестанет мир листкам моим внимать,

Как бредням стариков болтливых, неправдивых.

И те хвалы, что лишь тебе принадлежат,

Сочтутся за мечты, за звуки стоп игривых.

Но если бы детей имел ты не во сне,

То ты в моих стихах и в них бы жил вдвойне.

18

Как я сравню тебя с роскошным летним днем,

Когда ты во сто раз прекрасней, друг прекрасный?

То нежные листки срывает вихрь ненастный

И лето за весной спешит своим путем;

То солнце средь небес сияет слишком жарко,

То облако ему туманит ясный зрак —

И все, что вкруг манит, становится неярко

Иль по закону злой природы, или так —

Случайно; но твое все ж не увянет лето

И не утратит то, чему нельзя не быть,

А смерть не скажет, что все в тень в тебе одето,

Когда в стихах моих ты вечно будешь жить.

И так, пока дышать и видеть люди будут,

Они, твердя мой гимн, тебя не позабудут.

19

Закрой свой львиный зев, прожорливое Время, —

И пусть сама земля пожрет своих детей!

Лиши тигрицу гор стальных ее когтей

И Феникса сожги в крови его, как бремя!

В течении своем твори и разрушай

И делай, что на ум ни вспало бы порою,

И с миром, и с его увядшей красотою,

Но только одного проступка не свершай:

Не проводи на лбу, из всех на самом лучшем —

Лбу друга моего — злых черт своим пером;

Нетронутым оставь в пути его своем,

Чтоб образцом красы он мог служить в грядущем.

Но если б ты его и превратило в прах,

Он будет юным жить всегда в моих стихах.

20

Тебе девичий лик природой дан благою —

Тебе, что с ранних пор владыкой стал моим,

И нежный женский пыл, но незнакомый с тою

Податливостью злой, что так присуща им,

И боле страстный взор и менее лукавый,

Златящий все, на что бывает устремлен;

Но цвет лица — мужской, со всей своею славой,

Опасный для мужей и милый для их жен.

Ты б должен был, мой друг, быть женщиной наружно,

Но злой природы власть, увы, тебе дала,

Мой ненаглядный, то, что вовсе мне не нужно,

И тем меж нами нить любви перервала.

Но если создан ты для женского участья,

То мне отдай любовь, а им — тревоги счастья.

21

Я не похож на тех, чья Муза, возбуждаясь

К святому творчеству живою красотой

И в гордости своей самих небес касаясь,

Красавицу свою равняет то с луной,

То с солнцем золотым, то с чудными дарами,

Лежащими в земле, в глубоких безднах вод,

И, наконец, со всем, что вкруг нас и над нами

В пространстве голубом сияет и живет.

О, дайте мне в любви быть искренним — и верьте,

Что милая моя прекрасней всех других,

Рожденных женщиной; но как ее ни мерьте,

Все ж будет потемней лампад тех золотых,

Что блещут в небесах! Пускай другой добавит!

Ведь я не продаю — чего ж ее мне славить?

22

Мне зеркало не скажет, что я стар,

Пока и ты, и юность тех же лет.

Но чуть в тебе погаснет вешний жар,

Я буду ждать, чтоб смерть затмила свет.

Ведь блеск твоей небесной красоты

Лишь одеянье сердца моего.

Оно в твоей, твое ж в моей груди,

Так как ему быть старше твоего?

Поэтому будь осторожен, милый,

И в сердце сердце буду холить я

Твое, ему все отдавая силы,

Как холит няня слабое дитя.

Не взять тебе его назад, оно

Не с тем, чтобы отнять, мне отдано.

23

Как молодой актер — не редко что бывает —

Затверженную роль от страха забывает,

Иль пылкий человек, игралище страстей,

От силы чувств своих становится слабей:

Так точно и со мной! Излить речей любовных

Не смею я пред ней, не веруя в себя, —

И, страстно всей душой прекрасную любя,

Слабею и клонюсь в страданьях безусловных.

Так пусть стихи мои, как смелый проводник,

Предшествуют в пути словам моим безгласно

И молят о любви успешней, чем язык

Мой умолял тебя так часто и напрасно.

О, научись читать, что в сердце пишет страсть!

Глазами слышать лишь любви дано во власть.

24

В художника мой глаз мгновенно превратился

И светлый образ твой на сердце начертил,

Причем портрету стан мой рамой послужил;

Художника ж талант в том ясно проявился,

Что поместил он твой законченный портрет

В жилище сердца так, что ясных окон свет

Ему глаза твои и блеск их затемнили.

Так вот как нам глаза прекрасно послужили:

Мои — твой образ мне представили живым,

Твои же — служат мне проводниками света,

Дающими лучам полудня золотым

Возможность увидать предмет любви поэта.

А все же одного глаза нам не дают:

Увидя, все поймут, но в душу не войдут.

25

Пусть хвастают родством и почестями те,

Что увидали свет под счастия звездою;

Я ж счастье нахожу в любви — святой мечте,

Лишенный благ иных Фортуной молодою.

Любимцы королей, как нежные цветки,

Пред солнцем золотым вскрывают лепестки;

Но слава в них самих зарыта, как в могиле, —

И первый хмурый взгляд их уничтожить в силе.

Прославленный в боях герой на склоне лет,

За проигранный бой из тысячи побед,

Бывает исключен из летописей чести

И теми позабыт, из-за кого лил кровь.

Я ж рад, что на мою и на твою любовь

Никто не посягнет в порыве злобной мести.

26

Мой властелин, твое очарованье

Меня к тебе навеки приковало.

Прими ж мое горячее посланье.

В нем чти не ум, а преданность вассала.

Она безмерна, ум же мой убог:

Мне страшно, что не хватит слов излиться…

О, если бы в твоих глазах я мог,

Любовию согретый, обновиться!

О, если бы любовная звезда

Могла мне дать другое освещенье

И окрылила робкие уста,

Чтоб заслужить твое благоволенье!

Тогда бы смел я петь любовь мою —

Теперь же, в страхе, я ее таю.

27

Усталый от трудов, спешу я на постель,

Чтоб членам отдых дать, дорогой утомленным;

Но быстро голова, дремавшая досель,

Сменяет тела труд мышленьем напряженным.

И мысли из тех мест, где ныне нахожусь,

Паломничество, друг, к тебе предпринимают,

И, как глаза свои сомкнуть я ни стремлюсь,

Они их в темноту впиваться заставляют.

Но зрение души твой образ дорогой,

Рассеивая мрак, являет мне пред очи,

Который придает, подобно солнцу ночи,

Ей красоту свою и блеск свой неземной.

Итак — мой остов днем, а ум ночной порою

Не могут получить желанного покою.

28

Как возвратиться мог я бодрым и веселым,

Когда отягощен был путь трудом тяжелым

И тягости дневной не облегчала тень,

Когда день ночь теснил, а ночь томила день —

И оба, меж собой враждуя, лишь зарями

Сближалися затем, чтоб угнетать меня,

Один — трудом дневным, другая же, скорбя,

Что я тружусь один, — слезами и мольбами.

Чтоб угодить, я дню твержу, что ты светла

И свет ему даешь, когда на небе мгла,

А ночи говорю, что взор твой позлащает

Глубь тьмы ее, когда в ней месяц потухает.

Так умножает грусть мне каждый новый день,

А ночь, сходя вослед, усиливает тень.

29

Когда, гонимый злом, Фортуной и друзьями,

Оплакиваю я несчастие свое,

Стараюсь твердь смягчить напрасными мольбами

И проклинаю все — себя и бытие;

Когда я походить желаю на благого,

Иметь его черты, иметь его друзей,

Таланты одного и доблести другого

И — недоволен всем, всей внешностью своей:

Тогда — хоть я себя почти что презираю —

При мысли о тебе, как ласточка с зарей,

Несущаяся ввысь над дремлющей землей,

Свой гимн у врат небес я снова начинаю,

Затем что, раз в любви явившись богачом,

Не поменяюсь, друг, я местом с королем.

30

Когда, в мечты свои душою погруженный,

Я вспоминаю путь, когда-то мной пройденный,

Мне много вспоминать приходится потерь

И сгибшее давно оплакивать теперь.

Отвыкшие от слез глаза их вновь роняют

По дорогим друзьям, что мирно почивают —

И, плача о своих остынувших страстях,

Я сетую о злом оплаченных мечтах.

И я над чашей зол испитых изнываю

И в памяти своей, скорбя, перебираю

Печальный счет всего, что в жизни пережил,

Выплачивая то, что раз уж уплатил.

Но если о тебе при этом вспоминаю —

Всем горестям конец: я счастье обретаю.

31

Твоя прияла грудь все мертвые сердца;

Их в жизни этой нет, я мертвыми их мнил;

И у тебя в груди любви их нет конца,

В ней все мой друзья, которых схоронил.

Надгробных пролил я близ мертвых много слез,

Перед гробами их как дань любви живой!

Благоговейно им, умершим, в дань принес;

Они теперь в тебе, они живут с тобой.

И смотришь ты теперь могилою живой,

На ней и блеск, и свет скончавшихся друзей,

Я передал их всех душе твоей одной,

Что многим я давал, то отдал только ей.

Их лики милые в себе объединя,

Имеешь также ты своим — всего меня!

32

О, если ты тот день переживешь печальный,

В который смерть меня в ком грязи превратит,

И будешь этот гимн просматривать прощальный,

Исшедший из души того, кто уж зарыт, —

Сравни его стихи с позднейшими стихами —

И сохрани его не ради рифм пустых,

Подбор которых так приятен для иных,

А ради чувств моих, измученных страстями.

Ты вспомни обо мне тогда — и возвести:

«Когда бы с веком мог талант его расти,

Любовь бы помогла создать ему творенья,

Достойные стоять всех выше, без сомненья;

Но так как он в гробу, певцы ж родятся вновь,

То буду всех читать: им — честь, ему — любовь».

33

Как часто видел я прекрасную Аврору,

Когда златились вкруг луга, холмы и лес,

Покорные ее ласкающему взору,

И рдели ручейки алхимией небес.

Но тучам вслед, она покорно позволяла

Топтать в пути свое небесное лицо —

И, нисходя с небес, позорно укрывала

На западе во тьме лучей своих кольцо.

Увы, так и мое светило дня сначала

Победно надо мной горело и блистало,

Явившись лишь на миг восторженным очам!

Теперь же блеск его вновь туча затмевает.

Но страсть моя за то его не презирает:

Пусть меркнет солнце здесь, коль нет его и там!

34

Зачем пророчить день такой прекрасный было

И приказать мне в путь пуститься без плаща,

Чтоб облако в пути чело мне омрачило

И взор лишило мой очей твоих луча?

Что пользы в том, что луч тот, выйдя из-за тучи,

Следы дождя на мне способен осушить?

Не станет же никто хвалить бальзам пахучий,

Что и врачуя, боль не в силах уменьшить.

Так и в стыде твоем не будет исцеленья,

А сожаленье мне утрат не возвратит,

Затем что не найти в отмщенье облегченья

Тому, кто уж несет тяжелый крест обид.

Слеза ж твоя — жемчуг, уроненный любовью:

Она лишь искупить все может, словно кровью.

35

К чему о сделанном твои мученья?

У розы есть шипы, в фонтанах тина,

Луна и солнце ведают затменья,

Червей таит бутонов сердцевина.

Все люди ошибаются — я с ними,

Искусно подбирая здесь сравненья;

Готов ошибки называть пустыми,

Чтоб оправдать и больше преступленья.

Я чувственность рассудком разбираю,

Ее врага в защитники зову я.

Так сам с собой я тяжбу начинаю,

А ненависть с любовью ждут, враждуя,

Как буду я, ограбленный тобою,

Мой милый вор, потворствовать разбою.

36

Любовь, что нас с тобой в одно соединяет,

С тем вместе, милый друг, и резко разделяет —

И гибельный позор, что стал судьбой моей,

Приходится мне несть без помощи твоей.

К одной лишь стороне суждения не строги;

А в жизни нас с тобой ждут разные тревоги,

Которые, хоть в нас любви не истребят,

Но множества часов блаженства нас лишат.

Мне без того нельзя почтить тебя признаньем,

Чтоб грех мой на тебя — увы! — не пал стыдом,

А ты не можешь, друг, почтить меня вниманьем,

Чтоб не покрыть себя чудовищным пятном.

Я ж так люблю тебя, что мне уже мученье.

Услышать о тебе и слово в осужденье.

37

Как сгорбленный отец огнем очей живых

Приветствует шаги окрепнувшего сына —

Ах, так и я, чью жизнь разрушила судьбина,

Отраду нахожу в достоинствах твоих!

О, если красота, богатство, ум, рожденье,

Иль что-нибудь одно, иль все, что я назвал,

Воздвигли в ком-нибудь свой трон на удивленье,

А я привил к ним страсть, которой воспылал,

То я уж не бедняк, несчастный и презренный,

Покамест, облачен в покров их драгоценный,

Могу всех благ твоих владыкой полным быть

И частию твоей священной славы жить.

Все, что я вижу вкруг, иметь тебе желаю;

Когда ж получишь все — я блага все познаю.

38

У музы ли моей не хватит для стихов

Предмета, если ты даруешь им дыханье,

Настолько чудное, что для простых листов

Бумаги тягостно такое содержанье?

О, благодарна будь себе, себе одной,

Когда в моих стихах ты что-нибудь отметишь,

И кто настолько нем, чтобы не петь со мной,

Когда сама, как мысль высокая, ты светишь?

Десятой музой будь, будь выше в десять раз

Тех старых девяти, знакомых всем поэтам,

И песни чудные внуши им в добрый час,

Чтобы не старились те песни в мире этом.

Пусть с музой слабою стяжал успех и я,

Здесь труд созданья мой, а слава вся твоя.

39

Могу ли восхвалять достоинства твои,

Когда ты часть — меня и целое — любви?

Хваля себя, увы! я время лишь теряю,

А чествуя тебя, себя лишь прославляю.

Поэтому-то нам отдельно надо жить,

Чтоб наша не могла любовь единой быть

И чтоб я мог, когда вниманья удостоишь,

Воздать тебе хвалу, какой один ты стоишь.

Разлука! О, каким была б мученьем ты,

Когда б кровавых мук твоих не подслащала

Возможность посвящать любви свои мечты,

С которыми впросак и Время попадало.

Ты научаешь нас сливаться всех в одно,

Хваля того, кому вдали жить суждено.

40

Все, все мои любви, да, все возьми!

Но станешь ли от этого богаче?

Верней моей не назовешь любви:

Она не больше станет от придачи.

Когда, любя, любовь мою возьмешь,

Я буду рад, что ею обладаешь:

Но больно, если сам себе ты лжешь,

По прихоти взяв то, что отвергаешь.

Прелестный вор! Прощаю я тебя,

Хоть ты украл все, что имел я, бедный.

Мы больше сокрушаемся, терпя

Зло от любви, чем от вражды победной.

О неги власть, где зло глядит добром,

Убей меня — не будешь ты врачом!

41

Различные грешки, рожденные свободой,

Когда, расставшись, я не вижуся с тобой,

Не прочь сойтись ладком с твоею красотой,

Затем что идут вслед тебе соблазн с природой.

Ты юн — и потому способен быть прельщен;

Ты статен и красив — и будешь осажден;

А с женщиной сойдясь из тех, кто в свет родится,

Непобежденным вспять едва ль кто возвратится.

Но ты бы, милый друг, мог пощадить меня

И не давать страстям и юности мятежной

На путь тот направлять заблудшего себя,

Где должен будешь ты попрать две клятвы нежных:

Ее — сразив ее своею, красотой,

И лживую свою, слукавивши со мной.

42

Что ты ее имел — не в том беда!

Хотя, скажу, ее любил я нежно.

Но то, что ты ей сердцем отдался,

Тревожит скорбно сон мой безмятежный.

Изменники! Я так вас извиняю:

Ее любил ты, зная, что она

Моя: она ж тебя, мне изменяя,

В любовники взяла из-за меня.

Лишась тебя, я милой угождаю, —

Ее утратив, радую тебя:

Вы прибыли, я ж убыли считаю

И крест несу, что дали вы, любя.

Но счастье в том, что мы одно с тобою,

А значит, я один любим одною!

43

Глаза мои, укрыв под веками себя,

Не никнут уж, сойдясь с немилым им предметом,

Затем что смотрят лишь на чудную тебя —

И тьма ложится в прах и делается светом.

А ты, чья тень на тьму кидает тихий свет,

Как ярко б заблистал твой образ средь планет,

Когда и тень твоя, представ во мраке ночи,

Могла мне озарить невидящие очи!

И что за благодать была б для глаз моих

Увидеть образ твой в игре лучей дневных,

Когда и тень твоя, с неясными чертами,

Средь ночи и во сне мелькает пред глазами.

Когда ты не со мной, я вижу ночь во дне.

И ночь сияет днем, лишь явишься ко мне.

44

Когда мое, как мысль, легко бы тело было,

Ничто бы в мире всем мне путь не преградило,

И вопреки всему — природе и судьбе —

Я с мира рубежа примчался бы к тебе.

Тогда, хотя б в тот миг стопы мои стояли

На вечных ледниках окраины земли,

Мгновенно бы меня желания умчали,

А вихри чрез моря к тебе перенесли.

Но мысль меня гнетет, что я — не мысль, и следом

Носиться не могу, царица, за тобой,

А принужден водой и матерью-землей

С слезами ожидать конца грядущим бедам —

И ничего от двух стихий не получить,

За исключеньем слез, сужденных им точить.

45

Другие ж две — огонь и воздух легкокрылый —

Всегда с тобой, где б твой ни находился милый.

И бережно несут, легко, как тихий вздох,

Один — мои мечты, другой — мои желанья.

Когда же эти два крылатые созданья

Уходят — жизнь моя, сложась из четырех

Стихий, течет с двумя и, молча, до тех пор,

Склонясь на смертный одр, тоской на нем томится.

Пока чета послов к одру не возвратится

И не вернется в грудь огонь, живящий взор.

Теперь они со мной, свершивши путь свой дальний,

И шепчут, что огнем в ней бьет живая кровь.

Я радуюсь тому — и тотчас же шлю вновь

К тебе их, милый друг, разбитый и печальный.

46

Глаза и сердце в бой вступают меж собою,

Чтоб разделить восторг твоею красотою.

Глаза мои хотят от сердца заслонить

Твой образ; сердце ж прав желает их лишить —

И говорит, что ты, мой друг, в нем обитаешь,

В убежище, куда не проникает глаз;

Глаза же говорят при этом каждый раз,

Что ты во всей красе в их блеске восседаешь.

Чтоб этот спор решить, приходится спросить

У мыслей, в сердце том живущих непрестанно, —

И мощный голос их спешит определить

Что сердцу, что глазам в тебе принадлежит:

«Глазам принадлежит наружное безданно,

А сердцу — право быть близ сердца постоянно».

47

Блеск глаз и сердца бой склоняются друг к другу,

И каждый оказать другому мнит услугу.

Когда глаза тебя стремятся увидать,

А сердце вздох в груди старается сдержать, —

Тогда глаза живут твоим изображеньем

И манят сердце вдаль, пленяя наслажденьем;

Иной же раз глаза играют роль гостей

У сердца и мечтой с ним тешатся своей.

Итак, благодаря портрету или страсти,

Ты, и вдали живя, живешь всегда со мной,

Затем что мыслей ты избегнуть не во власти,

Когда я с ними век, они ж всегда с тобой;

А если и уснут, то образ твой здесь будет

И — на восторг глазам и сердцу — их разбудит.

48

Сбираясь в путь и свой бросая уголок,

Я осторожно все припрятал под замок,

Чтоб все, что покидал, нетронутым осталось

И от лукавых рук все время охранялось.

Тебя ж, в сравненье с кем сокровища — ничто,

В ком блещет столько благ для сердца и для взора

И не решится с кем равнять себя никто,

Я не могу укрыть от рук простого вора.

Я ни в какой тебя не заключал тайник,

За вычетом того, где твой не блещет лик,

Хоть знаю, что он здесь — в груди моей — таится,

Откуда волен ты уйти и вновь явиться.

Но и оттуда, друг, возможность есть украсть,

Когда ты можешь влить и в добродетель страсть.

49

Ко времени тому, что шествует вперед,

Когда оно, мой друг, когда-нибудь настанет,

Когда твой хмурый взгляд в мои пороки канет

И ты своей любви сведешь последний счет;

Ко времени тому, когда пройдешь ты мимо,

Приветствуя меня лучами глаз твоих,

И страсть, свои плоды раздавшая незримо,

Найдет причину вновь для взглядов ледяных, —

Ко времени тому готовиться я стану,

Стараяся сознать все промахи вполне,

И сам же на себя всей силою восстану,

Чтоб право на твоей сияло стороне.

Ты волен хоть сейчас навек со мной расстаться, —

Да и зачем тебе любить меня стараться?

50

Мой друг, как тяжело свой путь мне совершать,

Когда все то, чего душа моя желает —

Свершения пути — меня лишь заставляет,

Удобство и покой припомнивши, сказать:

«Как много миль тебя от друга отделяет!»

Под гнетом бед моих мой конь едва ступает,

Причем инстинкт ему как будто говорит,

Что всадник от тебя нисколько не спешит.

И шпоры, что порой мой гнев в него вонзает,

Не в силах ускорить тяжелый шаг его —

И он на них одним стенаньем отвечает,

Что для меня больней, чем шпоры для него, —

Затем что мне оно о том напоминает,

Что счастье — позади, а горе — ожидает.

51

Любовь моя коню простит все замедленья,

Когда он от тебя потащится со мной.

К чему спешить туда, где нет моей родной?

Ведь. быстрота нужна нам лишь для возвращенья.

Но как я извиню ленивого коня,

Когда и быстрота-медленье для меня,

Когда — хоть ветер мчи — коня я шпорить буду

И видеть быстроту и в крыльях позабуду?

Не перегнать коню фантазии моей,

Рожденной средь огня бушующих страстей

И мчащейся вперед стезею вдохновенья;

Но страсть моя простит коню все прегрешенья.

Когда ж так тихо он по доброй воле шел,

То, бросивши его, примчуся, как орел.

52

Я — тот богач, чей ключ к сокровищам его

Ему ночной порой дорогу пролагает, —

Среди которых он не каждый день бывает,

Чтоб тем не притупить восторга своего.

И празднества затем свершаются так строго,

Что в каждом их году встречается не много.

Подобно жемчугам, заделанным в венце,

Иль ряду дорогих алмазов на кольце,

Иль выбору одежд, хранящихся до срока,

Храню и я тебя в душе своей глубоко,

И только иногда вскрываю свой тайник,

Чтоб сделать дорогим один особый миг.

Так возвеличься ж ты, чьи вид и. совершенства

Способны возбудить надежду на блаженство!

53

Скажи мне, из чего, мой друг, ты создана,

Что тысячи теней вокруг тебя витают?

Ведь. каждому всего одна лишь тень дана,

А прихоти твои всех ими наделяют.

Лишь стоит взгляд один склонить на облик твой,

Чтоб тотчас Адонис предстал тебе на смену;

А если кисть создаст прекрасную Елену,

То это будешь ты под греческой фатой.

Весну ли, лето ль — что поэт ни воспевает,

Одна — лишь красоту твою очам являет,

Другое ж — говорит о щедрости Твоей

И лучшее в тебе являет без затей.

Все, чем наш красен мир, все то в тебе таится;

Но с сердцем, верь, твоим ничто, друг, не сравнится.

54

О, красота еще прекраснее бывает,

Когда огонь речей в ней искренность являет!

Прекрасен розы вид, но более влечет

К цветку нас аромат, который в нем живет.

Пышна царица гор, лесов, садов и пашен,

Но и шиповник с ней померится на вид:

Имеет он шипы и листьями шумит

Не хуже, чем она, и в тот же цвет окрашен.

Но так как сходство их в наружности одной,

То он живет один, любуясь сам собой,

И вянет в тишине; из розы ж добывают

Нежнейшие духи, что так благоухают.

Так будешь жить и ты, мой друг, в моих стихах,

Когда твоя краса и юность будут — прах.

55

Ни мрамору, ни злату саркофага,

Могущих сих не пережить стихов,

Не в грязном камне, выщербленном влагой,

Блистать ты будешь, но в рассказе строф.

Война низвергнет статуи, и зданий

Твердыни рухнут меж народных смут,

Но об тебе живых воспоминаний

Ни Марса меч, ни пламя не сотрут.

Смерть презирая и вражду забвенья,

Ты будешь жить, прославленный всегда;

Тебе дивиться будут поколенья,

Являясь в мир, до Страшного суда.

До дня того, когда ты сам восстанешь,

Во взоре любящем ты не увянешь!

56

Восстань, любовь моя! Ведь каждый уверяет,

Что возбудить тебя трудней, чем аппетит,

Который, получив сегодня все, молчит,

А завтра — чуть заря — протест свой заявляет.

Уподобись ему — и нынче же, мой друг,

Скорей насыть глаза свои до пресыщенья,

А завтра вновь гляди и чувством охлажденья

Не убивай в себе любви блаженной дух.

Пусть промежуток тот на то походит море,

Что делит берега, куда с огнем во взоре

Является что день влюбленная чета,

Чтоб жарче с каждым днем соединять уста.

Иль уподобься ты дням осени туманным,

Что делают возврат весны таким желанным.

57

Твой верный раб, я все минуты дня

Тебе, о мой владыка, посвящаю.

Когда к себе ты требуешь меня,

Я лучшего служения не знаю.

Не смею клясть я медленных часов,

Следя за ними в пытке ожиданья,

Не смею и роптать на горечь слов,

Когда мне говоришь ты: «До свиданья».

Не смею я ревнивою мечтой

Следить, где ты. Стою — как раб угрюмый

Не жалуясь и полн единой думой:

Как счастлив тот, кто в этот миг с тобой!

И так любовь безумна, что готова

В твоих поступках не видать дурного.

58

Избави

Бог, судивший рабство мне,

Чтоб я и в мыслях требовал отчета,

Как ты проводить дни наедине.

Ждать приказаний — вся моя забота!

Я твой вассал. Пусть обречет меня

Твоя свобода на тюрьму разлуки:

Терпение, готовое на муки,

Удары примет, голову склоня.

Права твоей свободы — без предела.

Где хочешь будь; располагай собой

Как вздумаешь; в твоих руках всецело

Прощать себе любой проступок свой.

Я должен ждать — пусть в муках изнывая, —

Твоих забав ничем не порицая.

59

Быть может, правда, что в былое время —

Что есть-все было; нового здесь нет,

И ум, творя, бесплодно носит бремя

Ребенка, раньше видевшего свет.

Тогда, глядящие в века былые,

Пусть хроники покажут мне твой лик

Лет за пятьсот назад, в одной из книг,

Где в письмена вместилась мысль впервые.

Хочу я знать, что люди в эти дни

О чуде внешности подобной говорили.

Мы стали ль совершенной? иль они

Прекрасней были? иль мы те ж, как были?

Но верю я: прошедшие года

Таких, как ты, не знали никогда!

60

Как волны набегают на каменья

И каждая там гибнет в свой черед,

Так к своему концу спешат мгновенья,

В стремленье неизменном — все вперед!

Родимся мы в огне лучей без тени

И к зрелости бежим; но с той поры

Должны бороться против злых затмений,

И время требует назад дары.

Ты, Время, юность губишь беспощадно,

В морщинах искажаешь блеск красы,

Все, что прекрасно, пожираешь жадно,

Ничто не свято для твоей косы.

И все ж мой стих переживет столетья:

Так славы стоит, что хочу воспеть я!

61

Ты ль требуешь, чтоб я, открывши очи,

Их длительно вперял в тоскливый мрак?

Чтоб призрак, схож с тобой, средь ночи

Меня томил и мой тревожил зрак?

Иль дух твой выслан, чтобы ночью черной,

От дома далеко, за мной следить

И уличить меня в вине позорной,

В тебе способной ревность разбудить?

Нет! Велика любовь твоя, но все же

Не столь сильна: нет! То — любовь моя

Сомкнуть глаза мне не дает на ложе,

Из-за нее, как сторож, мучусь я!

Ведь ты не спишь, и мысль меня тревожит,

Что с кем-то слишком близко ты, быть может!

62

Глаза мои грешат излишком самомненья,

А также и душа, и чувства все мои —

И нет ни в чем тому недугу исцеленья,

Так корни в грудь вонзил глубоко он свои.

Я к своему ничье лицо не приравняю,

И ни на чей я стан не променяю свой;

Ну — словом — так себя высоко оценяю,

Что никого не дам и сравнивать с собой.

Но лишь порассмотрю, каков на самом деле,

Изломанный борьбой и сильно спавший в теле,

Я глупым это все и пошлым нахожу —

И вот что я теперь про то тебе скажу:

«Мой друг, в себе самом тебя я восхваляю

И красотой твоей себя же украшаю!»

63

Придет пора, когда моя любовь,

Как я теперь, от времени завянет,

Когда часы в тебе иссушат кровь,

Избороздят твое чело и канет

В пучину ночи день твоей весны;

И с нею все твое очарованье,

Без всякого следа воспоминанья,

Потонет в вечной тьме, как тонут сны.

Предвидя грозный миг исчезновенья,

Я отвращу губящую косу,

Избавлю я навек от разрушенья

Коль не тебя, то черт твоих красу,

В моих стихах твой лик изобразив —

В них будешь ты и вечно юн, и жив!

64

Когда я вижу вкруг, что Время искажает

Остатки старины, чей вид нас восхищает;

Когда я вижу медь злой ярости рабой

И башни до небес, сравненные с землей;

Когда я вижу, как взволнованное море

Захватывает гладь земли береговой,

А алчная земля пучиною морской

Овладевает, всем и каждому на горе;

Когда десятки царств у всех нас на глазах

Свой изменяют вид иль падают во прах, —

Все это, друг мой, мысль в уме моем рождает,

Что Время и меня любви моей лишает —

И заставляет нас та мысль о том рыдать,

Что обладаешь тем, что страшно потерять.

65

Когда земля, и медь, и море, и каменья

Не могут устоять пред силой разрушенья,

То как же может с ней бороться красота,

Чья сила силе лишь равняется листа?

Возможно ль устоять весеннему дыханью

В губительной борьбе с напором бурных дней,

Когда вершины скал и мощь стальных дверей

Противиться крылам времен не в состоянье?

О, злая мысль! Куда ж от Времени уйдет

Промчавшихся времен пленительнейший плод?

Кто даст отпор его губительному кличу

И в силах у него отнять его добычу?

Никто — иль чудо, друг, свершится над тобой

И будешь ты блистать в чернилах красотой!

66

Томимый этим, к смерти я взываю;

Раз что живут заслуги в нищете,

Ничтожество ж — в веселье утопая,

Раз верность изменяет правоте,

Раз почести бесстыдство награждают,

Раз девственность вгоняется в разврат,

Раз совершенство злобно унижают,

Раз мощь хромые силы тормозят,

Раз произвол глумится над искусством,

Раз глупость знанья принимает вид,

Раз здравый смысл считается безумством,

Раз что добро в плену, а зло царит —

Я, утомленный, жаждал бы уйти,

Когда б тебя с собой мог унести!

67

Зачем ему здесь жить, когда зараза с ним,

И скрашивать порок присутствием своим,

Давая тем греху возможность поживиться

И, с ним переплетясь, в одно соединиться?

Зачем копировать румянец щек его,

Фальшиво цвет живой их в мертвый превращая?

Что в цвете роз ему, красе родного края,

Когда в его щеках довольно своего?

Что жить ему, когда природа обеднела

И крови уж ему не может больше дать?

Он все был для нее — и жизнь, и благодать;

Она ж и пред лицом других благоговела.

И бережет его она, чтоб показать,

Какая прежде к ней сходила благодать.

68

Его лицо есть дней минувших отпечаток,

Когда краса цвела и вяла, как цветы,

И ни на чьем челе не смел блистать остаток

Вновь созданной в тиши поддельной красоты;

Когда, отдав тела прожорливой могиле,

Не срезывали кос с головок золотых,

Чтоб на челе других они вторично жили

И пук чужих волос не радовал других.

В нем прежней красоты видна еще святыня,

Благая, без прикрас, как сердца благостыня,

Не мыслящая вновь весну себе купить

И обобрать других, одетым бы лишь быть.

И бережет его природа данью чувству,

Чтоб показать красу фальшивому искусству.

69

Та часть тебя, что. мир способна озарять,

К себе, мой друг, восторг всеобщий привлекает

И всюду громко так твой образ прославляет,

Что даже злым врагам приходится молчать.

Итак, наружно ты увенчан похвалами;

Но те, что так тебя расхваливали сами,

Пытаются теперь проникнуть дали мглу

И прежнюю берут обратно похвалу.

Достоинство ума в деяньях познавая,

Они вперяют взор в тайник души твоей

И осуждают все, забыв про блеск очей

И запах сорных трав дыханью придавая.

Чего же запах твой не схож с твоей красой?

А потому, мой друг, что ты — цветок простой.

70

Людская брань тебе не вменится в вину,

Затем что красота злословье возбуждает,

А подозренье вкруг румяных щек витает,

Как стая воронят, летящих в вышину.

Будь ты добра, мой друг, — и подтвердит злословье

Достоинства твои. Ведь хитрый червячок

Умеет заползти в прелестнейший цветок —

В тебе ж есть для того все нужные условья.

Да, ты пережила тревоги юных дней

И вышла из борьбы чиста и своевольна;

Но этого всего еще ведь не довольно,

Чтобы спасти тебя от зависти людей.

Когда бы ты к тому ж избегла подозренья,

То ты бы все сердца пленила, без сомненья!

71

Когда умру, оплакивай меня

Не долее, чем перезвон печальный,

Что возвестит отход из мира зла

На пир червей, под камень погребальный.

При чтенье этих строк не вспоминай

Руки моей, писавшей их когда-то.

Я так люблю тебя! Мне лучше, знай,

Забытым быть тобою без возврата,

Чем отуманить облик твой слезой.

Задумавшись над строфами моими,

Не поминай, печальный, мое имя,

Любовь твоя пускай умрет со мной,

Чтоб злобный мир, твою печаль почуя,

Не осмеял бы нас, когда умру я.

72

Чтоб свет не мог спросить прекрасную тебя,

За что ты чтишь мой прах, в гробу меня любя,

Ты лучше позабудь меня, небес созданье,

Затем что указать, увы! не в состоянье

Ты ничего во мне такого, что б могло

Мне озарить ясней померкшее чело

И больше хвал воздать, чем правда, что всех колет,

Не прибегая к лжи, могла б себе позволить.

Когда любовь тебя сказать заставит может

Неправду обо мне, пусть вместе с телом сгложет

Губительная смерть и скромный мой венок,

Чтоб нам на стыд сиять средь мира он не мог.

Меня одним стыдом клеймят мои творенья,

Тебя ж — любовь того, к кому нет уваженья.

73

Ты видишь — я достиг поры той поздней года,

Когда на деревах по нескольку листков

Лишь бьется, но и те уж щиплет непогода,

Тогда как прежде тень манила соловьев.

Во мне ты видишь, друг, потемки дня такого,

В котором солнце лик свой клонит на закат,

А ночь уже спешит над жизнию сурово

Распространить свой гнет, из черных выйдя врат.

Ты видишь, милый друг» что я едва пылаю,

Подобно уж давно зажженному костру,

Лишенному того, чем жил он поутру,

И, не дожив, как он, до ночи, потухаю.

Ты видишь — и сильней горит в тебе любовь

К тому, что потерять придется скоро вновь.

74

Покоен будь: когда я буду смертью скован,

Без мысли быть опять когда-нибудь раскован,

Останутся тебе на память, милый мой,

Немногие стихи, написанные мной.

И, пробегая их, увидишь, друг мой милый,

Что эти сотни строк посвящены тебе:

Лишь прах возьмет земля, как должное, себе,

Но лучшее — мой ум — твое, мой друг, с могилой.

Итак, когда умрет покров души моей,

Ты потеряешь лишь подонки жизни бренной,

Добычу черной мглы, хирургов и червей,

Не стоящую слез твоей тоски священной.

Стихи ж мои могу почтить я похвалой

За то, что их никто не разлучит с тобой.

75

Ты то же для меня, что пища для желудка

Иль для сухой земли весенние дожди —

И, ради твоего спокойствия, в груди

Моей идет борьба, как это мне ни жутко,

Скупца с своей казной: то радуюсь тобой,

То за твое дрожу благое совершенство,

То наслаждаюсь сам твоею красотой,

То жажду, чтобы свет вкушал со мной блаженство;

То иногда тобой бываю пресыщен,

То жажду всей душой чарующего взгляда —

И лучшего в тот миг блаженства мне не надо,

Чем то, которым был и буду награжден.

Так день за днем томлюсь я, точно отчужденный,

То пресыщенный всем, то вновь всего лишенный.

76

Зачем я не ищу тем новых, как бывало,

И отчего в моих стихах так жару мало?

Зачем я к новизнам заманчивым не рвусь

И разрешать задач мудреных не стремлюсь?

И почему пишу я все одно и то же

И отношусь что день к воображенью строже,

Хоть каждое словцо, являясь наголо,

Показывает, как оно произошло?

Так знай, что про тебя пишу я лишь, родная,

Что вдохновлять — тебе и страсти лишь дано,

А потому, слова все те же повторяя,

Я трачу вновь лишь то, что уж расточено.

Как солнце старцам лик свой каждый день являет,

Так и любовь моя зады лишь повторяет.

77

Ты в зеркале своем увидишь, как ты вянешь,

А на часах — как быстр в полете жизни шум;

На девственных листках оставит след твой ум.

Причем из книги той ты многое узнаешь.

Морщины, что тебе зеркальное стекло

Покажет, наведут тебя на мысль о гробе,

А верные часы укажут то русло,

Где время тмит свой след у вечности в утробе

А то, что память в нас не в силах удержать,

Поверь ты тем листкам — и ты увидишь милы

Ряд мыслей, твоего ума рожденных силой,

Чтоб снова пред тобой им новыми предстать.

Когда ж к ним взор себя склониться удосужит,

На пользу лишь тебе и книге то послужит.

78

Я так же часто призывал тебя

Быть Музою моих стихотворений,

Как все другие, что несут, как я,

К твоим стопам плоды их вдохновений.

Твой облик, что научит петь немого

И неуча парить за облака,

Дал силы новые искусству слова,

Удвоил мощь и грацию стиха.

Но более всего гордись моим:

В нем все — любовь, все — пламень чувства.

Ты только придал внешний блеск другим

И прелестью своей развил искусство —

Но можно ли сравнить, что сделал мне ты,

Из неуча взведя меня в поэты?

79

Пока один просил я помощи твоей,

К одним моим стихам была ты благосклонна,

Теперь же стих мой стал с годами тяжелей —

И я забыт, и ты внимать другому склонна.

Конечно, качества прекрасные твои

Должны быть и пером прекраснейшим воспеты;

Но знай, что у тебя ж те перлы слов поэты

Возьмут, чтоб возвратить потом их как свои.

Они дадут тебе, мой друг, лишь то, чем полны

Дела твои — дадут те перлы красоты,

Что зыблются в тебе, как огненные волны,

Но не дадут того, чем не владеешь ты.

Итак, не награждай ты слов их похвалою,

Затем что и без них ты платишь им с лихвою.

80

Я трепещу, когда тебя изображаю:

Ум, посильней, чем мой, всю тратит мощь — я знаю

На похвалы тебе, чтоб мой язык сковать,

Готовый век тебя хвалить и воспевать.

Но глубоки твои достоинства, как море,

А море носит все — корабль, челнок, ладью, —

И вот с отвагою я лодочку мою

Пустил в твой океан. И если в этом споре

Я буду кое-как держаться близ земли,

Его ж корабль нестись над бездною кипучей

Иль в щепы разобью я челн свой на мели,

А он останется во всей красе могучей, —

Тогда как удручен сознаньем буду я,

Что мне погибелью была любовь моя!

81

Мне ль пережить тебя назначил рок,

Иль раньте буду я в земле зарыт,

Не вырвет смерть тебя из этих строк,

Хотя я буду сам давно забыт.

Бессмертье в них тебе судил Всесильный,

А мне, когда умру, — удел червей.

Мне предназначен скромный холм могильный,

Тебе — нетленный трон в очах людей.

Твой монумент — мой стих: прочтут его

Еще бытья не знающие очи

На языках, неведомых еще.

Когда мы все умолкнем в вечной ночи,

Ты будешь жив — так мощен я в стихах, —

Где дышит дух живой — в людских устах!

82

Я знаю, что с моей не связана ты Музой

И потому — права, считая злой обузой

Слова, при коих сонм навязчивых певцов

Шлет милым существам столбцы своих стихов.

Ты ум и красоту одна в себе вмещаешь

И, зная, что хвалы мои все превышаешь,

Принуждена искать других себе певцов,

Чтоб сохраненной быть для будущих веков.

Но пусть они прольют в работе неустанной

Все тонкости своей риторики туманной —

Поверь, что красоту твою и сердца пыл

Правдиво лишь один твой друг изобразил.

Для грубой кисти их сподручна лишь дорога,

Где в красках недочет, а у тебя их много.

83

Нуждалась ли ты, друг, в прикрасах — я не знал

И к белизне твоей румян не прибавлял:

Я думал, что ты все далеко превосходишь,

Что может дать поэт, которого ты водишь.

А если громче я тебя не воспевал,

То только потому, что сам же доказал,

Как мертвенно перо мое изображало

Все, что в душе твоей цвело и обитало.

Молчание мое ты мне вменила в грех —

И тем грехом могу хвалиться я при всех,

Так как вреда мое молчанье не наносит,

А похвалы иных забвение приносят.

Мой друг, твои глаза мне больше говорят,

Чем весь поэтов хор, прославивший твой взгляд.

84

Кто лучшею бы мог почтить тебя хвалою,

Чем та, что нет тебе подобной на земле?

Где скрыто в мире то, что может быть с тобою

Поставлено, мой друг прекрасный, наравне?

Как бедно то перо, которое не может

Предмету хвал своих воздать, как должно честь;

Но для певца любви довольно, если сможет

Он описать тебя такою, как ты есть.

Пусть верно спишет то, что видит пред собою,

Не портя, что дано природой всеблагою, —

И вмиг прославит он тогда свой светлый ум

И звучностью стиха, и выспренностью дум.

Средь бездны благ одно ты зло в себе вмещаешь:

Ты любишь похвалы и тем их уменьшаешь.

85

Взгрустнув, молчит моя задумчивая Муза,

В виду всех тех похвал стесняющего груза

И громких фраз, каких наслушался я вкруг

Из уст певцов, тебя хвалящих, милый друг.

Я мыслю хорошо, пока другие пишут

И, как дьячок, «аминь» кричу на весь народ

В ответ на каждый гимн, в котором звуки дышут,

А содержанье в нас так мудростью и бьет.

И, слыша похвалы, «о, правда!» я взываю

И к похвалам тем лишь немного прибавляю,

Но если мой язык и мало говорит,

То мысленно любовь у ног твоих лежит.

Так уважай других за их слова благие,

Меня же, милый друг, за помыслы немые.

86

Его ли гордый стих, прекрасный и могучий,

Возвышенный мечтой награду получить,

Сковал в мозгу моем паренье мысли жгучей,

Где прежде рок судил родиться ей и жить?

Его ли дух, толпой злых духов наученный

Стать выше смертных всех в творении своем

Сразил меня? О нет! Ни дух тот благосклонный,

Который над его господствует умом,

Заставил замолчать мою святую лиру;

Ни он, певец любви, ни дух его благой,

Взносящий ум его к надзвездному эфиру,

Не в силах наложить печать на голос мой!

Но если с уст твоих хвала к нему слетает,

То муза дум моих мгновенно умолкает.

87

Прощай — ты для меня уж слишком дорога;

Да и сама себе ты, верно, знаешь цену.

Нажив достоинств тьму, ты сделалась строга;

Я ж, став твоим рабом, нейду на перемену,

Чем, кроме просьб, тебя могу я удержать,

И чем я заслужил такое совершенство?

Нет, не по силам мне подобное блаженство,

И прав я на него не вправе заявлять.

Ты отдала себя, цены себе не зная,

Иль — может — как во мне, ошиблась ты в себе.

И вот, случайный дар мне милый возвращая,

Я вновь его дарю, прекрасная, тебе.

Да, ты была моей, но долго ль это было?

Я спал — и был царем, проснулся — и все сплыло.

88

Когда тебе придет охота пренебречь

И обо мне повесть презрительную речь,

Я сам, друг, на себя готов с тобой подняться

И, про грешки забыв, тобою восхищаться.

Привыкнувши свои проступки сознавать,

Тебе на пользу я могу порассказать

Кой-что про жизнь свою, что так меня бесславит,

И — верь — измена мне лишь честь тебе доставит.

Но это может быть и к выгоде моей,

Затем что я тебе весь пыл мой посвящаю

И, тем вредя себе для выгоды твоей,

Все ж пользу и себе при этом извлекаю.

Я так люблю тебя и счастлив так тобой,

Что для тебя готов пожертвовать собой.

89

Скажи, за что меня рокинула, родная —

И оправдать себя сумею я, клянусь!

Скажи мне, что я хром, — и я смолчу, смирюсь,

На доводы твои ничем не возражая.

Настолько, друг, тебе меня не пристыдить,

Чтоб оправдать свою жестокую измену.

Я сам устрою все, смягчая перемену,

И, став чужим, к тебе не стану уж ходить.

Да и встречать тебя в прогулках уж не буду,

Не буду имя я твое произносить,

Чтоб этим как-нибудь тебе не повредить.

А там и о любви взаимной позабуду.

Я на себя восстать из-за тебя готов,

Затем что не могу любить твоих врагов.

90

Когда моим врагом быть хочешь — будь теперь,

Когда передо мной захлопывают дверь.

Низвергни в грязь меня, соединясь с судьбою,

Но не карай потом последствий местью злою.

Когда душа моя печали сбросит гнет,

Не приходи вонзать мне в грудь шипы забот!

Пускай за ночи тьмой не следует ненастье,

Чтоб отдалить — не дать померкнуть солнцу счастья!

Когда ж настанет час разлуки, пусть борьба

Не длится, чтобы рок усилиться ей не дал

И дух мой поскорей все худшее изведал,

Что может мне послать суровая судьба, —

И я не назову тогда несчастьем, знаю,

Того, что я теперь несчастьем называю.

91

Иной гордится тем, что в золоте родился,

Тот — родом, силой мышц, игрою острых слов,

Тот — бархатным плащом, в который нарядился;

Тот — сворою собак, тот стаей соколов —

И радость в том они тем большую находят,

Чем кажется она заманчивей других;

Но так как их мои избытки превосходят,

То нет им и цены большой в глазах моих.

Любовь твою ценю я выше, чем рожденье,

А взор дороже мне пурпуровых одежд,

Затем что в мире всем, исполненном надежд,

С тобой одной, мой друг, возможно наслажденье.

Одно меня страшит, что можешь ты притом

Меня лишить всего и сделать бедняком.

92

Как ни желала б ты укрыться от меня,

Пока я жив — моей ты быть не перестанешь;

Я ж буду жить, пока жива любовь твоя,

Которою давно меня к себе ты манишь.

Итак, мне нужды нет страшиться новых бед,

Которых уж ничто на свете не повысит;

К тому ж в моей судьбе чуть виден бури след,

А от твоих она капризов не зависит.

Но ты не огорчишь неверностью своей

Того, кто пережить ее не в состоянье.

Да, я вдвойне счастлив в любви к тебе моей

Еще тем, что она живет в моем дыханье.

Но все же есть и тут дурная сторона:

Ведь я могу не знать, что ты мне неверна.

93

Я буду мыслью жить, что ты еще верна,

Как позабытый муж, не видя перемены

В любимом им лице, не чувствует измены.

Глазами лишь со мной, душой — разлучена,

Ты мне не дашь в себе заметить перемену,

Затем что в них таить не можешь ночи мглу.

В ином лице легко по хмурому челу

Прочесть на дне души созревшую измену;

Но небеса, тебе плоть давшие и кровь,

Решили, что в тебе должна лишь жить любовь,

И как бы ни была зла мыслей неизбежность,

В чертах твоих должны сиять лишь страсть и нежность.

Как облик твой с плодом запретным Евы схож,

Когда характер твой на внешность не похож!

94

Кто может вред нанесть, но все же не вредит

Не делает того, о чем лишь говорит,

Кто, возбудив других, холодным остается,

И на соблазн нейдет, и злу не поддается —

В наследство тот берет небесные красы

И не кладет даров природы на весы:

Он внешности своей хозяин и властитель,

Тогда как в большинстве всяк лишь ее хранитель.

Нам мил цветок полей лишь летнею порой,

Хотя он для себя цветет и увядает;

Но вот червяк к нему под венчик заползает —

И сорной вскоре он становится травой.

И лучшему легко в дурное превратиться,

И лилия, завяв, навозом становится.

95

Каким прелестным делаешь ты стыд,

Который, словно червь в пахучей розе

Слух о тебе в зародыше пятнит:

Твои грехи подобны вешней грезе.

Кто о тебе вещает, описав

Сластолюбивый пыл твоих забав, —

Не может порицать без восхищенья.

И против воли шлет благословенье.

Что за приют! Какой прелестный кров

Избрав тебя, нашли себе пороки!

Твоей красы блистающий покров

Меняет грязь в прозрачные потоки.

Но берегись, сокровище мое!

У лучшего ножа тупеет острие.

96

Одни тебя за пыл и молодость бранят,

Другие же за них тебя боготворят,

И каждый ради них любуется тобою,

Скрывающей грехи свои под красотою.

Как бриллиант в венце царицы молодой

Способен возбудить в сердцах восторг живой,

Так и грехи твои вид правды принимают

И ложное считать за правду заставляют.

Не мало б обманул разбойник-волк ягнят,

Когда б судьба дала ему ягненка взгляд.

О, скольких увлекла б ты смертных на страданье,

Сумей лишь в ход пустить свое очарованье!

Ну что ж, когда тебя люблю так крепко я,

Что честь твоя близка мне так же, как своя!

97

Когда простились мы — какой зимой нежданной

Повеяло вокруг! Как сумрачны поля,

Как тяжек небосклон, угрюмый и туманный

Какой пустынею казалася земля!

А ведь она цвела: сады — в уборе новом —

Сияли золотом, дыханья роз полны, —

И осень пышная — подобно юным вдовам —

Несла плоды любви умчавшейся весны.

Но умирающей казалась мне природа…

Ты — лето для меня, а нет тебя со мной —

И немы соловьи, и если с небосвода

Польется робко песнь над чащею лесной,

Так сумрачна она, что, чутко ей внимая,

Поникшие цветы бледнеют, умирая…

98

Я далеко, мой друг, был от тебя весной,

Когда апрель в цветах своей одежды новой

Всему передавал пыл юношеский свой,

Причем с ним ликовал и смерти бог суровой.

Но ни пернатых хор, ни аромат цветов,

Чьих венчиков весной нам вид всего дороже,

Не возбуждают дум во мне, ни светлых снов,

Ни жажды те цветы срывать на пышном ложе.

Не удивлялся я лилейной белизне

И розы не хвалил пурпурового цвета,

Затем что прелесть их — краса весны и лета —

Лишь копией твоей являлась всюду мне.

Но все же снег кругом лежавшим мне казался

И ими, как твоей я тенью, забавлялся.

99

Фиалке ранней я с укором говорил:

«Где ты похитила свой аромат небесный,

Как не из вздохов той, кому мой отдан пыл,

А пурпур на покров из вен моей прелестной?»

Я лилию корил в покраже белизны

Прекрасных рук твоих, а мак — волос каскада

Что ж до трех роз, то — в прах стыдом низлс

Они чуть рдели вкруг, не подымая взгляда:

Одна — пылая вся, другая — побледнев,

А третья — всем даря чужие ароматы,

Тогда как червь, давно свой сдерживавший гнев

Уже точил ее, дождавшися расплаты.

Поверь, что я цветка такого не видал,

Который с уст твоих свой запах бы не брал!

100

О, муза, где же ты? что долго так молчишь

И, в чем вся власть твоя, о том не говоришь?

Ужель ты тратишь пыл веселья, песнь слагая,

Чем славу лишь мрачишь, ничтожность возвышая?

Явись мне, муза, вновь и возврати скорей

Потерянные дни для славы и искусства,

И вновь воспой красу поклонницы своей,

Вливающей в перо твое свой ум и чувства.

Встань, Муза, и взгляни на личико моей

Красавицы — морщин не сыщется ль у ней?

И если — да, иди, представь богов собранью

И пред Сатурном дай простор негодованью —

Прославь ее пред ним, хвалы свои умножь,

И ты предупредишь косу его и нож.

101

Чем, Муза, ты себя в том можешь оправдать,

Что Правду с красотой забыла воспевать?

Все трое у моей любви вы в услуженье,

Чем, Муза, можешь ты гордиться, без сомненье.

Что ж, Муза, говори: быть может, скажешь ты

Что Истине совсем не нужно украшенья,

Что в красоте самой — и правда красоты,

И кисть художника ей не придаст значенья.

Но если так — ужель ты быть должна немой?

Неправда! От тебя зависит от одной

Заставить друга ввысь подняться с облаками,

Чтоб восхваленным быть грядущими веками.

Я ж научу тебя — как друга, уж поверь,

Потомству показать таким, как он теперь.

102

Любовь моя сильна — и где ее конец?

Она огонь, но чувств своих не выражает;

Но та любовь — товар, чью цену продавец,

Стараяся поднять, всем громко объявляет.

О, наша страсть была еще в своей весне,

Когда я стал ее приветствовать стихами!

Так соловей поет пред летними ночами

И, выждав их приход, смолкает в тишине.

Не то чтоб летом мне жилося поскучней,

Чем в дни, когда любовь звучит в тиши ночей;

Но музыка теперь едва ль не в ветке каждой

Звучит, и грудь ее уж пьет не с прежней жаждой.

И я, не надоесть чтоб песнею моей

Твоим ушам, порой молчу, подобно ей.

103

Как ты бедна, моя задумчивая Муза,

Хотя вокруг тебя лишь видится простор;

Но ты ведь хороша и пламенен твой взор

И без моих похвал венчающего груза.

Не упрекай меня, что не могу писать!

Ты в зеркало взгляни — и лик перед тобою

Восстанет, в сердца глубь сводящий благодать

И кроющий стихи стыдливости зарею.

Ведь было бы грешно, хорошим быв досель

Писателем, теперь приняться за поправки,

Когда мои стихи одну имеют цель —

Воспеть твои черты, хотя не без прибавки.

А зеркало твое, красе твоей под стать,

Их лучше, чем стихи, способно показать.

104

Нет, для меня стареть не можешь ты.

Каким увидел я тебя впервые,

Такой ты и теперь. Пусть три зимы

С лесов стряхнули листья золотые,

Цветы весны сгубил три раза зной.

Обвеянный ее благоуханьем,

Пронизанный зеленым ликованьем,

Как в первый день стоишь ты предо мной.

Но как на башне стрелка часовая

Незримо подвигает день к концу,

Краса твоя, по-прежнему живая,

Незримо сходит в бездну по лицу.

Так знайте же, грядущие творенья, —

Краса прошла до вашего рожденья.

105

Не называй мой пыл каждением кумиру

И идолом любви красавицу мою

За то, что я весь век одну ее пою

И за любовь не мщу, подобяся вампиру.

Красавица моя — сегодня как вчера —

В достоинствах своих верна и постоянна,

А потому и стих мой шепчет неустанно

Все то же — что она прекрасна и добра.

Наивность, красота и верность-вот поэма,

Написанная мной, с прибавкой двух-трех слов,

Где мной воплощена любви моей эмблема.

В одной поэме — три! Вот поле для стихов!

Правдивость, красота и верность хоть встречались

Но никогда в одном лице не совмещались.

106

Когда средь хартий я времен давно минувших

Портреты нахожу созданий дорогих

И вижу, как в стихах красивых и живых

В них воспевают дам и рыцарей уснувших —

Я в описанье том их общего добра —

Их рук, плечей и глаз, чего ни пожелаешь —

Попытку вижу лишь старинного пера

Представить красоту, какой ты обладаешь.

Все их хвалы встают лишь предсказанья сном

О настоящем дне и образе твоем;

А так как все притом, как сквозь туман, смотрели,

То и воспеть тебя достойно не сумели.

Мы ж, видящие все, что день нам видеть дал,

Не можем слов найти для песен и похвал.

107

Ни собственный мой страх, ни вещий дух вселенной,

Стремящийся предстать пред гранью сокровенной,

Не в силах срок любви моей определить

И предсказать, когда покончу я любить.

Житейская луна с ущербом уменьшилась —

И злых предчувствий сонм смеется над собой,

А неизвестность вкруг, как мрак, распространилась,

И мир, представь, закон провозглашает свой.

Вспоенная весны живительной росою,

Любовь моя растет, и смерть ей не страшна,

Затем что буду жить в стихах своих душою,

Пока она гнести вкруг будет племена.

И ты свой мавзолей найдешь в строках их славных,

Когда гербы спадут с гробниц владык державных.

108

Нет слов, способных быть написанных пером,

Которых не излил я, друг мой, пред тобою!

И что могу сказать я нового притом,

Чтоб выразить восторг твоею красотою?

Да ничего, мой друг, хоть должен повторять

Все то же каждый день и старым не считать

Все старое: «Ты — мой! я — твой, моя отрада!»

Как в первый день, когда я твоего ждал взгляда.

Распуколка-любовь, в бессмертии своем,

Не думает совсем о времени разящем,

И места не дает морщинам бороздящим,

А делает его, борца, своим рабом —

И пламенной любви находит там зачатки,

Где время с злом влекли, казалось, их остатки.

109

Не говори, мой друг, что сердце изменило,

Что расставанье пыл мой сильно охладило.

Не легче разойтись мне было бы с тобой,

Чем с замкнутой в твоей душе моей душой.

Там дом моей любви — и если покидаю,

Как путник молодой, порою я его,

То возвращаюсь вновь в дом сердца моего,

И этим грех свой сам с души своей слагаю.

Когда б в душе моей все слабости земли,

Так свойственные всем и каждому, царили —

Не верь, чтоб все они настолько сильны были,

Чтоб разойтись с тобой склонить меня могли.

Да, если не тебя, то никого своею

Во всей вселенной я назвать уже не смею.

110

Носясь то здесь, то там, себе же на беду,

Я удручал и рвал на части ретивое,

Позорно продавал все сердцу дорогое

И превращал любовь в кровавую вражду.

Но все тревоги те мне юность снова дали,

А непреклонность чувств и опыт показали,

Что ты хранишь в себе любви моей залог,

Хоть я и был всегда от истины далек.

Так получай же то, что будет длиться вечно:

Не стану больше я дразнить свой аппетит,

Ввергая в бездну зол приязнь бесчеловечно,

А с нею и любовь, чей свет меня манит.

Итак — приветствуй, мой возврат благословляя,

И к сердцу своему прижми меня, родная!

111

Ты лучше за меня Фортуну побрани,

Виновницу моих проступков в оны дни,

Мне давшую лишь то, что волею бессмертных

Общественная жизнь воспитывает в смертных.

Вот отчего лежит на имени моем —

И пачкает его клеймо порабощенья,

Как руку маляра, малюющего дом!

Оплачь и пожелай мне, друг мой, обновленья —

И — лишь бы обойти заразную беду —

Готов, как пациент, и уксусом опиться,

Причем и желчь вполне противной не найду

И тягостным искус, лишь только б исцелиться.

Ты пожалей меня, и будет мне — поверь —

Достаточно того, чтоб сбросить груз потерь.

112

Твои любовь и пыл изглаживают знаки,

Наложенные злом на бедном лбу моем,

Бранит ли свет меня иль хвалит — что мне в том?

Лишь пред тобой бы я не скрадывался в мраке:

Ты для меня — весь свет, и я хочу найти

Себе в твоих устах хвалу и порицанье,

Другие ж для меня — без звука и названья,

И я ни для кого не уклонюсь с пути.

В той бездне, где живу, заботу я оставил

О мнениях других, а чувства быть заставил

Холодными навек и к брани, и к хвале.

Да, я смогу снести презрение во мгле

Затем что в мыслях так моих ты вкоренилась,

Что остальное всь как будто провалилось.

113

Оставивши тебя, я вижу лишь умом;

А что руководит движеньями моими,

То смотрит как во мгле, полуслепым зрачком,

Глаза хоть и глядят, но я не вижу ими, —

Затем, что образец, который разглядеть

Не могут, им нельзя в душе запечатлеть.

Ничем глаза вокруг не могут насладиться,

Ни с разумом своим восторгом поделиться —

Затем что море ль благ или картина смут,

Холмы иль океан, свет дня иль сумрак ночи

Скворец иль соловей предстанут перед очи —

Прелестный образ твой всему они дадут.

Правдивый разум мой, наполненный тобою,

Впадает в ложь во всем, что видит пред собою.

114

Ужель мой слабый дух, исполненный тобой,

Царей отраву — лесть — впивает, ангел мой?

Иль может быть, глаза мои уж слишком правы,

А страсти, что в тебе гнездятся, так лукавы,

Что научают их искусству превращать

Чудовищ ада злых в божественную рать,

Из худшего творя все лучшее пред нами,

Едва оно свой путь свершит под их лучами.

Не будет ли верней, что взгляд мой лжет в их честь,

А бедный разум пьет по-царски эту лесть?

Глаз знает хорошо — что разум мой пленяет:

По вкусу он ему напиток приправляет.

Хоть и отравлен он, но нравится глазам:

Грех меньше, если взор его отведал сам.

115

Мой друг, те строки лгут, что прежде я писал

Где пелось, что любить не в силах я сильнее

Тогда я весь пылал и разум мой,

Что может пламя то гореть еще светлее.

Но зная, что кругом случайности нас ждут

Вползают между клятв, претят царей веленьям

Низводят красоту, кладут предел стремленьям.

И к переменам дух незыблемый влекут,

Я вправе был сказать под Времени давленьем:

«Теперь лишь от души тебя я полюбил!»

Так как уверен лишь я в настоящем был,

А будущность была окутана сомненьем.

Любовь — дитя, и слов поток моих дает

Лишь полный рост тому, что все еще растет.

116

К слиянью честных душ не стану больше вновь

Я воздвигать преград! Любовь — уж не любовь,

Когда меняет цвет в малейшем измененье

И отлетает прочь при первом охлажденье.

Любовь есть крепкий столп, высокий, как мечта,

Глядящий гордо вдаль на бури и на горе;

Она — звезда в пути для всех плывущих в море;

Измерена же в ней одна лишь высота.

Любовь верна, хотя уста ее бледнеют,

Когда она парит под времени косой;

Любовь в теченье лет не меркнет, не тускнеет

И часто до доски ведет нас гробовой.

Когда ж мои уста неправдой погрешили,

То значит — я не пел, а люди не любили!

117

Кори мой слабый дух за то, что расточает

Он то, чем мог тебе достойно бы воздать;

Что я позабывал к любви твоей взывать,

Хоть узы все сильней она мои скрепляет;

Что чуждым мне не раз я мысли поверял —

И времени дарил злом купленное право;

Что первым злым ветрам я парус свой вверял,

Который от тебя так влек меня лукаво.

Ошибки ты мои на сердце запиши,

Добавь к догадкам ряд тяжелых доказательств

И на меня обрушь поток своих ругательств,

Но все же, в гневе, ты не убивай души:

Я только доказать хотел — и был во власти —

Всю силу чар твоих и постоянство страсти.

118

Как острой смеси мы спешим подчас принять,

Чем спящий аппетит к работе возбуждаем

И горькое затем лекарство принимаем,

Чтоб зол грозящей нам болезни избежать, —

Так, сладостью твоей донельзя подслащенный,

Я горьких яств искал, чтоб вызвать аппетит,

И рад бывал, своим блаженством пресыщенный,

Когда хоть что-нибудь во мне вдруг заболит.

В любви предвидеть зло нас учит ум суровый,

Хотя мы ничего не слышали о нем,

И нам велит лечить свой организм здоровый,

Пресыщенный добром, снедающим нас злом.

Но в яд губительный лекарство превратится

Тому, чья вся болезнь в любви к тебе таится.

119

Как много выпил я коварных слез сирен,

Эссенции гнусней ключей подземных ада,

Причем отраду страх теснил, а страх отрада —

И, с мыслью победить, опять сдавался в плен

В какие, сердце, ты ввергалося напасти,

Считая уж себя достигнувшим всего!

Как яростно блестит луч взора моего

В болезненной борьбе отчаянья и страсти!

Врачующее зло, я вижу, что тобой

Хорошее еще становится прекрасней,

И, сделавшись опять владыкой над душой,

Погасшая любовь становится всевластной.

И, пристыженный, вновь я возвращаюсь вспять,

Успевши больше злом добыть, чем потерять.

120

Хоть жесткость, друг, твоя мне служит оправданьем,

Но, унесясь душой к своим воспоминаньям,

Я никну в прах главой под бременем грехов,

Затем что нервы рок мне свил не из оков.

Когда ты сражена жестокостью моею,

Как некогда сражен я был, мой друг, твоею,

То ты узнала ад, а я не мог вполне

Сознать, как сам страдал лишь по твоей вине.

Когда бы привело на память горе мне,

Что за удары рок таит для назиданья,

Я б — так же как и ты, когда-то в тишине —

Поднес тебе бальзам, вручающий страданья.

Да, грех прошедший твой и настоящий мой

Друг другу извинять, сойдясь между собой!

121

Нет, лучше подлым быть, чем подлым слыть,

Когда не подл, но терпишь осужденья,

Когда ты должен не как хочешь жить,

Но так, как требует чужое мненье.

Как чуждые, превратные глаза

Могли б хвалить мои переживанья

Иль ветреность мою судить, когда

С их точки зло — добро в моем сознанье?

Я есть — как есть. Кто стрелы направляет

В мой грех, тот множит лишь свои:

Я, может, прям, кривы ж они, кто знает?

Не их умам судить дела мои,

Пока не верно, что все люди злы,

Во зле живут и злом порождены.

122

Мой друг, подарок твой, та книжка записная,

Исписана вполне, и в памяти моей

Заметки, ни одной из них не забывая,

Я сохраню навек иль лучше до тех дней,

Когда придет конец, — когда мой ум затмится.

Когда в груди моей не будет сердце биться.

Но до тех пор во мне всегда жить будешь ты, —

Я сберегу в душе моей твои черты.

Так долго книжка та не может сохраняться.

Я не нуждаюсь в ней, чтобы любовь твою

В ней отмечать, — ее я смело отдаю:

Я сердца памяти вполне могу вверяться.

Заметки ж о любви мне при себе хранить —

Не значит ли, что я могу любовь забыть?

123

Не подглядишь во мне ты, Время, измененья!

Громада праха, вновь взнесенная тобой,

Не будет для меня предметом удивленья:

Все это уж не раз вставало предо мной.

От старины твоей мы все в восторг приходим

И думать про нее за лучшее находим,

Что волей нашей все, что видим, создано,

Чем знать, что это все известно уж давно.

Ни пришлое, ни то, что нас сопровождает

На жизненном пути, меня не удивляет:

Ведь летопись твоя и все, что мы кругом

Встречаем в жизни, лжет в стремлении своем.

В одном лишь свой обет исполнить я намерен:

Я буду, вопреки тебе, о Время, верен!

124

Любовь моя очей величьем не сразит,

Которое судьба разбить паденьем может,

А Времени любовь и злоба — уничтожит,

И образ чей то в терн, то в розаны повит.

О нет, она живет вдали от всех, не жаждет

Величия царей, средь пышности не страждет,

Не падает во прах под тяжестью потерь,

Что часто так у нас случается теперь!

Политики она нисколько не боится,

Той еретички злой, что лишь на срок трудится.

Но высоко стоит уверенная в том,

Что пламя и вода и все — ей нипочем.

Чтоб боле ясным быть — ссылаюсь на дела

Погибших за добро и живших лишь для зла.

125

Скажи, к чему носить мне внешние отличья,

Тем отдавая дань наружному приличыо,

И создавать столпы для вечности слепой,

Клонящиеся в прах пред тленностию злой?

Я ль не видал, что те, которые искали

Отличий и чинов, их вслед за тем теряли,

Затем что, век платя недешево за честь,

Не помнили того, что ведь и счастье есть.

Пусть близ тебя вкушать я буду наслажденье;

А ты прими мое благое поклоненье,

Которое во мне правдивее всего

И требует взамен лишь сердца одного.

Итак, доносчик, — прочь! Душа, как ни прекрасна,

Чем больше стеснена, тем менее подвластна.

126

О, мальчик, в власти чьей — как это каждый знает —

И зеркало любви, и Времени коса,

Ты все растешь, тогда как сверстников краса,

Тускнея с каждым днем, все больше увядает.

Когда природа — царь живущего всего —

Тебя в пути своем удерживает властно,

То делает она все это для того,

Чтоб Время знало, что спешит оно напрасно.

О, бойся ты ее, способную сгубить

И задержать в пути, а не с любовью встретить,

Но на призыв ее придется все ж ответить,

Она ж должна свое подобье сотворить. <*>

<*> И в подлиннике здесь недостает двух стихов.

— Прим. Н. В. Гербеля.

127

Кто б черное посмел прекрасным встарь считать

А если б и посмел — оно б не заблистало;

Теперь же чернота преемственною стала,

Тогда как красоту всяк стал подозревать.

С поры той, как рука вошла в права природы

И начали себя подкрашивать уроды,

Волшебной красоте нет места на земле:

Поруганная злом, она живет во мгле.

Вот почему черны глаза моей прекрасной:

Они скорбят, что те, которые судьбой

С рожденья снабжены наружностью ужасной,

Природу топчут в грязь фальшивой красотой,

Но в трауре своем они все ж так прекрасны,

Что похвалы в их честь всегда единогласны.

128

О, музыка моя, бодрящая мой дух,

Когда на клавишах так чудно ты играла

И из дрожавших струн ряд звуков извлекала,

Будивших мой восторг и чаровавших слух, —

Как клавишами быть хотелось мне, поэту,

Лобзавшими в тиши ладони рук твоих

В то время, как устам, снять мнившим жатву эту,

Лишь приходилось рдеть огнем за дерзость их.

Как поменяться б им приятно было местом

С толкущейся толпой дощечек костяных,

Рабынь твоих перстов, манящих каждым жестом

И сделавших ту кость счастливей уст живых,

Но если клавиш хор доволен, торжествуя,

Отдай им пальцы, мне ж — уста для поцелуя.

129

Постыдно расточать души могучей силы

На утоленье злых страстей, что нам так милы:

В минуту торжества они бывают злы,

Убийственны, черствы, исполнены хулы,

Неистовы, хитры, надменны, дерзновенны —

И вслед, пресытясь всем, становятся презренны:

Стремятся овладеть предметом без труда,

Чтоб после не видать вкушенного плода;

Безумствуют весь век под бременем желанья,

Не зная уз ни до, ни после обладанья,

Не ведая притом ни горя, ни утех,

И видят впереди лишь омут, полный нег.

Все это знает мир, хотя никто не знает,

Как неба избежать, что в ад нас посылает.

130

Глаза ее сравнить с небесною звездою

И пурпур нежных уст с кораллом — не дерзну,

Со снегом грудь ее не спорит белизною,

И с золотом сравнить нельзя кудрей волну,

Пред розой пышною роскошного Востока

Бледнеет цвет ее пленительных ланит,

И фимиама смол Аравии далекой

Амброзия ее дыханья не затмит,

Я лепету ее восторженно внимаю,

Хоть песни соловья мне кажутся милей,

И с поступью богинь никак я не смешаю

Тяжелой поступи красавицы моей.

Все ж мне она милей всех тех, кого толпою

Льстецы с богинями равняют красотою.

131

Такой же ты тиран, как те, что, возгордясь

Своею красотой, жестоко поступают,

Затем что знаешь ты, что, в душу мне вселясь

Твои черты светлей сокровищ всех сияют.

А вот ведь говорят видавшие тебя,

Что вызвать вздох любви лицо твое не может

Не смею возражать-боюсь, что не поможет,

Хотя в том пред собой готов поклясться я.

И то, в чем я клянусь, доказывает ясно

Рой вздохов уст моих, при мысли о твоем

Нахмуренном лице, мне шепчущих о том,

Что в любящей тебе и черное прекрасно.

В поступках лишь черна порой бываешь ты —

И вот в чем вижу я причину клеветы.

132

Люблю твои глаза, которые, жалея

Меня за то, что ты смеешься надо мной,

Оделись в черный флер и с тихою тоской

Глядят на мой позор, все более темнея.

О, никогда таким обилием румян,

Восстав, светило дня Восток не озаряло,

И звездочка зари вечерней сквозь туман

Таких живых лучей на Запад не бросала,

Какими этот взор покрыл лицо твое.

Так пусть же и душа твоя, как эти очи,

Грустит по мне и днем, и в мраке тихой ночи,

Когда твоя печаль так скрасила ее.

Тогда я поклянусь, что красота лишь в черном,

И цвет иной лица начну считать позорным.

133

Проклятие тебе — проклятие тому,

Кто раны мне несет и другу моему!

Иль мало было сбить с пути меня, подруга

Понадобилось сбить с него тебе и друга.

Я похищен тобой, красавица моя,

А вместе с тем и он, мое второе «я»,

Покинутый собой, тобой и им, в стремленье,

Я трижды испытал троякое мученье.

Замкни меня в свою сердечную тюрьму,

Но выйти из нее дай другу моему.

Я буду стражем тех, кто овладеет мною,

Но ты быть не должна тюремщицею злою.

А будешь, потому что узник тот я сам —

И все, что есть во мне, ты приберешь к рукам.

134

Итак, я признаю, что твой он, жизнь моя,

И что я должен сам тебе повиноваться.

От самого себя готов я отказаться,

Но только возврати мое второе «я».

Ты воли не даешь, а он ее не просит

И жадности твоей всю горечь переносит —

И подписал тот акт, как поручитель мой,

Который крепко так связал его с тобой.

Итак, вооружись, нам общая подруга,

Законами своей волшебной красоты;

Как ростовщик свой иск на нас предъявишь ты,

И я из-за своей вины лишуся друга.

Я потерял его, над нами — власть твоя:

Заплатит он за все, но несвободен я.

135

Есть страсти у других, а у тебя есть воля <*>,

И Воля есть еще в придачу у тебя,

Что волю, друг, твою теснит порой, любя,

Причем и не сладка твоя бывает доля.

Ужеяи воли слить ни разу не могла

С моею ты своей, чья воля безгранична?

Ужель пред волей всех уклончивость прилична

А пред моей склонить нельзя тебе чела?

Моря полны водой, но дождь воспринимают

И мощно тем свои запасы пополняют.

Итак, когда сильна ты волею своей,

Попробуй к ней подлить хоть капельку моей.

Итак, ты ни добру, ни злу не поддавайся

И верной Воле быть подругой постарайся.

<*> Здесь непереводимая игра слов, основанная на одинаковости слов will — воля и Will — уменьшительное от Вильям.

При переводе этого места пришлось поставить вместо уменьшительного Will уменьшительное же — Воля, от Владимир.

Прим. Н. В. Гербеля.

136

Когда тебя гнетет присутствие мое,

Ты поклянись душе, что воля я благая —

И доступ потому свободен мне в нее.

Так просьбу ты мою исполни, дорогая!

И станет Воля вновь сокровищем утех —

И сердце вмиг твое наполнит и осветит.

В большом пространстве мест достаточно для всех,

Да одного в толпе никто и не заметит.

Так пусть с другими я пройду хоть и не в счет:

Поверь, мне все равно — мне только б место было.

Считай меня за все, что в голову придет,

Лицо тебе мое было бы только мило.

Ты имя полюби; ну, а любовь твоя

Придет ко мне сама, затем что Воля — я.

137

Слепой и злой Амур, что сделал ты с глазами

Моими, что они, глядя, не видят сами,

На что глядят? Они толк знают в красоте,

А станут выбирать — блуждают в темноте.

Когда глаза мои, подкупленные взором

Твоим, вошли в залив, куда все мчится хором

Зачем из лживых глаз ты сделала крючок,

На жало чье попал я, словно червячок?

Зачем я должен то считать необычайным,

Что в бренном мире всем считается случайным,

А бедные глаза, не смея отрицать,

Противное красе красою называть?

И так ошиблись глаз и сердце в достоверном —

И рок их приковал к достоинствам неверным.

138

Когда она себя правдивой называет,

Я верю ей, хотя мой ум не доверяет,

Чтоб милая меня считала простаком,

Чей слабый ум с людской неправдой незнаком.

Воображая, что она меня считает

За птенчика, хоть то, что я не молод — знает,

Я верить языку всегда ее готов,

Хотя и много лжи в потоках наших слов.

Что б ей сознаться, что она несправедлива,

А мне, что я старик, что тоже некрасиво?

Увы, любовь, таясь, не любит доверять,

А старость, полюбя, года твои считать!

Вот почему я с ней, она со мной — лукавим

И недостатков рой своих друг в друге славим.

139

Не требуй, чтобы я оправдывал словами

Тебя в обиде злой, мне сделанной тобой!

Ты грудь мне языком пронзай, но не глазами

Открыто нападай, но не язви змеей.

Скажи, что страсть тебя к другому привлекает

Но от меня лицо не отвращай свое.

Зачем хитрить, когда могущество твое

Меня без всяких средств к защите оставляет?

Что мне сказать? Про то, что взгляд ее врагом

Моим был с ранних лет, она прекрасно знает —

И потому, меча лучи его кругом,

Она от моего лица их отвращает.

Повремени ж! Но так как я почти убит,

То пусть твой взгляд со мной скорее порешит!

140

Настолько ж будь умна, насколько ты жестока,

И больше не пытай терпенья моего, —

Иначе скорбь внушит мне выразить широко

Всю горечь мук моих, не скрывши ничего.

Хочу я научить тебя, уча благому,

Шептать мне не любя, что любишь ты меня,

Как шепчет эскулап опасному больному,

Надеждой встать с одра несчастного маня.

Ведь, впав в тоску, могу я сделаться безумным

И о тебе подчас недоброе сказать,

А свет настолько стал лукав и вольнодумен,

Что сыщется сейчас два уха, чтоб внимать.

Итак, чтоб вновь не быть оставленною мною,

Ты мне смотри в глаза, хотя бы и с враждою.

141

Ты не для глаз моих пленительно-прекрасна.

Ты представляешь им лишь недостатков тьму;

Но что мертво для них, то сердце любит страстно,

Готовое любить и вопреки уму.

Ни пламя нежных чувств, ни вкус, ни обонянье,

Ни слух, что весь восторг при звуках неземных,

Ни сладострастья пыл, ни трепет ожиданья

Не восстают в виду достоинств всех твоих.

А все ж ни все пять чувств, ни разум мой не в силе

Заставить сердце в прах не падать пред тобой,

Оставив вольной плоть, которая весь свой

Похоронила пыл в тебе, как бы в могиле.

Одну лишь пользу я в беде моей сознал,

Что поводом к греху рок грех мой покарал.

142

Мой грех — любовь, твое ж достоинство — презренье

Ко мне за тяжкий грех, за то, что я любил;

Но ты сравни свое с моим лишь положенье —

И ты поймешь, что я его не заслужил.

Когда же — заслужил, то не из оскверненных

Твоих пурпурных уст, злой ложью клятв твоих,

Подобно мной самим добытым у других,

Так много, много раз в тиши запечатленных.

Да, я люблю тебя, как любишь ты других,

Чьих взглядов жаждешь ты, как жажду я твоих.

Вскорми ж в груди своей святое снисхожденье,

Чтоб добыло самой тебе оно прощенье.

Когда ты не даешь того, что в силах дать,

То можно и тебе в просимом отказать.

143

Как вставшая с зарей хозяйка-хлопотунья,

Увидя, что ее пернатая крикунья

Не возле, позабыв дитя свое, бежит

За той, кого рука ей скоро возвратит,

Тогда как в люльке он — покинутый ребенок —

К ней тянется в слезах из сбившихся пеленок,

К ней, кто в мгновенье то, забыв о том, что мать,

Лишь мыслит, как бы ей беглянку отыскать, —

Ах, так и ты бежишь за тем, кто черств душою,

Тогда как я, твой сын, бегу сам за тобою!

Но если ты найдешь желанное — вернись,

Роль матери сыграй и вновь ко мне склонись.

Я ж помолюсь, чтоб Бог скрепил твои желанья;

Лишь возвратись скорей унять мои страданья.

144

Мне две любви дано для радостей и горя,

Несущие меня подобно духам моря;

Из них один благой, с пленительным лицом,

Другой же — семя зла и женщина притом.

Чтоб в ад меня увлечь, злой гений похищает

Благого у меня, в надежде обольстить

И в дьявола его из духа превратить,

В чем искони ему гордыня помогает.

Успел ли ангел мой иль нет злым духом стать —

Могу предполагать, не смея утверждать;

Но так как мрак укрыл и сделал их друзьями,

То, верно, ангел мой в аду теперь с чертями.

И — сомневаясь — ждать я буду, в свой черед,

Пока мой мрачный дух благого не пожрет.

145

«Я ненавижу!» с уст, изваянных любовью

Слетело мне вослед с губительным «уйди» —

Мне, сердце чье, томясь по ней, сочилось кровью.

Когда ж она мой пыл заметила, в груди

Ее вдруг вспыхнул жар — и полились укоры

Из сокровенных недр на трепетный язык,

Который до тех пор был кроток и привык

Лишь изливать одни благие приговоры.

Смысл слов был изменен: конец прибавлен был,

Слетевший им вослед, как день за ночью грешной,

Подобно Сатане, вождю подземных сил,

Низвергнутому в ад бездонный и кромешный.

«Я ненавижу!»— вновь слетает с уст ея:

«Но не тебя!» — и вновь живу и счастлив я.

146

О, бедная душа, игралище страстей

И мощный центр моей греховной плоти всей,

К чему, когда внутри томишься и страдаешь,

Снаружи так себя ты пышно украшаешь?

К чему желаешь ты на столь короткий срок

Истратить столько сил ддя бренного жилища?

Ужели для того, чтоб червь, жилец кладбища,

Твой выхоленный труп точить удобней мог?

Нет, лучше ты живи на счет богатства тела —

И чтоб оно — не ты — все более слабело!

По дорогой цене уступки продавай!

Богатой будь внутри, а внешность — забывай!

Питайся смерти ты своей лишь достояньем —

И смерть не устрашит тебя своим стенаньем!

147

Увы, любовь моя, подобно лихорадке,

Стремится лишь к тому, что гибельно в припадке,

И кормится лишь тем, что муки наши даит,

В надежде тем унять свой волчий аппетит.

Мой разум, враг любви и нежных воздыханий,

Неважностью своих рассерженный забот,

Ушел — и вижу я, что рой моих желаний

Мне не бальзам для ран, а смерть мою несет.

Неисцеленный, сил и разума лишенный

И долгою борьбой до пены доведенный,

Сержусь и говорю как сумасшедший я,

Надолго уклонясь от цели бытия.

Иль я не клялся в том, что ты, как день, ясна,

Когда ты, словно ночь, как темный ад, черна?

148

Как страсть могла вложить мне в голову глаза,

Не видящие в тьме житейской ни аза?

Когда ж не лгут они, то где ж гулял мой разум,

Охаявший все то, что восхвалялось глазом?

Когда красиво все, что нравится глазам,

То почему же свет не доверяет нам?

Когда ж свет прав — глаза, знать, у любви плохие

И видят хуже, чем все люди остальные.

И точно, глаз любви не может верен быть,

Привыкнув лишь к тому, чтоб бдеть и слезы лить.

Немудрено, что взор неверен мой и тмится:

И солнце не блестит, пока не прояснится!

Любовь, твой страшный пыл глаза мои обжег,

Чтоб недостатки взор твои прозреть не мог.

149

Как ты могла сказать, что не любима мной,

Когда из-за тебя враждую сам с собою,

Когда лишь о тебе я думаю одной?

Люблю ли я того, не занят кто тобою?

Ласкаю ли я тех, кого не любишь ты?

Когда же ты порой мне гневом угрожаешь,

Не наполняю ль я — что ты, конечно, знаешь —

Лишь вдохами своей душевной пустоты?

Нет доблести во мне настолько недоступной,

Чтоб пренебречь на миг служением тебе,

Когда боготворит все лучшее во мне

Поступок каждый твой, хотя бы и преступный.

Но не люби меня: я вижу наконец,

Что зрячих любишь ты, тогда как — я слепец.

150

Что силою тебя такою наделяет,

Что можешь ты влиять так сильно на меня?

И что меня гнетет и клясться заставляет,

Что лучезарный свет не украшает дня?

Откуда ты берешь те чары обаянья,

Которые влекут и придают твоим

Всем недостаткам вид такой очарованья,

Что каждый мне из них становится святым?

Кто научил тебя любить себя заставить,

Когда я мог питать лишь ненависть к тебе?

Хоть и люблю я то, что многие бесславят,

Все ж брани не должна ты позволять себе.

Но если страсть во мне к себе ты возбудила,

Тем боле стою я, чтоб ты меня любила.

151

Любовь так молода, и где ей знать, что — совесть!

Но кто не знает, друг, ее рожденья повесть!

Так ты не упрекай меня в моих грехах,

Чтобы самой не впасть в такие ж впопыхах.

Твоя измена, друг, не редко заставляет

И бедного меня для плоти изменять:

Душа мирволит ей в любви торжествовать,

А — жалкая — она того лишь и желает.

И вот она, восстав при имени твоем,

Указывает всем на лик твой с торжеством,

Довольствуяся тем, чтоб быть твоей рабою

И всячески служить тебе самой собою.

Что ж — что я ту зову «любовью», чья любовь

То дух подъемлет мой, то нудит падать вновь!

152

Я полюбил тебя, тем клятву нарушая;

Но ты попрала две; в любви дав клятву мне,

Забыла о другой; меня же покидая,

Ты изменила вновь, вторично и вполне.

Как упрекать тебя в попранье двух обетов,

Когда по сотне их гнетет нас всех — поэтов!

Стократ виновней я, клянясь тебе во вред,

Чем ты, к кому давно во мне уж веры нет,

Тогда как прежде я всегда так громко клялся,

Что ты добра, умна — и этим наслаждался,

И даже, чтоб тебе сияния придать,

Решался образ твой прекрасным называть,

Преступно злую ложь за правду выдавая,

В чем и винюсь тебе, о истина святая!

153

Пред сном Амур на дерн свой факел положил;

Но нимфа темных рощ тот факел похитила

И пламенник его, живящий сердца пыл,

В сверкающий ручей долины погрузила,

Который у огня любви тем похитил

Его живящий жар и вечное кипенье,

И тем себя в ручей целебный превратил,

Дающий в роковых болезнях исцеленье.

Но факел взор любви опять воспламенил —

И крошка вздумал им груди моей коснуться

Сраженный им, пошел в ключе я окунуться

Чтоб влагою его унять душевный пыл.

Но что ни делал я, все было — труд напрасный

Меня лишь исцелят глаза моей прекрасной.

154

Раз, возле положив свой факел огнеметный,

Заснул малютка-бог с улыбкой беззаботной;

Но сонм прелестных нимф, веселый и живой,

Приблизился к нему — и девственной рукой

Одна из них взяла тот факел, свет свой ливший

И миллиарды душ уже испепеливший,

И — в миг, когда сердец властитель роковой

Дремал, лишенный сил невинности рукой,

Она в ключе лесном тот факел погасила,

В котором под огнем любви таилась сила,

И стал тот ключ навек целительным ключом;

Но я, весь век твоим считаяся рабом,

Узнал, сойдя с него, что если согревает

Страсть воду, то вода ее не охлаждает.

Переводчики

Перевод Николая Васильевича Гербеля (1827–1883), поэта и издателя.

Исключения составляют:

№ 11 — перевод В. С. Лихачева;

№№ 12, 13, 22, 40, 42, 63, 66, 71, 78, 95, 104 — перевод М. И. Чайковского;

№№ 31, 38 — перевод К. К. Случевского;

№ 35 — перевод В. В. Бера;

№№ 55, 57–61 — перевод В. Я. Брюсова;

№ 97 — перевод Ф. А. Червинского;

№ 130 — перевод графа Ивана А. Мамуны.

В 1866 г. начато, а в 1868 завершено издание «Полное собрание сочинений Шекспира, в переводе русских писателей» под редакцией Гербеля и Некрасова.

Второе издание последовало в 1876–1877 гг.; третье, в 1880 году. Всего вышло 5 изданий.

Content

Уильям Шекспир
Сонеты

Сонеты

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74

75

76

77

78

79

80

81

82

83

84

85

86

87

88

89

90

91

92

93

94

95

96

97

98

99

100

101

102

103

104

105

106

107

108

109

110

111

112

113

114

115

116

117

118

119

120

121

122

123

124

125

126

127

128

129

130

131

132

133

134

135

136

137

138

139

140

141

142

143

144

145

146

147

148

149

150

151

152

153

154

Переводчики