Генрих Эрлих

Древо жизни

Глава 1

«Ой, дед, придумай какой-нибудь код!»

Москва, 26 апреля 2005 года, 6 часов вечера

— Масоны, тамплиеры, розенкрейцеры, иллюминаты, раввины, египетские жрецы с их пирамидами, Шамбала и Каббала, Нострадамус и Леонардо да Винчи, пришельцы и йоги, маги и чародеи, Господи, когда же все это кончится?! Когда им это, наконец, надоест?!

Крик израненной души вырвался из приоткрытого окна на четвертом этаже монументального, сталинских времен дома на Ленинградском проспекте возле метро Сокол, пролетел над толпами вечно спешащих и нелюбопытных москвичей, которые даже не расслышали обращенного к ним призыва, затрепетал над книжными развалами, войдя в резонанс с названиями многочисленных книг в ярких обложках, в ужасе отразился от пирамид, пяти- и шестиконечных звезд, серпов, молотов и прочих тайных символов, в изобилии встречавшихся в рекламных плакатах и газетах, убранстве домов и одежде прохожих, денежных купюрах и татуировках, и юркнул обратно в окно. Исторгший этот крик мужчина недовольно покрутил пальцем в ухе, пробормотал: «Что за адский шум! Дома, в собственном кабинете покоя нет!» — и закрыл окно.

Хозяина дома звали Семен Михайлович Биркин, был он среднего роста, сухим и подвижным мужчиной с густыми, высоко взбитыми седыми волосами, об изначальном цвете которых можно было только догадываться. С возрастом было проще — выручала новенькая красная адресная папка с тисненными золотом цифрами 75 над лавровой ветвью. Человек, впервые, как и мы, сталкивавшийся с Биркиным, от такого открытия удивленно присвистывал и начинал внимательнее всматриваться в лицо собеседника, отмечая крупный нос, ясные, хотя и заметно выцветшие карие глаза, землистый, но равномерно землистый цвет лица, не испещренного склеротическими жилками, и, что уж совсем удивительно, нетронутый ряд собственных зубов, такими желтыми могли быть только настоящие зубы после шестидесятилетнего обкуривания.

Профессию же Биркина никто из неосведомленных и случайно попавших в его кабинет людей угадать не мог. Понятно было, что он из старых хозяев квартиры, «новые» ни за что бы не оставили эту мебель советских времен, пусть и добротную. Сразу вспоминалась череда мемориальных досок на фасаде здания: маршал, генеральный конструктор, пара академиков. Случайный посетитель кабинета еще раз исподволь окидывал взглядом фигуру хозяина, отмечал отсутствие выправки и заключал — не из военных. После разглядывания многочисленных фотографий в рамках, покрывавших стену над диваном, отметал предположение о генеральном конструкторе. Лица людей, запечатленных на снимках, были сплошь неизвестными, за исключением легко узнаваемого в любом возрасте Биркина, одеты все были в штатское, иногда весьма вольное, и нигде, даже в отдалении, не просматривалось никаких ракет, подводных лодок, самолетов, танков или хотя бы плюгавенького УРСа.

Оставалась версия академика или, на худой конец, какого-нибудь заслуженного профессора. В ее пользу говорило обилие книг, которым было тесно в трех одинаковых емких книжных шкафах со стеклянными дверцами, и они вытекали наружу, заполнили угол кабинета и уже наползали на письменный стол. Так с книгами обращаются только настоящие ученые.

Разглядывание шкафов с книгами еще более склоняло к выводу, что хозяин квартиры — заслуженный профессор, хотя и непонятно, в какой области. Книги по истории искусств, геологии, филологии, астрономии, мифологии, химии стояли вперемежку, в известном одному хозяину порядке. Так, освоившись, посетитель доходил до крайнего шкафа, забитого книгами в коленкоровых переплетах, являвших все оттенки болотного цвета, с надписями белой краской на корешках, нанесенными неумелой рукой.

«Самиздат», — ностальгически вздыхал посетитель старшего поколения и благоговейно брал заботливо переплетенные тома в руки, но вскоре с некоторым даже возмущением и омерзением ставил их обратно на полку. Это был не самиздат, под новыми переплетами скрывались книги по эзотерике, демонологии, кабалистике, оригиналы и копии, частично на русском языке, с ерами и ятями, частично на немецком, английском, французском, с непривычными, вычурными шрифтами. Но отторжение вызывала не тематика книг, а штамп на титульном листе с горящими синим огнем словами «Комитет государственной безопасности при Совете Министров СССР».

Оставалась, конечно, небольшая надежда на то, что заслуженному профессору удалось какими-то неведомыми путями приватизировать часть спецхрана КГБ, но Семен Михайлович не оставлял себе этой лазейки, чистосердечно признаваясь, что да, служил, всю свою жизнь служил в этой организации, в отделе, занимавшемся оккультными науками и паранормальными явлениями.

— Как же так?! — удивленно восклицал посетитель. — Вы же все годы вашей власти все это гнобили и давили! Даже безобидных гипнотизеров на учете держали.

— И правильно, доложу вам, делали, — спокойно отвечал Семен Михайлович, — и не «вашей власти», а нашей с вами власти, общенародной, — назидательно подняв палец, добавлял он, — мы заботились о душевном здоровье народа, незачем забивать мозги советского человека всякой дурью, отвлекая его от изучения научного коммунизма.

В этот момент ненаблюдательный посетитель, не замечавший иронического блеска в глазах Биркина и ориентировавшийся на сугубо серьезный тон его высказываний, спешил ретироваться. Приметливые же оставались и узнавали много для себя интересного и полезного, сетуя разве что на излишнюю обстоятельность всех объяснений и болтливость старика.

Надо сказать, что в старые времена, несмотря на место своей службы и специфическую специализацию, Биркин был довольно широко известен и именно как специалист по всяким паранормальным явлениям и загадкам истории. Он публиковал, естественно, с санкции руководства, довольно много статей как в научных, так и научно-популярных журналах. Статьи носили, конечно, разоблачительный характер, но сопровождались убедительной аргументацией и, главное, обилием малоизвестных широкой публике примеров, которые и интересовали в первую очередь всех читателей.

Печатался Биркин только в солидных журналах, таких как «Наука и жизнь», «Знание — сила», «Химия и жизнь», «Техника — молодежи», или в центральных газетах, с презрением отметая предложения изданий мелких, особенно, всяких антирелигиозных сборников. Имел тогда Биркин репутацию исследователя серьезного, даже прогрессивного, в совершенстве владевшего не только литературным языком, но и особой его разновидностью, высоко ценимой советским читателем, — эзоповым языком. Статьи эти, помимо известности, приносили Биркину и весьма щедрые гонорары, служившие весомой добавкой не столько к зарплате, и без того приличной, сколько к необходимой всякому настоящему мужчине заначке.

С перестройкой все резко изменилось. Разоблачительный пафос затронул все стороны жизни и только в области оккультных наук и паранормальных явлений он не приветствовался. Солидные издания хирели, а набиравшая силу желтая пресса вываливала на головы ошалевшей от свободы слова публики все новые открытия и дерзко срывала последние покровы с древних тайн. У Биркина волосы вставали дыбом от безапелляционности тона и вопиющей безграмотности подавляющего большинства статей, он писал опровержения, писал и серьезные статьи, где излагал все как есть, не прибегая к эзопову языку, тем более что санкции руководства, за отсутствием оного, получать уже не требовалось.

Статьи Семена Михайловича, лишенные дешевой сенсационности и содержавшие, как и свойственно научным статьям, аргументы pro i contra, пользовались все меньшим спросом, а за ним самим закрепилась репутация ретрограда и мракобеса. Если же и удавалось иногда прорваться в некогда солидные издания, то гонорары были мизерны даже в сравнении с грошовой пенсией, их едва хватало на одну хорошую книгу или бутылку трехзвездочного коньяка, две основные статьи личных расходов Семена Михайловича.

Спасало то, что появился новый узкий круг лиц, где знания и опыт Биркина ценились по-прежнему очень высоко, его приглашали для разного рода консультаций и платили весьма щедро. Но об этой стороне своей деятельности он по многолетней привычке говорил еще меньше, чем о своей службе в КГБ, то есть вообще ничего не говорил.

Но какая-то детская обида на читателей и издателей, отвергнувших его, оставалась и иногда в периоды раздражения прорывалась наружу. Сейчас был именно такой период. Руки Семена Михайловича немного подрагивали, а на щеках двумя пятаками выступил розовый румянец.

— Или вот еще одно слово модное выдумали — код! — Семен Михайлович раздраженно ударил кулаком по стопке новых, в ярких переплетах книг на столе, на корешках которых непременно присутствовало это самое слово. На обложке лежавшей наверху книги из-за чуть сдвинутого в сторону лика Моны Лизы выглядывал безобразный череп. Впрочем, нет, не безобразный, обычный череп, который мог принадлежать и самой благородной Джоконде, и ее служанке-дурнушке из глухой тосканской деревни. — Есть-де некий код, великая древняя тайна, которую некие люди передают из века в век, чтобы объявить ее в день назначенный, а если кто раньше этим кодом овладеет и его разгадает, то ему или власть безграничная над миром, или миру этому конец, или еще что-нибудь столь же апокалиптическое. Вы, Василий Иванович, это читали? — спросил Биркин у своего гостя, показывая ему ту самую книгу с ликом Моны Лизы.

— Не имел удовольствия, — ответил гость.

— И не имейте! — воскликнул Биркин. — Я когда читаю такие книги, рука сама тянется к перу, перо к бумаге, хочется написать, нет, не рецензию, не опровержение, а именно романчик в таком роде.

— Вот и напишите, — с улыбкой сказал Василий Иванович.

— Пробовал, — ответил Биркин и сокрушенно развел руки, — не получается. Точнее говоря, если настраиваюсь на серьезный, строго научный лад, то получается что-то заумное, скучное и неудобочитаемое, я и сам понимаю. А если настраиваюсь на легкий лад, то выходит какая-то пародия. Да и как не пародия?! — вновь загорячился Биркин. — Нет ведь никаких кодов, мне ли не знать! — и тут же, не замечая противоречия: — Да я столько этих кодов расшифровал! — и по инерции дальше: — А сколько выдумал!

— Охотно верю, — вновь с улыбкой сказал Василий Иванович, не уточняя, к какому утверждению относится его вера. Впрочем, если бы Биркин захотел прояснить этот пункт, то Василий Иванович совершенно искренне ответил бы ему, что верит всем трем разом.

Но старый профессор не задал этого вопроса. Он неожиданно осознал, что подхлестывало его раздражение — две стопки коньяка, выпитые за обедом, почти полностью перегорели и настойчиво требовали пополнения.

— Не изволите ли коньячку, дражайший Василий Иванович? — обратился он к своему гостю.

— Семен Михайлович! — укоризненно покачал тот головой. — Страстная же!

— Прекрасно понимаю, глубоко уважаю и искренне сочувствую! — откликнулся Биркин. — Потому и предлагаю на закуску семужку, слабосоленую, во рту тает!

— Благодарствуйте, но увольте, — отвел соблазн Василий Иванович, — а себя вы не стесняйте. Бог простит.

— Конечно, простит, всеблагой и милосердный! Опять же, за что карать-то? Я же ничего не нарушаю. Путникам можно, а «мы в дороге, мы в пути», — неожиданно пропел он, сказал скороговоркой, — и ратникам можно, — и опять бодро запел:

«И вечный бой, покой нам только снится

Сквозь кровь и пыль…

Летит, летит степная кобылица

И мнет ковыль…

И нет конца! Мелькают версты, кручи…

Останови!

Идут, идут испуганные тучи,

Закат в крови!»

Так напевая, Биркин извлек початую бутылку из книжного шкафа и удалился на кухню, из деликатности, чтобы не смущать постящегося. Василий же Иванович достал из кармана пиджака тонкую белую пластинку, похожую на жевательную резинку Wrigley’s, и положил ее в рот, но не принялся яростно ее жевать, а вроде как легко посасывать. Потом поднялся из кресла и подошел к столу, взял книгу, которую ему показывал Биркин, и начал ее перелистывать, выхватывая отдельные абзацы.

Оказался Василий Иванович мужчиной среднего возраста, с равной вероятностью и слегка за тридцать, и чуть меньше пятидесяти, более точному определению мешала необычная внешность. Был он высок, за метр девяносто, с очень прямой спиной, широкой грудью, узкими бедрами и руками, казавшимися непропорционально длинными из-за тонких продолговатых кистей и длинных пальцев с миндалевидными, ухоженными ногтями. Был он отнюдь не худ, но без малейшего намека на живот. Тело воина венчала голова необычной удлиненной формы, эффект усиливался густой, курчавой и довольно длинной бородой, чуть рыжеватой. Волосы же были стрижены почти под ноль, но не с целью скрыть намечающуюся плешь, как в наше время поступают многие здравомыслящие люди, — волосы топорщились густым и жестким ежиком. Короткая стрижка открывала уши, тоже удивительной формы, узкие и очень длинные. Нос был велик, поболее, чем у Биркина, но совершенно другой лепки, тонкий, острый, немного хищный из-за крутой горбинки, с нервными подрагивающими крыльями, как будто его хозяин постоянно к чему-то принюхивался. В противоположность этому глаза, крупные, карие, поражали безмятежным спокойствием, глубиной и мягкостью и еще какой-то потаенной грустью, которая происходит обычно из великой мудрости или из длинной родословной.

Как бы то ни было, мудрость в облике Василия Ивановича присутствовала несомненно, и, несмотря на фигуру воина, мысль сворачивала на привычную дорогу — профессор или, вспоминая недавний спор о коньяке, священник, и, отталкиваясь от этих слов, устремлялась дальше, рождая что-то невообразимое в наши дни, что-то из прадедовских времен — профессор богословия. Самое удивительное, что это было недалеко от истины, точнее, соответствовало одной из ее граней.

Лишь одна деталь в облике Василия Ивановича немного смазывала впечатление — на средний палец левой руки был надет безобразный, аляповатый перстень, по сравнению с которым золотые печатки «новых русских» выглядели верхом скромности и изысканности. Конечно, вполне возможно, что в стародавние времена, когда вместо твидовых пиджаков носили подбитые соболем кунтуши, а число носимых перстней превосходило число пальцев, этот перстень смотрелся бы весьма органично. Допускаем даже, что если бы мы точно знали, что этот перстень из тех самых, стародавних времен, то мы бы не считали его безобразным и аляповатым, а просто неуместным в наши дни. Но в том-то и дело, что этот перстень никак не мог быть из тех времен, когда носили все натуральное, это непременно был какой-то дешевый искусственный новодел, хорошо, если турецкий, а то и вовсе китайский, потому что таких камней в природе не бывает, они если где и встречаются, то только в Алмазном фонде Московского Кремля или в какой-нибудь королевской сокровищнице, за пуленепробиваемым стеклом, под защитой сверхчувствительной сигнализации и дюжих охранников.

Между тем Василий Иванович закончил просматривать книгу, закрыл ее, прочитал на задней обложке краткие биографические данные автора, понимающе кивнул, положил книгу на место и опустился в кресло. Тут вернулся Биркин, заметно успокоившийся, но не утративший боевого задора, и с порога продолжил обличительную речь против современной литературы. Далеко продвинуться как в тезисах, так и в направлении гостя ему не удалось. Хлопнула входная дверь, по коридору прошелестели легкие шаги, и в кабинет стремительно влетела молодая девушка, высокая, с весьма развитыми формами и тонким породистым лицом, обрамленным пышными каштановыми волосами.

— Привет, дед, — звонко крикнула она и, подойдя к Семену Михайловичу, чмокнула его в лоб, не поднимаясь на цыпочки, — ой, дядя Вася, извините, не заметила сразу, добрый вечер. Ужинали? Нет? Я сейчас чего-нибудь сварганю, — все это скороговоркой.

— Храни тебя Господь, Наташа! — отозвался Василий Иванович, поднимаясь из кресла.

— Матушка, какой ужин?! — воскликнул одновременно с ним Биркин. — Страстная же! Видишь, постимся.

— И коньячком причащаетесь! — рассмеялась девушка. — Ну, не хотите как хотите. Я тогда тоже с вами попощусь. А чем вы тут занимаетесь, о чем разговариваете?

— Да все о кодах, — отмахнулся Биркин.

— Ой, дед, придумай какой-нибудь код. Обожаю!

— Все бы тебе в детские игры играть! — сказал Биркин, с любовью глядя на внучку. — Ну, ладно, так и быть. Вот и Василию Ивановичу будет, надеюсь, интересно, — Биркин ненадолго задумался и начал, чуть подвывая: — Жил-был старый мудрец, пятьдесят лет просидел он в подземелье замка, расположенного на вершине одного из семи заповедных холмов, над древними священными книгами, пытаясь вычислить дату второго пришествия и конца света. К концу первого десятилетия он получил первую цифру — семь. Василий Иванович, вы против цифры семь в этом контексте никаких возражений не имеете? — неожиданно обратился он к своему гостю.

— Ни малейшего, — ответил тот, — только зачем было тратить на это десять лет, это и так всем известно.

— Мудрец не искал легких путей, не доверял расхожим мнениям и решил сам удостовериться, — парировал Биркин и продолжил: — В конце второго десятилетия он открыл вторую цифру, к его ужасу она тоже оказалась семеркой. Неотвратимо приближался судный год, год 1977. Мудрец прожил его в великой тревоге, лихорадочно пытаясь найти путь спасения человечества и ежеминутно ожидая грома небесного.

— Подождите, подождите, — прервал его Василий Иванович, — во-первых, при чем здесь 1977 год? Дату конца света следует отсчитывать от сотворения мира, а не от рождества Христова.

— Не будьте закоснелым догматиком! — воскликнул Биркин. — Как убедительно доказал американский богослов, преподобный Эберхардт Канзасский, всеведущий Господь при сотворении мира несомненно знал о дате пришествия в мир своего сына и изначально заложил в основу потаенного летоисчисления именно эту дату. Поэтому все те, кто многие века пытались расшифровать боговдохновенные книги на основе старого летоисчисления, допускали принципиальную ошибку, что стало причиной их неудач. Вот так-то!

— Надеюсь, этого американского богослова вы выдумали, — сказал Василий Иванович.

— Конечно, выдумал, чтобы не напрягать попусту память, — без малейшего смущения признался Биркин, — но все остальное — истинная правда. Ничтоже сумняшеся трактуют Тору на основе христианского летоисчисления. Или вот наши доморощенные исследователи толкуют Нострадамуса по самопальным переводам на русский. Переводы, естественно, с новофранцузского. А догадайтесь с трех раз, Василий Иванович, на каком божественном языке шифровали свои послания итальянские и баварские иллюминаты 15–16 веков?

— В первой попытке осмелюсь предположить, что на латыни, — ответил Василий Иванович.

— За которой последуют, конечно, древнегреческий и древнееврейский. Другого я и не ожидал. Эх, все равно не угадаете, — рассмеялся Биркин, — на английском, причем в современном варианте. Впрочем, иллюминаты — они такие, они на пятьсот лет вперед зрили.

— Дед, дед, тебя понесло! — предостерегающе воскликнула Наташа.

— Да, ты права, извини. Итак, на чем мы остановились? Ах, да, на том, что Василий Иванович сказал «во-первых». А что во-вторых?

— Вы говорили, что все эти коды заключают в себе нечто апокалиптическое, а тут вдруг этот ваш мудрец ищет пути спасения человечества, — сказал Василий Иванович.

— Не мог же я воспитывать девочку на Апокалипсисе! — с некоторым удивлением ответил Биркин. — И сказки, и игры должны быть добрыми, нести, как говаривали раньше, жизнеутверждающее начало. Вот и сейчас будем спасать по старой памяти. Итак, мудрец в тот страшный год так и не нашел путей спасения, но, благодарение Богу, и гром не грянул. Так что следующие десять лет мудрец потратил на то, чтобы убедиться в том, что никаких других магических цифр не существует, а оставшиеся двадцать — на размышления о том, как из двух семерок извлечь правильную дату конца света. И вот… Какое у нас сегодня число? Ах, да, 26 апреля 2005 года на него снизошло озарение. Первая семерка задавала год — 2005. Вторая — число и месяц, второе мая, 02.05. Ужаснулся мудрец — до конца света оставалось пять дней. А за эти дни требовалось и код разгадать, и предпринять все необходимые действия для спасения. Как тут все успеть?! Тем более что мудрец был очень стар, силы его иссякали и нуждались в немедленном укреплении стопкой коньяка.

— Дед! — воскликнула девушка.

— Надо же, из подкорки вылетело, — удивился Биркин, — но мысль, конечно, здравая. Продолжаю. Тут на помощь мудрецу приходят сорокадвухлетний профессор, специалист во всех мыслимых гуманитарных науках, и, по новомодным законам жанра, смелая привлекательная особа двадцати лет, обладающая невероятными для столь юного возраста познаниями, вкупе с интуицией, здравым смыслом, железной логикой, решительностью, вообще, со всем тем, чем, согласно последним открытиям западных ученых, женщины превосходят мужчин. Ну, у них там, опять же по законам жанра, начинается любовь…

— Дед, не надо о любви! — Наташа поморщилась, как-то болезненно.

— Не буду, не буду, — сконфуженно сказал Биркин, — я так, хотел обрисовать канву событий. А вы о чем задумались, Василий Иванович? Вас что-то беспокоит или мне кажется?

— Меня беспокоит дата, — ответил Василий Иванович, действительно с некоторым беспокойством в голосе, — пасхальный понедельник. Вы ведь эту дату вычислили. И к чему она относится?

— Истинный крест, Василий Иванович, только что выдумал, — сказал Биркин и даже для убедительности перекрестился, но как-то неуклюже, — но вы правы, конечно, тут я маху дал, старею. Очевидно же, что не второго, а двадцатого мая, — он схватил лист бумаги и ручку и написал на них цифры: 20.05.2005. — Обращаю ваше внимание, что во всем двадцать первом веке это единственный симметричный вариант, удовлетворяющий всем условиям. И в двадцать втором тоже будет единственный, 21.04.2104, а вот в двадцать третьем два, 22.03.2203 и 22.12.2212, — он продолжал для наглядности писать даты, — и в двадцать четвертом, и в двадцать пятом, в вот в двадцать шестом — ни одного, не предвидится в двадцать шестом веке конца света, потому что, наверно, и света-то этого не будет.

— Дед! — крикнула Наташа.

— Понял! Итак, ошибся, но очень удачно, даже красиво вышло! Первого мая под крики «Христос воскресе» является он сам во плоти, а в понедельник с утречка, помолясь перед зеркалом…

— Не богохульствуйте! — попробовал урезонить его Василий Иванович, но Биркин уже был весь в сюжете.

— …начинает отделять овнов от козлищ.

— Агнцев от козлищ, — автоматически поправил Василий Иванович.

— Агнцы, ягнята, овцы, овны, все одно, бараны, — заметил как бы в скобках Биркин и понесся дальше. — Много дел предстояло сделать мудрецу вместе с его молодыми помощниками, но в первую очередь надо было разгадать код. Он схватил священную книгу… — тут Биркин подошел к книжному шкафу, одна из полок которого была заставлена разными изданиями Библии, и выдернул первую попавшуюся.

— Вы, дядя Вася, не подумайте чего такого, — поспешно сказала Наташа, примостившаяся на диване поблизости от Василия Ивановича, — деду все равно, из чего код создавать, помню, играли как-то, так он взял мою детскую книжку-раскладушку, типа «Курочки Рябы». В другой раз так и вовсе книжку-раскраску и на одном листе нашел целых девятнадцать масонских символов, выделил их и раскрасил в разные цвета. Жуть во мраке! Я полночи заснуть не могла, все думала, что если они нас так со всех сторон обложили, то уж и в комнату мою проникли и за шторой прячутся.

— Открыл мудрец священную книгу и, руководствуясь снизошедшим на него озарением, нашел нужную строку и прочитал стих… — продолжал между тем завывать Биркин.

— Постойте, постойте, — прервал его Василий Иванович, невольно увлекшийся игрой, — но ведь в другом издании на этом месте окажется совсем другой стих.

— В этом-то вся суть! — с какой-то даже радостью подхватил Биркин. — Помимо кода есть еще его, так сказать, материальный носитель, книга, картина, скульптура или какая-нибудь другая скрижаль. Вот ее-то, не зная кода, и передают из поколения в поколение всякие мудрецы, храмовники, магистры под охраной паладинов, ассасинов и прочих головорезов. Столетиями передают незнамо что, ожидая, вероятно, пока Колумб откроет Америку, потом расцветет там земля обетованная, и в один прекрасный день какой-нибудь высоколобый американский профессор с помощью сверхмощного компьютера разгадает, наконец, тайное послание древних.

Древние-то рассчитывали на что попроще, скажем, на первой странице книги надо найти слово ключевое, в нем букву заветную, воткнуть в это место тонкую спицу и пронзить всю книгу. Все буквы, которые прошьет спица, после необходимых манипуляций и перестановок сложатся в тайное имя Господа или во что-нибудь еще, столь же полезное. А чтобы всяким алчным охотникам до древних тайн неповадно было, эти мудрецы-хитрецы готовят разные обманки и ловушки, от примитивных волчьих ям и хитроумных лабиринтов до высококачественных фальшивок. Книга вроде бы та же самая, но с маленьким дефектом. И вот незадачливый кандидат в сверхчеловеки с вожделением произносит, как ему кажется, тайное имя Господа, а перед ним появляется Князь Тьмы со своими присными, которые выдирают крючьями душу из еще живого тела и волокут ее прямиком в ад. Или наоборот, надеется человек вызвать дьявола и получить из рук его власть над всем миром, а является огненный ангел и тюк его стрелой по темечку. Но у нашего мудреца книга была подлинная, без изъяна. Итак, он отсчитал седьмую страницу с конца…

— Но ведь это почти во всех изданиях будет «Откровение Святого Иоанна Богослова»! — вновь прервал его Василий Иванович.

— Действительно! — воскликнул Биркин, опять с радостью. — Очень хорошо! Апокалипсис — самый для такого случая подходящий текст. Первое, важнейшее слово послания было зашифровано в последней строке на этой странице. Так, странно, стих седьмой, — Биркин несколько опешил, но тут же воодушевился, — вот оно, дополнительное подтверждение правильности расчетов мудреца — вторая семерка! Читаем: и дана была ему власть над всяким коленом и народом, и языком.

— И племенем, — продолжил Василий Иванович.

— Нет, «и племенем» уже на другой странице. Собственно последняя строка — это «коленом и народом, и языком». Тут еще вот в чем загвоздка, — пояснил Биркин, — тексты древних, почти все, писались без огласовок, без гласных букв, зачастую без пробелов между словами, у нашего мудреца, слава Богу, не было хоть последней проблемы, ему нужно было просто взять первые буквы каждого слова, естественно, первые согласные буквы. Получаем: к, н, з. Именно эти буквы содержатся в ключевом слове, правда, неизвестно, в какой последовательности и с какими гласными.

— Тут обычно следовал сеанс игры в слова, — тихо пояснила Наташа Василию Ивановичу.

— Но нашим героям все нипочем, все по плечу. Несмотря на то, что их словарный запас превосходит шекспировский раза в два за счет современных идиоматических выражений, они практически с первого раза угадывают нужное слово. Вам, Василий Иванович, при взгляде на эти буквы какое слово первым на ум пришло?

— Князь, — ответил Василий Иванович таким тоном, что как-то сразу поверилось, что именно это, весьма неожиданное слово действительно первым пришло ему на ум.

— Хм, а мне почему-то «закон», — к некоторым удивлением сказал Биркин, — но замечу, что мы оба неправы, в соответствии с современными взглядами и требованиями правильный ответ всегда дает женщина. Итак… — он вопрошающе посмотрел на внучку.

В этот момент неожиданно раздались звуки похоронного марша. Наташа вскочила с дивана, пробормотав нечто такое, что сидевший рядом Василий Иванович предпочел не услышать, и выбежала вон из кабинета, унося с собой и свои проклятия, и скорбные звуки.

— Что это было? — удивленно спросил Василий Иванович.

— Последний Наташин ухажер, она ему недавно отставку дала, а он все не успокоится. Вот она и зарядила на него похоронный марш.

— Что, порчу навела?! — в голосе Василия Ивановича прозвучала искренняя обеспокоенность.

— Да нет, она этим давно, то есть я хотел сказать, вообще не балуется. Это у них телефоны сейчас такие, распознают по номеру, кто звонит, и заложенной мелодией хозяйке сообщают.

— Чего только не выдумает суетный ум человеческий!

— Выросла девочка, — сказал Биркин, тяжело вздыхая, он вообще после ухода Наташи как-то сник и сдулся, — и играет совсем в другие игры.

Они надолго замолчали, размышляя каждый о своем, Биркин даже отлучился на минутку по естественной надобности на кухню, но постепенно разговор опять разгорелся, вернувшись к их обычному литературному спору. И вот уже Биркин вновь горячился.

— Помилосердствуйте, дражайший Василий Иванович, но как же можно выводить сиюминутные события текущей жизни из предшествующей великой литературы? Я не имею в виду книги пророческие, если угодно, боговдохновенные, это больше по вашей части, я говорю о произведениях пусть и великих, но рожденных умом и фантазией грешных людей. Истинно великий писатель не может бегать взапуски с современными событиями, это для газетчиков, как они изображают действительность, вы и сами видите, это даже не моментальная фотография, а изображение в кривом зеркале. Описывать события надлежит с некоторого расстояния, когда уляжется пена, когда прояснятся роль и характер каждого исторического персонажа, когда проявятся последствия их поступков. Вы представьте, к примеру, что Лев Николаевич Толстой писал бы «Войну и мир» как очевидец и по свежим впечатлениям, то есть году в тысяча восемьсот восемнадцатом, когда завершается действие его эпопеи, до декабристов, до Крымского позора, до европейских революций, до реабилитации Наполеона и возрождения бонапартизма…

— Соглашусь с вами, — откликнулся Василий Иванович, — взгляд артиллерийского поручика, победоносно вступившего в Париж, непременно отличался бы от мыслей того же поручика, пережившего Севастопольскую мясорубку.

— Ведь это был бы совсем другой роман, — продолжал между тем Биркин, — возможно, сюжет был бы тем же самым, с теми же самыми сражениями, любовями, браками, смертями, но без того осмысления событий, без того глубокого философского обобщения, что, собственно, и делает этот роман великим. Это не моментальная фотография, не пейзаж, не батальное полотно, это портрет эпохи! Не будь этого, этот роман знала бы сейчас только узкая кучка литературоведов.

— К сожалению, не во всем могу согласиться с вами, глубокоуважаемый Семен Михайлович. Все широко известные произведения, и роман графа Толстого здесь не исключение, по видимости точно описывая происшедшие события, в то же время создают некий миф, который начинает жить самостоятельной жизнью, вторгаясь в настоящее и зачастую определяя будущее. Мысль записанная имеет великую и до конца не выясненную силу, превосходящую силу помышления и слова изреченного. Ваши игры с Наташей отнюдь не так невинны, какими, возможно, кажутся вам. Вы, играя, создаете истории, которые при определенных обстоятельствах могут воплотиться в жизнь. И вероятность этого стократно возрастет, если вы их запишете.

— Непременно запишу! — рассмеялся Биркин. — Все-все-все, о чем мы сегодня говорили. Нарочно, чтобы потом проверить!

— Нижайше прошу вас не делать этого, — сказал Василий Иванович чрезвычайно серьезным тоном, — меня тревожат какие-то мрачные предчувствия. Хотя, возможно, это связано с другим, — он посмотрел на наручные часы и поспешно поднялся, — прошу меня извинить, но вынужден прервать нашу интереснейшую беседу и откланяться. У меня назначена встреча с ближайшим родственником.

— Митя в Москве?

— Объявился.

— Опять с какой-нибудь идеей?

— Это уж непременно! С детства носится со всякими идеями, одна другой вздорнее. Только и молю Господа, чтобы не попал в какую-нибудь историю и еще чего похуже.

— Вы уж его не ругайте, Василий Иванович, вразумите по-братски.

— Именно что по-братски и вразумлю. Палкой! Если, конечно, он соизволит явиться. С него станется!

Василий Иванович уже сделал два шага к выходу, когда дверь кабинета приоткрылась и показалась голова Наташи. Голосом, дрожащим то ли от ярости, то ли от сдерживаемых рыданий, она прокричала:

— Я придумала самое подходящее слово — казнь!

Глава 2

Дохлый висяк

Москва, 3 мая 2005 года, 9 часов утра

Дело не обещало быть сложным. Старшему оперуполномоченному Московского уголовного розыска Евгению Николаевичу Северину хватило одного взгляда на место преступления, чтобы понять: либо убийца кто-то из соседей, мститель за какую-то немалую обиду и вдобавок двинутый на религиозной почве, тогда все раскроется самое позднее к вечеру, либо это тщательно спланированное убийство, тогда и концов не сыщешь. Конечно, если навалиться всем отделом, то что-то можно было бы раскрыть, но команды наваливаться не последует, заурядное убийство невеликого, судя по всему, человека, кому это интересно? Если повезет, то обойдутся без журналистов, тогда дело вообще проскочит незамеченным.

Вероятность этого была высока — раннее утро первого дня после первомайских праздников, совпавших к тому же с пасхой, народ наш из праздников выходит тяжело, а журналисты, что ни говори, тоже люди. Придется, конечно, побегать, проверить разные версии, собрать толстую кипу протоколов допросов и осмотров, заключений экспертов, подшить все это в папку и сдать в архив. Обычная рутина. Опыт подсказывал Северину, что именно так все и будет. А опыт у него был богатый, в том числе и нераскрытых дел.

«Эх, мне бы такое дело лет пятнадцать назад! — подумал Северин. — Вот было бы счастье! Бегал бы от зари до зари с горящими глазами, землю бы носом рыл. Результат, вполне возможно, был бы такой же, то есть нулевой, но энтузиазм бил бы через край и накрывал неудачи».

Сейчас энтузиазма не было, никакого. А ведь когда-то он любил свою работу, он и на юридический пошел по зову сердца, а отнюдь не по настоянию отца, человека в этой системе не последнего, дослужившегося до поста заместителя начальника следственного отдела Генеральной прокуратуры СССР. Скорее всего, без помощи отца не обошлось, поступить на юрфак со школьной скамьи простому человеку было невозможно. И к распределению в МУР отец наверняка руку приложил, хотя тогда, по юношескому идеализму, Северин считал, что главную роль сыграл его красный диплом и блестящие характеристики.

Да, и энтузиазм был, и идеализм был, были да сплыли, унесенные мутными потоками действительности. В этом он был не одинок: пока в обществе в эпоху перестройки и первых лет «демократии» энтузиазм и романтизм нарастали, сотрудники правоохранительных органов все больше скатывались в пессимизм. Исчезал какой-никакой порядок, который они, чтобы там ни говорили, поддерживали, не сатрапствовали, не беззаконничали, а защищали жизнь и достояние граждан. Эх!.. Впрочем, даже это «эх» прозвучало как-то вяло.

Что имеем в итоге? Сорок два года, майор, пересидевший в этом звании все мыслимые сроки, без семьи. Последнюю мысль Северин сразу прихлопнул — сейчас не об этом. Сейчас он тянет лямку. Конечно, надо было бы уйти вовремя, как другие, как многие, в какую-нибудь службу безопасности, в ЧОП, наконец, в адвокатуру, образование позволяло. Но тут, где ни служи, получалось, что служишь бандитам, тем или иным, а вот это было противно, этого он не хотел ни за какие деньги, даже не совесть не позволяла, а гордость. Гордость, в отличие от энтузиазма, осталась.

Надо было бы начальству его выгнать. Будь он начальником, непременно себя бы выгнал. Но кадров и так не хватало. Опять же, очень удобно — на майора Северина спихивали все «висяки» и дела, не обещавшие шумной славы и наград. Он не возражал. При всем том процент раскрываемости у него был повыше, чем в среднем по МУРу, но об этом как-то забывали, а он не напоминал. Он был нечестолюбив, свое честолюбие, в отличие от гордости, он загнал очень глубоко, так глубоко, что и сам не помнил куда.

Вот и сейчас — висяк, дохлый висяк.

Северин, оторвавшись от своих мыслей, поднял глаза и еще раз посмотрел на убитого. Труп висел на стене, точнее говоря, на кресте из бруса, прибитом к стене. Крест был непропорциональный, напоминая больше букву Т, потому что перекладина была прибита почти под самым потолком. Но все-таки это был крест, на верхнем отростке хватило места для шестиконечной звезды, намалеванной прямо на брусе, и небольшой, сантиметров в двадцать, таблички с надписью черной краской: IНЦI.

Руки мертвеца были привязаны толстой, в палец, веревкой к двум металлическим скобам, вбитым в окончания перекладины креста точно под размах рук. Рук живого человека. Теперь же под тяжестью тела, ничем более не удерживаемого, суставы вытянулись, так что руки казались необычайно длинными, тело же провисло, напоминая гимнаста на перекладине. «Именно гимнаста, но никак не распятого человека, — поймал себя на этой мысли Северин, — что тут не так?»

Он представил тысячекратно виденные изображения распятия. На многих, он чутьем чуял, что на правильных, ноги у Христа были чуть согнуты, как будто Христос хотел ослабить нагрузку на пробитые гвоздями, кровоточащие ступни. А у этого ноги вытянуты вертикально вниз, связаны у щиколоток и на уровне середины голени притянуты к кресту другой веревкой, пропущенной в скобы, вбитые с двух сторон в брус. Запомним, разберемся.

Голова упала на грудь. Лицо было скрыто длинными слипшимися волосами и густой бородой в тон волосам на голове, золотистым с каким-то кирпично-красным отливом. Зато тело, лишенное каких бы то ни было одежд, было открыто для осмотра. Тренированное тело мужчины лет тридцати пяти, с накачанными плечами, широкой грудной клеткой, узкими бедрами и плоским животом, тело даже не гимнаста, а пловца, вероятно, точно так же выглядел бы распятый Вайсмюллер.

Северин неожиданно принялся вспоминать, была ли у Тарзана в исполнении Вайсмюллера борода, не вспомнил и заставил себя вернуться к осмотру. На левой стороне груди под соском кожа рассечена, но без крови, на правой стороне живота старый шрам, скорее всего, от операции аппендицита, могучий член, ступни ног плоские, размер пожалуй что больше 45-го, пальцы ног длинные, с аккуратно подстриженными ногтями. Северин всегда обращал особое внимание на ногти на ногах, он считал, что их состояние много говорит о характере человека, конечно, в сравнении с ногтями на руках.

Он вернулся взглядом вверх и стал рассматривать последнюю деталь — крест, паривший в воздухе под бородой мертвеца. Крест золотой (желтого металла, поправил себя Северин для будущего протокола), большой, сантиметров пять в длину. Цепочка из желтого металла, чуть видневшаяся под спутанными волосами, казалась слишком тонкой: по новорусской моде толщина цепочки не должна уступать толщине креста. Почему-то Северину показалось, что этот крест совсем из других, давно забытых времен, но он оставил это для экспертов, себе же в память записал: мотив ограбления, по-видимому, отсутствует.

Да, собственно, что тут грабить? Комната, довольно большая, производила убогое впечатление. Отставшие от стен, блеклые обои, продранные в нескольких местах, свисающая с потолка на коротком проводе лампочка без абажура, металлическая кровать, кое-как заправленная, у кровати тумбочка, какая-то казарменная, на тумбочке книга небольшого формата, пустая книжная полка на стене, большой стол посреди комнаты, под лампочкой, накрыт чуть потрескавшейся клеенкой, три задвинутых под стол стула, на столе одна выщербленная псевдохрустальная пепельница, девственно чистая. Общую картину бедности, честной бедности, чуть было не добавил Северин, нарушали лишь новая лампа-прищепка, закрепленная на высокой спинке кровати, и … компьютер, установленный на втором, стоявшем в комнате столе. Компьютер, наверно, не из дешевых, подумал Северин, у них в отделе мониторы на полстола, а тут плоский и тонкий. Больше в комнате ничего примечательного, на первый взгляд, не было. Разве что одно из окошек, то, что ближе к трупу, было распахнуто настежь.

«Где же бригада? — с некоторым раздражением подумал Северин. — Чего копаются?» Он с досадой вспомнил, что по звонку дежурного сорвался из дома, не выпив вторую положенную чашку кофе, без двух чашек крепчайшего кофе он был по утрам никакой.

Северин посмотрел на пол, который показался ему что-то слишком чистым, похоже, что его специально вымыли, «что указывает на тщательно спланированное, предумышленное убийство», записал он в будущий отчет. Коли так, то без вреда можно пройтись по комнате, сделать предварительный обыск. Он подошел к столу с компьютером, там в беспорядке, скрытые ранее от него спинкой стула, лежали коробки от компакт-дисков, Чайковский, опять Чайковский, Римский-Корсаков, Даргомыжский, Бородин, Рахманинов. Очень интересно! Северин сделал шаг в сторону, к тумбочке. На кожаном, благородно потертом переплете книги сияло золотое тиснение — восьмиконечный православный крест. Кончиком мизинца он подцепил обложку. «Святое евангелие», хорошенькое сочетание с компьютером! На полке лежал ровный слой пыли, значит, других книг в заводе не было.

Северин присел на корточки и открыл дверцы тумбочки, верхнюю и нижнюю. Нижнее отделение было пусто, в верхнее же было беспорядочно натолкано нижнее белье и носки, все, впрочем, почти новое и высокого качества, отметил Северин. Заглянул он и под кровать, ни чемодана, ни сумки, только в глубине, почти у самой стены что-то белело. Не поленился, достал, ухватившись рукой за спинку кровати. Развернул скомканный лист белой бумаги, весь исписанный и разрисованный с одной стороны. Чего там только не было, но … на дворе раздались громкие голоса — приехали, наконец-то, голубчики! Северин слегка разгладил лист, сложил его в четыре раза, засунул во внутренний карман пиджака и поспешил наружу. По дороге глянул на вешалку, скрытую дверью, — ничего. Тоже интересно!

Он вышел в прихожую, совмещенную с кухней. Бригада являла собой союз поколений: заслуженный пенсионер, судмедэксперт Аркадий Иосифович, фотограф Михаил, под пятьдесят, эксперт-криминалист Санёк, из недавних практикантов, и младший оперуполномоченный Максим, тоже из молодых. Объединяло их одно — смурное выражение лиц. Молча пожав всем руки, Северин с неопределенной интонацией сказал:

— Прокуратуры, конечно, нет. Задерживается. Ну и черт с ней. Приступайте, — он ткнул пальцем в сторону комнаты.

— Ты, что ли, натоптал? — недовольно спросил Аркадий Иосифович, останавливаясь на пороге.

Северин нисколько не обиделся ни на тон, ни на постановку вопроса. А тыканье вообще воспринял как награду, старый судмедэксперт обращался на вы только к людям, которые были ему лично несимпатичны, таких было подавляющее большинство.

— Я! — Северин склонил голову, как нашкодивший школьник. — Каюсь, натоптал, но ничего не затоптал. Пол-то вымыли, — пояснил он, — кстати, ты, Максим, пошуруй, найди, чем мыли, ведро, швабру. Может быть, коврики обнаружатся, а то странно: в прихожей лежит половик, а в комнате ничего нет, как-то не по-людски.

— Евгений Николаевич, а вы чего-нибудь касались в комнате? — вылез вперед Санек.

— Естественно, не касался, — обрезал Северин, — хотя нет, постой, спинки кровати коснулся, а еще… — он стал вспоминать, не облокачивался ли он на спинку стула, когда рассматривал стол с компьютером. Уверенности не было. Он огляделся вокруг и увидел оцинкованный рукомойник, блестевший чистотой, как и раковина под ним. Северин приложил обе ладони к поверхности рукомойника. — Вот тебе образчики, попрактикуйся, — сказал он эксперту-криминалисту, — и вообще, работайте, работайте! А я пойду, поброжу по окрестностям.

— Мать честная! — раздался голос фотографа, вступившего в комнату.

Северин отвернул кран на рукомойнике, вымыл руки, вытер их носовым платком, автоматически осматривая все вокруг. Крючок для полотенца справа от рукомойника был пуст, на полочке над ним стоял стакан с новой фирменной зубной щеткой и недавно начатым тюбиком Лакалюта, бритвы не было, она покойнику была ни к чему, рядом лежали два аккуратно свернутых полотенца, новых, не застиранных. Северин взял одно, развернул. Довольно большой прямоугольник плотного белого льняного полотна, расшитого красными петухами, как будто только что вышел из рук народной мастерицы. «Таким и утираться-то жалко», — подумал Северин, но все же повесил полотенце на крючок.

Перед домом монументом высился участковый, Николай Трофимович Федорчук, и всем своим видом выражал обиду на то, что его не пригласили внутрь. Этот участковый сразу не понравился Северину, толст был, как гаишник, ну те-то, понятно, почти не двигаются, а участковый в представлении Северина должен быть непременно поджар от беспрестанного обхода вверенного ему участка.

— Что ж, Микола Трохимыч, докладывай, как дело было, — сказал Северин.

— Иду я, значит, сегодня поутру, в шесть часов, — начал свой рассказ участковый («от бабы или в поисках опохмелки», — продолжил про себя Северин), — по служебной надобности, — поспешил ответить на его мысль Федорчук, — вдруг вижу: окошко распахнуто. Странно, думаю, ночь холодная, да и вообще, кто в наше время держит окно открытым на первом-то этаже. Подошел, посмотрел и сразу к телефону, дежурному, значит, звонить.

— Зачем же сразу дежурному? Почему не в «Скорую помощь»? Может быть, он еще живой был.

— Нет, мертвый, — убежденно сказал участковый, — что я, жмуриков не видал? Да и проверил я.

— Это как?

— Да ткнул в ребра палкой через окно, даже не дернулся.

— Прямо центурион Крысобой, — протянул Северин и двинулся к боковой стороне дома, куда выходило открытое окно комнаты.

Участковый поплелся за ним, сопя от новой обиды, то ли на центуриона, то ли на Крысобоя. Его мощные стопы оставили на прошлогодней слежавшейся траве две четкие вереницы следов — к окну и от окна. Тут же на земле валялся и длинный, за три метра, шест с заостренным концом.

— Он тут, прислоненный к крыше, стоял, — пробухтел участковый, — у нас на такие яблокосборники надевают.

— Д-да, яблоки… — раздумчиво протянул Северин, оглядываясь вокруг.

Место было необычным, таких в Москве осталось, наверно, пять-десять, не больше. Чистейшей пробы деревня, с водяными колонками на улице, с грядками на огородах и яблонями в садах, в окружении панельных многоэтажек, подступающих со всех сторон к самым задам. Оазис какой-то или, вернее, родимое пятно.

— Вот-вот, странное у нас место, — неожиданно заговорил участковый, — как будто боятся его застраивать. Слышал я, что есть список таких мест в Москве, где человеку лучше не селиться. То ли там свалки этих, радиоактивных, отходов, то ли какие-то трещины в глубине земли, откуда другие лучи исходят, магнитные.

— Ну-ну, — усмехнулся Северин, — тут дома, поди, еще довоенные, тогда слова такого, радиоактивность, никто и не слыхивал.

— Не знаю, не знаю, — протянул участковый, — только вот люди у нас мрут, как мухи. Особливо в этом самом доме. За пять лет трое хозяев сменилось. Последние-то, старик со старухой, вроде и крепкие на вид были, а за год истаяли, обои, ушли друг за дружкой в течение месяца. Наследники не объявились, так дом управе отошел, но никто здесь жить не хочет. Было несколько желающих, но поговорят с соседями, сплетен наслушаются и — исчезают. Даже и не снимает никто, хотя предлагают совсем даром, за сотню.

— Но ведь этот-то жил, — Северин махнул рукой в сторону дома.

— Я к этому никакого отношения не имею! И жильца этого знать не знаю! — участковый как-то сразу напрягся, встав в оборонительную стойку.

«Это-то мы выясним, голубь», — подумал Северин, но решил пока не давить.

— И давно жил? — спросил он вместо этого.

— Да с неделю, перед самой страстной свет зажегся. И ночью на пасху горел. А сейчас, вот, не горит, — глубокомысленно заключил участковый.

— Что же ты, Микола Трохимыч, ни разу не зашел к новому жильцу?

— А с какой стати? — вскинулся участковый. — Не нарушают же. Я вот к одним попробовал сунуться, такая вонь поднялась, права человека, неприкосновенность жилища и все такое прочее. Отца родного на них нет! При нем порядок был!

Северин поспешил удалиться, оставив участкового в одиночестве ностальгировать о далеких временах, которые ему даже краем захватить не довелось. У крыльца он вытащил мобильный телефон, позвонил в управление, попросил прислать кинолога с собакой. «Где еще использовать собаку, как не в деревне, — подумал он, — хотя результат, скорее всего, будет тот же, что и в городе: собака привела следователей к обочине дороги, где преступников, судя по всему, ждала машина».

Он пересек небольшую площадку перед домом, на которой раньше, при хозяевах, наверно, росли цветы, и, открыв калитку, вышел на дорогу, которая с этой стороны улицы шла почти впритирку к заборам. Прошелся по дороге шагов на двадцать туда-сюда, внимательно вглядываясь в землю. Его насторожила пустая и чистая пепельница, стоявшая на столе в доме. Если кто-то не поленился протереть пепельницу, то скорее всего он не поленился выбросить окурки не в доме, а где-нибудь поодаль.

Ничего не найдя, Северин поднял голову и осмотрел дома по обе стороны улицы. Все они были не то чтобы лучше ихнего, но как-то попригляднее, везде чувствовалась хозяйская рука. Вот только хозяев не было видно, и двери везде были закрыты. Решив поручить опрос соседей Максиму, Северин двинулся было обратно к дому, но тут заметил, как из-за штакетника третьего по счету дома ему призывно машет чья-то рука. Оказалась старушка, сухонькая, одетая в черное, с быстрыми, острыми глазами.

— Убили, что ль, жильца-то? — поинтересовалась она.

— Почему вы решили, что убили? — вопросом на вопрос ответил Северин.

— Просто так столько людей не приезжают, да еще высокое начальство.

— Почему же высокое? — с улыбкой спросил Северин.

— Так Колька абы перед кем в струнку тянуться не будет.

— Это вы об участковом? — уточнил Северин.

— Об нем, об Кольке, креста на нем нет! Взятки вымогает, злостно. Мы тут с другими девушками торговлишку кое-какую держим на дороге, соленьями домашними, ягодой, яблоками, так кажный Божий день по десятке с кажной собирает, — тут любопытство пресекло поток причитаний, и старушка повторила свой вопрос с какой-то сладострастной дрожью в голосе: — Так что, убили жильца-то? Как?

— Да неясно пока, — чистосердечно ответил Северин, — может, и своей смертью умер. А вы его видели?

— Видала, милый, видала, один, правда, только раз. Он, кажись, больше и не выходил, все дома сидел, свет по вечерам включал. А мужчина видный, высокий такой, с бородой, но не старый, даже молодой. И одет был хорошо. Пальто черное, длинное, вроде как драповое, брюки наглаженные, а ботинки так и блестят. На голове шляпа, какая-то странная, и волосы длинные, я даже подумала, не священнического ли звания. А потом уж поняла, что нет, не священнического.

— Это почему?

— Во-первых, на пасху дома сидел, не по-христиански это. А во-вторых…

— А приезжал к нему кто-нибудь? — перебил старушку Северин.

— Вот как раз в субботу вечером и приезжали. Две машины.

— Какие? — быстро спросил Северин, буквально прильнув к штакетнику.

— Да не мастерица я машины различать, — ответила старушка, как бы извиняясь, — но не наши, больно красивые. Одна вроде как на «Победу» похожа, округлая, но сзади хвост выдается. А другая как «Козел», но большая, как «Газель», черная такая, угловатая. Вон там, на обочине против дома и встали, та, что поменьше, ближе сюда, а большая подальше. Из первой два человека вылезли, из второй один, и быстро в дом прошли. Я их не разглядела, только, помню, удивилась, что это они втроем на двух машинах приехали.

— А тот, который на большой машине приехал… Вы видели, как он из машины вылезал? — спросил Северин.

— Нет, не видала, он как-то неожиданно из-за машины появился.

«Значит, был еще и водитель, так и запишем», — подумал Северин.

— А что потом было?

— А потом я в храм пошла, на крестный ход. Но убили его, жильца-то, тогда, в ту самую ночь, — вдруг зашептала старушка, испуганно оглядываясь, — возвращалась-то я поздно, часа, наверно, в три, засиделась с девушками, уж сюда подошла, вдруг из того дома душа вылетает, да такая черная, и мимо меня в небо, а за ней черти несутся с воем, урчанием и с фонарями огненными. Я так и обмерла! Но чем дальше думаю, тем больше меня сомнение берет. Место-то это святое…

— Как святое?! — не удержался Северин. — А вот участковый говорит, что наоборот, плохое, люди быстро умирают.

— Вы Кольку слушайте больше! Хорошее это место, святое, тут люди с Богом напрямую разговаривают и быстро на небо отправляются. Тут, как он называется, канал, об этом и по телевизору говорили.

«Суду все ясно!» — подумал Северин и, поблагодарив старушку, двинулся назад к дому.

Тут его обогнала Шкода-Октавия и, лихо повернув, остановилась на том самом месте, на которое указывала старушка.

«Ну, вот и прокуратора проснулась», — подумал Северин, глядя на вылезающего из машины молодого, тридцатилетнего человека, с немного хищным лицом и какого-то слишком аккуратного, стрижечка, костюмчик, галстучек, вечный отличник. Северин не то чтобы терпеть не мог Александра Борисовича Сечного, но не любил. Карьерист и проныра. Возможно, что и похуже. На новой Октавии ездит, не Бог весть что, но все же. При их-то зарплатах! Северин невольно посмотрел на свою стоявшую поодаль раздолбанную девятку. Впрочем, дело знал — Северину уже случалось работать с ним и не раз.

— О, Евгений Николаевич, какой приятный сюрприз! — еще издали закричал Сечной, надев радушнейшую из улыбок. — Знал бы, что вы ведете дело, еще более поспешил бы. Но поверьте, в задержке моей вины нет. Обычная наша послепраздничная неразбериха. Назначили Винокурова, а потом вдруг вызвали на ковер. Галиева после дачных подвигов радикулит скрутил. Пришлось как всегда мне, грудью на амбразуру.

«Ишь ты, комсомолец-доброволец», — неприязненно подумал Северин. Он и не предполагал, насколько был близок к истине. Сечной действительно приложил некоторые усилия, чтобы его назначили на это дело.

Они вошли в дом. Сечной, безостановочно говоря, крутился вокруг Северина мелким бесом, то слева зайдет, то справа, так запутался, что в прихожей споткнулся и едва не упал, схватившись рукой за рукомойник.

— Как успехи? — спросил Северин, останавливаясь на пороге комнаты.

Аркадий Иосифович, подняв голову и чуть скривившись при виде Сечного, сказал медленно и веско: «Ничего существенного». Его молодые коллеги, рванувшиеся было к начальнику с докладом, остановились и дружно закивали головами.

Распятого уже сняли с креста и положили на спину на пол, откинув волосы со лба. Лоб оказался очень высок, но пропорционален длинному лицу. Впавшие щеки, острый, с заметной горбинкой нос, тонкие синюшные губы.

— Даже не поймешь, какой национальности, — тихо пробормотал Сечной.

— Вы бы, господа начальники, не стояли над душой, дали бы спокойно дело доделать, — вновь громко и веско сказал Аркадий Иосифович.

Северин с показной покорностью двинулся прочь, увлекая за собой Сечного.

— Личность установили? — спросил тот, когда они вышли на крыльцо.

— Д-да, личность, — протянул Северин и сформулировал мысль, мелькнувшую при словах участкового о порядке: — Александр Борисович, если вас не затруднит, съездите в паспортный стол, вдруг он приезжий и зарегистрировался. Чего время попусту терять!

К некоторому его удивлению Сечной без отговорок согласился.

— По вторникам паспортный стол до обеда не работает, — неожиданно подал голос участковый, чем-то встревоженный.

— У меня заработает! — жестко сказал Сечной, вытряс из оторопевшего участкового, как доехать до райотдела милиции, и напоследок каким-то елейным голосом спросил: — У тебя, старший лейтенант, мобильник есть? Конечно, есть. Так вот ты им в ближайший час не пользуйся, не надо.

Северин проводил Сечного до машины.

— Все на зимней ездишь, — сказал он, просто чтобы что-нибудь сказать.

— Да по такой весне!.. — откликнулся Сечной. — Чуть ли не опять снег обещают! — и лихо развернувшись, умчался вдаль по улице.

А Северин стоял и смотрел на площадку с выбитой травой, на четкие следы машин, оставшиеся на влажной земле. Два одинаковых следа рядом, новая зимняя резина. «Сечной не одинок! — подумал Северин. — Хорошо было раньше! Машин меньше, заплаты на покрышках. Сейчас все богатые стали. Что же делать с первым следом? На этой машине, вполне возможно, приехали преступники, а к делу не пришьешь!» Он сделал несколько шагов в сторону. Вот и второй след, от очень широких колес. «Джип, возможно, даже Хаммер. Эксперты разберутся».

Под самым забором мелькнуло что-то белое. Северин обогнул следы, подошел к забору, опустился на карточки. Вон он, окурочек! Относительно свежий, чуть подмокший, но не размокший. Он подобрал две тонкие палочки, прихватил ими окурок, поднес к глазам. «Давидофф, традиционное русское деревенское курево. К делу, конечно, тоже не пришьешь». Тем не менее, он достал из кармана маленький пластиковый пакетик и опустил туда окурок.

У крыльца понуро стоял Федорчук, которого пытался разговорить фотограф Михаил, завершивший свою работу. Северин отослал его сделать снимки следов, сам же, не удержавшись, поддел участкового:

— Плохое, значит, место?

— Истинный крест — плохое! — участковый неожиданно перекрестился и оживился: — Сейчас покажу!

Снял с пальца обручальное кольцо, выдернул откуда-то нитку сантиметров в тридцать, привязал нитку к кольцу, пояснил:

— Маятник Фуко!

— При чем здесь Фуко? — усмехнулся Северин.

— Фуко, умнейший человек, он этот маятник придумал, — участковый взялся за свободный кончик нитки, самодельный маятник, вначале недвижимый, стал все сильнее раскачиваться, — вот видите! — радостно вскричал он, — влево-вправо, влево-вправо, отсюда следует, что плохое место, линии через него проходят! Научно доказанный факт.

— Какие еще линии?! — взорвался Северин. — Чушь все это! Ты его сам раскачиваешь! — и в запале: — Дай сюда, я тебе сейчас докажу.

— Ничего вы не докажите, — проворчал участковый, отдавая, впрочем, маятник, — даже если и совсем не будет качаться. Вы вот, как я вижу, неверующий, а тут без веры ничего не выходит.

— Да ты никак в Бога веруешь! — уже открыто рассмеялся Северин.

— А то! — с некоторой даже обидой ответил участковый. — Нам, людям, ежедневно жизнью своей рискующим, без веры никак нельзя.

Северин поперхнулся, с одной стороны бабка с ее «креста на нем нет», с другой участковый с его «без веры никак нельзя», да еще что-то постукивает по животу! Он посмотрел вниз — стучал маятник, качавшийся вперед-назад, вперед-назад. Он отодвинул руку подальше — маятник качался. Он нарочно попытался сделать пальцами, державшими нитку, движение, долженствующее, по его мнению, заставить маятник двигаться в другом направлении, но тот, озорно подмигнув, стал раскачиваться с еще большей амплитудой — вперед-назад, вперед-назад. Участковый впал в какой-то ступор, только глазами поводил за маятником. Потом с какой-то болью в голосе проговорил:

— По-вашему получается: хорошее место. Это что же, от человека все зависит? Да, тут поразмышлять надо!

Это «поразмышлять» из уст участкового поразило Северина еще больше, чем слова о вере. «Все, шутки побоку, пора делом заниматься», — встряхнул он себя и отправился в дом.

— Когда? Какие предположения? — спросил он Аркадия Иосифовича.

— Ишь ты, прыткий какой! Больше суток, все, что могу сейчас сказать, с открытым-то окном и ночными холодами.

— Вскрытие покажет, — улыбнулся Северин.

— Именно что вскрытие! Это вы, молодые, считаете, что жизнь смертью заканчивается, нет, она заканчивается вскрытием, вот истинный конец и итог, когда все тайное становится явным.

Старый судмедэксперт был явно чем-то недоволен, и Северин оставил его в покое.

— Ну а у вас что? — обратился он к Максиму и Саньку. — Личность установили?

— Так ведь ничего, ни документов, ни записной книжки, ни мобильного телефона, ни визитной карточки! — ответил Максим.

Северин нисколько не удивился. Он уже после первого беглого осмотра был почти уверен в таком результате.

— А это? — ткнул он в сторону компьютера. — Вроде как персональным называется, должны же быть какие-то личные файлы. Уж явно не для игр тут стоит.

— В том-то и дело! — с какой-то даже радостью воскликнул Максим и эффектно опустил шторку на передней панели, открыв зияющую дыру. — Винчестер-то — тю-тю!

— Тут вообще аккуратно поработали, — встрял Санек, обиженный некоторым пренебрежением со стороны начальства, — протерли все, не только пол. Может быть, и пропылесосили, потому что ни ниточки, ни волоска, ни песчинки, на анализ отдать нечего. Но я нашел! Немного, но нашел. Вот на этих коробках, — он показал на кучу коробок от компакт-дисков, — парочку пальчиков нашел. Вы знаете, как их открывают? — вольно или невольно уколол он Северина. — Вот так, держа за края, — продолжая демонстрацию, — тут никаких отпечатков не снимешь, но в двух местах все же прокололись, а я нашел!

Северин его уже не слушал, он смотрел внутрь открытой коробки.

— А где диск? — спросил он, наконец.

— Нету! — перехватил инициативу Максим. — Все коробки пустые! Я так думаю: преступники искали какой-то диск и, предполагая, что убитый спрятал его среди других…

— Да тут одна музыка! — остановил его Северин. — К тому же, разве на дисках нет наклеек, этикеток или как там они называются?

— На лицензионных лейблы конечно есть, а на паленых может и не быть, — пояснил Максим, — опять же, на паленые поверх музыки можно еще что-нибудь записать, я это и имел в виду, когда начал говорить, что преступники просто собрали все диски и унесли, чтобы просмотреть их в более спокойной обстановке.

— Что ж, вполне возможно, — согласился Северин, достал из кармана швейцарский складной нож китайского производства, выкинул среднее лезвие, вставил его в щелку CD-ROM’а и безжалостно выворотил держатель. На нем лежал серебристый диск. — Специалисты, ети вашу мать! — не удержался Северин.

Пристыженный Максим показал две другие находки. Первая — фотокопия какой-то рукописи с четко прописанными ятями и ерами.

Молитва о всеобщем спасении

Молитва об избавлении от воскресения гнева и вечного наказания

Отче наш, Бог отцов, не мертвых, а живых! Сподоби нас соделаться орудиями, достойными святой воли Твоей, не хотящей погибели ни единого, но да вси в разум истины приидут, дабы жить нам не для себя, не для корысти, не для борьбы с себе подобными, не для взаимного истребления; но и не для других, живущих также для себя, для взаимного стеснения и вытеснения. Сподоби нас, соделавшись твоими орудиями, жить со всеми живущими для всех умерших, чтобы для нас, сынов, отцы из мертвых стали живыми, дабы мы, по Твоему подобию созданные, и стали Тебе подобными, дабы свершающееся в храме таинственно стало явным вне храма.

Молитва показалась Северину странной, мало того что длинной, в его представлении все молитвы должны быть короткими, чтобы их могли запомнить простые, малограмотные люди, но еще и какой-то — он на мгновение задумался, и из подкорки всплыло подходящее слово — неканонической. Северин перевернул листок, обнаружил на обороте синий штамп «Музей Н.Ф. Федорова». Это может очень даже пригодиться, какая-никакая зацепка.

— А это что такое? — недовольно спросил он, вертя в руках вторую находку — большое черное перо.

— Перышко, — как-то неуверенно сказал Максим, — в прихожей нашли.

— Ты, Евгений Николаевич, перышком-то не пренебрегай, — подал голос Аркадий Иосифович, — странное перышко, свежее, насколько я понимаю, как будто вчера из чьей-то гузки выдернули. А на спинке одного стула царапины какие-то странные, опять же свежие, как будто от когтей, ты присмотрись.

Северин присмотрелся. Действительно странные.

На улице раздался гудок клаксона.

— Что-то быстро для труповозки, только вызвал, — проворчал Аркадий Иосифович.

— Да это Сечной вернулся, я его в райотдел спровадил, — пояснил Северин.

Но оказалось — кинолог с собакой. Вся бригада вывалила на улицу. Следить за работой Мухтаров — излюбленное развлечение, тут же и пари — только до обочины или что-нибудь все-таки найдет. И почти сразу примчался Сечной.

— Чего-то ты долго, — без нотки сожаления сказал Северин.

— Да пока всех построил, пока изъятие оформил, — махнул рукой Сечной.

— Чего изымал-то?

— Да карточки регистрационные. Знаете, сколько людей в этой халупе проживает? Ни в жизнь не угадаете — сто девяносто четыре!

— А ты прав оказался, Микола Трохимыч, — повернулся Северин к участковому, — нехорошее это место.

— А я тут при чем? Я тут ни при чем! — буркнул участковый, уворачивая, впрочем, глаза.

— Нашего-то нет? — спросил Северин у Сечного.

— Я просмотрел последнюю неделю, вроде нет.

Северин удовлетворенно кивнул, как будто и не ждал ничего другого. Он отошел к своей бригаде, чтобы сообщить об очередном проколе. В это время из дома вырвалась овчарка на длинном поводке, заметалась по тесному дворику, принюхиваясь, рванулась в сторону калитки, но тут же остановилась и принялась облаивать Сечного, припадая на передние лапы и делая вид, что сейчас прыгнет на него и разорвет в клочки.

— Фильм «Омен» помните? — тихо спросил фотограф Михаил у Северина. — Там вот так же собачки на того дьяволенка бросались. Чувствуют собачки нечистую силу!

Северин фильм помнил и понимающе усмехнулся. Остальные с интересом наблюдали, как поведет себя в этой ситуации прокурорский пшют. Сечной оказался неробкого десятка, он строго посмотрел на собаку и тихо сказал: «Чего брешешь? Работай!» И собака отбежала от него, немного даже поджав хвост, и вновь заметалась по дворику, принюхиваясь.

— Кстати об «Омене», — сказал Северин фотографу, — помнится, собачки там разные были, иные и служили этой самой силе.

К всеобщему удивлению Мухтар рванул не на улицу, а мимо дома, через заброшенный сад, через дырку в штакетнике на задах к видневшимся неподалеку многоэтажкам. Но уже метров через пятьдесят сел, как бы поджидая бегущих следом людей и призывая их подивиться вместе с ним. А подивиться было на что.

— Тут у нас овражек, в него весь мусор всегда скидывали, а теперь вот засыпают, красоту наводят, — выпалил догнавший Северина участковый, но тут же и замолчал, уставившись вместе со всеми на открывшуюся картину.

Овражек был почти полностью засыпан песком, аккуратно разровненным. Посередине песчаной полянки был небольшой, в полметра, кратер, как будто что-то вырвалось из-под земли. Но краям кратера виднелись следы рук, борозда метра в два, как будто кто-то полз на коленях, потом человеческие следы, которые вели прочь от кратера в сторону домов.

— А я не верил! — выдохнул участковый.

— Чему ты не верил? — недоуменно спросил Северин.

— Да вот в газетах писали, что научились мертвецов воскрешать, а я не верил. Но ведь вылез же — факт!

— Как же — воскрес! Сразу в ботинках сорок пятого размера! — воскликнул Северин.

Выдыхающееся расследование возобновилось с новой силой. Не обошлось без обочины, где «воскресшего» подобрал, судя по всему, рейсовый автобус. С материальными уликами повезло больше. Неподалеку в кустах нашли лопату и грабли с характерными метками красной краской на черенках, по утверждению участкового с их помощью предпредпоследний хозяин злополучного дома надеялся предотвратить кражу сельхозинвентаря. В одном из следов обнаружилась магнитофонная кассета фирмы BASF, а у самых домов — окровавленное полотенце, льняное, расшитое красными петухами.

Едва увидев его, Северин припустил обратно к дому, опережая даже Мухтара. Там он обыскал всю прихожую. Не найдя ничего похожего на орудие убийства, он опустился на колени и изучил половик.

— А ведь кровь! — воскликнул он, довольный. — Аркадий Иосифович, каково ваше мнение?

— Три пятна бурого цвета диаметром от 4 до 6 миллиметров — вот мое мнение, — отрезал тот, — а остальное…

— … вскрытие покажет, — как-то нервно хохотнул Максим.

— Так, умник, — резко сказал Северин, — ты останешься здесь, хоть до ночи, обойдешь всех соседей, поспрашиваешь, не видели ли чего в ночь с тридцатого на первое. И среди многоэтажек поспрашивай, особенно в районе автобусной остановки, не видел ли кто-нибудь первого числа шатающегося мужчину высокого роста в грязной одежде с разбитой головой.

— О шатающихся мужчинах в испачканной одежде он вам целый том показаний наберет, — также с каким-то нервным смешком сказал Сечной, — Пасха же была!

«Жаль, что ты не по нашему ведомству, я бы тебя за Можай загнал!» — подумал Северин.

Глава 3

«Маятник Фуко»

Москва, 3 мая 2005 года, 5 часов вечера

Северин посмотрел на часы, потом перевел взгляд на стопку протоколов на столе, удовлетворенно кивнул — все находилось в соответствии, того и другого было если не много, то вполне достаточно для одного рабочего дня. А если учесть ранний выезд, то и более чем достаточно. «Пора и честь знать», — подумал Северин и принялся складывать протоколы в папку. Дошла очередь и до смятого листка, извлеченного им из-под кровати в злополучном доме. Северин уже остыл от потока мистики, обрушившегося на него в первой половине дня, и теперь разглядывал листок достаточно спокойно.

Не то, что днем. Тогда, выехав из поселка, он почувствовал вполне реальное жжение с левой стороны груди, как будто туда налепили перцовый пластырь. Жжение становилось все сильнее, и он, остановившись на обочине, запустил руку под куртку, потом под пиджак, пытаясь найти источник раздражения. И наткнулся на этот листок, лежавший во внутреннем кармане. «Я ведь так толком его и не рассмотрел», — подумал он, вынимая листок. Жжение у груди пропало, сменившись легким покалыванием в пальцах, державших листок. Возможно, это был зуд, потому что уже через пару минут изучения листка у Северина появилось острейшее желание разорвать его в клочья и развеять по дороге. Спас листок от казавшейся неминуемой казни лишь статус улики, возможно, важной. Оставшийся путь до Петровки важная персона проделала, вольготно раскинувшись на заднем сидении.

«С чего это я тогда так взбеленился? — с некоторым удивлением подумал Северин. — У меня на совещаниях не такое еще выходило. Сидишь часами, изображаешь напряженное внимание, а рука что-то чиркает ручкой по листку. Иногда такое вырисует, что в приличном обществе и показать-то неудобно. Помнится, после одного особенного нудного совещания они с сослуживцами обменялись своими „записями“. То-то смеху было!»

Несомненно, что лежавший перед Севериным листок представлял собой образчик именно такого подсознательного, «совещательного» творчества. Две записи повторялись трижды, выписанные разными шрифтами: слова «код воскрешения» и число из девяти цифр — 812199258. Имелась длинная последовательность латинских букв, написанных в ряд: I I D В В I В I I D I I I I D I B I D D B I B.

Было и два рисунка. Первый занимал самый центр листа и представлял собой весьма тщательно выписанное изображение дерева, с корнями, напоминавшими куриные ножки волшебной избушки, с коротким, толстым стволом и мощной кроной с прорисованными ветвями. Дерево почему-то однозначно ассоциировалось с дубом, растущим в чистом поле, поэтому крупные плоды, висевшие на ветках, смотрелись как-то странно и неуместно. Плоды напоминали яблоки. Или шары на новогодней елке. Под рисунком, как табличка в музее, была надпись «Древо Жизни», заключенная в волнистую двойную рамку, что делало ее похожей больше на вывеску ресторана, висящую флажком на узкой улочке.

Впрочем, уликой этот листок делал второй рисунок, поменьше, в левом нижнем углу — весьма профессиональное изображение распятия с обвисшим на кресте телом. Руки распятого могли показаться непропорционально длинными, но Северину после сегодняшнего так уже не казалось. И поникшая на грудь голова в обрамлении длинных волос и бороды еще стояла перед глазами. Как и табличка, прибитая к кресту. Кстати, и ноги были не полусогнуты, а свисали вертикально вниз, вот только веревка была прорисована только одна, у самых щиколоток. Непонятным было разве что изображение двух дисков над распятием, верхний, тщательно заштрихованный, наползал на чистый, почти полностью заслоняя его. Диски были идеально круглыми, как будто обвели монету.

Северин посидел несколько минут, разглядывая листок, потом удовлетворенно хмыкнул, достал видавшую виды записную книжку, обложка которой была скреплена скотчем, нашел нужный номер телефона и, придвинув к себе аппарат, принялся накручивать диск. На пятом гудке трубку подняли.

— Аллё! — раздался жизнерадостный голос.

— Добрый день, Семен Михайлович, это…

— Женечка! — с еще большей радостью.

— Неужели узнали? — Северин послал ответную улыбку, невольно заражаясь веселым настроением собеседника.

— Узнал, конечно узнал! Рад вас слышать, рад, что не забыли старика. Впрочем, нет, что я говорю! Негодую, что забыли! Столько лет не звонили, не навещали. Хотя я понимаю… Теперь-то уж меня никто не навещает. Я ведь теперь один остался, если вы не знаете, скоро уж два года, — голос погрустнел.

— Не знал, сочувствую, — Северину не пришлось изображать сочувствие, оно было искренним, — хорошая женщина была Вера Васильевна.

— Прекрасная! Вас все вспоминала, жалела, что так все нескладно вышло. Ну, это дело прошлое. Заехали бы как-нибудь к старику!

— В любое удобное для вас время! Хоть сейчас.

— Ловлю на слове. Жду с нетерпением.

— Через два часа буду.

Северин подошел к ксероксу, заложил туда исчерканный листок, нажал кнопку. Копия выползла из аппарата, в ее шуршании явственно слышалась радость оттого, что она попадет в руки специалисту. Северин нажал кнопку еще раз. Второй листок выполз с ироничным шепотом: «Это ты себе, что ли? Тебе-то это зачем?»

«Шалите», — усмехнулся Северин и, памятуя утреннее, положил близнецов в портфель. Затем, подумав, добавил к ним найденное утром перо.

Пришлось сделать крюк. Сначала на машине к дому, на Комсомольский проспект, а уж потом на метро на Сокол. Потому что содержимое портфеля пополнилось полулитровой бутылкой «Арарата» — Северин знал пристрастия старика и, полагая, что тому нечасто выпадает такая оказия, хотел его немного побаловать. Ну и себя, конечно, тоже.

С Семеном Михайловичем Биркиным Северин познакомился больше десяти лет назад через свою «бывшую», которая работала у жены Биркина, Веры Васильевны. Незадолго до этого в семье Биркиных произошло ужасное несчастье — в автокатастрофе погибли их единственная дочь с мужем, и они остались одни с внучкой на руках. Северину иногда казалось, что старики привечали их потому, что они чем-то напоминали им погибших детей, если не внешностью, то хотя бы возрастом.

Как бы то ни было, он любил бывать в их доме. Биркин был интереснейшим собеседником и прекрасным рассказчиком, нашедшим в Северине благодарного слушателя. Иногда Биркина заносило, сорок лет службы в Конторе способны наложить отпечаток на самого продвинутого интеллектуала, но ведь и Северин служил неподалеку, так что некоторые высказывания Биркина, возмущавшие «истинных демократов», он спокойно пропускал мимо ушей, а какие-то встречал полнейшим одобрение и сочувствием.

Идиллию крепких мужских отношений нарушили, как водится, женщины. Нет, Вера Васильевна была здесь ни при чем, все «бывшая» — она как раз озаботилась приобретением именно этого статуса. Ей надоело нищенское, по ее определению, существование, одинокие вечера, а иногда и ночи, испорченные выходные. Что еще им там надоедает, попробовал припомнить Северин и махнул рукой — не суть! Половина его коллег через это прошла, другая не строила иллюзий на будущее. Плюс отсутствие детей, не по его, кстати, вине, это все ускорило. Но не облегчило.

«Бывшая» устроила прощальный трехмесячный концерт со всеми атрибутами нецивилизованного развода, с разделом имущества и письмами на работу о глубоко аморальном поведении капитана Северина. Немного смягчило конфликт то, что парткомы дали дуба и что у «бывшей» была своя жилплощадь. Прочее же совместно приобретенное имущество, включая знакомых, было безжалостно разделено. Биркины отошли «бывшей», в конце концов, это она работала с Верой Васильевной. Конечно, Биркины не отказывали Северину от дома, но случайная встреча у них с «бывшей» могла обернуться громким и безобразным скандалом, печальный опыт у Северина имелся. Он перестал бывать у них, о чем искренне сожалел. «Ну и дурак же я был!» — подвел итог своим воспоминаниям Северин, подходя к дому на Ленинградском проспекте.

Биркин встретил его радушно и сразу увлек в кабинет. «А старик выглядит молодцом, совсем не изменился!» — подумал Северин. «И вы, Женечка, совсем не изменились!» — подхватил с улыбкой Биркин. Как всегда после долгой разлуки посыпались вопросы о здоровье, рассказы о том, что происходит на службе «в свете новых веяний», сетования на власть и на положение в стране. Такой разговор, если его вовремя не пресечь, может тянуться бесконечно. Северин вспомнил о деле и уже потянулся к портфелю, но в этом момент хлопнула входная дверь, по коридору прошелестели легкие шаги и на пороге кабинета возникла…

Не стоит удивляться, что второй раз за короткое время повествования Наташа появляется таким образом. Среди множества человеческих типов есть два довольно распространенных.

Первый: всегда здесь. Куда ни придешь, уже сидит, в уголке, на стульчике, тихий, аккуратно одетый и причесанный. Выбегаешь, хватаешь такси, летишь на другой конец города в другую компанию, никак не пересекающуюся с первой, входишь — сидит. И хотя никто никогда не видит их работающими, они часто делают успешную карьеру. Входишь в один прекрасный день в высокий кабинет, смотришь — опять он, сидит, но уже не в уголке, а за столом, под портретом.

Второй: всегда в последнюю минуту. Нет, они не из разряда вечно опаздывающих, совсем наоборот, они никогда не опаздывают, но прибывают в последнюю минуту. Если вы придете на назначенную встречу заранее, они придут точно в срок. Если вы опоздаете, они появятся одновременно с вами. Пустой треп перед совещаниями они пропускают, но когда начальник предлагает занять места, они тут как тут. Или перевернем приведенный выше пример. Вы сидите вместе в компании, вам обоим нужно быть в другом месте, на другом конце городе, вы едите на трамвае, оставшийся путь вы, наслаждая хорошей погодой, проделываете пешком, они же сразу ловят такси, летят, сломя голову, и — входят в квартиру одновременно с вами. Нет, они при этом не берегут время и не делают никаких других дел, спросите их, где они столько времени пропадали, они с некоторым изумлением ответят: ехали. И озабоченно спросят: а что, нужно было раньше приехать? Нет, не нужно! Поэтому правильнее было бы сказать, что они появляются не в последнюю, а в нужную минуту. Впрочем, в жизни им это не очень помогает. Начальство таких не жалует, оно любит, что его ждали. И предоставленные самим себе они не добиваются больших успехов, потому что на самом деле никуда не спешат.

Кому же было нужно, чтобы Наташа появилась именно в эту минуту? Ей и только ей самой. Предшествующий разговор не представлял для нее никакого интереса, но вот Северин протянул руку к портфелю, где лежал некий листочек и…

— Ой, дядя Женя! Здрасте!

Северин не сразу понял, кто перед ним. В памяти оставалась голенастая двенадцатилетняя девчонка, которая немного дичилась его и бросала быстрые взгляды исподлобья. Эта же статная красавица смотрела на него открытым, веселым и даже немного насмешливым взором.

Но не эта легкая насмешка больно ужалила Северина. Он вдруг понял, что его впервые в жизни назвали «дядей». Его называли по имени и имени-отчеству, товарищем майором и гражданином следователем, незнакомые люди попроще кликали его сначала парнем, потом мужиком, в вежливом варианте до последнего времени он неизменно пребывал в статусе «молодого человека», в дружеском — «старика», и вот вдруг — дядя! В безрадостной перспективе маячили «отец» и «дед». И главное, от кого — от красивой молодой девушки! Ты, дядя, вышел в тираж! Ну, погоди!

Если бы Наташа хотела завести Северина, то лучшего способа она бы не нашла. Хотя почему — если бы. Вполне возможно, что и хотела. Мысли молодых девушек трудно понять, они их сами зачастую не понимают.

А тут еще Биркин невольно подлил масла в огонь.

— О, Евгений Николаевич, поздравляю! Наташа «дядями» не разбрасывается, это у нее как знак отличия для самых близких и уважаемых ею людей. Впрочем, я всегда подозревал, что она была влюблена в вас, в те времена, когда вы посещали наш дом.

— Нет, тогда я была влюблена в тренера по теннису, — без тени смущения сказала девушка, — а в Евгения Николаевича я влюбилась позже, когда он, как Онегин или Печорин, не помню, в общем, в этой обычной мерзкой мужской манере вдруг перестал нас посещать, демонстрируя мне холодность и равнодушие.

— Первая любовь не ржавеет! — воскликнул Биркин.

— Вторая, — поправила его Наташа, легкость, с которой она поддерживала разговор, показывала, что сердечная рана за прошедшую неделю полностью затянулась.

— Тем более!

А как первая любовь — она сердце жжет.

А вторая любовь — она к первой льнет, — пропел Биркин и обратился к Северину, — напомните, пожалуйста, Евгений Николаевич, как там дальше у Булата Шалвовича.

— А как третья любовь — ключ дрожит в замке,

Ключ дрожит в замке, чемодан в руке,

— автоматически продолжил Северин.

— Ты это не слушай, тебе еще рано! — сказал Биркин, обращаясь к Наташе. — И вообще, Евгений Николаевич пришел по делу, с портфелем, а у интеллигентного человека в портфеле всегда припасена бутылочка коньячку, не так ли, Евгений Николаевич? Вижу, что угадал, на крайний случай одолжил бы из своих запасов. Так что, Натхен, марш на кухню, руби бутерброды, и лимончик не забудь!

— Бутерброды я сделаю, но почему Натхен? Что за обращение! Не ожидала от тебя, дед, такого филологического ляпа. Грета — Гретхен, Лиза — Лизхен…

— Ната — Натхен, я прав, не спорь! Ты что, хочешь быть Наташхеном?

— Нет, это грубо, а вот Наталихен — звучит очень романтично, возвышенно и благородно.

— Благородно!.. Дорогая моя, Гретхенами и Лизхенами звали прачек и официанток, но никак не высокородных княжон.

Северин с улыбкой смотрел на дурачащихся деда и внучку. «Живут же люди! Нормальная семья!» — подумал он. Семья была, положим, ненормальной, но у Северина и такой не было.

Наташа обернулась со сказочной быстротой, Северин едва успел достать коньяк и листок из портфеля, а она уже была тут как тут.

— Что это у вас такое? — спросила она, вглядываясь в листок. — Ой, как интересно! Это вы из-за этого к деду пришли? Правильно! Только давайте на кухню пойдем, я уж там накрыла, там и посмотрим, и загадку вашу разгадаем, кстати, там и курить можно.

— Я не курю, — с улыбкой сказал Северин.

— Не обольщайтесь, Евгений Николаевич, она не о вас заботится и даже не обо мне, — сказал Биркин, подымаясь, — пойдемте, все равно не отстанет.

Выпили по рюмке. Биркин пососал кружок лимона, вытер пальцы о полотенце, протер на всякий случай стол перед собой и придвинул к себе листок.

— Как я понимаю, найдено на месте преступления, — заметил он, изучая рисунки.

— Убийства! — в возгласе Наташи прозвучали какие-то сладострастные нотки, живо напомнившие Северину давешнюю старушку.

— Непременно убийства, — согласился Биркин, не отрывая взгляда от листка, — мы с Евгением Николаевичем на мелочи не размениваемся. Очень интересно! — сказал он, постучав пальцем по бумаге. — Безумная смесь! Что конкретно вас интересует?

— Все! — ответил Северин и искренне добавил: — Я тут ничего не понимаю!

— Это понятно. С чего начнем?

— Да хоть с этого, по порядку, — сидевший слева от Биркина Северин ткнул пальцем в диски над распятием.

— Правильно угадали, это самое легкое, — удовлетворенно кивнул Биркин, — символизирует солнечное затмение, случившееся в день казни Иисуса Христа.

— Тьма, пришедшая со Средиземного моря, накрыла ненавидимый прокуратором город, — Северин, рассмеявшись, хлопнул себя ладонью по лбу.

— Именно-с! — сказал Биркин. — Только у Булгакова это грозовая туча, а на самом деле имело место быть солнечное затмение, наблюдавшееся, согласно источникам, на территории Ближнего Востока, Западной Европы и нынешней европейской части России. Факт столь же достоверный, как и распятие Христа. Здесь, кстати, однозначно показано именно солнечное затмение. А вот с остальным не так просто, в двух словах не объяснить.

— Точно — музыка высших сфер! — возвестила Наташа.

— Простому следователю не понять? — с улыбкой спросил Северин.

— Простота следователя здесь ни при чем, простой следователь тоже может быть адептом, — пояснила Наташа.

— Извините, кем? — на всякий случай переспросил Северин.

— Посвященным, — охотно перевела Наташа.

— И во что он должен быть посвящен? — включился в игру Северин.

— Он должен быть знатоком in magiam, in necromantiam, in astrologiam, in geomantiam, in pyromantiam, in hydromantiam, in chaomantiam, in medicinam adeptam. Кроме того, знания адепта должны охватывать и другие области, среди них, например, физиогностику, касающуюся оккультной физики, статики, динамики и кинематики, астрологию или эзотерическую биологию и изучение духов природы, герметическую зоологию и биологическую астрологию. Добавьте сюда космогностику, которая изучает астрологию, но в астрономическом, космологическом, физиологическом, онтологическом аспектах, или антропогностику, изучающую гомологическую анатомию, пророческие науки, флюидную физиологию, психургию, социальную астрологию и герметизм истории. Есть еще качественная математика и, как вы сами знаете, арифмология… Но на предварительном этапе познания надо постичь космографию невидимого, магнетизм, изучить ауры, сны, флюиды, психометрию и ясновидение и в целом познать пять сверхнатуральных чувств, не говоря уже о гороскопической астрологии, которая становится карикатурой на познание, если не обращаться с ней осторожно, далее: физиогномика, чтение мыслей, искусство гадания, Таро, сонник, вплоть до таких высших ступеней, как пророчество и экстаз. Потребуется достаточное количество информации об управлении флюидами, алхимии, спагирии, телепагии, экзорцизме, обрядовой и заклинательной магии, основах теургии. Что касается истинного оккультизма, то необходимо освоение начатков первоначальной Каббалы, брахманизма, гимнософии, мемфисской иероглифики…

— Тамплиерской феноменологии, — неожиданно добавил Биркин.

— Без всякого сомнения, — с благодарной улыбкой сказала Наташа, — да, чуть не забыла, до начальных понятий из области некромантии и колдовства небелых рас существуют ономантии, пророческие исступления, произвольное чудотворство, внушение, йога, гипнотизм, сомнамбулизм, алхимия Меркурия… Вронский советовал мистикам не забывать о технике луденских одержимых, о страдающих конвульсиями из Сен-Медара, о мистических напитках, египетском вине, эликсире жизни и aqua tofana. Что касается злого начала, а я понимаю, что для вашего расследования оно представляет самый непосредственный интерес, то необходимо поближе познакомиться с тайнами Вельзевула как с истинным саморазрушением, и Сатаны как свергнутого князя, и еще с тайнами Эвринома, Молоха, инкубов и суккубов. Что касается доброго начала, которое, несомненно, интересует вас в меньшей степени, но тоже является не лишним, то это небесные тайны святых Михаила, Гавриила и Рафаила и добрых демонов. Затем мистерии Изиды, Митры, Морфея, самофракийские и элевзинские мистерии, естественные мистерии мужского начала — фаллоса, Древо Жизни, Ключ к наукам, Бафомет, молот, естественные мистерии женского начала, Церера, Ктеис, Патера, Кибела, Астарта… Уф, все!

— Молодец, ни разу не ошиблась, — похвалил Наташу Биркин, — но впредь будь внимательнее с латынью, у тебя опять прорезался английский акцент, — он повернулся к оторопевшему Северину, — представляете, в современной школе совсем не развивают память. Помните, как мы долбили «чуден Днепр при тихой погоде». А нынешним ничего не дают! Вот я и подсунул Наташе «Маятник Фуко».

— Маятник кого? — с усилием спросил Северин.

— Ты, Наташа, не подумай чего-нибудь такого, — неожиданно обратился Биркин к внучке, — Евгений Николаевич вырос в доброе старое время, когда молодые люди периодически ездили на выходные в Ленинград и даже посещали там Исаакиевский собор с подвешенным к куполу маятником, так что он прекрасно знает, кто такой Фуко, но он, потрясенный твоими способностями и ослепленный твоей красотой, запамятовал, что «Маятник Фуко» это еще и роман Умберто Эко, кусочек из которого ты с некоторой моей помощью и представила.

Дед с внучкой рассмеялись, довольные своим розыгрышем. Северин и не думал обижаться.

— Наташа, в вашем прекрасном монологе, — он чуть было не сказал «показании», — прозвучали интересные слова — Древо жизни.

— А вы, наверно, хороший следователь, — сказал Биркин, враз посерьезнев, — вы ухватили самое на данный момент важное, единственно важное из потока полнейшей белиберды. Д-да, Древо Жизни! При чем, здесь, интересно, Древо Жизни?

— Да объясните хотя бы, что это такое, — взмолился Северин, — рассказывайте, я постараюсь что-нибудь … ухватить.

— Лучше бы спросили о смысле жизни! — рассмеялся Биркин. — Вопрос туманный, но все же проще, я бы вам его вкратце и доходчиво обрисовал за пару вечеров, а Древо!.. Минуточку! — он поднялся и выбежал с кухни.

— Дядя Женя, — торопливо зашептала Наташа, — вы когда деда начнете дальше пытать, постарайтесь, пожалуйста, избежать одного слова, вот тут оно написано, «код», у него от этого слова сердцебиение начинается и словесный понос.

— Учту, — ответил Северин, — но как же его обойти, написано ведь!

— Написано — не сказано! — туманно сказала Наташа.

Вернулся Биркин, неся в руках два толстых тома в одинаковых переплетах болотного цвета.

— Вот, Евгений Николаевич, рекомендую, — сказал он, — Израэль Регардье, «Древо Жизни», не Бог весть что, но для предварительного ознакомления сойдет. Вы как предпочитаете, во французском оригинале или в переводе?

— Дед, не издевайся над гостем! — воскликнула Наташа.

— Для предварительного ознакомления, пожалуй, в переводе, — надув щеки, сказал Северин.

— Прекрасно, прекрасно, — сказал Биркин, протягивая ему одну из книг, — это мы пока отложим и займемся другим. Что мы имеем? Имеем мы некое словосочетание, которое нам много говорит о личности неизвестного рисовальщика. Говорит оно о том, что никакой это не адепт, а профан, нахватавшийся верхов, причем в самое последнее время. Еще имеем некую последовательность букв.

— Дед, дед! — прервала его Наташа. — Я что-то такое видела! Точно, у Гордона один тип рассказывал о геноме человека, говорил, что вот такая цепочка букв в этой самой, как ее, дезоксирибонуклеиновой кислоте…

— ДНК, — подсказал Биркин.

— Спасибо, дед, никак не могу запомнить, так вот, в этой самой ДНК так записывается вся информация о человеке, ко… — она поперхнулась, впала в транс и начала вещать голосом сивиллы: — Аминокислотная последовательность в ДНК записана с помощью специального кода, состоящего из четырех букв-нуклеотидов. Кодирующим элементом для каждой определенной аминокислоты служит фрагмент из трех нуклеотидов. Соответствие между аминокислотами и кодирующими их тринуклеотидами называют генетическим кодом или кодом жизни, — она вышла из транса и обратилась к деду: — Ты что-нибудь понял? По-моему, похоже.

— Гипотеза отклоняется, — вынес вердикт Биркин, — там ряд должен быть длиннее, раз эдак в миллион, да и буковок должно быть больше, никак не меньше четырех, а здесь всего три — D, B, I. Конечно, и тремя буковками можно обойтись, написав любое послание.

— Это как? — с удивлением спросил Северин.

— Евгений Николаевич, вы слышали о двоичной системе?

— Конечно!

— Понимаете ее?

— А что там понимать?

— Вот, Наташа, наглядный пример: умный человек, понимает, что любое число можно записать, используя всего две цифры, но при этом изумляется, что любое слово можно записать, используя три буквы. Там две вместо десяти, тут три вместо тридцати трех, какая, спрашивается, разница? Нет, товарищ не понимает!

Действительно не понимаете, Женечка? Объясняю. Давайте для простоты сократим наш излишне длинный алфавит до 27 букв. Это просто, объединим е-ё, и-й, ц-ч, ш-щ, ь-ъ, последние, кстати, вообще можно выбросить, они на смысле не сказываются. Разбиваем 27 букв на три блока по девять букв, пусть первый будет D, второй — B, третий — I. Каждый блок разбиваем на триады, первая — D, вторая — B, третья — I. В каждой триаде первая буква будет D, вторая — B, третья — I. Так каждая буква алфавита взаимно однозначно заменяется комбинацией из трех букв, например, буква е русского алфавита, шестая по счету, то есть третья буква второй триады первой девятки, IBD. Немного громоздко, но за секретность надо платить. Некоторые, к примеру, уверены, что Тору нагородили только для того, чтобы скрыть в ней тайное имя Бога. Вот это действительно громоздко!

— Дед! — предостерегающе крикнула Наташа.

— Понял! В общем, здесь, Евгений Николаевич, покумекать надо. Листочек этот, как я догадываюсь, вы мне оставляете. Так, теперь число или еще одна последовательность. Девять цифр, девятка — хорошее число, божественное.

— Дед, может быть, это просто номер телефона? — предположила Наташа.

— Девятизначных номеров не бывает!

— Если с кодом межгорода, то бывает.

— И с этим самым не бывает.

— Если на ноль начинается, то бывает, как в Москве — 095, ноль он и есть ноль, его можно не писать.

— Нет такого номера! — прервал затянувшуюся дискуссию Северин.

— Я же говорил, Наташа, что Евгений Николаевич — хороший следователь, он проверяет даже самые дикие и бессмысленные версии. Нет, тут тоже придется повозиться.

— В том же духе? — спросил Северин.

— И в том, и в другом, — задумчиво протянул Биркин.

— Ой, дядя Женя, с цифрами целая наука связана, нумерология называется! — воскликнула Наташа. — Начало ей положили древнеегипетские жрецы, продолжили независимо друг от друга иудейские раввины и Пифагор, не обошлось, конечно, без мудрецов Индии, Тибета и Китая. Соответственно, существует множество нумерологических школ и методик прогнозов. Одной из основных является древнееврейская каббалистическая традиция, в основе которой лежит интерпретация Священных текстов, условно она подразделяется на толкование «Древа Жизни», — Северин невольно вздрогнул, — и гематрию, она же изопсефический метод, нумерологическую систему, построенную на фонетической основе буквенно-числовых соответствий еврейского и греческого алфавитов.

Упомяну еще эзотерическую нумерологию, которая выявляет скрытый смысл, заключенный в каждом числе, и определяет энергетический потенциал человека в соответствии с влиянием Луны, звезд, солнечной и других звездных систем, африканскую систему гадания, китайскую систему предсказаний по «Книге перемен», «И-чин, И-дзин», тибетскую систему гадания методами колобков и бросания костей на специальную доску с символами.

Но нам все же ближе западная нумерологическая школа, сформировавшаяся на основе идей Пифагора и нашедшая завершение в труде Корнеулиса Агриппы «Оккультная философия», вышедшем в 1533 году. За несколько тысяч лет такая статистика подобралась, что предсказания делаются безошибочно. Все до мелочей расписано, таблиц тьма, — она вскочила с табуретки и сняла с полки, где обычные хозяйки держат поваренные книги, толстый фолиант, весьма потрепанный от частого употребления, — я вам сейчас покажу и докажу! Когда вы родились?

— Пятнадцатого августа 63-го года, — покорно ответил несколько опешивший от такого напора Северин.

Наташа взяла лежавшую на подоконнике шариковую ручку, придвинула к себе заветный листок, перевернула его и вывела 15.08.1963, после чего принялась производить какие-то арифметические расчеты.

— Это вам не какая-то ДНК, которую и выдумали-то только 50 лет назад, тут вам тысячелетняя мудрость, — бормотала она себе под нос, — все в дате рождения заложено, весь жизненный путь, вся внешность от пяток до макушки, весь характер, все-все-все. Недаром раньше эту дату скрывали, вы на старое кладбище сходите, умер такого-то числа, возраст такой-то, а даты рождения ни у кого нет, вот так-то!

— Стоит только выпытать у кого-нибудь дату рождения, и вот он весь перед тобой, как на блюдечке, — она листала фолиант, сверяясь с результатами своих подсчетов, — да, дядя Женя, не ожидала я от вас такого, да вы просто монстр! На поверхности-то все пристойно. По числу имени вы у нас единичка, это хорошо, совпадает с числом года рождения. Так что мы имеем, — она полистала фолиант, нашла нужное место и начала читать: — личность, полную энергии и желания действовать. Единица оказывает большую пользу при действиях в сиюминутной, непосредственной обстановке, в ситуациях внезапных и неожиданных. Кстати, единице категорически противопоказаны рискованные мероприятия и занятия прибыльным бизнесом, лучше всего — исполнять порученные задания. С числом один ассоциируется уверенность в своих силах и возможностях, такие понятия, как смелость и храбрость. Но натура этих людей более подражающая, чем творческая.

— Идем дальше, — продолжила Наташа. — По числу дня рождения вы у нас шестерка, ну-ну, не обижайтесь, тут другая система, другая шкала ценностей. Вы только послушайте, — она перевернула несколько страниц: — Как число дня рождения шестерка остается непревзойденной. Натура честная, откровенная, надежная. Взгляды — прогрессивные, но с желанием создать себе имя, добиться уважения и расположения окружающих, поддерживать среди друзей мир и спокойствие, улучшить их жизненные условия. Они буквально излучают оптимизм и жизнерадостность, оправдывают доверенную им работу или должность, удовлетворяются достигнутым, не стремясь к вершинам карьеры и славы. В этом им препятствуют самодовольство и самоуспокоенность. Ну, это уже не о том. А если все сложить, то выходит: сыщик, следователь на государевой службе, профессионал, средний по званию, возможно, майор. Ведь все точно, так?

— Вот еще, — продолжила она чтение, — шестерка красива своей функциональностью, устойчива, понимает толк в жизни, непробиваема для «высших материй», снисходительна к несовершенствам других, поскольку легко может их исправить, трудолюбива и изобретательна в практически полезных делах. Шестерка в жизни неразрывно и непосредственно связана с пятеркой, решает основную проблему пятерки — незащищенность, создавая возникшей жизни комфортные условия.

— Кстати, я — пятерка, — уточнила Наташа и перевернула несколько страниц назад, — вот: пятерка обаятельна живой непосредственностью, изобретательна, не уважает авторитеты, бестактна, любит свободу и независимость и ухитряется ускользнуть от давления императива самым неожиданным образом; с ней интересно всем, но там, где ей скучно, она не задерживается; при всем том не обладает большой силой и нуждается в поддержке надежного мужчины-Шестерки. А в тонкой карме я еще и ведьма, вступившая в сговор с дьяволом и оправляющаяся по пятницам, точнее, в ночь с четверга на пятницу, на шабаш, где происходят обряды черной магии с заклинаниями, плясками и сексуальными оргиями.

— Но сейчас речь не обо мне, а о вас и ваших оргиях. О, нет, моя девичья стыдливость не позволяет произносить такое вслух! — она в ужасе смотрела на книгу. — Синяя Борода да и только! Неравнодушны к молодым девушкам, ловко заманиваете их в свои сети, а они-то, глупышки, так и летят к вам, как мотыльки на огонь. Но что интересно, все происходит под знаком шестерки. На шестерке вы и успокоитесь. Это на шестой жене? Нет, это возраст. 60, 51 или 42? Получается 42, странно, рановато что-то успокоитесь, большинство в этом возрасте только начинают куролесить. А-а, конечно, от молодой жены с тремя детьми не больно-то побегаешь! — радостно воскликнула она, найдя нужное место.

— С какими еще детьми? — выдавил Северин.

— С мальчиками, с Иваном, Василием и Дмитрием, сейчас уточню последовательность и годы рождения.

— Стоп! — выкрикнул Биркин. — Повтори, что ты сказала! Имена повтори!

— Иван, Василий, Дмитрий, — послушно повторила Наташа.

— Признавайся, выдумала?

— Ну вот, всегда так! — обиженно сказала Наташа. — От тебя, дед, слова доброго не дождешься, чуть что, сразу — выдумала! Ничего я не выдумала, я рассчитала. Другие-то ценят! Так прямо и говорят, ты, Наталья, как будто свечку держала, все тютелька в тютельку сходится.

Но Биркин ее уже не слушал. Отобрав листок, он перевернул его и воззрился на последовательность букв, бормоча под нос: «Очень интересно!» Северин же, немного пообвыкшийся в этой «нормальной» семье и решивший, что стал жертвой очередного розыгрыша, нанес ответный удар.

— Позволительно ли подследственному задать вопрос высокочтимой прорицательнице? — спросил он, состроив серьезную физиономию. — Он навеен вашими словами о старых кладбищах. Как ваша тысячелетняя наука учитывает переход от юлианского календаря к григорианскому? Я-то по темноте привел дату рождения по новому стилю, а ведь надо-то, наверно, по старому, боюсь, не окажется ли блюдечко с трещиной?

— Наташа, Евгений Николаевич зрит в корень, ты с ним поосторожней, — заметил Биркин, не отрывая внимательного взгляда от листка, — эдак он доберется до изобретения арабских цифр и десятичного счисления, а там и до Рождества Христова в свете изысканий древнеегипетских и древнееврейских мудрецов.

— Какие же вы все, мужчины, зануды! — воскликнула Наташа. — Тут так о вас, Евгений Николаевич, и написано, я нарочно не стала зачитывать, чтобы вас не обижать. Вы ведь пятнадцатого родились, а пятнадцать символизирует полное жизненное проявление, включая в себя все стадии, предшествующие шестерке, так как пятнадцать есть сумма всех чисел от единицы до пяти, что может быть проинтерпретировано как оживление материальности гармонизированной поляризации Начала; и эти полнота и гармоничность пятнадцати являются причиной ее крайней, вот-вот, слушайте! — закричала Наташа: — ограниченности с точки зрения следующего, пятого уровня проявления духа. Действительно, пятнадцати очень трудно понять, что есть что-то, выходящее за пределы ее понимания, и тем более представить себе более высокую гармонию, духовность и жизненность, чем свойственны ей самой; с точки зрения развития духа ее косность гораздо выше косности шестерки. Помимо этого, все мужчины, относящиеся к пятнадцати, являются редкими занудами. Не верите, сами посмотрите, — она развернула фолиант к Северину и постучала пальцем в нужном месте.

Северин посмотрел, прочитал, действительно — зануда.

— Что ж, понемножку продвигаемся, — сказал удовлетворенно Биркин, отодвигая от себя листок, — осталось Древо Жизни. Итак…

Профессора, особенно семидесятипятилетние, рассеяны и забывчивы, умудренные следователи снисходительны к невинным человеческим слабостям и привычны к многочисленным повторам, оскорбленные в лучших чувствах девушки глухи, так что ничто не мешало Биркину приступить к короткой лекции.

— Начнем с мифологии. Древо Жизни присутствует в мифологии практически всех народов и актуализирует представления о жизни во всей полноте её смыслов. Наиболее наглядный образ жизни древние люди нашли в растительном мире, точнее, среди деревьев, особенно таких, чей срок жизни значительно превышал сроки человеческой жизни, — дуб, явор, ива, лиственница, кедр, сикомора, баньян, отсюда и пошло древо. Наши далекие предки поклонялись не кумирам и идолам, а именно деревьям, священным деревьям, некоторые из которых дотянули до нашего времени.

— Так было во времена легендарные, языческие и сугубо конкретные. Затем пришла пора культуры, символов и обобщений. Наиболее известный образ Древа Жизни этой поры представлен в книге Бытия. И произрастил Господь Бог из земли всякое дерево, приятное на вид и хорошее для пищи, и дерево жизни посреди рая, и дерево познания добра и зла, конец цитаты. Изгнав первых людей из рая, Бог лишил их и Древа Жизни. Поэтому, наверно, в других ветхозаветных текстах, за исключением притч Соломона, Древо Жизни не упоминается.

— Через многие века Иоанн Богослов расцветил Древо Жизни новыми красками: двенадцать раз приносящее плоды, дающее на каждый месяц плод свой; и листья дерева — для исцеления народов, конец цитаты. Им же гарантировалось право человека, соблюдающего заповеди, на доступ к Древу Жизни. Весомость гарантии несколько снижалась общей направленностью произведения упомянутого Иоанна, носившего название «Апокалипсис».

— Другие авторы не менее дерзновенно пытались проникнуть в суть Древа Жизни. Например, в шумерской версии сказания о Гильгамеше описано дерево хулуппу, скорее всего, ива, растущее на берегу Евфрата, в его корнях жила змея, в ветвях — птица Анзуд, а в стволе — Лилит. Змея в свое время соблазняла Еву, а Лилит — Адама, обе весьма успешно. Тут же мы наблюдаем обычную путаницу Древа Жизни с Древом Познания. Но Лилит, точнее говоря, женщина, сокрытая внутри Древа Жизни, — очень распространенный мотив. В более широком смысле считается, что в Древе Жизни упрятаны жизнь и ее высшая цель — бессмертие, которое мыслится как особая жизненная сила. В других интерпретациях носителями жизненной субстанции выступают плоды Древа Жизни, чаще всего яблоки — райские яблоки, молодильные яблоки, золотые яблоки Гесперид, яблоки Идунн в «Младшей Эдде», а также находящаяся под Древом живая вода. Все это отдает сказкой, как, впрочем, и положено мифологии.

— Совершенно другим предстает нам Древо Жизни в Каббале, — Биркин воодушевился, судя по всему, предыдущий экскурс в мифологию был ему малоинтересен, — по сути Эц ха-Хайим, так звучит Древо Жизни на древнееврейском, составляет квинтэссенцию Каббалы и считается основой для понимания вселенной и всего в ней сущего, включая Бога и душу человечества. Как заведено у евреев, изображение Древа даже отдаленно не напоминает дерево, а представляет собой десять симметрично расположенных сефир, соединенных двадцатью двумя путями, — Биркин перевернул заветный листок и на оставшемся после Наташиных упражнений месте стал набрасывать некую схему, не прекращая своих объяснений, — сефира — это древнееврейское слово, означающее «цифры», «эманации». Относится к десяти божественным состояниям бого-энергий, изображенным на Древе Жизни.

— Пока не спрашиваю вас, Евгений Николаевич, понятно это или нет, ясно, что непонятно, но я сейчас в двух словах все объясню, — тут Биркин с некоторым удивлением воззрился на том в болотном переплете, лежащий под рукой у Северина, открыл его, уже с явным удивлением прочитал название, но тут же возбудился, — очень кстати эта книжица здесь оказалась! Есть в ней одна весьма показательная цитата, — он полистал книгу, — вот! Человека, проникнувшего в святая святых Каббалы, при виде доктрины столь простой и в то же время такой абсолютной охватывает восхищение. Необходимое единство идей и знаков, посвященное отражению большинства фундаментальных реальностей примитивными знаками, троица слова, букв и чисел; философия простая, как алфавит, полная и бесконечная, словно Логос; теоремы, затмевающие своим блеском и завершенностью пифагоровы; теология, для объяснения которой хватит пальцев на одной руке; бесконечность, легко умещающаяся в пустотах головы ребенка; десять цифр и двадцать две буквы, треугольник, квадрат и круг — все это элементы Каббалы и все это изначальные и первостепенные принципы написанного слова, тень Логоса Произнесенного, создавшего мир! В общем, сами увидите — ничего сложного и сверхзаумного. По рюмочке? — неожиданно предложил Биркин.

Северин только кивнул, а потом механически опрокинул в себя рюмку. Сознание уже почти полностью покинуло его, лишь привычка к многоречивым собраниям удерживала его в вертикальном положении с головой, твердо сидящей на окаменевшей шее, и невидящими глазами, уставленными на докладчика.

Биркин разливался еще около получаса, совершенно забыв о слушателе, но в конце концов и он выдохся, сказал устало:

— В заключение упомяну о последней, так сказать, бытовой интерпретации Древа Жизни как генеалогического древа… — эти слова влетели в одно ухо Северина и незамедлительно покинули его голову через симметрично расположенное отверстие, не оставив по себе никакой памяти.

Через какое-то время до него, как в полусне, донесся тихий диалог.

— Мне кажется, что наш гость поплыл, — произнес немного растерянный мужской голос.

— Ушел в астрал! — поддержал его женский.

— Надо спасать человека! Возвращать на грешную землю! Протяни руку, там в тумбе припасена бутылочка коньяка, этот «Привет от Ноя» как-то незаметно испарился за время разговора. Вольем рюмку — вмиг очухается, средство проверенное.

— Я знаю, что надо делать! Надо телевизор включить, какую-нибудь милицейскую передачу.

— Это ты хорошо придумала, включай! — щелчок, тихий шелест, знакомый голос ведущего, сквозь который прорывался все тот же мужской голос. — Это что, новости?

— Нет, «Чрезвычайное происшествие», новости потом будут.

— Как ты их различаешь?! Раньше о программе «Время» шутили: все время о нем и немного о погоде. А теперь: все время о чрезвычайных происшествиях и немного о нем.

— О ком о нем? — спросил Северин, приходя в себя.

— Сами знаете о ком, — строго ответил Биркин, выплывая из тумана.

— Знаю, — покорно согласился Северин, уставился в экран телевизора и тут же встрепенулся, — о московских происшествиях говорили?

— Нет, пока о Чечне, там опять что-то взорвали, через пять минут в новостях повторят, — ответила Наташа, вполне материализовавшись.

Северина Чечня не интересовала, его интересовало сегодняшнее убийство. Поэтому, услышав следующее сообщение, он успокоился, если начали говорить о старых делах, значит, запас свежих сенсаций на сегодня исчерпан. А ведущий между тем вещал.

— Продолжается поиск преступников, похитивших неделю назад из закрытых фондов Румянцевской, бывшей Ленинской, государственной библиотеки ценнейшие книги, которые, по утверждению источника в Администрации Президента, президент Владимир Путин намеревался передать в дар канцлеру Германии Герхарду Шредеру, прибывающему в нашу страну на празднование 60-летия победы над Германией. Напомним, что преступники в ночь с воскресения 24-го на понедельник 25-го апреля проникли в здание библиотеки через подземные коммуникации, отключили сигнализацию и похитили первое издание книги Якоба Беме «Аврора, или Утренняя заря в восхождении»…

— … или Корень или мать философии, астрологии и теологии, или Описание природы, как все было и как стало в начале: как природа и стихии стали тварными, также об обоих качествах, злом и добром; откуда все имеет свое начало, и как пребывает и действует ныне, и как будет в конце сего времени; также о том, каковы царства Бога и ада и как люди в каждом из них действуют тварно; все на истинном основании и в познании духа, побуждении Божием прилежно изложено Якобом Беме в Герлице, в лето Христово 1612, возраста же его на 37 году, во вторник, в Троицын день, — старательно произнесла полное название книги Наташа.

— … с иллюстрациями Альбрехта Дюрера…

— Что несут, что несут! — вступил с другой стороны возмущенный Биркин. — Дюрер жил лет на сто раньше Беме, какие иллюстрации?!

— … и уникальное семитомное издание комментариев к Талмуду Хасидэ-Ашкеназ… — невозмутимо продолжал ведущий, не обращая внимания ни на подсказку девушки, ни на возмущение деда.

— Хасидэ-Ашкеназ — это не название книги, а название общества, «Благочестивые из Германии»! — не унимался Биркин.

— …написанных предположительно Йегудой Лива бен Бецалелем, — гнул свое ведущий, — и изданных в Праге в 1598 году. Эти книги находились в списке ценностей, перемещенных в СССР из Германии после окончания Второй мировой войны. По заявлению авторитетного сотрудника Министерства внутренних дел Российской федерации…

— Авторитетными бывают только бандиты, сотрудники МВД могут быть высокопоставленными и не очень, компетентными и не очень, заслуживающими доверия и не очень, — вновь прошипел Биркин.

— … следствие рассматривает различные версии, главными из которых являются: организация похищения представителями патриотических сил, таким образом протестующих против реституции культурных ценностей, и целенаправленная акция по заказу некоего западного покупателя. В последнем случае книги, скорее всего, уже вывезены за границу. По оценке экспертов их стоимость на черном рынке может достигать десяти миллионов евро.

По инерции прослушали выпуск новостей. В «стране и мире» все было как обычно, техногенные катастрофы соперничали в разрушительности с буйством стихий, террористы с переменным успехом соревновались в смертоносности с пьяными водителями, выжившие в различных катаклизмах и родственники погибших дружно, но с небольшими национальными различиями, рыдали в камеру. Даже в разделе «о нем» речь шла о том же, глава государства привычно вещал об угрозе терроризма, о необходимости координации усилий в борьбе с терроризмом, о недопустимости двойных стандартов в подходе к проблеме терроризма. И вдруг…

— Удивительное событие случилось в Москве. Второй день в небе над столицей парит орел (последовало изображение темной точки на фоне безрадостного неба). Согласно данным, полученным нашей редакцией, эта птица принадлежит к редкому роду, занесенному в Красную Книгу. Немногие оставшиеся особи этого царского, как его еще называют, орла гнездятся в высокогорных районах Гималаев, и ранее на территории России не наблюдались. Мы обратились за комментариями к ведущему орнитологу Московского зоопарка Ефиму Михайловичу Гимельфарбу (на экране появилась взлохмаченная голова на фоне замкоподобного входа в зоопарк). Яков Михайлович, как вы можете прокомментировать это событие?

— Птица принадлежит к отряду Vultur Caesar, занесенному в Красную Книгу, — немного запинаясь от волнения, сказала голова, — немногие оставшиеся особи этого царского, как его еще называют, орла гнездятся в высокогорных районах Гималаев, — тут ведущий орнитолог прекратил повторять предыдущую партию и сделал новый ход, — к сожалению, Московский зоопарк никогда не располагал и не располагает ни одним экземпляром этого представителя пернатых, поэтому я могу продемонстрировать уважаемым телезрителям только фотографическое изображение.

На экране возникла антрацитово-черная птица с широко расправленными крыльями, длинным крючковатым клювом и хищно расставленными лапами с длинными когтями, птица, которой невольно хотелось пририсовать вторую голову.

— Все бы тебе, дед, телевидение наше ругать! — раздался голос Наташи. — Видишь, какой милый сюжетик, ни политики, ни криминала, птичка летает.

Северин не стал разубеждать девушку, хотя мелькнувшая в голове мысль давала ему для этого все основания. Его почему-то неудержимо потянуло домой, в родную кровать. Он поблагодарил радушных хозяев за приятный и не без пользы проведенный вечер и, прихватив посошок, заковылял к метро.

Глава 4

Дохлый, еще один

Москва, 3 мая 2005 года, 11 часов вечера

— Даже о проклятой птице рассказали, а о Юрии Павловиче опять ничего! — раздраженно подумал мужчина, выключая телевизор.

— Ты бы, Алешенька, лег, на тебе лица нет, — раздался женский голос, — а хочешь, я тебе пирожка принесу с чаем.

— Ничего не хочу! Спасибо, мама. Ты сама отдохни, — на короткой дистанции в несколько слов раздражение переломилось и перешло в почтительную любовь.

Мужчина действительно выглядел неважно. По паспорту Алексею Владимировичу Никонову значилось тридцать четыре, на улице его принимали за мужа собственной матери. Он с детства не блистал ни силой, ни здоровьем, хотя и вымахал за метр восемьдесят. В пацанах он носил презрительное прозвище Прыщ, которое многочисленными свидетельствами пламенело на его лице и шее. Перейдя во взрослый разряд, он удостоился прозвища Дохлый, которое со смирением нес по жизни, представляясь при знакомстве как Лёха Дохлый, под тем же именем он фигурировал в объемистой милицейской объективке.

Неприятности с законом у Лехи начались достаточно поздно, в восемнадцать лет, что давало его матери, Марфе Поликарповне, основание утверждать, что ее сын рос послушным и добрым мальчиком, и лишь потом нехорошие люди сбили его с пути истинного. На рабочих городских окраинах послушные добрые мальчики взрастали только в воображении писателей социалистического реализма, в реальности социализма, равно, впрочем, как и капитализма, в этих местах мужает пополнение всемирной армии преступников, с младых ногтей пребывающее в убеждении в неотвратимости предначертанного пути.

Были немногие, которые вырывались за пределы этого круга обреченных, были и такие, которые страстно стремились в него попасть. К числу последних принадлежал Леха Никонов. Стремление подогревалось упорным нежеланием соседской шпаны принимать его в свои дружные ряды. Среди молодых в чести физическая сила, ловкость, безрассудная смелость, незатейливая веселость. Всем этим Леха был обделен от природы, что в сочетании с не очень, мягко говоря, привлекательной внешностью отвращало от него соседских мальчишек, не говоря уже о девчонках. Исключительно благодаря этому обстоятельству Леха избежал постановки на учет в детской комнате милиции и последующих первых обвинений в хулиганстве и других мелких правонарушениях. Залихватски засунутая в рот папироса «Беломор» не привлекла внимания целевой аудитории, выпитая же в одиночестве бутылка портвейна «Кавказ» отрыгнулась спазмами в желудке и жесточайшей головной болью, в результате до восемнадцати лет Леха не курил и не пил, что укрепило Марфу Поликарповну в высказанном выше мнении.

Но Леха не сдался на милость судьбы, не отдался покорно потоку, несшему его через ПТУ прямо к заветной заводской проходной, которая должна была, по убеждению тех же писателей соцреализма, вывести его в люди. Проявив неожиданное упорство и недюжинную смекалку, он самостоятельно освоил чрезвычайно ценную специальность, став мастером по открыванию разного рода запоров и замков, неподвластных воздействию грубой физической силы. Начал он, как водится, с замка серванта, где мать хранила деньги, тоненькую пачку, полностью иссякавшую ко дню зарплаты. (Нетрудно догадаться, что никаких сбережений, равно как и отца Лехи, в доме не было и в помине.) В защиту мальчика отметим, что он не стал потрошить семейную кассу, разве что совсем чуть-чуть, на мороженое. Все же в чем-то Марфа Поликарповна была права, материнское сердце более верный барометр, чем холодная голова государственных обвинителей.

В конце концов, на подающего надежды молодого специалиста обратили внимание, не местные подросшие громилы, а нехорошие солидные люди. Но Лехе не повезло, и он схлопотал первый срок. Незадачливая судьба и тут сыграла с ним злую шутку, в последующие годы на свободе он находился считанные месяцы, вскоре после очередного освобождения возвращаясь обратно на нары. Отчасти это объяснялось тем, что каждый раз, выходя за ворота лагеря, он попадал в новую, неизвестную ему страну, где все было другим — люди, деньги, улицы, магазины, опять же замки. К тридцати трем годам на его счету была уже четвертая «ходка» и клеймо особо опасного рецидивиста.

Новая жизнь для Лехи началась, когда старая стремительно побежала к финишу. Врачи ошибаются реже судей, к тому же они ошибаются в сторону меньших сроков, а судьи — больших. Приговор врачей был окончательным и обжалованию не подлежал: рак крови, максимум шесть месяцев. Так прояснилась удивлявшая всех особенность Лехиного организма — к нему, Дохлому, не липли обычные лагерные болезни, ни туберкулез, ни триппер, ни язва желудка, даже зубы его пребывали в неизменном дуплисто-кариесном состоянии, как видно, смертоносные бациллы и вирусы не лезли в дом, занятый более сильным хозяином.

Впервые за долгие годы у Лехи появилась возможность, а главное, побуждение, задуматься о смысле жизни. Как многие в похожей ситуации, он обратился к религии в самом что ни есть ортодоксальном варианте, благословленном лагерным начальством. Начальство в свою очередь постаралось избавиться от умирающего заключенного, выхлопотав ему досрочное освобождение за примерное поведение. В этом начальство нисколько не грешило против совести и истины, особо опасный рецидивист Алексей Никонов действительно смиренно нес крест своего наказания.

Так Леха вернулся под сень родного дома к великой радости Марфы Поликарповны. Эту радость не мог притушить даже страшный приговор врачей. «Бог милостив, все образуется!» — повторяла она.

* * *

Марфа Поликарповна, как и большинство людей старшего поколения, крыла новые времена и новую власть последними словами, но тут с немалым изумлением увидела, насколько за последние пятнадцать лет жизнь изменилась в лучшую сторону. Раньше-то ее ненаглядному сыночку была бы положена граница на сотом километре от Москвы, а теперь он открыто, ни от кого не прячась, вернулся домой. И люди стали мягче, никто его прошлым не попрекал, а иные так и жалели. И в храм можно было пойти, не таясь, поставить свечку за чудесное преображение сына и помолиться за его выздоровление. А главное, появились люди, подобные Юрию Павловичу.

Конечно, и раньше они не переводились, несмотря на все старания властей. Марфа Поликарповна знала об этом не понаслышке, в семидесятых заболела ее мать, тот же рак, только груди, и вердикт был тот же, не более полугода, да и то если в больнице, под наблюдением врачей. Тогда-то и отправилась она к черту на кулички, в деревню под Рыбинском, Христом-Богом умолила знахарку дать ей заветное лекарство. И прожила мать еще четыре года, в силе, на ногах, только в последние три месяца слегла. Теперь и ехать никуда не надо, сколько их стало — народных целителей! Конечно, были и шарлатаны, это Марфа Поликарповна понимала, во все времена при всех властях находятся люди, стремящиеся нажиться на чужой беде.

Но Юрий Павлович не такой! Она это сразу почувствовала, при первой встрече с ним, на общем собрании, даже там, с расстояния в тридцать шагов она явственно ощутила исходящую от него божественную силу. А говорил-то как просто, как понятно! Попадались, конечно, слова, Марфе Поликарповне незнакомые, но у других — она ведь и через других прошла! — эти слова были как заклинание, всякие таинственные, непривычно звучавшие имена, а у Юрия Павловича слова были ученые, некоторые из сидевших рядом с ней женщин их разумели и одобрительно кивали головами. Но главное-то, что общий смысл Марфа Поликарповна уловила очень хорошо, и то, что говорил Юрий Павлович, ей на душу легло.

Все у него было светлым: и цель, и путь. И силы, которые призывались в помощь, тоже были светлыми. Он сам был светлым! А после общего собрания одна из его помощниц, добрая, симпатичная женщина, внимательно выслушала ее, вручила ей книгу Юрия Павловича, кассету для магнитофона, сверившись с какой-то своей книгой, написала на бумажке несколько цифр, наказала не потерять и объяснила, как ими пользоваться, потом дала пузырек с капельками и листок с текстом молитвы, которой надо было сопровождать прием капелек. Обошлось это Марфе Поликарповне в пять тысяч рублей, ее трехмесячную пенсию, но не в деньгах дело! Да и сколько она получила взамен, и книгу, и кассету, и пузырек, а как оценить бесценное — утешение и надежду. И что еще понравилось Марфе Поликарповне, так это капельки и молитва. Как это понятно, как привычно, как … по-людски!

Одного она опасалась — того, что Алешенька, вернувшись, всего этого не примет. Она и старалась-то в аккурат к его приезду. Но он принял! С какой-то даже истовой верой! И книгу Юрия Павловича три раза от корки до корки прочитал, каждый раз изумленно качая головой — вот ведь какой умный человек! И кассету слушал, не переставая, даже купил какой-то удивительный маленький магнитофончик, который носил на груди, как ладанку. И цифры вызубрил и делал с ними, что было наказано. И капельки пил, сопровождая их молитвой.

И ведь помогло! Первую неделю по приезду Алешенька почти не вставал с тахты и еду клевал, как воробушек. Потом постепенно воспрял, и аппетит появился, Марфа Поликарповна уж и от плиты не отходила, варила борщ и щи, пекла пампушки да пироги.

По прошествии двух месяцев в голову Марфе Поликарповне пришла счастливая мысль сходить вместе с Алешенькой к Юрию Павловичу, поблагодарить за помощь и рассказать о чудесном исцелении, пусть святой человек вместе с ними порадуется. Как оказалось, такая мысль пришла в голову не только Марфе Поликарповне, в старом особняке на Большой Ордынке толпилось не меньше двух десятков исцеленных, безуспешно пытавшихся прорваться к их спасителю.

Но Господь и тут им помог, вняв их общей с Алешенькой молитве. Что-то там случилось в кабинете Юрия Павловича, вроде как нерасторопная помощница что-то там закрыла и ключ внутри оставила, а Юрию-то Павловичу срочно нужно, суета поднялась, тут-то Алешенька и вызвался помочь, и так все ловко сделал, что Юрий Павлович на него внимание обратил, уделил несколько минут своего драгоценного времени, очень его случаем заинтересовался, расспросил Алешеньку о его житье-бытье, тот рассказал все без утайки, даже и с покаянным самоуничижительным перехлестом, Юрий Павлович выслушал горячую исповедь без всякого отвращения, попросил записать все подробно и на бумаге, и на магнитофон, сказал, что непременно в свою будущую книгу вставит, Алешеньке же дозволил навещать себя иногда.

Вот счастье-то привалило! Алешенька-то уж от того особняка не отходил, все выискивал случай быть чем-нибудь полезным, чем-нибудь помочь. А кто ищет, тот всегда найдет! Его уж не прогоняли, стали давать поручения разные, знали, что исполнит все в точности и в срок, безотказно. Да и как, и в чем можно было отказать Юрию Павловичу?!

* * *

Той просьбе Юрия Павловича Леха даже не успел удивиться, потому что сразу за просьбой последовали обстоятельные объяснения. Он бы, конечно, и без них все исполнил, но так даже лучше вышло — вот как, оказывается, Юрий Павлович ему доверяет, вот как его уважает! С доверием к себе Леха в своей жизни сталкивался, все знали: Дохлый не продаст, могила! Но вот с уважением… Еще более возвышало Леху в собственных глазах сознание того, что намеченное деяние направлено ко благу всех людей. Ведь те книги нужны были Юрию Павловичу не для забавы, с их помощью он намеревался проникнуть в самые тайны бытия, так прямо и сказал, и принести всему человечеству счастье вечной жизни. И где-то в глубине души теплилась надежда, что он, Леха, будет в числе первых избранных.

Дело-то было плевое, тем более что вся подготовительная работа была уже сделана. Он бы и один запросто справился, но Юрий Павлович сказал, что непременно нужен напарник. Леха и не думал возражать учителю, надо значит надо, да и то сказать, книги-то не нашими буквами написаны, а ну как спутает!

Напарник Лехе не понравился. Этот самый Дмитрий Иванович очень много о себе воображал, а на него смотрел как на тлю. А чего задаваться-то? В чем другом он может быть и умный, а в ихнем тонком деле полный неумеха. Фраер — он и есть фраер! Лишь одно примиряло Леху с навязанным ему напарником — уважительное отношение того к Юрию Павловичу. Очень он был увлечен идеями Юрия Павловича и верил в них не менее истово, чем сам Леха. Не только верил, но и понимал, так что даже смел давать учителю разные советы, а тот их весьма внимательно выслушивал. Опять же, во всей этом истории Дмитрий Иванович играл какую-то непонятную Лехе, но несомненно центральную роль.

Книги они взяли легко, тут и рассказывать нечего. Дмитрий Иванович показал себя, в общем-то, молодцом, ни разу не сбился в длинных темных переходах, не вздрагивал при каждом шорохе, найдя книги, не спешил побыстрее убежать, а просмотрел внимательно каждую, обернул в холстину, сложил аккуратно в рюкзак. Да, к книгам он относился много уважительнее, чем к нему.

На следующее дело Леха отправился уже один. Хотя и тут не обошлось без помощи Дмитрия Ивановича. Разведку-то он производил, а потом долго втолковывал Лехе, как зайти, да что взять. Но даже не подумал предложить на шухере постоять. И шут с ним! Делов-то было на пять минут. Зашел через черный ход, открыл стеклянную дверь, потом стеклянную витрину, вторую слева по стене, достал листок, даже проверил, тот ли. Как и упреждал Дмитрий Иванович, это был текст, написанный от руки красивым почерком. Некоторые буквы были Лехе незнакомы, точнее говоря, неизвестны, так-то он их уже видел, в церкви, несмотря на это текст можно было понять, особенно название — Молитва.

Леха бережно спрятал листок в пластиковую папочку, а папочку пристроил в широком кармане, пришитом матерью к внутренней стороне куртки. Потом он неспешно покинул помещение, заперев за собой все замки, на стеклянной витрине, на стеклянной двери, на двери черного хода — знай наших! Сигнализацию он не отключал и приезда милиции нисколько не опасался — пока еще прочухаются! Ладно бы банк, а то музей! Да и музей какой-то невсамделишный, настоящий музей должен быть с колоннами.

Юрий Павлович был его работой доволен, похвалил и премию выдал — пять зеленых бумажек с изображением лысого патлатого старика. Леха поначалу и брать не хотел — не за деньги же работал! Но потом взял и отдал матери, она даже расплакалась — ее пенсия за год.

А дальше все наперекосяк пошло. Собрались они где-то на окраине, возможно даже в Подмосковье, и не на даче, а в самом настоящем деревенском доме. Леха этого так и не понял, его-то раньше на машине привезли, вместе с этой проклятой птицей. Ох и страшна! А сильна-то! Он всю дорогу ее еле удерживал, потому по сторонам и не смотрел.

Кроме Юрия Павловича и Дмитрия Ивановича было еще двое незнакомых, один строил из себя бугра, даже Юрию Павловичу норовил приказывать, от второго за версту несло легавым, хотя он изо всех сил старался выдать себя за приличного человека. Лучше бы они все втроем сделали! У них бы все получилось! А эти одним своим присутствием, наверно, все испортили, у них, должно быть, была черная, как ее, аура, и как это Юрий Павлович не распознал!

Леха помог все подготовить и — началось! Но как-то не так, как ожидалось. Дмитрию Ивановичу очень быстро стало худо, он стал жаловаться на удушье, бугор заволновался, стал требовать остановить, как его, эксперимент, легавый посматривал косо, но помалкивал, Юрий Павлович горячился, говорил, что все идет, как надо, разве что приказал Лехе открыть окно. Вдруг Дмитрий Иванович захрипел, дернулся и затих.

Тут бугор стал на Юрия Павловича кричать, обвиняя его в чем-то, Юрий Павлович в долгу не остался, птица вдруг начала крыльями бить, так что перья во все стороны полетели, только легавый помалкивал. Леха опасался, что дело до драки дойдет, и даже прихватил на кухне нож, чтобы защитить, если что, Юрия Павловича. Но они как-то неожиданно быстро успокоились и стали вполне мирно обсуждать, что дальше делать. Тут больше легавый говорил, а Юрий Павлович с бугром помалкивали. Потом прибираться начали. Легавый, даром что чистоплюем выглядел, сам все протер, доверив Лехе только пол. Что было потом, Леха не помнил.

Очнулся он в могиле. Возможно, если бы у него не раскалывалась от боли голова, он бы сразу сообразил, что он не умер и не похоронен, как все люди, в гробу. С другой стороны, очнись он гробу, как бы он догадался, что он похоронен, а не проснулся ночью на третьей полке «столыпина». Земля не очень ощутимо, но все же давила на спину, кончик носа упирался в песок, как есть могила!

Голова его плохо соображала, поэтому первая мысль была самой естественной: он умер, его похоронили, он воскрес. Он нисколько не удивился, Юрий Павлович рассказывал о нескольких случаях, да и последним вечером — когда же это было?! — только об этом и говорили. Леха произнес заветное число, которое ему еще раньше открыл Юрий Павлович, в руках и ногах закололи иголочки. «Вот, значит, как оно происходит!» — подумал он тогда. Леха попробовал приподняться, укрывавшая его земля подалась с неожиданной легкостью, он сделал еще одно усилие и вырвался по пояс на свежий воздух.

«Ах, какой сладкий!» — было первое ощущение. От воздуха, а возможно и от усилия голова пошла кругом. Он с облегчением нащупал на груди плейер, нажал кнопку, но не услышал привычных слов, на протяжении четырех месяцев вливавших в него силы. «Наверно, отсырел или земля попала», — подумал он тогда, вынул кассету и принялся трясти плейер. В этом момент до его сознания, наконец, дошла окружающая картина. Это было не кладбище! Любой другой от такого открытия вздохнул бы с облегчением, Леха же ужаснулся.

Слева от него темной грядой невысоких холмиков располагалась деревня, справа высились белые дома, на ярко освещенных улицах виднелись ранние прохожие. Он пополз к домам, но уже через пару метров нашел в себе силы подняться и побежал вперед, увязая в мягком песке. Ступив на жесткую землю, он ощупал голову, сорвал какую-то тряпку, нашел крупную шишку на затылке, у самой шеи, шишка была горячей и влажной на ощупь. Кровь, догадался он, откуда свежая кровь у мертвеца?

Что было потом, Леха помнил смутно. По-настоящему он очнулся только вечером, дома, на своей тахте. И там под тихий плач и причитания матери он понял все! Это легавый отоварил его по голове, кто же еще! Пусть Леха не совсем понимал, что происходило в тот вечер, но труп есть труп, за него менты по головке не погладят, бугор с легавым это сразу смекнули и поспешили избавиться от свидетелей.

«Они ведь не только от меня избавились, они и Юрия Павловича убили!» — эта мысль болью пронзила сердце. Тут он сразу вспомнил, что его так насторожило в тот вечер. Юрий Павлович всегда ездил на своей большой машине с водителем, который опекал его как дядька, а тут вдруг приехал на машине этого легавого, для сохранности тайны, как он сам сказал. Ох, обвели Юрия Павловича вокруг пальца, он хоть и видит всех людей насквозь, а в душе-то человек доверчивый! А эти, ушлые, заранее просчитали, что дело может окончиться плохо, вот и подстраховались, лишили Юрия Павловича самой надежной защиты, а себя избавили от забот о лишней машине.

С этого момента Леха почти безотлучно находился у телевизора, переключая его с канала на канал, с одного выпуска новостей на другой. Ведь о гибели такого человека, как Юрий Павлович, должны трубить везде. Пусть Юрий Павлович не раз говорил, что у него есть завистники и враги, которые не дают ему развернуться, замалчивают его достижения и открытия, даже гнусно оговаривают его в газетах и на телевидении, это все не имеет значения! Любят покойников на Руси! Да и чего их не любить, они же не страшные, они уже никому не страшны.

Так что задержку с сообщением о злодейском убийстве Юрия Павловича Леха связывал только с тем, что пока не нашли тело. Но с ментов чего еще ожидать, они только честных людей здоровы хватать. Вот только почему в особняке на Ордынке не бьют тревогу? Эти телевизионщики новость о пропаже великого целителя сразу бы подхватили и разнесли, а там бы тысячи людей вышли на улицы, прочесали бы всю Москву, пусть мертвого, но нашли бы Юрия Павловича!

Так думал Леха Дохлый, стоя у окна своей квартиры на четвертом этаже старой пятиэтажки в Бирюлево. Тут он вдруг увидел, как к углу дома подползла темная округлая машина — о, эту машину он ни с какой другой не спутает, хоть и видел ее всего один раз! Из машины вылез человек, его он тоже узнал. Спроси кто у Лехи, как он точно определил в том пятом человеке в избе легавого, Леха бы после долгого раздумья ответил, что по взгляду, открыто изучающему и в то же время преисполненному сознанием своей силы, точнее говоря, стоящей за ним силы, силы закона и государства.

Но сейчас этот человек окинул все вокруг совсем другим взглядом, каким-то вороватым. И тут Леха ясно понял, зачем этот человек приехал сюда — он приехал по его душу! Каким-то образом они узнали, что ему удалось выбраться из могилы, и теперь этот приехал довершить дело. Леха побежал на кухню.

— Мама, сейчас придет человек, спросит меня. Скажи, что ты не видела меня с субботы. Захочет войти, пусти. Захочет комнаты осмотреть, не прекословь. Ты все поняла, мама?!

— Поняла, Алешенька, поняла, все сделаю, как ты сказал. Но ты-то куда?

— Я побегу Юрия Павловича спасать!

Он не мог найти более правильных слов. Для спасения Учителя Марфа Поликарповна была готова на все, даже на то, чтобы не причитать и не задавать лишних вопросов. Леха, оберегая мать, не сказал ей о своих подозрениях, но она и сама поняла, что стряслась какая-то большая беда, и вот оно — подтверждение!

Не теряя времени, Леха тихо открыл входную дверь и вышел на лестничную площадку. Снизу послышались осторожные шаги, этот путь был отрезан. Он поднялся на следующий, последний этаж, в раздумье посмотрел на ржавый амбарный замок, замыкавший люк на тесный чердак, потом весьма кстати вспомнил, что соседи сверху, презрев новую раскладку праздников, уехали на десять дней на дачу, сажать картошку. Будь у него ключи, он бы, наверно, больше провозился, все не мог бы от волнения попасть ключом в скважину. А тут руки сами сделали привычную работу, раз — и готово! Леха зашел в чужую квартиру, бесшумно закрыл дверь, включил в прихожей свет. Вдруг у него закружилась голова, его повело в сторону, да так, что он был вынужден опуститься на галошницу, так мать называла низенькую тумбочку для обуви.

«Ох, худо! — подумал Леха. — Убили Юрия Павловича, нет сомнений!» В этом выводе не было ничего удивительного, Леха искренне верил не только в то, что Учитель спас его от неминуемой смерти, но еще и питает его своей энергией, и опосредованно, через голос на магнитофонной ленте, и напрямую, через свое необъятное биополе, охватывающее всю Землю и прилежащие миры. Сейчас же Леха разом лишился всего, и Учителя, и его голоса на невесть где потерянной кассете, даже капельки и те подошли к концу.

Головокружение перешло в панику. Как будто кто-то нашептывал на ухо Лехе, что ему надо немедленно бежать из этого дома как можно дальше. Он порылся в шкафах, подобрал себе кое-какую одежонку, в стенке в гостиной нашел шкатулку, в ней несколько колечек и две тысячи рублей, открыл еще несколько шкафов, увидел стопку постельного белья, запустил в нее руку, так и есть — женская заначка, четыре сотни зеленых, на первое время хватит. Он вышел на лестничную площадку, крадучись спустился к своей квартире, прислушался, из-за двери доносились спокойные голоса, возможно, мать говорила чуть громче, чем обычно, но это она для него, подумал Леха, спасибо, мама, и прости. Он бесшумно пошел вниз, пытаясь глубокими вздохами унять не на шутку разошедшееся сердце.

Глава 5

«Таинственное убийство князя Ш.»

Москва, 3 мая 2005 года, полночь

Северин не любил детективы. Старые, особенно Конана Дойла, за то, что они толкнули его на нынешнюю стезю (если бы во время его отрочества в стране издавали Гарднера, он бы наверняка стал адвокатом, как Перри Мейсон). Новые — потому что в них убийства раскрывали все, старушки «божьи одуванчики», мающиеся от безделья домохозяйки, прикованные к креслу инвалиды, даже, прости Господи, следователи генеральной прокуратуры, только они, профессиональные сыскари, ухитрялись не замечать явных улик. А то и просто скрывали улики, помогая преступникам уйти от ответственности. Право, обидно!

Одним из немногих исключений были произведения о легендарном русском сыщике Иване Дмитриевиче Путилине. Их подборка занимала у Северина целую полку, тут были и современные романы, и воспоминания разных людей, так или иначе связанных с Путилиным, и дореволюционные апокрифы, и разные издания собственно «Записок» Путилина или того, что за них выдавалось.

Эти «Записки» и были любимым чтением Северина, естественно, среди детективов. В них привлекало отсутствие красот и строгое следование фактам, умиляло то, что преступников было куда как мало и все преступления раскрывались, приказы отдавались в письменном виде, честному слову верили, начальство, конечно, вмешивалось иногда в процесс, но делало это, глядя в глаза, так как ненавистного телефона еще не изобрели.

При всем том то время, время правления Александра II, удивительно напоминало наше, и в принципиальных жизненных коллизиях, и в мелочах, даже в словах. Это утешало и подавало надежду на будущее. Это только недалеким людям кажется, что после Александра II была сплошная черная полоса, реакция, революции буржуазные и социалистические, войны мировые и гражданские, невеселое, одним словом, будущее, но оно было. Что само по себе уже хорошо. Авось, и мы выберемся.

Месяца за два до описываемых событий Северин, проходя мимо книжного развала у метро «Фрунзенская» с призывной желто-красной рекламой «Распродажа, любая книга по 40», как-то сразу выхватил глазами неказистую книжонку с названием «Записки первого начальника Санкт-Петербургской сыскной полиции И.Д. Путилина. Неизвестные страницы», с подзаголовком на титульном листе — «Репринтное воспроизведение издания 1906 года». Страницы оказались действительно неизвестными, и Северин не пожалел за них двух бутылок пива в денежном эквиваленте. Но и читать сразу не стал, рассказы Путилина были для него драгоценным эликсиром, который надлежало принимать по ложке перед сном в исключительных случаях. Сегодняшний случай был, по мнению Северина, именно таким. Он лег в кровать, включил лампу и открыл книгу, которая начиналась рассказом «Таинственное убийство князя Ш.».

* * *

Санкт-Петербург, 20 февраля 1879 года, 9 часов утра

Три с половиной года, прошедшие с моей отставки, были, наверно, самыми длинными в моей жизни. В столице я решительно не находил себе никакого занятия и, право, продал бы городскую квартиру и перебрался бы в провинцию, в какое-нибудь маленькое имение, где рыбалка, прогулки по лесу, занятия в саду и другие хозяйственные работы заполнили бы мой досуг, если бы не необходимость дать сыновьям, Константину и Ивану, подобающее образование. Оставить же их без отцовского пригляда я не мог по причине непрекращающихся контр со стороны моей бывшей супруги Татьяны Константиновны.

Прошло уже восемь лет с тех пор, как она добилась расторжения нашего брака, обвинив меня в нарушении супружеской верности, но ее гнев, праведный по сути, но неправедный по форме, не смогло смирить даже определение Санкт-Петербургской Духовной Консистории, утвержденное Святейшим Правительствующим Синодом, воспрещавшее мне навсегда вступать в новое супружество. Так что помимо всего прочего я был лишен семейного досуга, супружеских утех и прочих прелестей семейной жизни.

Назначенный мне при выходе в отставку и казавшийся поначалу значительным пенсион в 1800 рублей в год стремительно таял под натиском растущей дороговизны столичной жизни, особенно же угнетало отсутствие ставших уже привычными мелочей — служебной коляски с рысаками, постоянно находившегося при доме вестового и незамысловатого, но хлебосольного уважения всех столичных трактирщиков.

Что же до расстроенного здоровья, послужившего причиной моей ранней отставки, то только в эти годы я понял, что есть здоровье и его расстройство. Ничто так не расстраивает здоровья человека деятельного, как праздность. Мне казалось, что за эти три с половиной года я постарел на все десять лет, превратившись в развалину, а ведь мне не было еще и пятидесяти лет!

Немало удручал меня и невиданный рост числа убийств, грабежей и воровства в столице. Большая война, протекающая пусть и за пределами державы, всегда приводит к росту преступности, особенно в столице. У меня было достаточно времени, чтобы обдумать причины этого прискорбного явления. Но все глубокомысленные соображения разом вылетели у меня из головы, когда ранним утром 20 февраля 1879 года, на второй неделе великого поста у нашего дома остановились несколько казенных карет. Я как-то сразу догадался, что это ко мне и что сей неожиданный визит сулит решительные перемены в моей судьбе. Я не ошибся.

Горничная Глафира дрожащим голосом (она поступила ко мне после моей отставки и с непривычки трепетала громких имен) доложила о прибывших.

— Проси, — коротко приказал я.

Собрание было высоким: министр двора граф Александр Владимирович Адлерберг, столичный градоначальник и обер-полицмейстер генерал от кавалерии Александр Елпидифорович Зуров, главный начальник Третьего отделения Собственной Его Императорского Величества Канцелярии и шеф корпуса жандармов Александр Романович Дрентельн, министр внутренних дел Лев Саввич Маков и министр юстиции Дмитрий Николаевич Набоков.

— Рады найти вас, любезнейший Иван Дмитриевич, в добром здравии, — учтиво начал граф Адлерберг, сразу чувствуется министр двора, блюститель этикета.

— Имеем до вас дело чрезвычайной важности, — бухнул с порога Зуров, истинный бурбон.

— Весь в вашем распоряжении! Всем, чем смогу! — коротко ответил я, жестом приглашая прибывших сесть.

Глядя на их встревоженные лица, я ожидал услышать, самое меньшее, о готовящейся в ближайшие дни революции. К моему удивлению речь пошла об убийстве князя Ш., человека, мне совершенно не известного.

— Его Императорское Величество опечален, — сказал граф Адлерберг.

— Государь император обеспокоен, — добавил Дрентельн.

— Государь в ярости! — рявкнул генерал Зуров.

Их лица абсолютно точно передавали чувства, владевшие его императорским величеством.

— Его Императорское Величество потребовал, чтобы на расследование были брошены все силы, — сказал граф Адлерберг.

— Все лучшие силы, — добавил Дрентельн.

— Государь сам соизволил указать эти лучшие силы! — это, понятно по тону, генерал Зуров.

Я невольно приосанился от гордости — оказывается, его императорское величество не только знал обо мне, но и вспомнил в тяжелую для него минуту.

— Какие полномочия я буду иметь в этом деле? — коротко спросил я, опуская как изъявления преданности, так и слова формального согласия, которых никто и не ждал.

— Именным указом Его Императорского Величества вы отзываетесь из отставки и назначаетесь на прежний пост главы сыскной полиции Санкт-Петербурга, — вступил в дело министр внутренних дел Маков.

— Указ вступит в законную силу после прохождения всех инстанций, — проворчал министр юстиции Набоков — ох уж эти мне законники, чернильные души! Еще более меня насторожили его следующие слова: — Скорее всего, уже после завершения расследования по данному делу.

Вероятно, мои чувства отразились на моем лице, потому что граф Адлерберг с приличествующей министру двора поспешностью встал и подошел ко мне.

— Для ведения настоящего дела вы получаете чистый лист, в котором всем подданным империи, независимо от чина и звания, предписывается оказывать вам всяческое содействие.

С этими словами он протянул мне лист бумаги с собственноручной подписью, при взгляде на которую я невольно вытянулся во фрунт.

Сборы не заняли много времени, мундир мой, как бы отказываясь верить своей окончательной и бесповоротной отставке, постоянно поддерживал себя в чистоте и порядке и разве что немного усох от ожидания и теперь, кряхтя и поскрипывая, пытался с прежней ладностью облечь мою фигуру. Не прошло и четверти часа, как кавалькада карет в прежнем порядке тронулась от подъезда нашего дома.

Я по должности находился в карете градоначальника, который с готовностью и присущей кавалеристам прямотой ответил на интересующие меня вопросы. Известно ему было немного. Убийство произошло, по всей видимости, ночью. В четыре часа утра о предполагаемом еще преступлении верноподданнически донесли редакторы двух ежедневных газетенок, которые явились на дом к градоначальнику и своими мольбами и криками вынудили прислугу разбудить хозяина. Перебивая друг друга, они рассказали, что в типографии, где печатались их листки, с небольшим интервалом времени явился некий господин приличной наружности, который передал заметку о состоявшемся несколько часов назад убийстве князя Ш. с невероятными подробностями и за подписью «Очевидец». Но более всего удивила редакторов приложенная к заметке радужная бумажка[1] и записка, содержавшая просьбу опубликовать заметку в утреннем номере, сопровождавшуюся смертельной угрозой в противном случае передать все дальнейшие детали в конкурирующие издания.

Мне так и не удалось добиться от градоначальника внятного ответа на вопрос, почему он так озаботился этим сообщением. Возможно, это объяснялось тем, что пребывал он в этой высокой должности менее года и еще не успел освоиться в столичной беспрерывной круговерти после провинциальной тишины и размеренности. Как бы то ни было, несмотря на ранний час, он лично поспешил на дом к главному начальнику Третьего отделения и в свою очередь прервал его праведный сон. Дрентельн, хоть и имел еще меньший опыт пребывания в столь высокой должности, если не ошибаюсь, месяцев пять, головы не потерял и немедленно послал к дому князя Ш. чиновника особых поручений, некоего Озерова, который проник внутрь через оказавшуюся незапертой входную дверь. По возвращении Озеров смог только сообщить, что совершено невиданное злодеяние, после чего его мысли и слова спутались, и он впал в подобие бреда. За утренним чаем о преступлении было доложено Его Императорскому Величеству, после чего последовали уже известные реакции и действия.

Я вновь приступил к генералу Зурову с расспросами, кто такой князь Ш. и почему вокруг его персоны, пусть и убитой, закрутилась такая катавасия, но генерал не смог удовлетворить мое естественное любопытство. Лишь добавил напоследок:

— Есть определенные силы, которые хотели бы придать убийству князя политическую окраску, — тут он кстати вспомнил уже описанное мною дело об убийстве князя Людвига фон Аренсберга, военного австрийского агента, — это было самое блестящее расследование в новейшей истории России, — попытался польстить мне градоначальник, — то, что вам удалось доказать, что это было заурядное убийство с целью ограбления, предотвратило большие международные осложнения. Граф Адлерберг уведомил меня, что последствия убийства князя Ш. могут иметь гораздо более серьезные последствия для спокойствия державы, поэтому надо соблюдать большую осторожность, в выводах. Мы все очень надеемся, что вам и здесь удастся… — тут он немного помолчал, — выпятить уголовный элемент.

«Интересно, что может быть серьезнее военного конфликта с Австро-Венгрией, о котором заговорили сразу после убийства князя Аренсберга?» — подумал я.

Дело, еще в сущности не начавшееся, приобретало все более таинственный и даже зловещий характер. Но я еще не был на месте преступления!

* * *

Дом, где было совершено преступление, я хорошо знал, вернее, не раз обращал на него свое внимание. В ряду расположенных на Большой Конюшенной улице домов он единственный был задвинут внутрь от мостовой, не соприкасался с соседями и был окружен как бы небольшим парком, обнесенным узорчатой кованой оградой. Еще этот дом удивлял меня тем, что почти во все время года стоял нежилым с закрытыми плотными ставнями окнами на всех трех этажах.

Сейчас же все ставни были откинуты, более того, на высоком первом этаже одно из окон, второе от угла, было распахнуто настежь, невзирая на морозную погоду. У ворот, сдерживаемая двумя городовыми, стояла толпа зевак, среди которых я отметил трех субъектов гнуснейшего вида. Я показал на них глазами генералу Зурову, спрашивая, не его ли люди. Он отрицательно покачал головой. «Значит, газетчики, — решил я, — как видно, неизвестный Очевидец не поленился обойти еще несколько газет, редакторы которых поспешили воспользоваться правом первой ночи, пренебрегая долгом».

Мы немедленно прошли в дом, в прихожей которого нас уже дожидались товарищ прокурора, два следователя, врач, еще несколько неизвестных мне лиц чиновного вида, а также четверо понятых, безуспешно пытавшихся скрыть унтер-офицерскую выправку под одеяниями швейцаров и дворников. Завидев генеральские мундиры, они встали по стойке смирно, выкатив от усердия глаза, и так, по-моему, и простояли все время, не проявляя излишнего любопытства к следствию. Все же остальные пребывали в возбуждении, но никто не смел переступить порог кабинета князя, где, по словам чиновника Озерова, и произошло убийство.

Я решительно потянул на себя двустворчатую дверь кабинета, сделал по инерции несколько быстрых шагов вперед и … остановился, потрясенный увиденным. Полностью обнаженное тело несчастного князя было распято на дальней стене кабинета, распято буквально, в полумраке кабинета явственно виднелись изогнутые головки металлических костылей, пронзивших кисти и ступни убитого. Над его головой, почти под самыми хорами, были намалеваны черной краской шестиконечная звезда и надпись IХЦВР.

(Северина буквально подбросило на кровати. Первой его мыслью было, что он заснул за чтением, и все это ему привиделось в кошмарном, иначе не назовешь, сне. Он на всякий случай ущипнул себя за руку, раскрыл свалившуюся на пол книжку и принялся читать дальше.)

Мне не пришлось дважды просить высоких особ покинуть помещение. За ними поспешили ретироваться и большинство из неизвестных мне лиц. Я приказал зажечь все лампы в этой части кабинета и приступил к осмотру.

Сначала несколько слов о кабинете князя, ибо и он был необычен, как и все в этом деле. Вероятно, раньше это была зала для больших приемов, она занимала всю правую половину первого этажа. Потолки было чрезвычайно высоки, около трех саженей, поверху, вдоль дальней и глухой левой стороны тянулись хоры, на которых представлялись музыканты со скрипками и трубами в руках. Так, наверно, и было во времена оно — дом был явно построен еще в прошлом веке, теперь же и хоры и почти вся левая стена были заняты полками с книгами. Такого количества книг я никогда в жизни не видел, наверно, здесь было собрано все, изданное в нашей державе от сотворения книгопечатанья, а оставшееся место занимали книги иностранные, которых тоже было преизрядно. Картин и портретов к моему большому удивлению не было вовсе, их заменял небольшой киот в переднем углу с иконами старого письма. Перед иконами теплились лампадки.

Посередине кабинета ближе в левой стене стоял письменный стол, рядом с ним открытое бюро с множеством ящичков, некоторые из которых были выдвинуты. Стол и бюро были под стать комнате, огромных размеров и старинной работы.

На правой стене было шесть окон, в сажень высоты и около двух аршин ширины, все они, за исключением одного, были скрыты плотными бархатными шторами. В это единственное окно, то самое распахнутое, которое я заметил еще с улицы, врывались потоки холодного воздуха, несмотря на это, в кабинете было не холодно. Тепло шло от стен, обтянутых дорогими шелковыми обоями.

Вдоль окон располагались четыре «укромных уголка», козетки и удобные кресла, стоявшие вокруг невысоких столиков, так и манили … нет, не к приятной беседе, а к пристальному изучению, потому что все они носили следы состоявшихся намедни бесед. В простенках между окон стояли горки, взломанные и частично опустошенные.

Я отложил их осмотр на потом, продолжая медленно продвигаться вперед по кабинету и зажигая все новые лампы, попадавшиеся по пути. Моя предосторожность была вознаграждена. Я обратил внимание, что на прекрасном, недавно натертом паркете, устилавшем пол, имеется изрядное, в сажень, пятно, которое блестит не так, как остальной пол. Пятно пересекали цепочки неясных следов, обрывавшихся на краях. Было очевидно, что преступники что-то затерли, а потом в спешке прошлись по еще влажному полу.

В двух шагах от пятна высилась гора из книг, около двух аршин высотой. Книги были выброшены из ближайших к столу полок. Многие были раскрыты, я нарочно наклонился посмотреть — сплошь что-то священное, жития святых, всякие «Толкования» и «Рассуждения», история и та священная или наша, столь же древняя.

— Рука сама тянется к спичкам, — усмехнулся один из следователей, молодой еще человек.

Я строго посмотрел на него, но внутренне согласился с замечанием. Вполне возможно, что преступники, желая скрыть следы, намеревались устроить пожар, но что-то им помешало. Впрочем, не менее вероятно было и то, что они что-то искали среди книг, перелистывая их и отбрасывая в сторону, и судя по тому, что разорены были лишь несколько полок, их поиски увенчались успехом.

Еще несколько шагов вперед. Вот и распахнутое окно. Я удовлетворенно кивнул — с краю на подоконнике, один возле другого, виднелись два отпечатка грязных сапог. Я как будто въяве увидел картину: первый преступник, воровато оглядываясь, цепляется за раму, подтягивается на руках, закидывает правую ногу на подоконник и бесшумно спрыгивает на пол, за ним тем же путем следует его сообщник.

Так мы дошли до дальней стены кабинета, и я смог ближе рассмотреть несчастного князя Ш. Это был сравнительно молодой, лет тридцати пяти, мужчина могучего телосложения. Бритая голова и длинная курчавая борода придавали ему вид кавказского абрека, эдакого Шамиля, но черты лица были тонки и благородны, особенно нос, с заметной горбинкой. На левой стороне груди имелась колотая рана, нанесенная, судя по всему, ножом, но крови было совсем немного, как и на руках и ступнях, пробитых металлическими костылями.

Кровь оказалась совсем в другом месте. На полу, почти у самых ног распятого, стоял старинный серебряный потир, в котором было где-то полкружки еще не свернувшейся крови. Оставалось только сетовать на несовершенство современной науки, которая не может надежно определить, принадлежит ли эта кровь убитому человеку, и вообще человечья ли она.

Еще меня поразил какой-то хорошо знакомый, но неуместный здесь запах, явственный, несмотря на распахнутое окно. Наконец, я сообразил, что это деготь, нашел и его источник — надпись над головой князя. Это могло иметь какой-то потаенный смысл, но могло и просто свидетельствовать о том, что у убийц не оказалось черной краски под рукой, это в свою очередь указывало на то, что они действовали в спешке и, возможно, без заранее намеченного плана. Эти мысли могли далеко увести меня, и я поспешил их отставить, конечно, на время.

Я послал одного из следователей за клещами. Когда он вернулся, мы с большим трудом выдернули костыли из стены и опустили тело на пол.

— Он ваш, — коротко сказал я врачу.

После проведенной операции я препроводил товарища прокурора к дверям и усадил на стул, чтобы ему было удобно заниматься привычным делом — надзирать. Следователям я поручил левую половину кабинета, призвав их обратить особое внимание на содержимое ящиков бюро и письменного стола, сам же направился к «укромным уголкам».

На столике первого стояла тарелочка с пресными хлебцами, тонкими как просвирки, и два стакана зеленого венецианского стекла, наполовину наполненные бесцветной жидкостью. Понюхал — вода водой!

На столике второго стоял точно такой же стакан, так же наполовину опорожненный, напротив, на блюдце — красивая чашка тонкого кузнецовского фарфора с остатками кофе, посередине — тарелочка с бисквитами с двумя пустыми местами со стороны чашки, рядом с блюдцем лежали несколько бисквитных крошек.

На третьем: привычный уже стакан, напротив — стакан в тяжелом серебряном подстаканнике с остатками черного чая, рядом со стаканом — хрустальная пепельница, на которой рядком лежали четыре искуренные папиросы с необычайно длинными мундштуками.

Лишь четвертый стол нарушал единообразие — две опорожненные бутылки дорогого французского коньяку и три хрустальных фужера. Пили, по-видимому, в спешке, проливая драгоценную влагу, потому что на столе остались кружки от ножек бокалов. Вот только кружки были двух разных размеров. Я отметил этот странный факт.

Горки носили следы умелого взлома и бестолкового грабежа. Коллекция древних монет и медалей, представляющая, несомненно, огромную ценность, осталась нетронутой. То же относится и к коллекции небольших статуэток из нефрита, мне как-то довелось вернуть похожие, но поменее числом и размером, графу Строганову, сумма оценки была впечатляющей.

В заключение я обследовал окна и все пространство за шторами. Окна были добросовестно проконопачены и давно не открывались. Подоконники и пол под ними были тщательно протерты, чувствовалась рука вышколенной прислуги, а отнюдь не преступников. Можно было с уверенностью сказать, что здесь никто не прятался.

Следователи доложили мне о результатах своих трудов. Из одежды князя удалось обнаружить только маленькую шапочку типа ермолки, сплошь покрытую крупными перламутровыми бусинами. («Разрази меня Господь, если это не жемчуг!» — заметил молодой следователь.) Ермолка валялась глубоко в простенке между письменным столом и бюро, там же на полу стоял пустой хрустальный графин. Судя по отсутствию запаха, в нем была вода, которую, скорее всего, использовали для мытья пола.

Ящики стола и бюро носили следы неумелого взлома и … отсутствия грабежа. Помимо ценных бумаг, не представляющих интереса для простых грабителей, там была внушительная пачка кредитных билетов, радужных да сереньких[2], на сумму 12400 рублей и два кожаных мешочка с золотыми монетами, в одном было 100 наполеондоров, в другом — 75 лобанчиков[3]. Чего не смогли найти следователи, так это потайного ящичка, который всегда имеется в старых мебелях. У меня был некоторый опыт по этой части, минут через пять я нащупал заветный рычажок.

Преступникам тоже не удалось добраться до тайника, в котором лежали старинная книга и несколько тетрадей, сшитых из отдельных пожелтевших листов, исписанных убористым, но красивым почерком. Я пролистал тетради, оказался какой-то роман о правлении царя Ивана Грозного и Смутном Времени. В конце имелась приписка: «Начертано рукой великого князя Георгия Васильевича („Вот уже и великие князья принялись за романчики, — мелькнуло у меня в голове, — куда катится мир?!“) в лето Господне семь тысяч сто двадцать пятого года». Это, как я догадался, от сотворения мира. И почему Господь не выбрал для дня творения какую-нибудь круглую дату? Вычесть в уме 5508 для перевода в привычное летоисчисление оказалось для меня непосильной задачей. Да, в сущности, и зачем, к преступлению это не могло иметь никакого касательства.

Я взял в руки книгу. На титуле было набрано: «Апостол», под ним посвящение: «Издано повелением благочестия поборника, и божественных велений изрядна ревнителя, благоверного и христолюбивого, исконного Государя всея великия Руси, крестоносного царя и великого князя Димитрия Ивановича всея Руси самодержца». Слева же на месте фронтисписа была надпись от руки «Древо жизни», а под ней ряд букв: I I Д В В I В I I Д I I I I Д I. Слова и половина ряда букв были написаны тем же почерком, что и вышеозначенное великокняжеское творение, остальные же буквы были очевидно написаны разными людьми и разными чернилами. Еще одна загадка для досужего ума, то есть не для меня.

Последней находкой было перо, петушиное, черное.

(Это перо окончательно добило Северина, как сказали бы на Востоке, оно сломало хребет верблюду его терпения. Он с какой-то яростью отбросил книгу, пробежался по комнате, затем устремился на кухню, выпил сто граммов водки для успокоения разгулявшихся нервов, потом вернулся в спальню, зарылся с головой под одеяло, закрыл глаза и попытался представить что-нибудь приятное, земное, понятное. Нет, он не вызывал Наташу, она явилась сама, призывно улыбаясь и маня его последовать за ней. Тут все завертелось в его голове, и этот водоворот увлек девушку, которая кружилась перед ним, задорно смеясь. На чем она летала, Северин разглядеть не успел. Он блаженно улыбнулся и провалился в сон.)

Глава 6

Магическая сила неформальных связей

Москва, 4 мая 2005 года

8 часов утра

— Привет, Балоба! — так Северин начал следующий рабочий день.

— Женька?! — раздался в телефонной трубке сонный голос. — Ну ты, старик, совсем озверел, в такую рань звонить!

— Дело есть, — прервал поток недовольства Северин.

— Нет, чтобы без дела зайти вечером, — проворчала трубка, — непременно нужно звонить по делу с ранья. Что там у тебя стряслось?

— Штуку одну хочу тебе показать и услышать твое компетентное мнение. Срочно, — надавил Северин.

— Ладно уж, заходи.

Тайна происхождения прозвища Балоба навсегда осталась в прошлом. Сам его носитель настаивал, что оно происходит от благородного сокола-балобана, его школьные друзья, к которым относился и Северин, посмеиваясь, утверждали, что изначальным было слово балабон. Впрочем, так Игоря Вячеславовича Перелетова, доктора биологических наук, заведующего лабораторией Института проблем экологии и эволюции Российской Академии наук, профессора биологического факультета Московского государственного университета, заместителя председателя Мензбировского орнитологического общества и прочая, и прочая, называли только старые друзья. Специальностью Перелетова в строгом соответствии с фамилией и прозвищем, если производить его от сокола, была орнитология.

— И ты туда же! — воскликнул он, разглядывая принесенное Севериным перо. — В новостях мусолят, вчера дед какой-то с таким же к нам в Зоологический музей прибежал, вспомнит юннатское детство!

— Значит, оно самое? — уточнил Северин.

— Оно, оно, причем свежак!

— Сказали, что в России, в зоопарках, таких орлов нет.

— Правильно сказали! И нигде нет. Потому что таких орлов нет.

— Так ведь вчера ваш же, лохматый, из зоопарка, сказал!.. — удивленно воскликнул Северин.

— Я ему тоже сказал! Фима, говорю, маму твою, Розалию Львовну, так и растак, ты чего общественность вводишь в заблуждение? А он мне в ответ: дескать, редактору на телевидении слово гриф не понравилось, ему непременно орел был нужен.

— Гриф, орел — один хрен, — несколько легкомысленно отмахнулся Северин.

— Кое-кому что следак, что гаишник, тоже один хрен, — осадил его Перелетов.

— Понял, но зачем же оскорблять? Ладно, проехали. Гриф так гриф, но хотя бы царский?

— Можно и так сказать, Vultur Caesar, первое слово обозначает грифов, второе, как нетрудно догадаться, Цезаря. Так что можно назвать и царским, но ни в коем случае не императорским, чтобы не возникало путаницы. Потому что есть таки орел с похожим названием, то есть на божественной латыни никак не похож, звучит Aquila heliaca, но у безбожных англичан это Imperial Eagle, у немцев Kaiseradler, у французов Aigle imperial, везде император вылезает, кстати, как и этот орел на их гербах. И только у нас он занимает подобающее место, это — орел-могильник, птица малопримечательная и довольно распространенная.

А вот Vultur Caesar — птица примечательная, в частности, с точки зрения нашего герба, — Северин попытался вставить какой-то вопрос, но ученого уже понесло, — во-первых, он много крупнее европейского орла-могильника, у того длина максимум восемьдесят шесть сантиметров при размахе крыльев два метра, а у нашего красавца длина до метра десяти и размах до двух сорока. А теперь посмотри на фотографию, — Перелетов как фокусник выдернул большой том с полки и раскрыл его на нужной странице, — впрочем, и здесь не так хорошо видно, хотя и лучше, чем на Фимкиной. Вроде и черный, но не совсем, оперение на самом деле отдает пурпуром, темным, переходящим в фиолетовый, истинно царский цвет. Здесь этот цвет ясно виден на ногах и вот еще на кольцах вокруг глаз. Обрати внимание, что эти кольца бесперые, это такая пигментация кожи. А теперь посмотри на клюв, экий шнобель, длиннее головы и загнут крючком вниз. А цвет! У восковицы почти белый, потом красноватый, а на конце синий, наши цвета!

— Но у нас не водится? — исхитрился, наконец, вклиниться Северин.

— Не водится, — со вздохом ответил Перелетов.

— Так, может быть, все же этот, могильник? Трудно ли перепутать? Вон как высоко летает, только в телескоп смотреть, какие у него полосы на клюве.

— Да при чем здесь полосы на клюве?! У него же концы крыльев при полете загнуты кверху, за километр видно, что это гриф, а не орел!

— А сам прилететь не мог?

— Из Гималаев? Смеешься?!

— Так откуда?

— Кто-нибудь из богатеньких Буратин привез. Мода сейчас такая — зверинцы заводить, чем экзотичнее, тем круче. А уж с выпиской из Красной книги, так просто писк и полный улет! — в высказываниях Перелетова чувствовалось близкое общение со студенческой молодежью. — И ведь изводят живых тварей почем зря, содержать-то не умеют, думают, что золотая клетка — это все, что им нужно.

— А как ввозят?

— По-разному. Сейчас, конечно, кое-какой порядок навели, опять же орел — не колибри и даже не попугай, его в кармане не ввезешь. Так что наверняка оформляли через таможню. Конечно, не как Vultur Caesar, но все же как другого Vulturidae, или Falconidae, представителя семейства соколиных, или Aquilinae, сиречь орла, — Пересветов написал названия на листке бумаги и протянул Северину, — все ведь очень тонко, понятно только специалисту, так что взятка эксперту, взятка таможеннику, ставки известны, порядок, едреноть!

— И давно могли ввезти?

— Куда давно! Это же для этих богатеев игрушка, дорогая, но игрушка, а игрушки долго не живут!

— Спасибо, старик!

— Спасибо в рюмку не нальешь.

— За мной не заржавеет.

— Ну, бывай, забегай, только, пожалуйста, вечером.

10 часов утра

— Привет, Суслик!

Северин продолжал идти по следу. Его следующий собеседник, Олег Никитич Суслов, не имел никакого отношения к животному миру, он был заместителем начальника Главного управления по борьбе с контрабандой Федеральной таможенной службы и, в давние времена, сокурсником Северина по юрфаку.

— Орел? — с некоторым удивлением переспросил он, выслушав просьбу Северина. — Ты у нас вроде как по другой части. Хотя, конечно, понимаю, орел — особо опасный, кровожадный, серийный убийца. Ладно, запрошу. Перезвони часа через три. Да, кстати… — последовало несколько туманное, из-за телефона, изложение ответной просьбы.

— Ладно, прослежу, — сказал Северин, усмехнувшись про себя: — Суслик он и есть Суслик!

Следующие полчаса пришлось потратить на выполнение просьбы однокашника.

11 часов утра

— Аркадий Иосифович! Северин. Слава труду! Как успехи?

— Как всегда. У нас неудач не бывает, слава Богу, не хирурги, — раздался в телефонной трубке сварливый голос судмедэксперта, — заключения я тебе уже передал, не видел, что ли?

— Признаюсь, не смотрел.

— Можешь не смотреть. По покойнику там ничего интересного нет, даже время смерти — плюс-минус лапоть. Узнаешь, когда открыли окно, скажу точнее, да и то не очень.

— А что с последним приемом пищи?

— Еще хуже — постник попался! Такое представление, что он последние три дня вообще не ел. В заключении все это есть. Есть кое-что и не для заключения. Но об этом не по телефону. Заходите.

— Заходите? — удивленно переспросил Северин и тут же спохватился. — Конечно, зайдем. Ваши вкусы, надеюсь, не изменились? По-прежнему предпочитаете блондинок?

— Исключительно! Натуральных, не крашенных, русских, мягких.

— Сделаем!

— Молодец, понятливый, — одобрительно сказал Аркадий Иосифович, — а пока вторым клиентом займись, тем, который из-под земли вылез. У его редкая форма лейкемии плюс достаточно редкий транквилизатор в крови, в заключении все написано. Сунься в Онкоцентр, вдруг повезет и он там на учете стоит. Хотя по всему он должен был бы там лежать, я бы даже сказал, долеживать. Телефончик дать?

— Спасибо, сам решу. До встречи!

Северин положил телефонную трубку и открыл записную книжку на букве «л». Вот она, Лейкина Мира, зам начальницы регистратуры Онкологического центра, она же соседка по дому, она же… Ну, это к делу отношения не имеет и, вообще, давно быльем поросло. Поросло-то поросло, но в ответ на просьбу о маленькой услуге может последовать приглашение зайти вечерком. Размышления о возможном развитии событий отсрочили звонок. А после сообщения Максима и Санька необходимость в нем и вовсе отпала.

11 часов 30 минут утра

Молодой опер на пару с экспертом-криминалистом давно ходили кругами вокруг стола Северина, всем своим видом демонстрируя наличие важных сведений и страстное желание донести эти сведения до внимания начальства.

— Одного идентифицировали! — радостно возвестил Максим, когда начальство, наконец, соизволило обратить на них это самое внимание.

— По пальчикам на раме! — вклинился Санек. — Шпингалеты протерли, ручку протерли, а раму забыли! Окно-то видно, давно не открывали, вон он и врезал по раме.

— Алексей Владимирович Никонов, 1971 года рождения, москвич, осужден в 2001 году на семь лет по статье 158-4, отбывает наказание в колонии строгого режима УШ 382/4 в городе Пугачеве Саратовской области, — бодро доложил Максим.

— Отбывает, значит, — иронично протянул Северин.

— Я запросы послал в ГУИН и в лагерь, — несколько сконфузившись, сказал Максим.

— Это ты молодец, недели через две получим ответы, могу поспорить, что разные.

— Так, может быть… — Максим скосил глаза на записную книжку Северина. Несмотря на небольшой стаж работы, он уже неоднократно имел возможность убедиться в магической силе неформальных связей, концы нитей которых прятались под неказистой, клеенной-переклеенной обложкой.

— Правильно, сходи, пробей по базе, не зарегистрирован ли он в Москве, — сказал Северин, игнорируя намек молодого коллеги.

Санек воспользовался освободившимся местом и немедленно приступил к детальному докладу о своих изысканиях. Северин слушал вполуха, все это ему было хорошо знакомо — и юношеский энтузиазм, и неколебимая вера в истинность и всемогущество технических средств. Американцы, правда, отказались от отпечатков пальцев, как неоспоримой улики в суде, но повесили новую икону — анализ ДНК. Теперь, пока не посадят на его основе на электрический стул десяток-другой невиновных, не успокоятся. Ну а мы по бедности и серости пока отпечатками пальцев довольствуемся. Вот, скажем, Санек, он ведь наверняка ухватился за первого, более или менее подошедшего, из Муровской, далеко не исчерпывающей базы данных. Тот ли это человек, который им нужен, это бабушка надвое сказала. Поэтому Северин и не возбудился от сообщения об Алексее Никонове.

— Следующий важный факт: помимо ваших есть еще пара отпечатков, которые встречаются и на рукомойнике, и в комнате, — продолжать разливаться соловьем Санек, — Идентифицировать их не удалось. Это говорит о том, что…

Минуток через десять появился Максим, победно размахивая листком бумаги.

— Есть! — закричал он еще от двери. — В Москве зарегистрировано трое Никоновых Алексеев Владимировичей, но только один 1971 года рождения. Регистрация, между прочим, постоянная, вот, Медынская улица…

— Бирюлево! — недовольно поморщился Северин.

Он мог сколь угодно скептически относиться к разным версиям, но он их проверял, даже самые дикие и на первый взгляд бессмысленные, как верно подметил мудрый Биркин. Через десять минут он уже катил на крайний юг столицы.

Час дня

Нет лучшего времени и возможности для обсуждения дел со своим подчиненным, чем автомобильные пробки. Варшавское шоссе предоставляло их в изобилии. Так что Максим успел подробно доложить результаты своих вчерашних поисков.

— Этот прокурор странный тип, — говорил он, — паспортный стол по досточкам разметал, а в управу даже не удосужился заглянуть. А вот я заглянул, потому что сдать дом могли только они. Управдом поначалу отнекивался и нервно в сторону милиции поглядывал, но я ему объяснил, что мелочами не занимаюсь, я убийство расследую, а до остального мне дела нет. Тут он и раскололся. Пришел, говорит, такой прилично одетый, хоть и с длинными волосами и бородой, но в пальто и шляпе, попросил сдать тот самый дом на две недели, на две недели! И именно тот самый! Управдом заломил пять сотен, тот сразу выложил, не торгуясь.

Какой паспорт?! Управдом, видно, посчитал, что если он содрал пятикратный тариф, то спрашивать паспорт как-то неудобно. А потом возмущаются, когда террористы взрывают в Москве дома и метро! Нет, я ему это так прямо в лицо и высказал, а он в ответ: какой же это террорист, русский, интеллигентный?

Вообще, место тихое, пьют по домам, без драк, наркотой никто не торгует, проституция существует только как отхожий промысел, у них же только бытовое блядство, да и то сокращается по причине роста среднего возраста женского населения, никаких сект и в помине нет, азеры и таджики туда почему-то не суются, так что сплошь одни православные. Оазис какой-то!

Существенных показаний почти никаких. Только одно: в четверг перед обедом грузовая «Газель» доставила два трехметровых толстых бруса, жилец с водилой перенесли их в сарай, потом оттуда доносились всякие звуки, какого-то электроинструмента, пилы и молотка, а в пятницу поутру жилец перенес два куска бруса в дом.

— Д-да, крест к месту казни, как мы помним из истории, осужденный носил, но что бы крест самому еще и делать — такого, наверно, не бывало! — подвел итог докладу Северин.

2 часа дня

Северин являл образец предупредительности и точного следования процессуальным нормам — а ну как ошиблись и навели напраслину на невинного человека. Марфа Поликарповна была сама настороженность с примесью праведного гнева. Когда ее мальчика оставят, наконец, в покое? Стоит человеку оступиться по молодости и вот — клеймо на всю жизнь. А он искупил, решительно отверг и ступил на истинный путь. Вчера один приходил, тоже вежливый, ничего не скажу, тоже с удостоверением, но целый час жилы тянул, до самой до полуночи, что да как, где да когда, теперь вот вы…

Не того ищите! Вам Юрия Павловича искать надо, может быть, человек в беде. Что, когда вернулся? Перед самым Новым годом. На Пасху-то? А откуда ему было возвращаться? Мы с ним на крестном ходе были, нас там все видели, не одна тыща людей, вы поспрашивайте, люди врать не будут, а в воскресенье на кладбище были, как положено, поезжайте, посмотрите, все могилки убраны. Алешенька все время, с самого приезда был со мной, вот только сейчас уехал, по делам, надо ему было, а до этого все время дома, ни сам к друзьям не ходил, ни друзей никаких в дом не водил, рюмки за все время не выпил, он вообще не выпивает и не курит, а что оступился, так…

Здоров ли? А кто здоровый из лагеря выходит? Конечно, болен был, но Юрий Павлович, век за него буду Бога молить, вылечил. Юрий Павлович? Ну да, врач. О чем можно говорить с человеком, который не знает, кто такой Юрий Павлович Погребняк? И они еще преступников ловят!

Выйдя из дома, где проживали Никоновы Алексей Владимирович и Марфа Поликарповна, Северин все же достал заветную записную книжку и сделал один звонок.

4 часа дня

Неформальные связи сработали. Пусть не через три часа, а через шесть, но Суслик сообщил имя орлополучателя — Каменецкий Борис Яковлевич. Санек подпрыгнул, Максим присвистнул, Северин недовольно поморщился — персона известная, до TOP500 не дотягивает, но в российском рейтинге Форбса в первой сотне, а в новостях так и в первой десятке олигархов, по частоте появления, конечно. Слишком известная персона, к такому не сунешься с каким-то перышком, даже и с чем посерьезнее.

Грустные размышления прервал звонок северинского конфидента из ГУИНа.

— Слушай, старик, в колонии очень удивились, что этот Никонов еще жив, у него же был рак крови в последней стадии. Нет, никакой ошибки. Ему из-за этого досрочное оформляли, так подстраховались, анализы в Москве делали, там же начальником Шостакович, ты его должен знать, основательный мужик. И у нас все было на контроле, чистое дело.

5 часов дня

— Вечная жизнь. Спасение. Вечная жизнь. Спасение. Вечная жизнь. Спасение… — неслось из магнитофона.

Насыщенный голос необычного тембра, какой-то бархатистый, точно, как бархат цвета майской травы, подумал Северин, успокаивает, обволакивает, в него хочется завернуться.

— И так до конца кассеты, — удрученно сказал Санек, — я дважды прослушал, равные промежутки между словами, тридцать слов в минуту.

— Очень содержательная запись! — согласился Северин. — Почти как попса по информативности.

— А теперь сюда посмотрите, товарищ майор! — раздался голос Максима, сидевшего за компьютером.

Северин подошел и уставился на экран монитора.

— Это что такое? — спросил он.

— То, что было записано на сидюке, который вы из компа на хате выудили, — подсказал Санек.

Северин, не отрывая взгляда от разворачивающегося действия, пошарил рукой сбоку от себя, нащупал спинку стула, придвинул, сел. Весьма предусмотрительно — просмотр занял полчаса. Поначалу это напоминало игру, из тех, где надо бегать по узким коридорам и лестницам, перебираясь с этажа на этаж и стреляя во все стороны по всему, что движется. Потом вспомнились фильмы Хичкока, долгий, завораживающий и усыпляющий бдительность путь все по тем же узким полутемным коридорам навстречу неизвестному, страшному убийце с полуметровым секачом в руке. Но никто не появлялся, только рука с поясняющими жестами — один раз отключила какие-то тумблеры и два раза набрала кнопки на допотопных кодовых замках.

Низкий коридор, по потолку которого шли проржавевшие трубы и облепленные вековой грязью кабели с редкими лампочками, поднялся и расширился, покрылся немаркой бежевой краской и украсился матовыми плафонами, влился в один зал, плотно заставленный металлическими стеллажами, забитыми книгами, потом во второй, вильнул в сторону и успокоился у металлической двери с надписью «Спецхранение». Дверь, повинуясь всезнающей умелой руке, распахнулась, вспыхнул свет, явив вид довольно большой комнаты с привычными уже стеллажами и тремя письменными столами. Один из стеллажей поплыл вперед, представился и отодвинулся назад, уступая место другому, который вытянулся в струнку перед неведомым инспектором и… Тут экран мигнул и выдал застывшую картинку с видом коридора, который был в самом начале.

— Так, так, понятно, чем занимаются доблестные следователи МУРа в рабочее время — в игрушки на компьютере играют! — раздался над головой голос Сечного.

— А хоть бы и так! — проворчал Северин, продолжая переваривать увиденное.

— Ну и графика! Или это так задумано? Дальше-то там что? Что-то я не припомню такой игрушки! — затараторил Сечной, но еще быстрее языка работала его рука, которая несколько раз кликнула мышкой, оживив изображение.

— Ничего интересного! — Северин пренебрежительно махнул рукой. — Выключайте, работать надо!

— Точно, полный отстой! — подхватил Санек и тут же стер картинку с экрана.

Северин мысленно похвалил его — молодец, сообразительный! — и поднял его на одну ступеньку во внутренней табели о рангах, но тот недолго пребывал в новом статусе, совершив недопустимый промах. Сечной принялся расспрашивать о ходе расследования и не преминул поддеть их, что за два дня они даже не установили личность убитого, тут-то задетый в лучших профессиональных чувствах Санек и выдал, что зато они вычислили одного из соучастников убийства. Не то чтобы Северин намеревался скрыть это от прокурора, но негоже салаге лезть поперед батьки в пекло.

Сечной просидел еще полчаса, вытягивая подробности.

7 часов вечера

«Фу, вот и день пролетел. Возможно, что не без пользы. Точно об этом можно будет сказать только по окончании расследования, — Северин потянулся на стуле. — Пора домой. Или не домой?»

Ему вдруг неудержимо захотелось увидеть Наташу. Предлог явился сам собой — просто жизненно необходимо рассказать девушке, откуда в небе Москвы появилась заморская птица. И тем самым немного утереть ей нос — пусть мы и не посвященные, но тоже кое-что можем. При ближайшем рассмотрении предлог оказался нехорош. Прийти он мог только к старику Биркину, а уж там — там как повезет. Но не являться же второй вечер подряд с бутылкой в руках. То есть бутылка, конечно, не помешала бы, но как-то неубедительно. Разгоряченное сознание быстро подкинуло новый предлог — листок из музея с ксерокопией странной, написанной от руки молитвы. Вновь одобрительно прошелестел копировальный аппарат. Телефон не мешкая донес до него голос Биркина. Движок в машине урчал весело, как молодой щенок, грызущий кость, без астматических хрипов и надсадного кашля. Даже зловредные светофоры сменили красный гнев на зеленую милость. Положительно сговорились!

Глава 7

Воскрешение умерших — это не шутка!

Москва, 4 мая 2005 года, 8 часов вечера

— Какой приятный сюрприз! — воскликнула радостно Наташа, открывшая ему дверь. — Всего час назад я подумала, неужели наш Нерон опять пропадет на годы, и вот вы здесь!

— Нерон — это повышение после вчерашней Синей Бороды? — с улыбкой спросил Северин.

— Нет, это в честь стаутовского Вульфа, которого переводчики именуют Ниро. Он ведь был знаменитым сыщиком, таким же, как и вы. Вам не хватает только Гудвина, который бы живописал ваши подвиги.

— Гудвин? А, наверно, это аналог доктора Ватсона, Санчо Панса. С удовольствием предложил бы вам это вакантное место. Биркин, Гудвин — есть что-то общее. Наташа Гудвин, великая и ужасная.

— Да, я немного ведьма, — просто согласилась Наташа.

— Наташа чрезвычайно помогла мне в расследовании дела, — продолжал Северин минутой позже, когда они все расселись в креслах в кабинете Биркина, — навела меня на след важного свидетеля преступления — помните вчерашнего орла? А уж дальше мне не составило труда проследить его путь в небе.

— Вы превзошли самого царя Соломона, — сказал Биркин, — тот по его собственному признанию не мог постичь только трех вещей — путь орла в небе, путь корабля в море и путь мужчины к сердцу женщины, — при последних словах его брови несколько озадаченно взметнулись вверх.

Ободренный похвалой Северин в двух словах описал свои поиски.

— Сердце успокоилось на Борисе Яковлевиче Каменецком, наверняка слышали о таком. А вот как к нему путь найти? Без какого-нибудь Соломона не обойтись! — со смехом закончил Северин свой рассказ.

Присутствовавшие его смех не поддержали. По лицу Биркина пробежала тень, а Наташа несколько отрешенным голосом сказала:

— Можно и без Соломона. Завтра Борис Яковлевич устраивает очередную показушную презентацию. У меня есть пригласительный билет. Могу провести и даже познакомить.

Северин безуспешно пытался убедить себя, что радость от успешного продвижения дела превалирует над предвкушением завтрашней встречи с Наташей. Борьба этих двух чувств заслонила от него на минуту все остальное.

— Очень обяжете! Буду счастлив! — сказал он и поспешил уравновесить последнее: — А этот Каменецкий, как он вообще?

— Что же мы так сидим?! — воскликнул Биркин. — Наташенька, свари, пожалуйста, кофейку и сообрази там что-нибудь.

Девушка послушно ушла на кухню, старик же поднялся, прошелся по кабинету, зачем-то поправил книги на столе, подошел к шкафу, достал бутылку коньяка.

— По рюмочке или вы за рулем? — спросил он.

— За рулем, но можно и по рюмочке, — ответил Северин.

— Вы что-то сказали по телефону о деле, — напомнил Биркин через несколько минут, перекатывая в руках пузатую рюмку.

— Ах да, конечно, — спохватился Северин и потянулся к портфелю.

Можно было бы не упоминать, что в этот момент в кабинет вошла Наташа с подносом, на котором дымились три чашки с кофе, стояла тарелка с наложенными в два ряда бутербродами с сыром и колбасой и блюдце с нарезанным лимоном.

— Вы, Евгений Николаевич, наверно, сегодня за своими поисками и не обедали, — сказала она, ставя поднос на столик так, что тарелка с бутербродами оказалась перед Севериным.

Биркину хватило одного взгляда на листок.

— А, Федоров! — воскликнул он.

— Да, действительно, там на обороте был штамп музея Федорова, — сказал несколько удивленный Северин, — а он кто был, этот Федоров, священник?

— Нет, что вы! Николай Федорович Федоров — великий русский философ, «Московский Сократ» по определению другого великого русского философа Сергия Булгакова, по основному месту службы библиотекарь Румянцевской, в будущем Ленинской, библиотеки. Жил во второй половине прошлого, черт, никак не привыкну, позапрошлого века. Создатель философии общего дела, впрочем, термин придумали его последователи, которые и опубликовали его труды, как водится, после смерти основоположника.

— И в чем же состоит это общее дело? — спросил Северин, более для поддержания разговора.

— В двух словах не скажешь! — Биркин привычно воодушевился. — Если, конечно, вы не удовольствуетесь определением «Учение о воскрешении» или, более развернуто, «Учение об объединении живущих сынов для воскрешения умерших отцов».

— Что-что? — спросил Северин, судорожно сглатывая.

— Из философии общего дела вырос весь русский космизм, пожалуй, крупнейший вклад России в сокровищницу философской мысли, — несся вперед Биркин, не обращая внимания на недоумение собеседника, — из всего, что дала Россия в двадцатом веке, с этим может сравниться только большевизм и художественный авангард.

— Я не являюсь страстным поклонником русского авангарда, — Северин, наконец, нашел в себе силы сформулировать нечто членораздельное.

— Обрати внимание, Наташа, на тонкость замечания Евгения Николаевича! — с какой-то радостью вскричал Биркин. — Из уважения к старому большевику он умолчал о своем несомненно отрицательном отношении к большевизму и в то же время тактично дать понять, что считает философию общего дела чушью собачьей! Так, Женечка, нельзя, это отрыжка юношеского максимализма! Всем вам, молодым, свойственно это пренебрежительное отношение к старикам, дескать, ничего-то мы не понимаем, что уж говорить о тех, кто жил в веке прошлом, недалеко ушедшем от каменного, ни тебе компьютеров, ни тебе мобильных телефонов с автомобилями. А вот как раз они-то и понимали, они видели общую картину мира, не замутненную суетливо снующими электронами и электромагнитными волнами. Между прочим, последователями Федорова были Вернадский, Циолковский, Чижевский…

Северин удивленно затряс головой, эти фамилии ему были, конечно, хорошо известны, но ассоциировались исключительно с научно-техническим прогрессом. Тут он, как говорится, включился и стал более внимательно слушать старика. Тот же неудержимо несся вперед.

— … многие его идеи развивали такие философы, как Соловьев, Бердяев, Булгаков, Флоренский, люди далеко не глупые, хотя для вас, возможно, и неавторитетные. Подождите минутку, я вам зачту одну цитатку, — Биркин подошел к среднему книжному шкафу, нашел нужный том, открыл его, пролистал первые страницы, судя по всему, предисловие, — нашел! Федоров — единственное, необъяснимое и ни с чем не сравнимое явление в умственной жизни человечества. Рождением и жизнью Федорова оправдано тысячелетнее существование России. Вот так вот, ни много ни мало! — воскликнул Биркин и вновь обратился к тексту. — В одном Федорове — искупление всех грехов и преступлений русского народа. Да-а! До таких восхвалений не додумались даже сталинские жополизы и убежденные последователи идей чучхе.

— Но вернемся к общему делу. Вся концепция строится на двух постулатах. Первый: основное зло человека — это смерть, с другой стороны, причиной зла в человеке, его жестокости, похотливости, лживости и тому подобного, служит осознание им своей смертности. Тезис, признаем, спорный, в обеих своих частях. Существует множество систем, которые рассматривают смерть как благо, как освобождение от тесной телесной оболочки, как преддверие райской жизни, переход в высшие сферы сознания и прочая, и прочая. Что касается второй части утверждения, то можно ведь сказать, что причиной всех добрых дел человека служит осознание им своей смертности. Зачем далеко ходить за примерами, христианство в значительной мере стоит на призыве: спешите делать добро, потом поздно будет!

— Второй постулат сводится к утверждению о неабсолютности смерти. Федоров писал, — тут Биркин еще раз пролистал книгу, нашел нужное место и продолжил лекцию, сверяясь с текстом: — Все, мы уточним, почти все философии, разноглася во всем, сходятся в одном — все они признают действительность смерти, несомненность ее, даже не признавая, как некоторые из них, ничего действительного в мире; самые скептические системы, сомневающиеся даже в самом сомнении, преклоняются перед фактом действительности смерти. Федоров, опять же уточним, не первый, провозгласил: смерти как окончательного бесповоротного уничтожения нет.

— Мягко говоря, неочевидно. Такое действительно надо постулировать, — сказал Северин.

— Женечка, вы, как мне кажется, не совсем правильно понимаете слово постулат. В строгом смысле, постулат — это положение, принимаемое без доказательства. Его очевидность или, наоборот, неочевидность здесь совершенно ни при чем. Поэтому математики никогда не употребляют слова «очевидно», отдавая предпочтение другому — «следовательно». Так вот, из постулата о неабсолютности смерти с неизбежностью следует возможность воскрешения умерших. И это стало краеугольным камнем учения…

— Но, Семен Михайлович, — горячо запротестовал Северин, — постулат постулатом, но ведь есть здравый смысл, есть опыт, я имею в виду, опыт всего человечества. А они говорят, что человек смертен, что вообще все смертно. Что же касается воскрешения, то это еще доказать нужно!

— Самое удивительное, Женечка, что практически недоказуема как раз абсолютность смерти и невозможность воскрешения. Для этого требуется бесконечно длительный опыт, в ходе которого для воскрешения будут испробованы все средства, какие существуют в природе и какие будут созданы человеком. И только когда все они приведут к отрицательному результату, тогда, в бесконечно далеком будущем, можно будет с большой долей вероятности сказать, что воскрешение невозможно. С другой стороны, возможность воскрешения доказывается чрезвычайно просто, достаточно всего одного удачного опыта, одного единственного прецедента. И такой прецедент имеется! Документально зафиксированный!

— И где же протокол? — улыбнулся Северин.

— Как где?! — изумился Биркин. — Евангелия! Иисус Христос воскресил Лазаря, не говоря уже о дочери Иаира и о сыне Наинской вдовицы.

— Но ведь это сказка, — в свою очередь изумился Северин, — лучше сказать, аллегория. Не будете же вы утверждать, что евангелические чудеса следует воспринимать буквально.

— Хорошо, что мы с вами говорим в тиши моего кабинета, — рассмеялся Биркин, — в иных местах за такую еретическую мысль вас могли и каменьями побить. Вера на то и вера, что не терпит исключений, если вы веруете в Христа, то веруете и в его воскресение и в то, что он сам воскрешал людей, а если вы сомневаетесь хоть в одном слове, то это черт знает что, но только не вера, правильно во все времена высокоумие относили к проискам дьявола. Я предлагаю, Женечка, не углубляться в теологический спор, дело это, как показал тот самый опыт человечества, совершенно бесперспективное, бесконечное и нерезультативное. Вернемся-ка лучше к философии общего дела. В ней по крайней мере все кристально ясно. Базис: культ предков. Помните пушкинское:

Два чувства дивно близки нам,

В них обретает сердце пищу:

Любовь к родному пепелищу,

Любовь к отеческим гробам.

На них основано от века

По воле Бога самого

Самостоянье человека,

Залог величия его.

Прав, конечно, Александр Сергеевич, любовь к Родине и уважительное отношение к предкам и собственной истории — основа всего. Сейчас стараниями горе-демократов и прочих общечеловеков у нас все это похерено, и что мы имеет? Правильно, ничего не имеем, ни культуры, ни достоинства, ни державы. Только мануфактурное существование с долларом в качества высшего идеала и всеобщего мерила.

— Дед, дед, ты не на собрании ветеранов! — воскликнула Наташа.

— Положим, там я говорю совсем другое, там я старый твердолобый диссидент, — проворчал Биркин, — впрочем, ты права. Не о том говорим. Итак, культ предков. Он существовал у всех народов, во все времена, наше рациональное время можно в расчет не принимать, что такое сотня-другая лет по сравнению с историей человечества. Таким образом, культ предков — это момент, который идейно объединяет самых разных людей. Слово «объединяет» здесь ключевое. Недаром концепция Федорова называется философией общего дела. Потому что, с одной стороны, благодать вечной жизни осенит только объединенное человечество, проникшееся этим светлым идеалом, с другой стороны, достичь этого состояния можно только общими усилиями всех людей, не гениальных одиночек, не элитарных высокоинтеллектуальных и высокоорганизованных групп, обществ, орденов или даже классов, а именно всех людей всех исключения. Это, обратите внимание, уже не постулат, это доказанная Федоровым теорема. Доказательство для экономии времени опустим.

— Но все же культ предков, любовь к родителям объединяют людей во взгляде назад, но недостаточны для объединенного движения вперед. Этой цели служила другая идея, тоже чрезвычайно распространенная и устойчивая, особенно в среде простого народа, — мечта-идея о Рае Земном, о Золотом Веке. Великая объединяющая сила этой идеи наиболее ярко проявлялась в бесчисленных революциях, а лучше сказать, бунтах.

— Вот только создать Рай здесь и сейчас, если не для всех, то хотя бы для большинства, никому никогда не удавалось, не хватало материальных ресурсов. Чтобы возделать райский сад, требовалось выполоть сорняки, на этой стадии избирательного прореживания человечества все эти попытки и останавливались, причем достаточно быстро из-за истощения материальных, а, главное, людских ресурсов в ходе неизбежной гражданской войны.

— Столь же бесперспективны попытки построения Рая Земного для будущих поколений. Можно увлечь большинство населения страны, естественно после описанной выше санации меньшинства, идеей построения светлого будущего для их детей и внуков. Но, как показал наш печальный опыт, внуки не желают подхватывать эстафету поколений и, отказывая себе во всем, строить то же самое светлое будущее уже для своих внуков. Они хотят просто жить, пусть не по-райски прекрасно, но хорошо провести отпущенные им годы.

— Так уж устроен человек, что даже ради будущей вечной жизни он не будет горбатиться, если не увидит хоть малейший шанс для себя лично дожить до реализации этой идеи. А так как такого шанса, даже наималейшего, как мы все понимаем, нет, то человек вполне естественно предпочтет подвижническому труду чечевичную похлебку кратковременного, но благополучного, веселого, грешного бытия.

— Понимал ли это Федоров? Еще как понимал! Поэтому он приготовил для человечества гениальную наживку — из постулата о возможности вечной жизни он вывел теорему о необходимости всеобщего воскрешения, доказал, что бессмертие невозможно без всеобщего воскрешения. Тут невольно призадумаешься! И сочтешь, что есть прямой резон внести свою лепту в общее дело, если эти подлецы, будущие потомки, неблагодарные и забывчивые — все в меня! — с необходимостью воскресят меня в моей нежно лелеемой и горячо любимой сущности.

— Большинство, как мне кажется, обрадуется возможности на халяву в рай въехать, что же касается работы… — Северин скептически покачал головой.

— Сейчас — несомненно да, — сказал Биркин, — но не забывайте, что программа рассчитана на много поколений, чем яснее будут проступать контуры будущего бессмертия, тем меньше будет праздных попутчиков. Этот процесс сродни распространению религии, вспомните проповедь христианства в Древнем Риме, начинали с катакомб, а кончили поголовным охватом населения. Собственно, система Федорова и есть религия, активное христианство, как он сам говорил.

— Христианство… — вновь протянул Северин, не успевший снять скептическую маску.

— Я на вас удивлюсь, Женечка, — всплеснул руками Биркин, — вы же русский человек, значит, православный по определению, хотя бы на генетическом уровне, откуда такой еврейский скепсис?

— Но если вы так настаиваете, то идею бессмертия можно вывести из других посылок, как это делали, например, анархисты. Они искали пути для максимального увеличения свободы личности, не обошли, естественно, вниманием две фундаментальные степени свободы, в пространстве свобода достигалась через осуществление межпланетных перелетов для расселения человечества в космосе, во времени — через достижение физического бессмертия. Кроме того, одну из главных причин социального угнетения анархисты усматривали в зависимости человека от природы, в его смертности, поэтому физическое бессмертие рассматривалось ими как единственный реальный путь социального освобождения.

— Сейчас это знамя романтиков-анархистов, среди которых была немалая доля русских, подхватили прагматичные американцы-либертарианцы. Они, конечно, о социальном угнетении не заикаются, у них идефикс — свобода личности, а смерть ограничивает свободу, означает отсутствие выбора — жить или умереть, именно поэтому она подлежит устранению. Естественно, на строгой научной основе, на пути научно-технического прогресса, даже термин специальный придумали — научный иммортализм. Либертарианцы спонсируют имморталистов, те финансируют научные исследования, которые ведутся широким фронтом сразу по нескольким направлениям: антистарение, анабиоз, воскрешение. Об анабиозе или, в американском варианте, о крионике, вы, конечно, слышали, людей замораживают и все такое прочее.

— Но это американские штучки, нам все же ближе христианство, причем православие. Пусть американцы пекутся о свободе, пусть европейцы стремятся познать истину, для нас, русских, превыше всего справедливость. А ведь на свете нет ничего более несправедливого, чем смерть. Она лишает нас близких, она уносит молодых людей во цвете сил, — он с грустью посмотрел на внучку, и та ответила ему понимающим взглядом, — она отбирает маленьких детей, которые еще ни в чем не виноваты, даже такому старому пню, как я, моя собственная смерть представляется несправедливой, я, возможно, только сейчас понял, как прекрасна жизнь, я жить хочу, а она уже стоит со своей косой под дверью.

— Но предложи кто мне сейчас вечную жизнь, мне, одному, и я ее не приму. Как же мне-то одному? Это — несправедливо! А можно передарить, спрошу я. Вот, кровиночке моей единственной, Наташе. Так ведь и она не примет, потому что подумает о своих будущих детях. Ладно, скажет Он, шут с вами, вот вам всем бессмертие, и потомкам вашим, и родственникам, и друзьям, и знакомым, чтобы вам не скучно было вечную жизнь коротать, и знакомым знакомых, всем, ныне живущим! Э-э, нет, скажу я после того, как схлынет первая волна счастья, так дело не пойдет! Если Ты такой всемогущий, так верни мне мою девочку! — вскричал он. — И родителей моих! Они мне дали жизнь, как же я могу допустить, что у меня будет жизнь вечная, а у них нет. Теперь я обязан дать им жизнь. А иначе будет несправедливо! И не нужна мне в таком случае Твоя вечная жизнь!

Голос его пресекся. Наташа подсела к нему и стала нежно поглаживать ему руку.

— Дед, дед, не волнуйся ты так, тебе нельзя, у тебя сердце, — приговаривала она, — давай я тебе рюмочку налью.

— Спасибо, дорогая, — сказал Биркин, утирая слезы.

Успокоившись, он продолжил через некоторое время.

— Если человек, овладев рецептом вечной жизни, по каким-то причинам не хочет дать того же своим родителям, то он сам недостоин бессмертия, потому что он — не человек. Рецепт не сработает, круг замыкается. Примерно так рассуждал Федоров. Если все человечество в целом в своем стремлении к вечной жизни не проникнется идеей всеобщего воскрешения всех умерших, то оно никогда не достигнет бессмертия, не будет ему на то Божьего дозволения. Он ведь был глубоко верующим человеком, Николай Федорович.

— Я, конечно, ничего в христианстве не понимаю, — встрял Северин, — но даже мне кажется, что все это отдает какой-то ересью.

— Женечка, будьте осторожнее с ярлыками, ересь — это костер, а здесь мы имеем дело с неортодоксальным христианством. Федоров ничего не изобретал, он последовательный воскреситель, он и здесь воскресил некоторые старые идеи, бытовавшие на заре христианства, немного переставив акценты. Весьма, надо сказать, удачно. Он, например, перевел Апокалипсис в разряд антиутопий. Катастрофа конца света — не фатальная, предписанная Богом развязка, а один из сценариев развития событий в том случае, если человечество будет упорствовать в безверии, злобе и разврате. Апокалипсису противостоит апокатастасис, всеобщее спасение, опять же один из сценариев развития событий в том случае, если человечество выберет дорогу веры, добра, любви. Обратите внимание — всеобщее спасение! Это не Федоров выдумал, он только воскресил идеи александрийской школы, Оригена, Климента Александрийского, святого Григория Нисского, которые жили в третьем-четвертом веках.

— Ладно, пусть не ересь, но все равно это одна… — Северин чуть запнулся, подбирая слово, желательно, не очень обидное, — философия. А я…

— … человек практический, — рассмеялась Наташа.

— Именно! — улыбнулся ей в ответ Северин. — И меня в первую очередь интересует, как это воскрешение можно осуществить? В этой философии есть на этот счет какие-нибудь указания?

— Понимаете ли, Женечка… — начал Биркин и остановился, на минуту задумавшись, потом продолжил: — В чем принципиальное отличие учения Федорова от подавляющего большинства других философских систем? Идеалом всех философов было и есть построение законченного мироописания, отвечающего на все вопросы бытия. Федоров же дает направление общего движения, полагая и даже уповая на то, что в процессе этого движения человечество дополнит его систему, а наука — он верил в науку! — найдет методы практического решения провозглашенных им в общем виде задач.

— Да и странно было бы ожидать от философа, жившего в конце девятнадцатого века, готовых рецептов, изложенных к тому же в научных терминах нашего времени. Его рассуждения по необходимости недалеко ушли бы от воззрений Григория Нисского, который, напомню, жил в четвертом веке от Рождества Христова. Пусть тело умершего, говорил тот, абсолютно разложилось на самые простые частицы, уходящие в различные стихии, но сами эти частицы не могут исчезнуть, ибо ничто в мире не уничтожается. Обратите внимания, для того времени мысль революционная, ее и во времена Федорова не все освоили, не говоря уж о современных студентах. Но вернемся в четвертый век. Каждая из этих частиц, по мнению святого, отмечена особой печатью личной принадлежности тому или иному человеческому организму. Печать эту накладывает душа, в представлении святого субстанция понятная и простая.

— Сейчас это кажется, мягко говоря, наивным. Мы бы говорили о генетическом коде, квантах сознания, биополе, в свою очередь давая последующим поколениям повод для иронической улыбки. Понимаете ли, Женечка, тут нужны открытия. А о сущности этих открытий мы ничего сказать не можем. Открытие — это то, что не выводится из нашего современного знания. Это и есть, в сущности, наука. А то, что выводится, предсказывается, рассчитывается, это научно-технический прогресс, ему мы вместе с Николаем Федоровичем отводим второстепенную, подчиненную роль. Когда будет сделано это открытие? А кто его знает! Может быть, через тысячу лет, или завтра, возможно даже, что его уже сделали, надо просто его понять, раскопать, наконец, воскресить.

— Но вы-то сами, Семен Михайлович, — воскликнул Северин, — вы-то сами верите в это? Я уж не спрашиваю — в воскрешение всех умерших, но хотя бы в Бога, в Царствие Небесное, в вечную жизнь?

— Хотя бы… — хмыкнул Биркин. — У вас, Женечка, есть одна черта, несомненно помогающая вам в работе, но причиняющая большие неудобства в жизни — вы задаете вопросы по существу. Вопросы, требующие прямого и однозначного ответа. Что ж, признаюсь, в Бога, в Царствие Небесное, в вечную жизнь не верую, и рад бы, но не могу, издержки, знаете ли, воспитания и образования, со школы вбили базаровское: ничего потом не будет, лопух вырастет.

— Но я могу и ошибаться! И знаете, Женечка, что меня в наибольшей степени привлекает в учении Федорова? Это то, что оно обещает мне вечную жизнь независимо от моей собственной веры в нее. Пусть мой разум протестует против возможности воскрешения, но душа-то, в глубине — надеется! Ведь, черт подери, интересно было бы взглянуть на этот мир лет эдак через сто. Не просто взглянуть, а пройтись по улицам, поговорить с людьми, коньячку выпить опять же. Вот только допускаю я, что этот мир мне может не понравиться, и захочется мне Туда, обратно. А уже все, обратного хода нет! Воскрес — ну и живи вечно. Вот это отсутствие возможности выбора в наибольшей степени отвращает меня от общего дела. Впрочем, у меня, безбожника, и так выбора нет, — грустно закончил он.

— Не расстраивайся, дед! — воскликнула Наташа. — Хотя бы одна альтернатива у тебя есть: выпить рюмочку, не выпить рюмочку.

— Никакой альтернативы тут нет! — возвестил Биркин, взбодрившись. — Конечно же, выпить! — и немедленно выпил.

— А интересное у вас, судя по всему, дело! — сказал Биркин чуть погодя. — Обычно следователи по уголовным делам не задаются в ходе расследования такими высокими вопросами. Прошу вас, Женечка, не воспринимайте это как упрек в свой адрес, какие дела — такие и вопросы. А тут — высшие сферы духа и царский орел в качестве главного свидетеля.

Северин воспользовался моментом и без зазрения совести разгласил все тайны следствия. Любой бы разгласил, если бы на него так смотрела молодая красивая девушка.

— Что-то это мне напоминает, — пробормотал Биркин, в задумчивости почесывая голову.

Тут грех бы был не рассказать о вчерашнем ночном бдении над книгой. Что Северин и сделал, предварив рассказ уже известной нам преамбулой о своей нелюбви к детективам, которая знает только одно исключение. Стоило ему определиться во времени (1879 год) и пространстве (Санкт-Петербург), как старик хлопнул себя по лбу и принялся слушать Северина даже с большим вниманием, чем Наташа. А едва дослушав, придвинул к себе телефонный аппарат и, не сверяясь с телефонной книжкой, набрал какой-то номер.

— Добрый вечер, Василий Иванович. Не помешал?… Спасибо, все хорошо, более или менее, вашими молитвами! От Мити вестей не было?… Да, да, я понимаю… У меня сейчас в гостях находится один молодой человек, старший следователь МУРа… Нет-нет, мой старый знакомый и совсем по другим делам. Полагаю, что вам было бы интересно встретиться с ним… Ему тоже будет полезно… Полагаю, что нецелесообразно так откладывать… Я сейчас уточню, — Биркин повернулся к Наташе, — у вас мероприятие завтра надолго?

— Надеюсь, к восьми приедем, — ответила Наташа.

Разочарование Северина от раннего окончания завтрашней встречи мгновенно потушилось этим «приедем».

— Давайте завтра в восемь вечера, — сказал Биркин в трубку, — вот и хорошо! Да, Василий Иванович, захватите, пожалуйста, ваш рассказ, тот, который я когда-то назвал «Заговор литераторов». До встречи!

— А кто такой этот Василий Иванович? — спросил Северин, справедливо полагая, что если уж его не спросили о согласии, то хотя бы должны объяснить, с кем ему предстоит завтра встречаться.

— Ой, дядя Вася — душка! — радостно завопила Наташа. — Вы с ним, дядя Женя, поладите.

Глава 8

Техника сыска

Москва, 4 мая 2005 года, 11 часов вечера

Дома Северин припал к источнику живительной силы, не к тому, который в холодильнике, а к «Запискам» Путилина. Нашел место, где остановился вчера: «Последней находкой было перо, петушиное, черное». «И чего это я так тогда распетушился?» — удивленно подумал он и погрузился в чтение.

Санкт-Петербург, 20 февраля 1879 года

За следователями пришел черед судебного врача, Акакия Осиповича Бокина. С обычными для людей этой профессии увертками и оговорками он сказал, что смерть, на его взгляд, произошла от удушья. Удушения, поправил я его. Он согласился, но с видимой неохотой.

Рана на груди оказалась неглубокой, менее вершка, и не могла быть причиной смерти.

— И вообще, все это — Бокин кивнул в сторону задней стены, — как мне кажется, совершалось уже с бездыханным, но еще не остывшим телом.

Это подтверждало мои предположения.

— Следы борьбы? — коротко спросил я. — С таким молодцем нелегко было справиться.

— Есть ссадины и царапины на затылке, но какие-то странные, их бы надо изучить в более спокойной обстановке. Как будто он крутил головой, прижатой к чему-то шершавому.

— Может быть, к полу? — предположил я, указывая на обведенный мелком след от влажного пятна.

— Может быть, и к полу, — согласился Бокин, — еще под ногтями — кусочки кожи и какие-то ворсинки.

— Очень хорошо! — воскликнул я. — Убийца-то меченый!

Еще Акакий Осипович отметил красную полосу на шее, сзади, будто сдернули резко нательный крест, разорвав цепочку или гайтан, на среднем же пальце левой руки убитый, как видно, носил какой-то большой перстень. В заключение он высказал весьма правдоподобное объяснение исчезновению одежды князя.

— При смерти от удушья открываются естественные запоры организма, и содержимое внутренних резервуаров изливается наружу, — так с неподобающей врачам, тем более судебным, витиеватостью выразился он, вероятно, из уважения к княжескому титулу убиенного.

Что ж, картина свершившегося преступления все четче проступала в моей голове. Собственно, преступлений было три: убийство, ограбление, мистификация. В том, что все это распятие и окружавшие его знаки были мистификацией, я ни мгновения не сомневался. Если бы тут действовали истинные сатанисты, они бы не упустили случая надругаться над иконами, висевшими тут же рядом. Нет, тут орудовали люди православные, которым в голову не могло прийти решиться на святотатство даже для придания правдоподобия сатанинской затее. Мало того что православные, но еще и благородного происхождения — обыскав стол и бюро князя, они не тронули денег. Было их несколько, весьма не слабых людей, потому что для распятия тела могучего князя требовалась недюжинная сила. Скорее всего, трое, по числу фужеров вокруг бутылок из-под коньяка. Двух бутылок… Так постепенно сложился образ преступников — офицеры, из гвардии, высокого полета птицы, наверно, из тех самых сил, на которые намекал генерал Зуров. Ненавистная мне политика скалила зубы в окно.

К счастью, оставалось еще это самое окно, неведомо кем и для чего распахнутое в февральскую ночь, и два следа на подоконнике. Это были другие преступники, люди, несомненно, подлого происхождения, благородные-то в окошки с целью грабежа не лазают, только по сердечным делам. Воры, с одной стороны, бывалые, судя по характеру взлома, с другой стороны, низкого пошиба, судя по похищенному. Ну, этих субчиков я найду, непременно найду!

Неясность оставалась только с убийством. Верный никогда не подводившему меня принципу, что из множества вариантов наиболее вероятным является простейший, я склонялся к мысли, что убийство — дело рук этих самых грабителей. За отравлением обычно стоит женщина, благородные разбойники отдают предпочтение огнестрельному или длинномерному холодному оружию, шпаге, сабле, на крайний случай стилету, а вот удавка, сапожный нож и топор выдают преступника из простых.

Более мне нечего было изучать в кабинете, можно было переходить к допросу прислуги. Но до этого я прошел в гостиную, где высокие персоны в полном составе терпеливо дожидались моего доклада, как будто не было у них более важных и насущных дел. Все казались весьма удовлетворенными моими предварительными заключениями. Граф Адлерберг немедленно поспешил во дворец для доклада его императорскому величеству. Мы с генералом Зуровым вышли проводить его.

Сквозь шум изрядно разросшейся толпы зевак настойчиво пробивалось: «Вашвысокродие! Вашвысокродие!» На обозримом пространстве было одно высокородие, поэтому я осторожно повел глазами по сторонам и увидел втиснувшегося в решетку Ферапонта Алексеева, моего давнишнего и проверенного агента. Я незаметно приблизился к нему и тихо спросил:

— Ты как здесь?

— Слухи привели, Иван Дмитриевич, слухи! — радостно зашептал Алексеев. — С самого утра город одной новостью живет: Путилин вернулся! Так прямо и говорят: не стерпел-де Путилин нашего баловства и порешил вернуться, теперь не забалуешь! Вы уж про нас не забывайте, Иван Дмитриевич, мы вам завсегда служить готовы, на любых условиях, за одно даже жалованье.

Появление Алексеева было весьма кстати. Для расследования этого дела мне были нужны люди ловкие и преданные, редкое, надо сказать, сочетание, но мои агенты обладали им в полной мере. Я тихо отдал Алексееву необходимые распоряжения.

— Все сделаю, Иван Дмитриевич, не сумлевайтесь! — воскликнул он и растворился в толпе.

Между тем генерал Зуров неожиданно для меня пригласил «господ журналистов» пройти в дом. Число «господ» прибыло, первыми же прошмыгнули трое гнусных личностей, на которых я обратил внимание поутру. С ними генерал Зуров был особенно предупредителен, расспросил о том, какие газеты они представляют, те с готовностью отрекомендовались, не представляя, какие кары призывают на головы своих хозяев. Далее к моему ужасу градоначальник пренебрег своей же рекомендацией хранить дело в тайне и раскрыл многие детали следствия, относящиеся к уголовной части, привлекая особое внимание к распахнутому окну, через которое преступники проникли в дом. Слабым утешением мне служило то, что подобные субчики газет не читают.

— По счастливому стечению обстоятельств именно вчера начальником сыскной полиции Санкт-Петербурга вновь назначен хорошо известный всем вам Иван Дмитриевич Путилин. Не сомневаемся, что уже в ближайшие дни ему удастся найти и арестовать подлых убийц и грабителей! — так завершил свою речь градоначальник.

Мне оставалось только молча поклониться.

* * *

Первым из слуг передо мной предстал Григорий Васильевич Кутузов, который один, как я уже знал, прислуживал вчерашним вечером князю. Был это гренадерского роста и сурового вида немолодой уже человек, за пятьдесят, но крепкий и силы, судя по всему, богатырской.

— Что же ты, Григорий Васильев сын, паспорта не имеешь? — мягко пожурил я его.

— Мы при князе состоим, — угрюмо ответил он.

В убийствах подобного рода редко обходится без пособничества или прямого участия слуг, поэтому, желая проследить реакцию Кутузова, я приказал ему пройти в кабинет. На дальнюю стену он и не глянул, когда же за горой книг открылось ему лежащее на полу тело его господина, он упал на колени, так подполз к телу и покрыл его поцелуями, с особым умилением прикладываясь к изуродованным кистям рук и ступням. Я положил ему три минуты на изъявление горя, он поднялся сам мгновением раньше, с лицом суровым и скорбным и в то же время решительным. Если бы я не удержал его, он бы, несомненно, бросился на поиск убийц. Я силой усадил Кутузова на стул, сам втиснулся в кресло и попытался успокоить его несколькими простыми вопросами.

— Кто еще находился у князя в услужении?

— Возница Тимофей, кухарка Авдотья, казачок Петрушка да две девки сенные, Парашка и Глашка.

— А ты, выходит, камердинер или дворецкий.

Ответом мне был дикий взгляд, так, наверно, смотрят сибирские староверы, когда им рассказывают о достижениях современной цивилизации, пароходах, паровозах, телеграфе. Или наоборот, когда заговаривают о вещах всем известных, но постыдных, о которых не принято говорить вслух. Или, скажем, если бы на тризне по повешенному вы вдруг заговорили о сравнительных достоинствах русских и английских пеньковых веревок. На такой взгляд, разной степени дикости, я не раз натыкался во время допроса Кутузова. Для экономии бумаги в дальнейшем такие ответы я буду предварять тремя восклицательными знаками.

— Вы этих, других, не спрашивайте, — сказал после некоторого молчания Кутузов, — они об этом ничего не знают.

— Вот и посмотрим!

— Воля ваша. И время ваше.

Замечу, что Кутузов оказался прав, и я зря потратил три часа на допросы остальных слуг.

— Что-то мало слуг для такого большого дома, — продолжал между тем я.

— Холопов у князя много, слуг истинных мало, а я стремянной.

— А дом этот князя или снимает?

— У князя домов на Руси много, а в этом вертепе только один.

— Выходит, князь — богатый человек?

— !!!

— А кто окно отворил? — как бы между прочим спросил я.

— Не знаю.

— Может быть, сам князь?

— !!!

— Посмотри, что в кабинете пропало? — зашел я с другой стороны.

— Все тлен, — Кутузов даже не повернул головы.

— Кому тлен, а кому и улики! — не выдержал я.

— Чарки серебряные и золотые, подносы, побрякушки разные, — пренебрежительно отмахнулся Кутузов.

— А крест нательный и перстень княжеский тоже тлен?

Тут единственный раз в глазах Кутузова мелькнула какая-то растерянность.

— А вы как про них знаете? — выдавил он.

— Нам все известно! Как они выглядят? — еще больше надавил я.

— Коли вам все известно, то зачем и спрашиваете? — слуга впал в прежнюю угрюмость.

— Твое дело не рассуждать, а отвечать! — второй раз прикрикнул я, видно, три года отставки плохо сказались на моей всем известной железной выдержке.

— Что крест, крест с мизинец (он показал свой мизинец, бывший размером в мой указательный палец), с камнями, а перстень большой, с камнем, — сказал, наконец, Кутузов, — если вдруг случайно увидите, сразу признаете.

— Чай, дорогие?

— !!!

— Сдается мне, Григорий, что не хочешь ты помочь следствию, — сказал я, — или ты не хочешь, чтобы полиция нашла и наказала убийц твоего господина?

— Их Господь покарает!

— Господь покарает, это вне всякого сомнения, — подыграл я ему, — но сначала люди должны найти и арестовать.

— Люди и найдут, полиция здесь при чем?

Можно было привлечь Кутузова за оскорбление при исполнении, но пожалел старика. И вообще, я уж видел ясно, что он к убийству никакого касательства не имеет, мне этот тип слуг хорошо известен, недалекие, но преданные до гроба. Наверно, с детства при князе состоял, ишь как себя рекомендовал — стремянной. Но припугнуть немного тоже не мешало.

— А вот возьму я и за сокрытие важных сведений тебя, Кутузов, да в кутузку! Тюрьма — твой дом родной!

— Воля ваша. Пострадаю. Меня казнить мало за то, что князя не сберег.

Что с таким поделаешь?! Пришлось приступить ко второй части допроса.

— Кто вчера вечером у князя был?

— Первым сразу после вечерни прибыла особа вроде как священнического сана, но в мирском одеянии.

— Почему же ты решил, что священнического сана?

— Лицо у него такое, сухое и глаза огнем горят. Прибыл же в карете, шестерней.

— Как приказал доложить?

— Его князь сам на крыльце встретил. Я тогда вдругорядь подумал, что священнического сана. Князь редко кого удостаивал…

— Долго разговаривали?

— С час.

— О чем?

— Не знаю.

— Неужто даже краем уха не подслушал?

— !!! Подал, как приказано было, два стакана воды простой и хлебцев пресных и удалился.

— Ясно. Кто потом был?

— Барышня были. Князь меня предупредил, я их сразу в кабинет препроводил. На пролетке прибыли, одне.

— Какая из себя?

— Стриженая.

Исчерпывающая характеристика! В сочетании с «одне» так и уничижительная.

— Им что подавал?

— Князю — обратно стакан воды, барышне — кофию с пирожными.

— А у князя с барышней… — я многозначительно замолчал и, не дождавшись ответа, намекнул дальше, — дела сердечные или как?

— !!! У князя супруга имеется.

Аргумент убедительный, нечего сказать.

— И где супруга пребывает?

— В имении.

— В каком?!

— Где их милости угодно будет. У князя имений много.

Отложив на время расспросы о супруге князя, потребуется, так разыщем и благоверную, я вернулся к стриженой.

— Гостья долго пробыла?

— С полчаса.

— О чем говорили, как понимаю, не знаешь.

— При выходе, в дверях, оне сказали князю, что дескать, еще вернутся, и добавили, что не одне вернутся.

— Как сказала? Тоном каким?

— Неподобающим.

Я подозреваю, что для старого слуги подобающим для особ женского пола было смиренное молчание. Поэтому я не стал его больше об этом пытать, я и сам прекрасно знал, как говорят нынешние стриженые девицы, именно что неподобающе! Но обещание вернуться я занес в память. Именно что кто-то вернулся, уже после моих грабителей. Это мы проверим-с! Пока же я перешел к третьему посетителю.

— Тот пришел, сказал, что назначено, просил доложить.

— Доложить! Как?!

— Это имя я до могилы в душе сохраню и Господу доложу — Достоевский! — с ненавистью сказал Кутузов.

— Кто таков? Как выглядел?

— Каторжник! Колодник! Я эту породу за версту чую!

— Это почему чуешь?

— Да по взгляду, вроде как волчьему, настороже и рыскает, всего тебя с ног до головы ощупывает и в душу заглянуть норовит. Такой только на каторге приобретается, без него там, чай, и не выжить.

— А одет как?

— Как бывший каторжник и одет. Пальтишко худое, башмаки разбитые, шапчонка вытертая, чай, из кошки.

— А что же хозяин?

— Князь приказал подать ему стакан воды, этому же — чаю самого крепчайшего. А потом — пепельницу, — с отвращением сказал Кутузов.

— А что, князь не курил?

— !!! Дыма не переносил!

— Сколько пробыл?

— Не знаю. Князь приказал мне идти почивать.

— И ты пошел?

— !!!

Я уже устал от этих диких взглядов, но все же задал последний вопрос.

— А коньяк вы где держали?

— Малый запасец здесь, в буфете, а большой в подвале, — Кутузов встал и, подойдя к стоявшему в углу буфету, отворил дверцу, — две бутылки пропали, — озадаченно проговорил он и, отворив другую дверцу, — еще чарки серебряные, три, и кубки малые веницьянского стекла, тоже три.

— Неужто вы буфет не запираете? — с некоторым удивлением спросил я, ведь во всех приличных домах, вот и у меня, буфеты с напитками всегда запирают, от соблазна прислуги.

Ответом был все тот же дикий взгляд.

* * *

Вторая половина дня прошла в обычной суете, которая мне, истосковавшемуся по делу, было даже чем-то приятна. Рутинное на этой стадии расследование нарушило лишь одно происшествие. Вскоре после обеда, точнее говоря, часа, когда все люди, не занимающиеся сыском, вкушают заслуженную трапезу, мне доложили, что прибыли за телом князя. Я намеревался воспрепятствовать этому, потому что характер убийства требовал тщательного медицинского освидетельствования и даже вскрытия, но граф Адлерберг, к тому времени уже вернувшийся из дворца, сказал мне, что имеется высочайшее повеление без промедления выдать бренные останки, тем более что уже заказан отдельный вагон для перевозки тела в Москву. Мне оставалось только подчиниться.

Я ожидал увидеть кого-нибудь из ближайших родственников князя, но передо мной предстал их поверенный в делах, Пантелеймон Никифорович Головастый.

— Мне поручено забрать тело князя и некоторые вещи, — с каким-то высокомерием, не приличествующим адвокату, сказал он, протягивая мне телеграмму из Москвы, надлежащим образом заверенную.

— Как же они узнали? — воскликнул я, с удивлением глядя на время отправления телеграммы — 9.22 пополуночи.

Поверенный только плечами пожал, не удостоив меня ответом. «Ну, погоди!» — подумал я и сказал:

— Вещи из кабинета выдать не могу до окончания следствия.

— Отлично понимаю, — ответил Головастый, — вы только забыли добавить «и до оглашения завещания князя». Но то, что мне предписано взять, не имеет к вашему расследованию никакого отношения, это некие семейные реликвии, не имеющие никакой материальной ценности. Тут указано, — он вновь ткнул мне в лицо телеграмму, бесцеремонно вошел в кабинет и направился к бюро.

Там он, сверяясь еще с одним листком, стал шарить рукой внутри, отыскивая потайной рычажок.

— Не это ли ищете? — спросил я его, указывая на маленькую стопку на столе.

Головастый раскрыл книгу, посмотрел на титульный лист, опять сверился с листочком, удовлетворенно кивнул, то же и с тетрадями, которые он два раза пересчитал.

— Премного благодарен, — буркнул он и спрятал реликвии в портфель.

* * *

К концу дня я заехал в департамент. Человек, искушенный в столичных и чиновных интригах, по одной этой фразе может понять всю двусмысленность моего тогдашнего положения. С одной стороны, у дома князя Ш. меня ожидала пароконная казенная коляска, с другой, никто из высоких начальствующих особ официально не представил меня и не огласил указ его императорского величества. Как тут было не вспомнить крючкотвора Набокова, департамент еще не был моим. Посему я туда не прибыл, а именно что заехал, на самое короткое время, для отдачи необходимых распоряжений. Как бы то ни было, распоряжения мои были приняты к исполнению.

Прежде всего я приказал собрать в адресном столе сведения о местожительстве всех Достоевских. Надежды на успех предприятия было немного. В то время Петербургу было еще далеко до того образцового порядка, который заведен теперь. За паспортами приезжих следили слабо, регистрируя далеко не всех. Необходимо было учитывать и то обстоятельство, что вышеозначенный Достоевский, если он был матерым преступником, вполне мог проживать по фальшивому паспорту. А этот последний посетитель князя интересовал меня чрезвычайно, я чувствовал, что имеется связь между его визитом и распахнутым окном, открывшим путь грабителям.

Не забывал я и о второй посетительнице, «стриженой», обещавшей вернуться. Поэтому я приказал через полицию, чтобы в сыскную часть явился извозчик, который вечером 19 февраля, между девятью и одиннадцатью часами, возил одинокую барышню на Большую Конюшенную улицу.

После этого я покинул департамент, перенеся свою штаб-квартиру в ресторан при гостинице «Мариинская», что в Чернышевом переулке. Я и раньше частенько так поступал во время серьезных расследований. В департаменте слишком много ушей, охочих до служебных тайн. В «Мариинской» же нежелательные встречи были почти исключены, потому что ресторан был рассчитан на своих постояльцев — гостинодворских купцов, промышленников, старших приказчиков. Подавали там исключительно русские блюда, обильные и сытные, даже затрудняюсь выделить какое-нибудь одно, настолько все были хороши, половые же отличались услужливостью и опрятным внешним видом, хотя их белые портки и рубахи иногда вызывали мысли о бане. Даже будучи в отставке, я иногда заходил сюда, но думаю, что и без этого меня здесь не забыли бы.

Выбор сей штаб-квартиры объяснялся еще и тем, что многие из моих агентов чувствовали себя скованно в стенах сыскной полиции и всячески уклонялись от визитов туда. А тем вечером я как раз собирался встретиться с моими старыми агентами, которых должен был разыскать Ферапонт Алексеев.

Неискушенный читатель, наверно, удивится, почему это необходимо было разыскивать агентов, неужели после моей отставки они не продолжали трудиться на ниве сыска? В том-то и дело, что нет. Агенты как собаки, преданы и служат только одному хозяину. Каждый хороший сыскарь в своей деятельности обрастает сетью агентов и, поднимаясь по служебной лестнице, тянет их за собой, повышая в неформальной табели о рангах, где каждый ранг подразумевал вполне конкретное денежное вознаграждение.

Агента нельзя подарить или передать по наследству, мой преемник не знал моих агентов, те его знать не хотели. Но на мой зов большинство из них непременно должны были откликнуться, как собаки на свисток вернувшегося из долгой поездки хозяина. Я не намеревался расспрашивать их, чем они занимались и как добывали себе пропитание за время моего отсутствия, чтобы лишними сведениями не отягощать свою совесть.

В ресторане хозяин, искательно заглядывая мне в глаза, проводил меня в отдельный кабинет, на столе сразу появились грибочки, квашеная капуста с клюквой, соленые огурчики, лососина, к ним я приказал подать полуштоф очищенной братьев Елисеевых, в расчете на агентов. Пока же, в ожидании ухи и агентов, воздал должное закускам, ведь у меня с утра маковой росинки во рту не было.

Первым явился, к некоторому моему удивлению, Акакий Осипович Бокин. Не знаю, как он меня разыскал, ну да слухами земля полнится. Был он по своему обыкновению сильно навеселе. Конечно, все врачи, тем более судебные, употребляют, но Бокин уж слишком злоупотреблял. Потому и практики не имел, хотя был очень знающим человеком, когда-то в числе первых закончившим курс Петербургской медицинской академии. Впрочем, в своих жизненных неудачах он склонен был винить внешние обстоятельства, происки неведомых враждебных сил или другие смехотворные причины. «До величия мне не хватило одной буквы в фамилии!» — говорил он обычно после сороковки[4].

Но в тот вечер если он и жаловаться на что, так только на то, что ему не позволили «покопаться» в князе.

— Распятие! — восклицал он. — Да такая удача, возможно, только раз в жизни выпадает! И вот — воспрепятствовали! Нарочно, чтобы я не мог проверить некоторые свои предположения! — к счастью, Бокин удержался на краю привычной колеи и принял неожиданно деловой тон. — А знаете ли вы, глубокоуважаемый Иван Дмитриевич, от чего умирают люди на кресте? — спросил он меня и замолчал, явно ожидая ответа.

Вопрос поставил меня в тупик. Как оказалось, тысячекратно слышанные слова о «муках крестных» не несли никакого содержания. Конечно, руки-ноги гвоздями пробиты, солнце печет, толпа улюлюкает, все это мучительно, но умирают-то от чего? Вряд ли от потери крови. От изнеможения? От жажды? Черт его знает, искренне признался я Бокину.

— От удушья! — с какой-то даже радостью возвестил врач. — Тело повисает на руках, диафрагма сдавливает легкие, и человек начинает задыхаться. И инстинктивно рвется вверх, подтягиваясь на пробитых руках, чтобы глотнуть воздуха. Иногда под ноги распятому специально полочку прибивали, чтобы было ему на что ногами опираться. Не из человеколюбия прибивали, совсем наоборот! Так ему муку продлевали. Вы только представьте себе: час за часом, на каждом вздохе рваться из последних сил вверх! И ведь какие люди были, какой силы, какой воли к жизни, что до двух дней под палящим солнцем муку такую терпели! Уж и стража устанет, нанесет удар милосердия. Нет, нет, не копьем в сердце, а дубиной тяжелой по ногам. Переломают голени, рванется человек последний раз вверх на вытянутых руках и опадет, уж навсегда.

Что тут было сказать? Разве только то, что цивилизация и просвещение сильно облагородили нравы.

Следом, уже после рыбной селянки, отменный вкус которой не мог перебить даже «медицинский» рассказ Акакия Осиповича, появился и первый из долгожданных агентов, Лейба Махер, жидок из выкрестов. Как вы могли заметить из моих предыдущих рассказов, я всегда держал среди своих агентов одного жидка за их известную пронырливость и связи в среде соплеменников. Но только одного, за этим я следил строго, потому что стоило появиться второму, как неведомо откуда являлся и третий, а по прошествии еще небольшого времени вы оказывались в окружении, от которого ваши бакенбарды начинали сами завиваться в пейсы. То же и с рыжими, одного рыжего я всегда держал, когда остальные отступались, этот упорно шел к цели, все более распаляясь от каждого шага. Два же рыжих в одной команде это не только перебор, но и прямой ущерб, весь свой жар они направляют не на пользу дела, а исключительно друг на друга, сжигая себя дотла в яростной сшибке. Так что если жидок вдруг оказывался рыжим, что случается не так уж редко, то второго рыжего я уж не заводил.

Лейба Махер был именно из таких. Во многих делах он оказал мне значительные услуги, вот только враль был несусветный, что часто снижало ценность его донесений. Впрочем, я любил читать их на досуге, любая заурядная слежка превращалась под его пером в увлекательную погоню, часто с перестрелками в каком-нибудь темном и пустынном месте. «Тебе бы романы писать!» — говорил я ему иногда. Лейба в ответ многозначительно закатывал глаза.

Дело, которое я ему поручил, было как раз по его части. Необходимо было разузнать среди петербургских ювелиров, которые почему-то почти сплошь его соплеменники, о нательном кресте и о перстне князя. Он с благодарностью принял от меня стаканчик очищенной и удалился.

А уж вслед за Лейбой повалил наш брат-русак, неумело пытающийся замаскировать почтительными поклонами радость от моего (и их!) возвращения. Я, честно говоря, и не ожидал, что Алексееву за немногие часы удастся стольких разыскать в огромном городе. Так как каждый получал вместе с заданием посошок для резвости ног, то вскоре мне пришлось заказать второй полуштоф очищенной. Заданий было два. Большей части агентов я приказал потолкаться по кабакам, трактирам, харчевням и распивочным, самим поговорить с хозяевами, половыми да посетителями, а больше послушать разговоры, не обломился ли кому прошлой ночью невиданный хабар. Меньшая часть должна была обойти всех известных (нам известных, то есть всех) скупщиков краденого и выяснить, не приносили ли им во вторник серебряные чарки, подносы, украшения старинной работы, сопровождая вопросы уверениями, что настоящий владелец заплатит за похищенное стоящую цену, а Путилин-де за их чистосердечие не будет иметь к ним никаких претензий. Лишь Алексеев получил особое задание.

Итак, все сети были раскинуты, мне оставалось только ждать.

Глава 9

«Он хуже Бен-Ладена!»

Москва, 5 мая 2005 года

8 часов утра

Северин наскоро принял душ, вылез из ванной, чтобы побриться, и замер перед зеркалом. Его вдруг обуял интерес к собственной персоне, точнее, к ее внешнему виду, что не случалось, наверно, со школьных лет. «С чего бы это?» — попытался усмехнуться он. Попытка вышла неудачной. Он знал с чего.

Зеркало над низкой раковиной было большим, так что Северин мог рассмотреть себя всего, за исключением малозначащих — не женщина, чай — деталей: коленей, голеней, ступней. Снизу и двинулся. Мужское достоинство было … достойным и — тьфу-тьфу-тьфу — ни разу не подводило. Предательское «пока» было задушено в зародыше. Северин поиграл мышцами живота, мышцы были, живота не было. Он согнул руки в локтях и поднял их на высоту плеч. Нарисовался треугольник. Если скинуть сантиметров пятнадцать с его метра девяносто, треугольник вышел бы равносторонним, но это, пожалуй, слишком. Густые волосы на груди образовывали еще один треугольник, тоже почти равносторонний. Шея для таких плеч казалась тонковатой, из-за этого возникали вечные проблемы с воротниками рубашек. Потому, наверно, Северин их почти и не носил, отдавая предпочтение водолазкам. Да, тонковата и длинновата, но это Северин не стал заносить в пассив, тут кому что нравится.

Вот и до головы добрался. Тут тоже треугольник просматривался. Лоб широкий, бугристый, особенно явно над бровями, а так ровный, без морщин, вот только какая-то вертикальная складка посередке намечается. Северин нахмурил брови, складка углубилась, улыбнулся, складка расправилась и стала почти незаметной. «Надо чаще улыбаться», — сделал зарубку в памяти Северин. Но тут же и стер улыбку — она нарушала почти идеальную прямую линию скул, сходящихся к подбородку, тяжеловатому и заметно раздвоенному. Впрочем, чего уж там, сломанный при давнем задержании нос все равно искривлял другую линию, от складки на лбу к впадине на подбородке, этого не исправить.

Для полноты картины Северин взял расческу и расчесал волосы, на пробор и в то же время назад. Влажные волосы казались темнее обычного. «Да я никак брюнет», — сделал открытие Северин. Даже влажные, волосы не хотели лежать ровно, бежали волнами, загибаясь вверх на концах. «Надо подстричься», — напомнил себе Северин, хотя и знал, что это не поможет, все одно толстые и густые волосы будут непременно топорщиться. И седеть. Вот уже и начали, на висках. А это что за серый налет на щеках? Вот черт, щетина-то седая! Сбривать немедленно! Эдак скоро придется по два раза в день бриться, растет, зараза, с каждым годом все быстрее и быстрее!

Он выдавил пену для бриться, густо намазал щеки, подбородок, шею. Лицо сразу преобразилось. «Прямо дед!» — подумал Северин. Но на деда он пока не тянул, глаза выдавали. Молодые, ясные, серые. Подруги уверяли, что голубые, но он же не дальтоник, точно серые. Или они меняются, когда с женщинами? Так размышляя, он привычными движениями снимал жилетовским станком пену, открывая молодеющий лик. «Экий волчара», — удовлетворенный увиденным усмехнулся Северин. Усмехнулся — и порезался.

Порезался самую малость, но вид тонкой кровавой полоски запустил цепь ассоциаций, которая очень быстро привела к судмедэксперту Аркадию Иосифовичу. Северин крякнул от досады на свою забывчивость и, наскоро ополоснувшись, исполнил короткую мелодию на клавишах телефонного аппарата.

— Я! — раздался в трубке раздраженный рык.

— А это я, Аркадий Иосифович, замотанный расследованием майор Северин. Вы тоже всю ночь работали? — не дожидаясь ответа и посчитав, что его «тоже» вполне сойдет и за объяснение, и за извинение, Северин продолжил: — Готовы ли вы меня принять?

— Принять я всегда готов, — голос заметно потеплел, — только не задерживайся и в отдел не заходи. Я имею в виду работу и только ее.

— Уже лечу!

На лету Северин завернул в одну точку на Садовом кольце. Глаза разбегались от предложения.

— Могу я чем-нибудь вам помочь? — раздался профессионально заботливый, чуть хрипловатый голос. Внешность его обладательницы была под стать голосу, тонкие морщинки покрывали грубоватое, но в целом красивое лицо.

— Беленькую хочу, нашу, помягче, — сказал Северин.

— Возьмите «Путинку», ее сейчас многие берут.

Прислушавшись к совету профессионала, Северин покинул винный отдел, прихватив бутылку в пластиковом пакете. Через полчаса она, разоблаченная, стояла на столе перед судмедэкспертом. «Вот это по-нашему!» — радостно сказал тот и, невзирая на раннее время, налил себе щедрую порцию. Пришлось принять и Северину, как наказание за вчерашнюю оплошность. После этого немедленно приступили к делу.

— Первая странность, — начал Аркадий Иосифович, — причина смерти — асфиксия, удушье, это абсолютно точно.

— Что тут странного? — прервал его Северин. — Обычная причина смерти при распятии.

— А ты откуда знаешь? — удивился судмедэксперт.

— Читал когда-то, в специальной литературе, — нагнал туману Северин.

— И они держат такого человека в майорах! — Аркадий Иосифович воздел руки, призывая Иегову если не исправить немедленно вопиющую несправедливость, то хотя бы разделить с ним его возмущение.

— Те, кто это сделал, совершили ошибку, — продолжил Северин, — им надо было жестко фиксировать ноги, на специальной перекладине или хотя бы просто прибить гвоздями по классическому образцу. А они привязали их веревкой, которая при естественных порывах распятого вверх сползала вниз.

— Чтобы говорить об ошибке, надо знать, для чего они все это делали, — наставительно сказал судмедэксперт, — а вот это-то как раз и непонятно, тут вторая странность. Как способ убийства, признаем, распятие не лучший. Как способ пытки тоже, пытают для того, чтобы что-то выяснить, а удушье плохо совмещается со словами. Вообще, любая пытка с необходимостью включает перерывы для признательных показаний. Та же дыба и испанский сапог, не говоря уже о кнуте, хороши тем, что позволяют быстро убрать болезненное воздействие. Крест же для этого слишком статичен. Остается казнь, казнь не как убийство, а как некое ритуальное действо, на что, кстати, указывает весь антураж. Или как повод для какого-то вселенского тарарама.

— Последняя гипотеза отклоняется, — веско сказал Северин, вызвав очередной всплеск восхищения и удивления, — тогда бы мы узнали о преступлении не на второй день от местного участкового, а из выпусков новостей.

— Верно мыслите, молодой человек, — одобрительно заметил Аркадий Иосифович, — что ж, тогда подброшу тебе третью странность. Я там в заключении написал, что на теле нет никаких следов физического воздействия, в крови же не содержится никаких следов психотропных веществ. Можно, конечно, предположить, что убитому ввели какой-то быстроразлагающийся наркотик перорально, а потом взгромоздили бесчувственное тело на крест.

— Да, убитый был физически сильным человеком, с ним по-другому было не справиться, — согласился Северин.

— А что ты скажешь на то, что он сам по доброй воле взошел на крест? — с какой-то радостью воскликнул судмедэксперт. — Это, обрати внимание, не гипотеза, это мое твердое убеждение, не выраженное, правда, чеканным языком протокола. Понимаешь, я еще там, на месте, обратил внимание на то, как были привязаны его руки. Так не привязывают бесчувственное тело осужденного на казнь! Так, наверно, я бы привязывал, скажем, тебя перед каким-нибудь хитроумным следственным экспериментом. Привязывал бы и спрашивал: удобно ли? не трет ли где?

— Удобно ли тебе, добрый молодец? Спросила Баба-Яга у Иванушки-дурачка, сидящего на лопате, перед отправкой его в печь, — рассмеялся Северин.

— Именно! Несмотря на твой ернический тон, пример очень даже хорош, потому что выпячивает два принципиальных момента. Первый: Иванушка сам сел на лопату, пусть не от большого ума, но добровольно.

— Добровольно?! Вы что же хотите сказать, что наш неизвестный совершил своеобразное самоубийство?! — изумленно вскричал Северин.

— Нет, не хочу, — ответил Аркадий Иосифович, — ты сначала дослушай, не перебивай старших! Итак, момент второй: Иванушка уверен, что все кончится хорошо, даже Баба-Яга при всей ее внешней злобности об этом знает, потому что погружение в печь есть лишь один из этапов некоего ритуала, некоторые считают, что ритуала посвящения или инициации, но сейчас не об этом, главное, что это лишь один из этапов, не последний и для правильно исполняющего все действия отнюдь не смертоносный. То, что произошло у нас, — несчастный случай.

— Квалифицируется как причинение смерти по неосторожности, — заметил Северин.

— Оставь это адвокатам! Тебе надо сначала преступников найти.

— В чем вы лично сомневаетесь, — с натянутой улыбкой сказал Северин.

Выражение лица старого судмедэксперта не оставляло сомнений в ответе.

11 часов утра

— Что делаешь? — спросил Северин Максима, заходя в свой кабинет.

— Сижу, — констатация факта.

— Вижу, что сидишь, — немного раздраженно сказал Северин, — занимаешься чем?

— Ничем, — чистосердечное признание.

— Тогда быстренько найди мне координаты музея Федорова, Николая Федоровича, выдающегося русского философа, между прочим.

— Как же, как же, слыхали, воскрешение мертвых, — удар под дых, хотя и невольный.

Приказ Максиму был вызван не только желанием занять чем-нибудь своего подчиненного. Северин был с компьютером и тем более с Интернетом не на ты, вроде бы делал все то же, что его молодые коллеги, а выходило не так, или медленнее, или вообще не выходило. Телефон — другое дело, особенно если большой, стоящий на столе и без современных наворотов. Этим аппаратом Северин умел пользоваться виртуозно.

— Сержант Побегайло! — строго сказал он в трубку.

— Я, товарищ майор! — бодро ответила трубка голосом Николая Серафимовича Побегайло, между прочим, полковника ФСБ, не отставного. Сержант — это отзвук военных лагерей после четвертого курса.

— Просвети меня немного о личности Бориса Яковлевича Каменецкого, — попросил Северин после обычного трепа.

— А, Бяка! — радостно закричал Побегайло. — Это ты по адресу, наш клиент!

— Почему Бяка? — переспросил Северин.

— Мнения расходятся. Одни уверяют, что это монограмма ФИО, другие — что это прозвище, наиболее точно отражающее черты характера. Сути дела это не меняет.

— А почему клиент? Он что, на очереди?

— Только тебе — конечно, на очереди. Они все на очереди, как ты понимаешь. Но Каменецкий в этой очереди не первый. И мы не первые в очереди к нему. Многие люди и структуры имеют к нему претензии, а иные так и зуб. Короче, на него досье такое, что для перевозки потребуется инкассаторский броневичок. Но я по высшему запросу готовил короткую справку, ею могу поделиться, так, ничего особенного, почти все было в открытой печати. С Бякой проблема не в отсутствии информации, а в ее избытке. С одной стороны он святой, а с другой, как нетрудно догадаться, пьет кровь христианских младенцев.

— И что — пьет?

— Нет, не пьет, проверили. Так что если хочешь, сгоню по мылу, как говорит мой младший сын.

— Сгони, — с легким вздохом сожаления сказал Северин, который черпал молодежный сленг у своих сотрудников, — сейчас адресок дам.

— Обижаешь, — с легким укором сказал Побегайло и даже, как показалось, защелкал языком, на самом деле это застучали клавиши на клавиатуре компьютера, — хотя, если хочешь, могу переслать и не на служебный, а на северин-собака…

— Давай на служебный! — прервал его излияния Северин.

— Маленькая просьба, — вкрадчиво сказал Побегайло, — ты не поверишь, но у нас в досье есть маленький пробел, в древе жизни, — Северин подпрыгнул на стуле, — не самого Каменецкого, тут-то все известно, а его финансовой империи. То есть в целом-то мы, конечно, картину представляем, но на этом древе постоянно отрастают новые ветви, особенно в офшорных зонах. Эти данные есть у известного тебе Вальки Твердолобова, который сейчас замначальника налоговой службы. Он к этому Каменецкому испытывает большую личную неприязнь, усугубленную обостренным классовым и национальным чутьем. Такую большую личную неприязнь, что даже кушать не может, все компромат на него роет. Но нарытым ни с кем не делится, то есть с нами не делится, а с тобой может и поделиться. Тебе всегда все и всё дают, даже мужчины.

— Есть, товарищ полковник! — сказал Северин и положил трубку, чтобы тут же поднять ее вновь.

Валентин Иванович Твердолобов был чрезвычайно обрадован его звонком.

— Женька, ты его зацепил? Женька, ты его посадишь? — с надеждой в голосе повторял он. — Ты пойми, я могу его штрафами разорить, чекисты могут у него все отобрать, а его самого выжить за границу, конкуренты могут его убить, но посадить его можешь только ты. На тебя одного уповаю!

Северин не нашел в себе мужества убить светлую веру старого друга, тем более что тот готов был немедленно переслать по факсу перечень всех подконтрольных Каменецкому компаний.

1 час дня

Согласно схеме, найденной Максимом, музей Федорова располагался рядом со станцией метро «Беляево». Северин рассудил, что быстрее добраться на метро. И вот он уже шел от станции метро по направлению к центру, посматривая на номера домов. Когда-то, сравнительно недавно, при его уже жизни, это был самый край Москвы, спальный район. С тех еще лет осталась, наверно, какая-то патриархальность, эти палисадники перед пятиэтажными домами, на которых сейчас копошились пенсионеры, высаживавшие цветочную рассаду. Потом он миновал примету нового времени — стройку очередного «элитного» дома, чрезвычайно монументально смотревшегося на огромном плакате, возвышавшемся над забором. Потом опять пошли типовые белые дома, но уже повыше, шестнадцатиэтажные. Судя по номерам, музей располагался где-то здесь.

Странное место для музея! Все известные Северину музеи располагались в центре и, за исключением немногочисленных музеев-квартир известных людей, в отдельных зданиях, с непременными колоннами. Здесь ничем таким и не пахло. В нужном ему доме он обнаружил только районную библиотеку. Зашел внутрь, надеясь расспросить там о музее, где еще и расспрашивать, как не в библиотеке, и тут, наконец, увидел нужную вывеску. За добротной стеклянной дверью виднелся обширный зал с огромным министерским столом посредине, картины и портреты на стенах, полки с экспонатами, действительно, настоящий музей, пусть и маленький.

Дверь была заперта. Северин подергал ручку, постучался, никто не откликнулся. Пришлось идти намеченным путем, в библиотеку. Северин давно не был в публичных библиотеках, так давно, что он уже сам сомневался, бывал ли там когда-нибудь. В чем он не сомневался, так это в том, что в библиотеках в наши дни должны царить бедность и запустение. В этом мнении его укрепляли не столько репортажи по телевидению, сколько собственный опыт, ведь библиотеки стояли в хвосте длинной очереди за бюджетными подачками, на другом полюсе от милиции, и если уж у них… Да о чем тут говорить, только душу травить!

Тем сильнее его поразило внутреннее убранство библиотеки. Потолок, стены и пол, блестящие после недавнего ремонта, новая мебель, яркие непотрепанные обложки книг и — библиотекари. Северин ожидал увидеть пенсионерок-энтузиасток, служащих более по инерции и для общения, чем ради мизерной зарплаты. Ему же разом улыбнулись три молодые симпатичные женщины (к молодым Северин относил всех женщин, которые выглядели моложе его самого). Что осталось от старых времен, так это предупредительность и вежливость. Именно так, в представлении Северина, должны были говорить библиотекари не только в советские, но и в более ранние, благословенные времена. Вскоре появилась еще одна молодая, с небольшой натяжкой, женщина, представившаяся Юлией, которую Северин за отсутствием других характеристик окрестил хранительницей музея.

— Вы по поводу того ограбления! — радостно воскликнула она, ознакомившись с удостоверением Северина. — Вот уж не ожидали, что из-за такой мелочи к нам прибудет старший следователь из самого МУРа!

— Какого ограбления? — спросил Северин.

— Ну как же! Мы и заявление написали, хотя у нас не хотели его принимать. Ровно неделю назад ночью сработала сигнализация, приехала милиция на машине, но ничего не обнаружила, все было заперто. Мы уже днем обнаружили пропажу, копию рукописи Николая Федоровича.

— Эту? — спросил Северин, доставая из портфеля листок.

— Да! А говорили, не по нашему делу, — с легким укором в голосе и с понимающей улыбкой на устах сказала Юлия, — нет, не то! — воскликнула она, перевернув листок, — на нашем штамп был.

— Естественно, это копия, оригинал приобщен к делу как вещественное доказательство, — веско сказал Северин, — он, несомненно, будет возращен вам по окончании следствия и суда, — последнее вышло не очень убедительно, и Северин, почувствовав это, поспешил перейти к делу: — У вас есть какие-нибудь подозрения? Было ли что-нибудь необычное в предшествующие дни?

— Было! — сразу же воскликнула Юлия, что было неудивительно, женщины, конечно, все давно и не раз обсудили. — Посетитель был странный. В общем-то, мы к таким привыкли, учение Николая Федоровича пользуется сейчас большой популярностью и, как это часто бывает, помимо истинных последователей, озаренных светом веры и преисполненных желанием глубже погрузиться в изучение творческого наследия Николая Федоровича, оно привлекает всяких шарлатанов, а также людей, скажем так, неадекватных, короче, психически ненормальных.

Далекий от философских умствований Северин считал, что как раз истинные последователи, озаренные и преисполненные, относятся к последней категории, но свое мнение он оставил при себе.

— Как выглядел этот посетитель? — спросил он, оставаясь в строгих служебных рамках.

— Очень высокий, худощавый, лет тридцати пяти, красивый мужчина. Интеллигентный, с правильной речью, уснащенной какими-то даже старорежимными оборотами. Мы поэтому нисколько не удивились, когда он представился писателем, членом Союза писателей, сказал, что пишет детективный роман. Сказал несколько смущаясь и как бы извиняясь за издателей и публику, а также за себя за то, что вынужден потрафлять их заказам и вкусам. Объяснил, что по ходу действия преступник должен проникнуть в наш музей, и он, верный реалистической манере, пришел к нам, чтобы в описание не вкралось ни малейшей неточности. Ну, и мы все ему показали, — пришла пора смущаться Юлии.

— Понятно, — сказал Северин, сопровождая слово соответствующей улыбкой, — а какие еще приметы у него были, ну там усы…

— Разве я не сказала? — удивилась Юлия. — Волосы у него были длинные и борода окладистая, тоже длинная. Пока он с нами разговаривал, эта прическа и борода смотрелись очень органично, я хочу сказать, что они ему очень подходили и шли, а как он ушел, так они меня в сомнение ввели. Я даже подумала, не накладные ли. А уж как мы пропажу обнаружили, так мои сомнения обратились в уверенность. Я знаю, кто это был, — Юрий Павлович Погребняк!

Северину было знакомо это имя.

— Врач, — уточнил он.

— Врач! — такого вопля стены этого заведения культуры никогда не слышали и, Бог даст, никогда больше не услышат. Вслед за этим на Северина обрушился водопад слов: фельдшер, коновал, авантюрист, проходимец, мошенник, аферист, прохиндей, хапуга. Казалось, все ругательные ярлыки были примерены, признаны соответствующими и навешены на несчастного Юрия Павловича, так что последний аккорд прозвучал вполне логично: — Дьявол во плоти! Это его присные похитили рукопись!

— Сигнализация на нечистую силу не реагирует, — Северин попробовал шуткой остановить водопад. Безуспешно.

— Доктор всех мыслимых наук, увешан дипломами как новогодняя елка, а кто выдал эти дипломы? Высшая аттестационно-квалификационная комиссия! Нет такой комиссии, есть ВАК, высшая аттестационная комиссия, если вы знаете. Академик бесчисленного числа академий! Липовые эти академии, и академик он липовый. Нью-Йоркская Академия наук — ха-ха!

О Нью-Йоркской Академии наук Северин слышал, уже упоминавшийся Перелетов Игорь Вячеславович был ее действительным членом. Когда-то свежеиспеченный молодой доктор наук чрезвычайно гордился избранием, потом, правда, говорил об этом с какой-то ехидцей, причины которой Северин запамятовал, но диплом в рамке со стены не снимал, диплом был красивый.

— Да не в дипломах дело! — неслась дальше Юлия. — Он же все хорошее, что происходит в мире, приписывает своему влиянию и своим действиям.

— Прямо-таки Бен-Ладен какой-то, только за знаком плюс, — опять попытался пошутить Северин.

— Хуже! Он хуже Бен-Ладена! — страстно воскликнула Юлия. — Он себе приписывает даже то, что не происходит!

— Это как же? — удивился Северин.

— Вы сюда мимо стройки шли? Шли и дошли, кирпич вам на голову не упал, хотя вполне мог бы. А не упал кирпич исключительно потому, что о вас он позаботился. А плотина на Енисее не рухнула потому, что он усилием воли затянул внезапно появившуюся трещину в основании. Недавно самолеты в воздухе развел, а то была бы катастрофа страшнее швейцарской. Да и не в этом даже дело, не во всеохватном блефе, не в лечении посредством цифровых кодов — не он первый, не он, увы, последний. Но он же покусился на самое святое, на воскрешение умерших! Утверждает, что и это ему по силам, рассказывает о множестве удачных опытов, более того, обещает научить этому всех желающих. Огромные залы собирает, кассеты продает, свои книги, а люди идут, внимают, покупают. Сколько их, несчастных, потерявших близких, особенно матерей, потерявших детей, и вдов, потерявших мужей. Он их манит неосуществимой надеждой, а они готовы молиться на него.

Казалось, что выплеснувшийся праведный гнев придавил ее саму. Голос Юлии, изнемогая, звучал все тише, и, наконец, море успокоилось.

— Итак, вы утверждаете, что ваш странный посетитель был похож на Юрия Павловича Погребняка? — Северин вернулся к своим баранам.

— Не то, чтобы очень похож. У него, — Юлия упорно избегала повторять всуе имя врага человеческого, — лицо гладкое, гладкое во всех отношениях, он больше похож на преуспевающего дельца, да он и есть такой делец. И ростом он заметно ниже. Но ведь можно загримироваться! И надеть туфли на высоком каблуке!

— А что он, — Северин включился в игру, — мог здесь вынюхивать и высматривать?

— Ума не приложу! — озадаченно воскликнула Юлия. — У нас ведь нет ничего, скажем так, уникального. Все рукописи Николая Федоровича хранятся в Ленинской библиотеке, кстати, не в его фонде, а в фонде его ученика, Петерсона Николая Павловича. Да и те все изданы, до последнего слова. Но кто поймет, чего он хотел? У него же мозги набекрень, он же говорит иногда такие вещи, которые нормальному человеку в голову не придут и в кошмарном сне не приснятся!

Возвращаясь к метро, Северин размышлял о странностях человеческой природы. О том, что многие люди, во всех отношениях здравомыслящие, но пораженные в одном каком-то пункте ненавистью, видят своего врага всюду и привлекают свой здравый смысл для объяснения его неочевидных козней.

И еще о том, что нет лучших пропагандистов вздорных идей, чем их ярые противники. Они так много и так страстно развенчивают и бичуют их, что невольно закрывается мысль, что в этих идеях есть рациональное зерно. Вот, скажем, Марфа Поликарповна Никонова, которая, судя по всему, принадлежала к числу тех, кто молился на Погребняка, отнюдь не ринулась обращать Северина в свою веру и, скорее, даже замкнулась в молчании. Зато после разговора с Юлией Северин почувствовал настоятельное желание встретиться с этим — тут Северин мог воспользоваться любым из ярлыков Юлии, но внес свою лепту — с этим подозреваемым. И мысленно услышал аплодисменты Юлии.

3 часа дня

На столе в кабинете Северина ждала распечатка справки, присланной полковником Побегайло, и факс от Твердолобова. Северин быстро просмотрел их, одна другой стоила, поэтому он поручил Максиму переслать перечень компаний в ФСБ, сам же углубился в жизнеописание Бориса Яковлевича Каменецкого.

Ничего необычного, тем более сверхъестественного, не обнаружил. Ничто не предвещало столь высокого взлета, все в первой жизни Каменецкого было средненьким, даже образование, которое было, конечно, высшим, но — средненьким. А потом оказался в нужное время в нужном месте, попал в колею не на глухом проселке, а на столбовой дороге, дальше — пошло-поехало. Во второй жизни Каменецкого все тоже было достаточно обыденным для историй российских олигархов. Даже меценатство, это сейчас модно, у богатых свои причуды, у каждого свои.

Для себя Северин отметил три факта. Первый: возраст, его одногодок. Второй: годичный пробел в биографии в районе 1991 года. Третий: то, что в розовом, урюпинском детстве Каменецкий закончил художественную школу, а во времена перестройки подвизался на ниве росписи разных общественных зданий в Узбекистане.

«Готов к схватке», — посмеялся сам над собой Северин.

Глава 10

Бяка

Москва, 5 мая 2005 года

5 часов дня

Он давно не был в Alma Mater. Когда-то университетский комплекс был тишайшим, с точки зрения автомобилиста, районом. Покой казавшихся широкими улиц нарушали только рейсовые автобусы, вольготно стоявшие у учебных и лабораторных корпусов автомобили можно было пересчитать по пальцам, толпы студентов рысили раз в два часа, перед началом каждой пары. Недаром это место считалось одним из лучших в Москве для первых уроков вождения.

Теперь же улицы вдруг показались очень узкими, и Северину пришлось сделать круг вокруг Главного здания, высматривая просвет в двойном кольце припаркованных автомобилей и уворачивая от норовящих броситься под колеса молодых людей. «Всё плохо живут!» — чертыхаясь, думал он. «Это с чем сравнивать!» — крикнула ему промчавшаяся мимо кавалькада машин, среди которых выделялся огромный, черный «Хаммер». Северин проследил взглядом, как они влетели по пандусу к главному входу, который использовался обычно только для встречи высоких гостей. «Какое интересное совпадение!» — подумал Северин, направляясь быстрым шагом к Клубной части университета.

Некогда широченный проезд был сжат бетонными цветниками до двухполосной тропки, на которой визгливо переругивались автобусы и маршрутные такси. Наибольшую ярость этих честных тружеников общественного транспорта вызывал шустрый жигуленок-бомбила, мало того что остановившийся в неположенном месте, но еще и застывший с разинутым ртом, в восхищении провожая глазами выпорхнувшее из его нутра неземное создание. В другое время и сам Северин с удовольствием остановил бы взгляд на такой красавице, невольно изменил бы темп движения, чтобы насладиться видом со всех сторон, но сейчас ему было не до того, он высматривал в толпе Наташу.

— Слава Богу, успела! Вы представить себе не можете, какие на дорогах пробки!

Неземное создание стояло рядом, непринужденным жестом беря его под руку. В предыдущие встречи Северин видел Наташу в потертых джинсах с модными прорехами над коленями, несколько легкомысленных топиках и домашних тапочках с помпонами, элегантный костюм от Nino Ricci и лодочки на высоком каблуке служили убийственным контрастом, фантазия в локонах искусного парикмахера и боевая раскраска дополняли картину.

— Очень могу представить, — сказал Северин, сглатывая слюну, — и представить не мог… — эхом пронеслось у него в голове.

— Сначала хотели все устроить непосредственно в лабораторном корпусе, — рассказывала Наташа, увлекая Северина к ступеням входа, — но телевизионщики сказали, что такое показывать нельзя, то есть показывать можно, но в другой передаче, посвященной кризису в нашей науке и всеобщему развалу. Да и потолки там низкие, поэтому картинка будет плохая.

Действо было намечено в фойе Клубной части.

— Майор Пронин, со мной, — сказала Наташа, протягивая пригласительный билет дюжему охраннику, заступившему на место университетского вахтера.

«Вижу, что майор, — читалось во взгляде охранника, — в отставке, был бы не в отставке, был бы подполковник или даже полковник». Более этот взгляд ничего не выражал, даже легкой мужской зависти. Северина идентифицировали как телохранителя молодой богатой красавицы, без всяких альтернатив и дополнений, могущих вызвать эту самую зависть. Настроение резко пошло вниз.

Народу собралось изрядно. Свитера, джинсы и небритые лица телевизионщиков соседствовали с костюмами от Hugo Boss, галстуками от Versaci и гладкими физиями чиновников и народных избранников, завсегдатаев различных шоу, все это оттенялось москвошвеевскими костюмами научных работников, их, костюмы и ученых, объединяли некоторая потертость и старомодность, чувствовалось, что они вышли из того времени, когда «Большевичка» была не только торговой маркой. Северин по всему занимал промежуточное положение, впрочем, ближе к стану интеллигенции. Кого другого это могло расстроить, но не его. Более того, настроение вышло из пике.

Наташе не было нужды показывать ему Каменецкого. Как ни редко смотрел телевизор Северин, но олигарха видел не раз и сразу его идентифицировал. Он скорее удивился, что Каменецкий в жизни выглядит едва ли не лучше, чем на экране, обычно бывает наоборот. Высокоумные видные мужчины, выходя из телевизионной студии, оборачиваются недомерками с дегенеративными лицами, а женщины… Ну, о женщинах Северин тогда не думал, точнее, не мог думать ни о каких других женщинах, кроме одной, стоящей рядом. Он с некоторым трудом оторвался от этих самых мыслей и вновь обратил свое внимание на Каменецкого.

Тот неожиданно оказался очень высок, вероятно, операторы, снимая его, всегда искусно скрадывали его рост, чтобы не ущемлять самолюбия и не вызывать раздражения других участников теледейства. В который раз подивился Северин пышной волнистой шевелюре, когда-то она придавала внешности Каменецкого артистический, даже богемный вид, сейчас ее обычно называли демонической, вкладывая в это слово самые разные значения, даже и прямое. Волосы были черны, как ночь в новолуние, подозрительно черны, определил Северин, тут явно не обошлось без помощи Londa Color.

— А у вас виски седые, только сейчас заметила, — донесся до него шепот Наташи.

Это замечание Северин предпочел не заметить, в отличие от легкого прикосновения к его виску. Хотя, возможно, это было всего лишь дуновение губ. Северин не смог сосредоточиться на этом ощущении, потому что возле Каменецкого вдруг материализовался человек в сером костюме, что-то шепнул ему на ухо, поднявшись на цыпочки, и тут же растворился, после чего олигарх устремился в их сторону, как ледокол рассекая толпу.

— Какая приятная неожиданность! — сказал он, останавливаясь перед ними.

— Майор Пронин, — во второй раз повторила Наташа и вновь взяла Северина под руку.

— Майор, кто бы сомневался! Сейчас везде люди в погонах, везде вышли на первые места, все себе забирают, нашу власть, наши деньги, наше дело, наших… — Каменецкий сбился, — в общем, все!

Северин с некоторым удивлением смотрел на Каменецкого. Мы, конечно, не англичане, но и у нас не принято так выплескивать эмоции перед незнакомыми людьми.

— Прошу не принимать на свой счет, — сказал Каменецкий, успокаиваясь и даже изображая подобие улыбки, — у меня были тяжелые недели, все на нервах.

Если он пытался выправить ситуацию, то крайне неудачно. «Похоже, он в панике, — решил Северин, — с чего бы это?»

— А что, есть проблемы? — безразличным голосом спросил он.

— О моих проблемах сейчас только ленивый не судачит и только умный не слушает, — ответил Каменецкий.

— Будем считать, что я хоть так к умным присоседился!

— Даже так! — Каменецкий неожиданно рассмеялся. — Знаете, Евгений Николаевич, а вы мне нравитесь, несмотря ни на что! Переходите ко мне работать, начальником службы безопасности, ей-ей, не обижу!

— Да она у вас и так на высоте, как я погляжу, — ответил Северин, — вот уж не ожидал, что пользуюсь такой известностью.

— Вы себе недооцениваете, Евгений Николаевич, и начальство вас недооценивает, но есть люди, которые отдают должное профессионалам. Ох, как мало их осталось, настоящих-то профессионалов, а уж честные среди них наперечет. Невозможно работать! Вы представить себе не можете! Так что подумайте над моим предложением, крепко подумайте!

Северин отделался ни к чему не обязывающей улыбкой.

— А здесь как? — сменил тему разговора Каменецкий. — По делам или девушку сопровождаете?

— По делам, а Наталья … — Северин запнулся, поняв, что он забыл или не знал отчества Наташи.

— Ивановна, — подсказал Каменецкий, — фамилию хоть знаете?

— Фамилию знаю, — с внезапной злостью на самого себя ответил Северин.

— О-о-о! — иронично протянул Каменецкий. — Вы, как вижу, сильно продвинулись в вашем расследовании.

— В каком расследовании?

Вопрос повис в воздухе. Каменецкого призвали дела, презентация, наконец, началась. Спич олигарха Северин выслушал с интересом и удивлением. Дело было даже не в том, что говорил он легко и свободно, правильным, чистым языком. В конце концов, не все олигархи выросли из буровых мастеров, автослесарей, партийных бонз и уголовников, многие имели интеллигентных родителей и вполне интеллигентную профессию в прошлой жизни.

Удивляло то, что Каменецкий ни разу не сказал слова «я». Пусть он говорил о науке, иные, говоря о предметах совершенно посторонних, все равно ухитряются сворачивать на себя, любимого, или назойливо повторяют: я думаю, по моему мнению, я сделал, по моей инициативе. А говорил Каменецкий ни много ни мало о стволовых клетках, о широких перспективах, которые открывают исследования в этой области, об антигенах и антителах, о панацее, о лекарствах нового поколения, о продлении жизни, об омоложении. Несколько раз с его уст срывались мудреные термины и, судя по отсутствию саркастических ухмылок на лицах ученых, произносил он их правильно и употреблял к месту.

Впечатление от речи смазал ехидный шепот за спиной Северина: «Ишь, разливается, поборник науки! А сам втихаря отвалил Погребняку десять лимонов, не зеленых, не деревянных!» Северин быстро оглянулся назад, но увидел лишь строй ученых, дружными аплодисментами приветствовавших окончание речи щедрого спонсора. «Что-то слишком часто я стал слышать эту фамилию!» — подумал он.

И еще отметил, что между Каменецким и Погребняком вдруг обнаружилась связь. Конечно, в десять миллионов евро или фунтов он нимало не поверил, сочтя их плодом воображения, воспаленного хроническим безденежьем и, возможно, недоеданием. Но в наличие какой-то связи поверил безоговорочно, тут слухи всегда оказываются на поверку правильными, ошибаясь лишь в определении силы связи и некоторых интимных деталей.

Между тем речи полились как из рога изобилия. Ученые перечисляли, какие уникальные приборы они смогут купить на пожертвованные средства; ректор благодарил олигарха за учрежденные им ранее именные стипендии для студентов и фонд поддержки стажировок молодых специалистов за границей и кратко подводил итоги проделанной за два года работы; министерские чиновники говорили о своих неустанных трудах по подъему отечественной науки и образования, отмечая, что пожертвованные господином Каменецким средства являются сравнительно небольшой, но все же ощутимой прибавкой к бюджетному финансированию, и выражая искреннее сожаление, что российские предприниматели вкладывают меньшие деньги в фундаментальную науку, чем их американские собратья; народные избранники напирали на то, что лишь благодаря усилиям партии «Единая Россия» и лично президента Владимира Владимировича Путина в нашей стране создались условия, при которых крупные бизнесмены стали поворачиваться лицом к науке; оппозиционные парламентарии клеймили антинародный режим и несовершенство законодательства, препятствующего более щедрой благотворительности. Все эти речи тоже текли легко и гладко, чувствовались многократные прокаты и умелое жонглирование затверженными блоками.

Презентация дошла до кульминации — фуршета. Воспользовавшись всеобщим радостным возбуждением и суетой, Северин решительно двинулся к выходу, увлекая за собой Наташу.

— Нет, рано, — сказала она, повиснув у него на руке.

— А что здесь делать? — удивился Северин.

— Мне казалось, что вы хотели что-то выяснить, — сказала Наташа.

— Все, что мог, выяснил. Неплохо было бы еще попытать этого типа, но, боюсь, он не сможет больше уделить мне время.

— Он подойдет, — уверенно сказала Наташа.

— Почему?

— Потому что он еще не все выяснил.

Наташа оказалась права. Запустив круговерть фуршета, выслушав первый благодарственный тост и ответив на него, Каменецкий подошел к ним, стоявшим поодаль от основной толпы, у колонн.

— Ай-ай-ай! — укоризненно покачал он головой, показывая на бокал шампанского в руке Северина. — Вам бы не стоило, Евгений Николаевич! Вы ведь за рулем, у вас такая прекрасная спутница, а машина ваша без подушек безопасности.

— Не всем же в «Хаммерах» ездить! — выстрелил Северин, не сказать, чтобы наугад.

— Каюсь, грешен, люблю большие машины! — рассмеялся Каменецкий. — И не просто большие, а такие, чтобы в них можно было сидеть высоко. Я ведь, знаете ли, учился вождению на грузовике, сверху дорога совсем по-другому выглядит.

— Надеюсь, вы не хотите сказать, что сами водите джип.

— Нет, такое удовольствие я давно себе позволить не могу, времени нет. Это только со стороны наша жизнь представляется непрекращающимся праздником, а на самом деле — работа сутки напролет. Даже водителям легче, их трое, на смену. Сейчас, правда, двое осталось, так уже стонут, о каких-то сверхурочных говорят.

— А что же с третьим случилось? Неужели несчастный случай? — невинным голосом спросил Северин.

— Зачем же так, Евгений Николаевич, — с легким укором сказал Каменецкий, — убыл в положенный по закону очередной отпуск, в Анталию или в Египет, точно не знаю, я не заглядываю так глубоко в личную жизнь моих подчиненных.

— И улетел он, полагаю, в воскресенье?

— Вполне вероятно, суббота, воскресенье — самые распространенные дни для полета на курорт.

— Он, случаем, не со смотрителем вашего зверинца полетел? — Северин давил уже в открытую.

— Какого зверинца? С каким смотрителем?

— С тем, который орла упустил.

— Нет, этот растяпа если куда и вылетел, то только на улицу. Я не для того платил такие деньги, поверьте, даже для меня большие, чтобы развлекать московских зевак видом парящего в небе орла.

Каменецкий легко отбивал удары, более того, казалось, что эта игра доставляет ему удовольствие. Северин решил немного сменить тактику.

— Куда-то нас не туда занесло, Борис Яковлевич, — рассмеялся он, — сам не пойму как! А между тем сегодняшнее событие дает гораздо более интересную тему для разговора. Я просто поражен! Эти столбовые клетки…

— Столбовыми, товарищ майор, бывают дворяне и дороги, а клетки — стволовые, — покровительственным тоном сказал Каменецкий.

— Да, да, конечно, я несколько далек от этого, — извиняющимся голосом сказал Северин, — именно, стволовые. И как вы все это в голове держите? Как у вас на все это времени хватает? Завидую вам, искренне завидую! А вот скажите, правда ли, что они позволяют омолаживать организм?

— Вас уже это беспокоит? Хотя, конечно, понимаю, — хохотнул Каменецкий и выразительно посмотрел на Наташу, — но вынужден вас разочаровать. Есть у меня сильное подозрение, что тут ученые несколько лукавят, вводят в заблуждение или, говоря современным языком, вешают мне лапшу на уши, выдают за омоложение замедление старения. Но и это неплохо, не так ли? Так, может быть, даже лучше. Я, знаете ли, нравлюсь себе таким, какой я есть сейчас. Смотрю на свои старые фотографии, даже на себя, тридцатилетнего, не говоря уж о двадцатилетнем, и активно сам себе не нравлюсь. А уж каким дураком был! Вы и представить себе не можете!

— Прекрасно могу, — сказал Северин без тени иронии, но на всякий случай добавил: — Меня самого такие мысли частенько посещают.

— Вот видите! — радостно подхватил Каменецкий. — Так если клетки моего организма омолодятся, они ведь и тут, — он постучал себя по голове, — омолодятся! А будет ли это хорошо? Вопрос! Я больше скажу, даже замедление старения — вещь тонкая. Клетки клетками, а какой предел Бог положил всему организму — никто не знает. Вот так будешь жить, не старея и не тужа, активничая по-молодому, а в один разнесчастный день возьмешь, да и рассыплешься в прах. А жил бы как все, старея, глядишь, еще бы десяток лет поскрипел. Что обидно, не проверишь, то есть проверишь, но времени надо много, жизнь человеческая. Ученые говорят, что они все на мышках проверят, те оборачиваются быстрее, но вы же понимаете, мышки мышками, а я — это я.

— А как же вечная жизнь? — спросил Северин. — Сейчас об этом много говорят.

— Положим, раньше говорили больше, — рассмеялся Каменецкий, — не только говорили, но и верили. Нет, у меня от вечной жизни иммунитет. Я ведь застал своего прадеда, он до девяноста трех дотянул. Состояние, в котором он пребывал во все время нашей совместной десятилетней жизни, сейчас называют болезнью Альцгеймера, но тогда люди были проще, политкорректности не обучены и именовали это старческим маразмом. Спасибо, не надо! Люди вообще путают вечную жизнь с вечной молодостью, не учитывая, что эту самую вечность можно существовать и овощем. Или другая крайность. А ну как Господь Бог, одаривая человечество вечной жизнью, решит, что оптимальный уровень — детский, в три или пять лет. Не Иисус ли говорил: «Будьте как дети. Для них Царствие Небесное». Тоже, знаете ли, молодость и никаких проблем с ростом народонаселения.

— Значит, вы принципиальный противник воскрешения умерших? — добрался, наконец, Северин до своего вопроса. — В стиле Иисуса или, скажем, Погребняка Юрия Павловича.

Ох, рано расслабился Борис Яковлевич! Теперь пришлось собираться. Он достал золотой портсигар, открыл его, извлек белоснежную сигарету с тонкой золотой надписью, щелкнул золотым Ронсоном, глубоко затянулся, раз, другой.

— Нет, почему же, — сказал он спокойным голосом, — против воскрешения я ничего не имею. Иногда это может быть полезным. Летит, к примеру, человек на свидание, а ему навстречу, лоб в лоб, пьяный шоферюга на самосвале. А человек-то хороший, главное, полезный обществу. Или другой случай. Заказал кто-нибудь своего конкурента в запале, по трезвому размышлению раскаялся, да уж поздно, дело сделано. То-то обидно заказанному! От таких случайностей никто не застрахован. А страховочку ох как хочется иметь!

— Я смотрю, вы Davidoff курите, — резко сменил тему разговора Северин, — приметная марка!

— Евгений Николаевич, не будьте бякой! — неожиданно сказала Наташа и, надув губы, капризно продолжила: — Какие вы все, мужчины!.. Все о делах да о делах, а на девушку ноль внимания.

Потом Северин не смог точно вспомнить, в какой момент Каменецкий изменился в лице, вроде бы до слов Наташи. Да и сверлил тот взглядом его, и обращался к нему.

— Под меня роете?! Ничего у вас не выйдет! Думаете, что улику нашли? Нате, проверяйте! — он достал портсигар, вытряхнул содержимое на пол, загасил горящую сигарету о колонну и положил бычок в портсигар. — Контейнер — подарок от фирмы! — он протянул портсигар Северину.

— Премного благодарен, — сказал тот.

Северин достал из кармана пиджака пластиковый пакет для вещественных доказательств, подцепил ногтем и разъединил верхнюю защелку, дунул внутрь, раздвигая стенки, подставил пакет под портсигар. Каменецкий разжал пальцы, ценная вещица упала вниз.

— Премного благодарен, — еще раз повторил Северин и спросил с любезнейшей улыбкой: — Да, кстати, ваше предложение по-прежнему остается в силе?

— Более чем! — Каменецкий внешне успокоился. — За последние полчаса ваша ставка выросла как минимум вдвое. Я ценю профессионалов.

— В таком случае, есть прямой резон еще немного поработать. Вы не находите?

А ведь несколькими мгновениями раньше казалось, что улыбка не может быть шире!

— Была у меня на примете парочка преступлений века, но сейчас мне думается, что игра не стоит свеч, — хихикая, сказал Наташа, когда они шли к выходу.

— Ваша? — спросила она через несколько минут, безошибочно остановившись у машины Северина. — Миленькая! Заслуженный боевой конь!

— Ласточка! — рассмеялся тот в ответ. — Мигом долетим!

— Хорошо бы, — сказала Наташа, посмотрев на маленькие золотые часики на руке, и тут же: — Вот козлы! Кто же так паркуется!

В другой ситуации Северин выразился бы не менее энергично, но сейчас он был даже рад, что его машину так плотно зажали. С трудом втиснувшись внутрь, он сдал назад, сделал маленький круг, развернулся и лихо «подал» машину. Заодно и тормоза проверил, что-то слишком часто мелькала автомобильная тема в недавнем разговоре. И еще заставил Наташу застегнуть ремень безопасности.

«Чего это он так нарывается? Или уверен в своей безнаказанности? Вряд ли! Судя по всему, его исключили из списка неприкасаемых. А Наташина „бяка“ пришлась весьма кстати. Интересно, она сказала это случайно или нарочно?»

Так думало, вернее, пыталось думать его левое полушарие. Правое ему в этом не помогало, потому что устремлялось мыслью к сидевшей рядом девушке. Что уж говорить о гипофизе и спинном мозге! Не иначе как пресловутые стволовые клетки пришли в величайшее возбуждение и будоражили кровь, побуждая к действиям безрассудным, глупым, молодым.

8 часов вечера

Именно этим возбуждением объяснял Северин впоследствии тот странный факт, что он не запомнил фамилию Василия Ивановича. Не запомнил или не расслышал, сути дела это не меняло. Он и предложить не мог, что Биркин по какой-то, известной одному ему причине опустил или проглотил фамилию. Возможно, причина невнимательности Северина объяснялась еще и тем, что лицо биркинского гостя показалось ему смутно знакомым, и он судорожно пытался вспомнить, где же он его встречал. И ведь вспомнил! Или показалось, что вспомнил? Как бы то ни было, он не стал держать свое открытие втуне. В самом деле, почему бы и не рассказать для поддержания легкого разговора. Это даже забавно!

— Удивительно, но сейчас на обложке всех книг об Иване Грозном приводят один и тот же портрет, — начал он.

— Ничего удивительного, — сказал Биркин, — единственное, как считается, достоверное изображение царя Ивана — так называемый копенгагенский портрет, а правильнее сказать, икона.

— Но он на нем совершенно не похож на грозного царя, — рассмеялся Северин, — он скорее похож … на вас, Василий Иванович.

— Это дядя Вася похож на него! — залилась смехом Наташа.

— Вы мне льстите! — с поклоном сказал Василий Иванович.

— Вы представить себе не можете, Женечка, как вы ему польстили! — воскликнул Биркин.

«Какие милые люди!» — с который раз подумал Северин. Ему было легко и весело, хотелось шутить и смеяться, тут кстати вспомнилось сегодняшнее посещение музея Федорова, описал в красках, само собой, ярких.

— Все это, конечно, смешно, — согласился Биркин, — но в то же время и серьезно, потому что имеет весьма веские основания, освященные даже не вековыми, а тысячелетними традициями и опытом. То, что приписывают этому самому Погребняку или, вернее, что он сам себе приписывает, не он ведь выдумал, это обычная магическая практика. Я объясню в двух словах.

— Бесовщина! — произнес недовольно Василий Иванович, поднимаясь со своего места. — Наташа, давай выйдем на некоторое время, незачем тебе вдыхать эти ядовитые испарения.

Северин почувствовал укол ревности и от недоступного ему пока обращения на «ты», и от покорности, с которой Наташа последовала за этим святошей. Биркин же, нисколько не смущенный кардинальным уменьшением аудитории, разлился соловьем.

— Вы, Женечка, как и подавляющее большинство людей, конечно, не сомневаетесь в том, что существует некая вечная всепроникающая среда, которая заполняет все пространство вокруг нас и внутри нас и любого другого объекта. В конце концов, что находится между ядром и электроном в атоме, не воздух же, как отвечают некоторые бестолковые студенты. И в чем в вакууме распространяются электромагнитные волны? Морские волны существуют постольку, поскольку существует вода, для электромагнитных волн нужен — правильно! — эфир.

— Не следует думать, что современная наука разделалась с эфиром раз и навсегда, эта идея чрезвычайно живуча даже и в науке, многие склонны рассматривать четырехмерный пространственно-временной континуум Эйнштейна как его слабую аналогию. В магии этот вопрос детальнейшим образом разработан, там этот эфир называют астральным светом и, отдавая дань современной науке, определяют как четырехмерную светящуюся эфирную субстанцию очень тонкого состояния, по природе своей электрическую, магнетическую и радиоактивную.

— Ранее бытовали другие определения, например, тело Святого Духа, Душа Мира или Формирующий Мир, в обыденной жизни просто астрал. Этот самый астрал имеет свою иерархическую структуру или, если угодно, двойственную природу. Есть высший астрал, имеющий чистую, божественную, духовную, солнечную природу, и низший астрал, замутненный материальным и находящийся под влиянием луны. Он-то нас сейчас и интересует. Вы, конечно, слышали о ноосфере или информационном поле, а если и не слышали, то, скорее всего, разделяете весьма распространенное мнение, что каждое наше действие, мысль или чувство не исчезают бесследно, а оставляют где-то свой отпечаток, память о себе. Это где-то и есть астральный свет.

— И совершенно зря нас покинул глубокоуважаемый Василий Иванович, — повысил голос Биркин, — потому что этот астральный свет есть не что иное, как Книга Совести, которую раскроет Иисус в день Страшного суда. В этой книге все о нас записано, ничто не останется тайной, самые потаенные мысли и мимолетные движения души. Проблема в том, что в астральном свете происходит стратификация мыслей, чистые и добрые устремляются в верхние слои, в сферы Гармонии, в область божественного солнечного эфира, а все нечистоте и злое остается внизу. Вся эта дрянь и гниль не только нависает над нами отравляющим облаком, но проникает внутрь нас, внутрь всех объектов, внутрь земли. Люди начинают сходить с ума, устраивать революции, убивать ни в чем не повинных сограждан, охотиться на ведьм, разгадывать древние коды. Создания рук человеческих начинают ломаться или идти вразнос. Природа откликается землетрясениями, ураганами, наводнениями, пожарами и эпидемиями.

— Лучшим, да по сути и единственным выходом из этой пиковой ситуации является уменьшение в мире злобы и ненависти в пользу добра и любви. «Давайте говорить друг другу комплименты!» — это не только поэтический призыв, это жизненная необходимость. Каждый наш комплимент есть вклад в предотвращение очередного катаклизма. Но для этого нужно, чтобы все люди объединились в благом порыве, в таком усеченном варианте общего дела, которое, боюсь, столь же малодостижимо, как и глобальное общее дело Федорова.

— Вот тут на помощь человечеству приходят маги или, лучше сказать, теурги, которые в течение уже многих веков расчищают эту выгребную яму низшего слоя астрала. Некоторые из них занимаются этим совершенно бескорыстно, кладут на это всю свою жизнь и почитают своей главной работой. Но даже те, которые пренебрегают этой малоинтересной работой и спешат воспарить в высшие сферы, тем не менее, вносят свой вклад. Они не могут ничего уничтожить, потому что все это, как мы уже отмечали, вечное, но, продвигаясь по этой свалке, они волей-неволей освобождают пути, сгребая весь мусор в кучки, а в кучках, как известно, меньше воняет. Но могут и уничтожить, потому что согласно Каббале в этой сфере зарождаются клипоты, отвратительные создания, демоны с собачьими головами, которые терзают людей, они вполне по силам магам средней руки.

Но Северина интересовали не маги, а мелкие бесы.

— Семен Михайлович, — несколько невежливо прервал он Биркина (тот был сам виноват, своими серьезными рассуждениями вернув Северина с небес на грешную землю), — я тут продолжаю заниматься Борисом Яковлевичем Каменецким. По своим каналам добыл на него досье в Конторе, но в нем есть пробел, касающийся 1991 года. Вы не поспособствуете по старым связям?

— Поспособствую, — сказал Биркин, как-то сникнув, — по чистой случайности я обладаю интересующей вас информацией. В 1991 году Борис Яковлевич Каменецкий отбывал заключение в республике Узбекистан по обвинению в хищении социалистической собственности. Этих сведений нет в головной Конторе, потому что все это совпало с местнической борьбой спецслужб, парадом суверенитетов и развалом страны.

Северин уже подбирал слова, чтобы мягко выяснить у Биркина, чем обусловлен его интерес к личности олигарха, но тут вернулись Наташа с Василием Ивановичем, и разговор принял другое направление. Теперь Василий Иванович тщательно подбирал слова, пытаясь ненавязчиво выяснить у Северина обстоятельства проводимого им расследования, перемежая свои вопросы рассказом о собственных изысканиях по тому давнему делу, описанному в «Записках» Путилина.

— Нельзя не признать, что два этих случая, при всей их различности, очень похожи, — говорил он, — а меня как специалиста чрезвычайно занимают такие исторические аналогии, разнообразные случаи повторов в истории. Конечно, я рассматривал то злодейское убийство с иной точки зрения, чем господин Путилин, но, думаю, мой взгляд будет вам интересен, допускаю даже, что он, если и не поможет вам в вашем расследовании, то прояснит суть происходившего. Посмотрите как-нибудь на досуге, — с этими словами он протянул Северину синюю пластиковую папку, в которой находилось около сотни листов с напечатанным на пишущей машинке текстом.

Северин со словами благодарности принял папку и поспешил откланяться. Наташа вышла проводить его.

— У Наташи новое увлечение, — констатировал Василий Иванович, задумчиво глядя им вслед.

— Да, и опять мужчина много старше ее, — в тон ему ответил Биркин.

— Ничего удивительного, она в любом мужчине ищет отца.

— Несчастная девочка!

Мужчины надолго замолчали, погрузившись в свои мысли.

— А что вы думаете обо всем этом? — спросил, наконец, Биркин.

— Думаю, что — да! К моему глубокому прискорбию.

Глава 11

«Мне бы таких свидетелей!»

Санкт-Петербург, 21 февраля 1879 года

Первая рыбка попалась следующим утром. В сыскную явился извозчик, который показал, что в указанное время на Сенной площади его подрядила приличного вида барышня, он свез ее на Большую Конюшенную, там прождал около получаса, а потом свез ее обратно, к дому де Роберти, за что получил обещанный рупь, а на чай ни копейки. Последние слова я дослушивал уже на ходу.

Дом де Роберти представлял собой сущий Ноев ковчег, сам домовладелец не мог точно сказать, сколько в нем обретается людей, потому что арендаторы квартир и комнат в свою очередь сдавали углы квартирантам. Жильцы там были разные, иные и прямой сброд, но приличного вида, а вот стриженая барышня была всего одна, что я достаточно быстро установил с помощью квартального надзирателя и старшего дворника.

— Уж с месяц снимает квартиру из двух комнат с кухней, паспорт имеет на имя Серафимы Поплавской, девицы, из мещан, — доложил мне старший дворник, — только никакая она не мещанка, а из благородных, да и паспорт, я так думаю, фальшивый, — с обескураживающей откровенностью сказал он, — а еще неделю назад к ней приехал брат, только я думаю, что никакой он ей не брат, но, с другой стороны, и не полюбовник. Строгая барышня!

Квартира была на четвертом этаже. Звонков в доме де Роберти не держали, поэтому я постучался. Раздались быстрые шаги.

— Кто там? — раздался сухой женский голос.

— Телеграмма, — дребезжащим голосом ответил я.

— Подсуньте под дверь.

— Так расписаться надо, барышня.

— Книгу подсуньте под дверь.

— Так ведь толстая книга-то, не пролезет.

Сколько раз на протяжении моей долгой службы повторялся этот диалог! Я уж устал, да и скучно. Как видно, эти чувства прибавили моим словам убедительности, раздался скрежет отпираемого замка. Господи, когда же научатся?! Иные и не ждут никакой телеграммы, а все равно отпирают.

А вот обратно захлопывать не надо, да уж и поздно! В узкий просвет я увидел достаточно! Волосы у стриженой были гладко зачесаны назад, открывая уши и высокий для женщины лоб, светло-голубые глаза смотрели настороженно, брови были сурово нахмурены, на чистой белой коже лица играл легкий румянец, столь редкий для зимнего Петербурга, росточек маленький и конституция воробьиная, а в целом — известная мне личность, паршивая овца в нашем стаде, Перовская, блудная дочь бывшего губернатора Петербургской губернии.

— Позвольте! — строго сказал я, распахивая дверь и быстро входя в небольшую гостиную.

— По какому праву?! — возмущенно закричала девица.

— Это произвол! Кто вы такой? Как вы смеете?! — раздался откуда-то сбоку мужской голос.

«Это еще кто такой? — подумал я, поворачиваясь. — Ах да, братец!» Это был молодой, лет двадцати пяти мужчина с умным лицом, обрамленным небольшой бородкой. В противоположность хозяйке, облаченной в темное, чрезвычайно простое и неновое платье, одет молодой человек был очень прилично, даже изысканно. Недавно из-за границы, подумал я. Сам я, несмотря на настоятельные рекомендации врачей, никогда за границей не был, но людей, прибывших оттуда, определял безошибочно. Не спрашивайте как, сам не знаю, точно не по одежде, нас европейскими нарядами не удивить. Возможно, по какому особому выражению глаз, по развязности движений, еще Бог знает по чему, что постепенно сходило на нет за несколько недель пребывания в родной отчизне.

— Начальник сыскной полиции Санкт-Петербурга Иван Дмитриевич Путилин, — представился я с легким поклоном, — имею несколько вопросов к Софье Львовне, — я послал любезную улыбку барышне и вновь обернулся к мужчине: — С кем имею честь? Паспорт не спрашиваю, полагаю, он у вас на имя какого-нибудь Спиридона Поплавского, тверского мещанина.

— Морозов Николай Александрович, — соизволил буркнуть мужчина.

— Случаем, не по одному делу с Софьей Львовной проходили?

— Да, был осужден по процессу ста девяносто трех, — с вызовом сказал Морозов, — освобожден в прошлом году.

— Вот и прекрасно! А Софья Львовна, если мне память не изменяет, так и вовсе была по суду оправдана, так что претензий у меня к вам нет, у меня есть вопросы.

Ишь, как губки-то поджала, демонстрируя полное презрение к сатрапу, хоть и революционерка, а все же барышня, барышня! Ничего, разговорим.

— В народ изволили ходить? — как можно доброжелательнее спросил я.

— Вам, как начальнику сыскной полиции и жандарму, должно быть известно, что наша партия несколько лет назад отказалась от практики хождения в народ, как доказавшей свою бесперспективность!

Эка прорвало! Только вот оскорблять не надо, я к жандармам никакого отношения не имею. Я подавил в себе легкое раздражение и, с улыбкой вспомнив трескучие слова — наша партия, практика, бесперспективность, вновь настроил себя на добродушный лад.

— Разочаровались, значит, в народе?

Фунт презрения.

— Не хочет народ учиться?

— Не хочет!

— Агитаторов слушать не хочет.

— Не хочет!!

— Бунтовать не хочет…

— Не хочет!!!

Я рассмеялся, Морозов слегка улыбнулся, Перовская сидела с каменным лицом. Так нельзя, голубушка! У меня был небогатый опыт общения с революционерами, но я и раньше замечал, что все они напрочь лишены чувства юмора. Как будто вытравили в себе это чувство и дали обет не смеяться до победы их революции и установления всеобщего счастья. Какое, интересно, счастье могут установить такие люди? Счастья без веселья не бывает. А, может быть, и не вытравляли, может быть, они с рождения ущербные. Потому и идут в революцию. Уж больно серьезно они к ней относятся, забывая, что любое хорошее дело всегда сопровождается доброй шуткой и смехом. У народа бы, что ли, поучились, а то ходили-ходили да все зазря, главного-то и не поняли. Шутки шутками, а у меня расследование стоит, поэтому я сказал строго:

— Воля ваша, не хотите отвечать на вопросы здесь, будем разговаривать в части.

Фраза эта оказывает совершенно одинаковое действие на подозреваемых и благонадежных граждан, на либеральных деятелей, ратующих за соблюдение прав личности, и закоренелых злодеев. Революционеры тут не исключение, в чем я после ритуальных возгласов о полицейском произволе имел счастье убедиться.

Факт визита к князю Ш. Перовская поначалу отрицала, но более по привычке к запирательству на допросах. Потом признала и это, и то, что при уходе грозилась вернуться, не одна.

— С кем же и когда? — спросил я.

— Со мной, — подал голос Морозов, — а время должен был назначить князь на следующий день. Он из-за своей занятости всегда сам заранее назначал время.

— Так вы были знакомы с князем?

— Да, имел удовольствие дважды с ним беседовать.

— О революции? — сдерживая улыбку, спросил я.

— Скорее, о революциях, князь был прекрасным знатоком истории и все мои доводы разбивал историческими примерами. Он говорил настолько интересно, что я сам невольно увлекался и, забыв о цели своего визита, только слушал, лишь изредка позволяя себе вопросы. Поэтому Соня и хотела взять меня с собой, у нее разговоры с князем … не складывались.

— И о чем же вы говорили с князем, Софья Львовна? — я вновь обратился к Перовской.

— Я призывала князя отказаться от практики половинчатых реформ и перейти на сторону простого народа.

— Каких реформ, позвольте полюбопытствовать.

— Князь в своих поместьях завел школы для крестьянских детей, больницы, — принялся отвечать Морозов, — построил станции для всякого сельскохозяйственного инвентаря и машин, которые за мизерную плату давал в аренду крестьянам, покровительствовал ремеслам, имел несколько фабрик, так что крестьяне с его бывших земель никогда не ходили на заработки в столицы и крупные города, церкви новые строил, кабаки извел, — с усмешкой закончил он.

— По-моему, так очень здраво, — сказал я, — и крестьяне, полагаю, у него жили припеваючи. Зачем же от этого, по вашему выражению, отказываться?

— Это не решает главной задачи! — яростно вступила Перовская. — Более того, отвлекает крестьян от борьбы за общее дело!

Вот-те раз!

— А почему вы решили, что князь должен откликнуться на ваш призыв перейти на сторону простого народа? — с легкой иронией спросил я. — Князь и крестьянская революция — это, знаете ли, как-то…

— Вы забываете о князе Кропоткине! — воскликнула Перовская.

— Каюсь, запамятовал, такой редкий случай! — я хлопнул себя ладонью по лбу. — И все же повторю свой вопрос: что давало вам основание ожидать от князя сочувствия вашим идеям?

Внятного ответа я так и не получил.

* * *

Время приближалось к обеду. Я заехал на минуту в департамент, чтобы узнать, нет ли новых сведений по интересующему меня делу и не случилось ли в столице еще чего-нибудь чрезвычайного. Случилось.

— На Николаевской улице литератора избили, — бодро доложил дежурный, — так шмякнули по затылку, что тот свалился на мостовую и расшиб себе в кровь лицо. Нападавший и литератор задержаны и препровождены в ближайший участок.

«Ну, сейчас начнется, — с тоской подумал я, — во всех газетах! Все эти литераторы друг друга только что ножами не шпыняют, но стоит кого задеть, так все в общем вопле сливаются. Во всем, конечно, власти виноваты. Не пьяная драка, а непременно спланированное нападение с целью запугать прогрессиста и конституциалиста, тьфу, черт, что же за слово поганое, язык отказывается выговаривать! И количество статей по поводу каждой такой пьяной драки, нет, извините, „очередного свидетельства полицейского произвола“, уступает разве что числу сообщений об очередном покушении на государя императора».

— Так журналист или литератор? — с надеждой в голосе спросил я, подобные происшествия с журналистами, даже самыми заштатными, причиняют наибольшие неприятности, верно в народе говорят, мал клоп, да вонюч, это о них, о журналистах.

— Литератор, литератор, — с еще большей радостью затараторил дежурный, верно уловив мою мысль, — литератор Достоевский.

— В каком участке? — едва не взревел я.

— В тринадцатом.

В участке я с немалым удивлением увидел Григория Васильевича Кутузова, сидевшего на лавке под охраной двух дюжих городовых.

— Ты как здесь очутился? — строго спросил я его. — Тебе же приказано дома сидеть.

Старый слуга не удостоил меня ответом, только поднял глаза и зловещим, мрачным взглядом уставился куда-то мне за спину.

— Убивец! — проговорил он вдруг тихим, но ясным и отчетливым голосом.

— Кто убийца? — вскричал я.

— Да что вы… кто убийца? — эхом раздалось у меня за спиной.

Я резко обернулся и второй раз за день убедился, что краткие описания Кутузова дают исчерпывающую характеристику человеку. Я его сразу узнал, это был он, последний посетитель князя. Сидел на другой лавке, напротив Кутузова, утирая платком разбитое в кровь лицо. Действительно, как только что с каторги, пальтишко худое, башмаки разбитые, вот шапка, похоже, все же заячья.

— Известный литератор, Достоевский Федор Михайлович, — услужливо зашептал мне в ухо пристав, — проживают в Кузнечном переулке, дом пять.

— Ты убивец, — произнес между тем Кутузов еще раздельнее и внушительнее и как бы с улыбкой какого-то ненавистного торжества.

Тут с литератором произошло что-то странное, на лице его появилось выражение мистического ужаса, он вскочил с лавки и, прижав левой рукой шапку к груди, а правой отмахиваясь от какого-то страшного видения, стал боком продвигаться к дверям, но, не дойдя до дверей, завалился набок, на мгновение потеряв сознание. Его усадили на стул, поднесли какой-то надкусанный стакан, наполненный желтой водой, от которой он отказался.

— Что это, вы больны? — излишне резко спросил я его.

— Они и как протокол подписывали, так едва пером водили, — заметил письмоводитель.

— И давно вы больны? — продолжал напирать я. — Не со вчерашнего ли?..

Ответом мне был дикий взгляд, сродни кутузовскому.

Я видел, что человек не в себе, допрашивать его в этом состоянии и в этой обстановке было бесчеловечно, но и отпустить его на все четыре стороны я не мог. Поэтому я принял решение довести его в своей коляске до его дома, заодно, конечно, и проверить, а уж дальше действовать по обстоятельствам.

Квартира была на втором этаже. На звонок долго не отворяли дверь, я дернул шнурок второй раз, много настойчивее. Наконец, дверь отворила женщина с простым миловидным лицом, одетая так просто, что я поначалу принял ее за горничную или за няню. Но увидев разбитое лицо Достоевского, она заахала как жена.

— Не волнуйся, Аня, — неожиданно ласковым голосом сказал Достоевский, — случилось досадное недоразумение, слуга князя Ш., Григорий, я тебе о нем рассказывал, почему-то решил, что именно я убил его господина, и, увидев меня на улице, сильно ударил. В участке мне стало дурно, возможно, от духоты мне вдруг стало казаться, что все происходившее там уже случалось со мной раньше или я где-то читал об этом в точности до слова. Вот этот господин, — тут он повернулся ко мне, — извините, я не запомнил вашего имени, я очень плохо запоминаю имена…

— Начальник петербургской сыскной полиции Иван Дмитриевич Путилин, — поспешил представиться я.

— Так вот Иван Дмитриевич любезно предложил подвезти меня домой, — тут вдруг голос его стал резким и неприятным, заскрипев как несмазанное колесо, — вероятно, он имел какую-то тайную цель, возможно, он хочет меня допросить по какому-то совсем другому делу.

— Не волнуйся, Федя, тебе нельзя волноваться, — женщина подхватила его под руку и, оборотившись ко мне, — а вы пройдите в кабинет, если Федор Михайлович будет в состоянии, он чуть позже ответит на ваши вопросы.

Я вошел в указанную мне дверь. Я не ожидал увидеть столь неуютную и мрачную комнату. Правда, порядком и чистотой кабинет литератора не уступал моему собственному, но все было чрезвычайно бедно. «За эту мебель старьевщик даст рублей десять, да и заплачено было, верно, немногим больше, — подумал я, — да, похоже, литератор все же не из известных».

Я сам по недостатку времени романы не читал и литературный мир знал совсем плохо, но всегда считал, что литераторы, настоящие литераторы, властители, как говорится, умов, живут весьма неплохо. Слышал я за верное, что граф Толстой, не Дмитрий Андреевич, обер-прокурор Синода, а другой, получил за свой последний романчик 20 тысяч рублей, весьма недурно-с, мое десятилетнее жалованье! Доподлинно же знаю, что литераторы Благосветлов и Краевский выстроили себе в Петербурге дома, это, пожалуй, даже побольше будет.

В комнате пахло убийством. Я не утверждаю, что здесь произошло убийство, но оно явно здесь замышлялось, от этого в воздухе носились какие-то флюиды, которые я очень чутко улавливал, вы уж поверьте! Я как-то механически принялся обыскивать кабинет, начав с письменного стола. Посередине лежал лист бумаги, исписанный так густо, что невозможно было вставить еще хотя бы одно слово. Казалось, что на листе писали и сверху вниз, и снизу вверх, и еще были отдельные вставки, обведенные чертами и кружками. В углу пером был нарисован профиль какого-то мерзкого старика, нос крючком, кадык далеко выдается вперед, на голове какой-то пиратский платок. С краю стола лежал другой лист, большего размера, в виньетках и вензелях. «Петербургская Императорская Академия Наук достойнейшему Федору Михайловичу Достоевскому», — начал читать я. Так он еще и академик! Что ж, вслед за литераторами и академики низверглись в моем сознании с шаткого пьедестала.

За этим занятием меня застала супруга литератора, вошедшая в кабинет.

— Федор Михайлович неважно себя чувствует, — сказала она, — может быть, вы зайдете в другое время.

— Я подожду, — ответил я.

— Как вам будет угодно. Не желаете ли чего-нибудь?

— Если вас не затруднит, что-нибудь из произведений вашего супруга.

— Какое именно?

Черт дернул меня за язык! Неудобно получилось.

— Какое-нибудь по моей части, если есть, — смущаясь, выдавил я.

— У Федора Михайловича почти все произведения, как вы изволили выразиться, по вашей части, — в ее голосе вдруг прорезались неприятные мужнины интонации, — вот, скажем, «Записки из Мертвого дома», — сказала она, открывая ветхий шкап и вынимая оттуда тонкую книжонку, — это о его пребывании в остроге…

«А ведь действительно каторжник», — пронеслась мысль у меня в голове и непроизвольно вырвалась наружу:

— По какому обвинению?

— Федор Михайлович был присужден по делу петрашевцев к смертной казни, но на плацу, после гражданской казни ему заменили смертную казнь на десятилетнее заключение, — в голосе женщины чувствовалась, с одной стороны, какая-то непонятная мне гордость за мужа, с другой же стороны, обида, что кто-то смеет не знать о его подвигах.

О деле петрашевцев я был наслышан, политическое, не по моей части. Возможно, что-то такое я сказал вслух, потому что Достоевская убрала книжонку в шкап, вынула другую, много толще, и протянула ее мне.

— Надеюсь, эта удовлетворит ваше любопытство, — сказала она, — прошу меня извинить, вынуждена вас оставить на некоторое время, мне надо быть рядом с Федором Михайловичем.

Название у романа было многообещающим — «Преступление и наказание». Я пролистал книгу, задерживаясь на некоторых страницах. Я прекрасно помнил это дело — зверское убийство старухи-процентщицы полоумным студентом, отягощенное убийством ее сестры. Но с точки зрения расследования совершенно простое и даже скучное, именно поэтому я и не упомянул его в своих «Записках». А если бы упомянул, то уложился бы страниц в пять, и вышло бы, право, не хуже. Эка наворотил-то!

— Федор Михайлович прилег отдохнуть, но просил передать, что через полчаса встанет и будет в вашем полном распоряжении, — раздался голос Достоевской, неслышно возникшей на пороге кабинета.

В эти полчаса она, вспомнив об обязанностях хозяйки дома, занимала меня рассказом о каком-то лисьем салопе, насыщенном несусветными подробностями: сколько лет она мечтала о новом салопе, да что она носила раньше, да как они с мужем выбирали мех, да какой был фасон. Я уже начал клевать носом, когда она добралась до сути: салоп украли. Я немного встрепенулся. Далее Достоевская пересказала мне разговор в сыскной части, который дословно сохранился в моей памяти.

«Часто ли отыскиваются украденные вещи? — якобы спросила она у агента. — Это, сударыня, зависит, главным образом, от того, желает ли потерпевший получить обратно свою вещь или нет? — Я полагаю, что каждый желает. — Положим, что каждый, но один более заботится, другой — менее. Например, была произведена кража у князя Г. на пять тысяч рублей драгоценных вещей. Он прямо мне сказал: отыщите — десять процентов ваши. Ну, вещи и отыскались. Всякому агенту лестно знать, что его усиленные труды будут вознаграждены».

— Я ему еще дала пять рублей задатку за труды, потом еще пять, да семь за извозчика, но салоп так и не нашли, — закончила Достоевская свой рассказ.

— Гнусная клевета! — не сдержался я.

Я прекрасно помнил это дело, похищенные вещи князя Г. мы нашли все, за исключением какой-то табакерки, нашли по долгу службы-с, без всяких авансов. И какие десять процентов агенту?! Отличился тогда Алексеев, он и получил — от меня получил! — двадцать рублей наградных.

— Да как же клевета? — с изумлением и обидой сказала Достоевская. — Ведь это со мной случилось, я же не с чужих слов говорю.

Ну что ты с ней поделаешь! И вот из таких источников черпают литераторы сведения для своих «реалистических» романов!

После такой светской беседы появление самого господина литератора я встретил почти что с облегчением. Но он сам испортил впечатление, окинув меня исподлобья каким-то недобрым взглядом и ни к селу ни к городу пробормотав: «Не люблю полицию, ох, не люблю!» — он прошествовал к письменному столу, сел на стул и, придвинув к себе донельзя исписанный лист, стал что-то медленно писать. Я невольно подошел ближе и заглянул ему через плечо. Между неразборчивых строчек выделялись слова, написанные каллиграфическим почерком искусного министерского писца: слуга Григорий — Григорий Васильевич Кутузов.

— У меня в моем последнем романе есть слуга Григорий, — сказал вдруг Достоевский, не поднимая головы, — человек недалекий, но преданный, вот и пусть теперь будет не просто Григорием, а Григорием Васильевичем Кутузовым. И он получит такой же удар по голове, как я сегодня получил, и так же падет на землю с разбитым в кровь лицом. Нет! — воскликнул он вдруг, распаляясь, — я его так ударю, что вовсе пробью его глупую голову, пусть знает! Я велю подать чаю, — без всякого перехода сказал он, как-то враз успокоившись, и, выйдя из кабинета, вскоре вернулся с двумя стаканами крепкого, чуть мутноватого чая. — Рекомендую, острожный, вы такого, наверно, не пивали, — сказал он, ставя стакан передо мной, — очень мозги прочищает. Курите? Попробуйте моих, — он вынул из картонной коробки очень толстую гильзу и стал ее набивать при помощи лежавшей на столе вставочки, — я не люблю готовых, да так и вдвое дешевле.

Замечу, что во все время нашего разговора Достоевский беспрестанно курил, складывая выкуренные папиросы уже знакомым мне рядком. Табак был, как видно, из самых дешевых, у меня потом до вечера болела голова. Хотя, возможно, разболелась она от разговора, который вышел длинный и бестолковый. Достоевский на мои вопросы отвечал то угрюмо и односложно, то вдруг воодушевлялся и надолго уносился мыслью куда-то далеко в сторону. Прервать его не было никакой возможности. А интересовало меня всего два вопроса. Первый: как и почему Достоевский оказался тем вечером в доме князя Ш.? Второй: кто открыл окно?

Выяснилось, что Достоевский познакомился с князем прошлым летом, когда по пути в Оптину Пустынь проезжал мимо находившегося поблизости имения князя. Князь сам пригласил его и имел с ним долгую беседу, а две недели назад они встретились случайно уже здесь, в Петербурге.

— Где встретились? — спросил я.

— Во дворце.

Своим коротким ответом он потряс меня до глубины души.

— Вы бываете во дворце?! — воскликнул я.

— Его величество государь император изволил выразить пожелание, чтобы вы познакомились с их высочествами, — каким-то надутым голосом проговорил Достоевский, — это Арсеньев так говорил, воспитатель великих князей Сергея и Павла, он ко мне заезжал, — пояснил он и тут же вновь надулся, — его величество изволит высоко вас почитать и соизволил сказать, что вы могли бы оказать на них благотворнейшее влияние, — тут в глазах его загорелся недобрый огонек, — четыре года просидел на каторге, едва вернулся живым, а теперь оказывай благотворнейшее влияние! Что ж, поехал во дворец знакомиться с великими князьями, обедал с ними, ничего, приятные юноши, но обыкновенные. Нет, это в прошлом годе было, — пробормотал он, потирая лоб рукой, — со мной это случается, путаю, забываю («Удивительная забывчивость!» — подумал я). Да! В этот раз я встретился с князем Ш. в покоях княжны Долгорукой.

— Екатерины Михайловны? — осторожно уточнил я.

— Да, конечно, она же занимает сейчас апартаменты в бывшем кабинете императора Николая Павловича (тут последовало долгое описание впечатления, которое произвел на него вид кабинета его судьи, равно как и разные мысли бывшего каторжника о почившем императоре, которые я предпочту не приводить). Это всем известно, кроме разве что государыни императрицы. Князь Ш. находился там же, он давал урок старшему сыну государя, Георгию, он очень любил детей, как и я.

Я поспешил оставить скользкую тему и перевел разговор на личность самого князя. Не знаю, как удается господину Достоевскому описывать героев своих романов, я лично из его объяснений ничего не вынес. То князь Ш. выходил эдаким блаженным, обретающимся большую часть времени по монастырям, то вдруг деятелем, единственным, кто мог указать правильный путь России, то просветителем народа и покровителем наук, то глубоко верующим человеком, то великим человеколюбцем, то ярым сторонником военного объединения славянских земель под скипетром российского императора. Вещи несовместимые и для одного человека избыточные!

— Кто открыл окно? — нашел я, наконец, паузу для интересующего меня вопроса.

— Какое окно? — ошалело глядя на меня, переспросил Достоевский.

— В кабинете князя!

— А там было окно? Да, наверно, было, как же совсем без окон, — пробормотал Достоевский, что-то мучительно вспоминая, — нет, не помню. Я ничего не открывал.

* * *

Возможно, рассказу о встрече с литератором Достоевским я отвел излишне много места, несообразно весомости полученных от него сведений. Тогда я, конечно, кипел от раздражения — столько времени попусту потерял! Кто же мог подумать, что уже через год он приобретет какую-то невиданную славу, а еще через год на его похороны соберется не меньше народу, чем на последовавшие через месяц похороны злодейски убитого государя императора. Вот я и подумал, что мой рассказ может быть кому-нибудь интересен.

* * *

Я немного отвел душу в департаменте — в представленной адресным столом справке Достоевский Федор Михайлович числился проживающим по другому адресу. Пришлось бы нам побегать, если бы не счастливая случайность на Николаевской улице! К сожалению, более никаких сведений не поступало, мои агенты как сквозь землю провалились, а ведь прошло уже шестнадцать часов, как я спустил их со сворки. Но у меня было еще одно незавершенное дело. Я тяжело вздохнул, вынул из кармана высочайший чистый лист и, побуждая себя, прочитал: «…всем подданным империи, независимо от чина и звания, предписывается оказывать всяческое содействие…» Эх, была не была! Я приказал отвезти меня к Сенату.

Первого посетителя князя Ш. я по описанию слуги Григория узнал, как мне казалось, безошибочно — Константин Петрович Победоносцев, сенатор, член Государственного Совета, воспитатель старших сыновей государя императора, имевший на них огромное влияние, человек, который уже обладал немалой властью и которому многие, очень многие прочили главенствующее положение в будущее царствование. Если бы я тогда знал, насколько эти многие окажутся правы, я бы, пожалуй, не решился явиться к нему с допросом. Быть может, сыграла роль моя отставка и неизбежное удаление от великосветских сплетен. Как бы то ни было, я решился.

— Его превосходительство в Аничковом дворце, — сообщили мне в Сенате.

Раз настроившись, я уже никогда не отступал, поэтому я приказал отвезти меня во дворец наследника цесаревича. Победоносцев не заставил меня долго ожидать в приемной. После положенных приветствий и поздравлений с моим возвращением на службу Победоносцев неожиданно сам перешел к интересующему меня вопросу.

— Нижайше прошу вас, глубокоуважаемый Иван Дмитриевич, великодушно простить меня за то, что вынудил вас совершить эту поездку и сам не изыскал времени для визита в ваш департамент. Не удивляйтесь, — так он отреагировал на мою поднятую бровь, — я ведь законовед и прекрасно понимаю, какое значение для следствия имеют всякие мелочи, могущие пролить свет на обстоятельства дела. Дела, которое опечалило государя императора и обеспокоило представителей всех здоровых сил общества, искренне пекущихся о благополучии нашей державы. К сожалению, не могу сообщить вам ничего существенного, наша беседа с князем в тот роковой вечер касалась вопросов православия и места церкви в государстве. Князь Ш. был истинным поборником православия, и эта сторона его деятельности вызывала яростную ненависть к нему самых разных сил, враждебных нашей церкви.

— Каких сил? — удалось, наконец, вклиниться мне.

— Имя им легион, инородцы, евреи, мусульмане, католики, лютеране, армяне, баптисты, сатанисты, даже наши староверы. Но сам характер убийства, вся эта символика, распятие, звезда Давида, чаша с кровью, черный петух, выдвигают в число главных подозреваемых все же евреев…

Я тогда подумал, что о найденном пере черного петуха знали кроме меня только четыре человека — два следователя, врач да товарищ прокурора, в своем докладе высоким лицам я такие детали опускал. То, что Победоносцев посвящен в тайны следствия, меня нисколько не удивляло, интересовало меня лишь то, кто перенес сведения. Перебрав всех, я остановился на товарище прокурора. Задумавшись, я упустил нить рассуждений Победоносцева и несколько невежливо прервал его.

— К сожалению, вынужден разочаровать вас, ваше превосходительство, — сказал я, — по моему убеждению, никакого ритуального убийства не было и все перечисленное вами являлось лишь элементами непонятной мне пока мистификации.

— Что заставляет вас так думать? — спросил Победоносцев и тихо добавил: — Рассказывайте, я вас внимательнейше слушаю.

Это «рассказывайте» в его устах звучало как «покайся, сын мой», в нем слышалось и легкое понуждение, и скорбь о грехах человеческих, и готовность простить заблуждения. В противоположность тону глаза Победоносцева горели огнем. О, так только не называли этот знаменитый взгляд, и истовым, и магнетическим, и фанатичным, и пронизывающим, а я вам так скажу: прокурорский это был взгляд, истинно прокурорский!

Я изложил Победоносцеву свои соображения, особо напирая на нетронутость икон.

— Весьма тонкое наблюдение! — с легкой улыбкой сказал он. — Что ж, будем считать, что вы меня убедили. Значит, вы настаиваете на уголовной версии… — раздумчиво протянул он. — Не скрою, я несколько разочарован.

— Я не настаиваю на уголовной версии, — твердо сказал я, — на нее указывают улики.

— Улики! — воскликнул Победоносцев. — Детали, за которыми теряется целое! Деревья, за которыми не видят лес! Вот вы говорите, что строите своей вывод на уликах, идете от частностей к общему. А надобно-то наоборот! Как искусный художник, который видит будущую картину перед глазами, как писатель, который имеет в голове сложившуюся структуру романа, так что, приступая к работе, они лишь наполняют общий замысел необходимыми деталями.

— Да и вы, глубокоуважаемый Иван Дмитриевич, сами, возможно, того не подозревая, действуете именно так. Вы как никто знаете уголовный мир Петербурга, знаете повадки преступников, знаете их психологию, знаете их слабые стороны, знаете их ошибки, вы, наконец, знаете, где искать улики. Вы их ищите и — находите! В убийстве князя Ш. вы обнаружили уголовный след, честь вам и хвала. А занимайся следствием Третье отделение, так непременно нашелся бы след политический. Буде же я приступил к расследованию, то несомненно узрел бы происки сатанинских сил. И улики бы сыскались, убедительнейшие улики, никакой бы адвокат не подкопался! Что есть истина? — неожиданно закончил он, разведя руки в стороны и возведя очи горе.

— Истина в том, что есть только одна рука, которая нанесла злодейский удар, — твердо сказал я, — и я почитаю своей первейшей обязанностью сего преступника изловить и представить в суд достаточно доказательств, чтобы он понес заслуженное наказание. Что же до выяснения причин, толкнувших его на преступление, то это не моего ума дело, на это другие инстанции имеются. Нам такие размышления только вредят-с! — так, немного раздраженно, закончил я.

— Совершенно с вами согласен! — подхватил Победоносцев. — Преступил черту — понеси заслуженную кару в соответствии с законом. Неотвратимость наказания — основа истинного правосудия. Вот только немного осталось таких, как мы с вами, глубокоуважаемый Иван Дмитриевич, с нашими убеждениями и принципами. Большинство так называемого прогрессивного общества думает совсем по-другому, третируя нас даже не консерваторами, а неведомыми пещерными людьми. Что уж говорить, если это общество устраивает овацию террористке, на глазах у всех стреляющей в столичного градоначальника, а высокий суд выносит ей оправдательный приговор! И тать, убивающий ночью безвинного человека ради нескольких копеек, уже не преступник, а жертва, жертва социальных условий. Не он виноват, а общество, которое не обеспечило ему пропитания, образования и крыши над головой. Договорились уже до коллективной вины, подвели под это идейную базу, произвольно трактуя тексты из Священного писания, и призывают к всеобщему покаянию. Судить предлагают не истинного преступника, рука которого, по вашему сугубо точному выражению, нанесла злодейский удар, а общество, вот так вот выхватить первого попавшегося человека из общества и пригвоздить его к позорному столбу. И такое сейчас умонастроение в обществе, что этот человек, пожалуй, действительно покается и скажет: я убил. И улики сыщутся, убедительнейшие улики! И свидетели, самые благонамеренные люди, из его же ближайших приятелей!

— Это как же-с? — пробормотал я. Признаюсь, в тот момент я перестал что-либо понимать.

— Вот и я недоумеваю, — согласно кивнул головой Победоносцев, — о коллективной вине не я сейчас придумал, это из статьи одного студента. Занимательная статья! Ее с равным восторгом приняли и церковники, и прогрессисты, и славянофилы, и западники. Приказал я доставить ко мне этого студиоза, поговорил с ним по душам. Весьма неглуп, хотя и не образован. И знаете, что он мне заявил в конце: шутка это была, игра ума! Хотел я приказать высечь его по старой памяти да убоялся судьбы Федора Федоровича Трепова. Следуя новым веяниям, лишь пожурил слегка, по-отечески и определил на службу, в одно из ведомств. А к чему такие игры ума приводят, вы и сами слышали. Я ведь тоже люблю иногда на досуге пофантазировать. И сам, поверьте, удивляюсь, сколь часто эти фантазии претворяются в жизнь.

— К сожалению, я не имею ни досуга, ни склонности к фантазиям, — сказал я, — меня занимают не отвлеченные теории, а, конкретно сейчас, расследование убийства князя Ш. И вот что меня удивляет больше всего: государь император опечален, представители всех здоровых сил общества обеспокоены, весь сегодняшний день из самых разных уст несутся дифирамбы в адрес покойного князя, вот только я один никогда до вчерашнего дня ничего не слышал о князьях Ш. Умоляю, ваше превосходительство, просветите!

И тут, еще до всех слов, я вдруг почувствовал в собеседнике какую-то нервозность, неуверенность, замешательство. Не знаю, как мне удалось это определить, но на допросах, которых я провел бесчисленное множество, такое случалось нередко, иногда при самом пустяшном вопросе. Тут-то и начинаешь бить в эту точку, бывает, и час бьешь, и два, и три, но в конце концов добиваешься решительного признания.

— Князья Ш. — род очень старинный, Рюриковичи, — осторожно начал Победоносцев. — Не обширный. Насколько мне известно, осталась только одна ветвь, которую возглавлял покойный князь. Так случилось, что представители этого рода никогда не служили, ни по военной части, ни по штатской, даже во времена, предшествовавшие Указу о вольностях дворянству, и в столицах не жили, проводя время в своих поместьях, весьма обширных. Была у мужчин этого рода одна странная черта: стоило им перевалить тридцатилетний рубеж, как на них нападала жажда общественной деятельности, они вдруг начинали носиться с какими-то идеями и, как правило, вскоре погибали, неизъяснимым образом.

— Какого сорта были эти идеи?

— Ничего оригинального. Вызывали тени прошлого.

— Спиритизмом увлекались?

— Помилуй Господи, никогда! Скажу по-другому: воскрешали мертвых, давно умерших предков.

— Как же такое возможно? — вскричал я, уже ничего не понимая. — Это как — Лазарь, иди вон!

— Глубокоуважаемый Иван Дмитриевич, нельзя же понимать все так прямолинейно! Я выражался иносказательно, фигурально. Пусть будет так: они продавали идеи старые, но в новой обертке.

— И с какой идеей прибыл в Петербург последний князь Ш.? — спросил я, успокаиваясь.

— В последние два года он увлекался идеей панславизма… — Победоносцев замолчал.

— Как многие, — сказал я, — но никто пока не погиб, неизъяснимым образом.

— Да, никто пока не погиб, — сказал Победоносцев, вставая, — надеюсь, я ответил на все ваши вопросы.

На первый взгляд, разговор с Победоносцевым ничего не дал, ни одной зацепки, ни одной новой детали, но я чувствовал, что общая картина, по-прежнему нечеткая, претерпела у меня в голове существенные изменения.

* * *

Подъезжая к департаменту, я заметил в ближайшей подворотне знакомую фигуру — Ферапонт Алексеев.

— Где тебя черти носили? — недовольно спросил я, остановив коляску и подозвав агента к себе.

— Так ведь они ж в ночную работают, ваше высокородие! — взял обиженный тон Алексеев. — А как кабаки открываются, так пьянствуют, а потом отсыпаются незнамо где. А типографий-то пять! Все ноги сбил! Да и здесь уж, почитайте, с обеда! Но вы, как приехали, меня заметить не соизволили, а потом сразу выбежали и умчались, как на пожар.

— Что нашел? — прервал я его излияния.

— Человек был один и тот же, — бодро начал доклад Алексеев, — приезжал, судя по всему, на собственном выезде, городские сани, кузов светлый, под орех, полозья и копылья тонкие, металлические, лошадь гнедая, все самое обыкновенное. Подзывал метранпажа, протягивал конверт, просил срочно передать редактору, вручал трешницу на чай и был таков. Одет: шинель, меховая фуражка, ботинки с калошами, обыкновенно одет. Роста среднего, лица никто толком описать не смог, обыкновенное лицо.

— Не военный?

— Нет, тут все единодушны. Говорят, интеллигентного сословия.

Плохо, в громадном Петербурге и так-то трудно найти человека только по наружным приметам, что уж говорить об интеллигентном сословии, где все более или менее похожи друг на друга.

— Хотя бы с бородой?

— Нет, бакенбарды, усы, как у государя императора, я же говорю-с, внешность самая обыкновенная.

Плохо, что без бороды, подумал я. По крайней мере, сразу бы стало ясно, с кем мы имеем дело. Все наши вольнодумцы носят бороды как символ принадлежности к некоему тайному обществу, им так легче узнавать друг друга. Еще и знаки всякие тайные имеют, не такие, как у масонов, нет чтобы пальцы сложить особым образом, или ладошку ногтем пощекотать, или, как бы задумавшись, начертать перстом некую фигуру, эти же, молча и насупившись, вскидывают руку вверх в каком-то неестественном жесте, так что половина прохожих начинает недоуменно оглядываться. Но борода все же надежнее, она всегда на лице.

Бакенбарды и усы выдают благонамеренного человека, состоящего на государственной службе. С другой стороны, как благонамеренный человек мог запутаться в этом деле? Правильно, никак, благонамеренные люди по ночам спят, а не разъезжают по типографиям с заметками сомнительного содержания и не раскидываются радужными бумажками и трешницами на чай. Засим большую часть интеллигентного сословия, всяких профессоров, докторов, инженеров, казначеев и прочих, исключаем. Остаются чиновники.

В каких ведомствах у нас служат чиновники, которых типографские служащие могут принять за интеллигента? Первым на ум почему-то пришло Третье отделение, выправка у них никакая и если их переодеть в штатское… Вторым, естественно, вспомнилось министерство просвещения, но стоило мне представить строгий лик всесильного министра просвещения и по совместительству обер-прокурора Священного Синода графа Дмитрия Андреевича Толстого, перед которым в те годы бледнел сам Победоносцев, как мне сразу расхотелось продолжать изыскания.

— Не найдем-с, — тихо сказал Алексеев, как будто уловив мою мысль.

Москва, 6 мая 2005 года, час ночи

«Да, жили же люди! — подумал Северин, закрывая книгу. — С кем общались! Эх, Иван Дмитрич, Иван Дмитрич, счастья вы своего не понимали! Мне бы таких свидетелей! Это ж надо, с Достоевским — запросто. С нынешними-то не то что общаться, читать не хочется. Да, жаль, что невозможно воскресить умерших, не всех, конечно, но некоторых. Вот так потолковать с Федором Михайловичем о русской душе, о загнивании и скорой смерти Запада, даже и о засилье жидов, а для веселья с Александром Сергеевичем поужинать в „Яре“, зайти хоть на четверть часа. Или Победоносцева возьмем. Не в смысле воскрешения, а с точки зрения общения. Нынешние государственные деятели против него жидковаты, по масштабу личности и вообще, — Северин припомнил тех, с кем ему довелось встречаться, — нет, этих в будущие мемуары не вставишь, о них не то что через сто двадцать пять лет никто знать не будет, а даже через двадцать пять. Да какие двадцать пять, к лету 2008-го забудут!

А почему бы, кстати, и Победоносцева не воскресить? Интересный был бы сюжетец. Он бы, наверно, ко двору пришелся. Впрочем, не пришелся бы, там и без него тесно. Он бы в оппозицию ушел, патриотическую, проповедовал бы с крестом в руках патриархальные, то есть коммунистические ценности, призывался бы к изгнанию инородцев и одновременно к восстановлению империи, Советского Союза в многонациональной цельности, это, как мы видим, прекрасно сочетается.

Вот кого воскрешать не будем, так это террористов. Они сами рождаются, как вши, от грязи. Но ведь и тут Путилину повезло! Воспитанные люди, лица славянской национальности, с университетскими дипломами, опять же благородные, против женщин и детей не воевали, стреляли в губернаторов и градоначальников, бомбы метали в великих князей и государя императора. Не достохвально, конечно, не наш это метод, но понять можно, иной раз рука сама тянется к пи…» — на этой светлой мысли Северин погрузился в сон.

Глава 12

Практическая магия

Москва, 6 мая 2005 года

10 часов утра

Когда Максим заговорил о Каменецком, Северину потребовалось некоторое время, чтобы сосредоточиться. Слишком сильно раскачался в последние дни маятник, от лучезарного бессмертного будущего с его космическими кораблями, несущими богоподобных людей, до первых веков христианства с ослятями, влачащими на своих спинах философов и святых, имея при этом положением равновесия вторую половину века девятнадцатого с воскресшим Сократом, таинственными князьями, грешными, суетными людьми и начальником петербургской сыскной полиции, без устали снующим в карете по улицам столицы великой империи. Титаническими усилиями Северин сдвинул ось времени и въехал в настоящее.

— Так, еще раз, с начала, — приказал он Максиму.

Молодой опер, восприняв это как знак благожелательного интереса начальства, с еще большей бодростью повторно доложил о результатах проведенного им по собственной инициативе расследования. Выведя из вчерашних разговоров и действий Северина, что тот по какой-то причине взялся за разработку Каменецкого, Максим решил заняться финансовыми делами вездесущего олигарха. Если честно, то побудило его к этому отсутствие других, более интересных и важных дел, кроме того, ему было любопытно, насколько информативна некая база данных, о которой много говорили в последние месяцы и которая по счастливой случайности именно в этот день оказалась у него в руках. Северин не преминул уцепиться за это.

— Где достал? — спросил он.

— Подумаешь, бином Ньютона! Три сотни баксов на любом углу, — ответил Максим, — для постоянных покупателей большие скидки.

— Только не надо говорить мне, что ты заплатил хотя бы доллар за базу данных Центробанка, — скривился Северин, — даже я бы не заплатил, за ненадобностью.

— Зачем платить? — согласился Максим. — Но наши экономисты вчера накрыли фирму, которая торговала оптом этими дисками. Десять коробок вещдоков! Зачем так много? Вот они одну коробку растребушили и раздали своим.

— Старая? — уточнил Северин.

— Какой! — воскликнул Максим. — Свежак!

Это уже ни в какие ворота не лезло. Утечка базы данных Центробанка вызвала в свое время большой скандал. Это Северину было безразлично, когда и сколько заплатила фирма А фирме Б, но наверняка были люди, которые только за одну такую строчку готовы были выложить сумму, многократно превышающую вышеозначенные три сотни, а таких строчек в этой базе было бесчисленное множество, точнее говоря, ровно столько, сколько платежей прошло через Центробанк в один из месяцев в конце прошлого года.

И не в том даже дело, что псу под хвост пошла банковская тайна, для власти она никогда не была тайной, но заинтересованным лицам открылись финансовые схемы самой власти, весь отлаженный, хорошо смазанный механизм сливов, наездов и откатов лежал как на блюдечке, шурша приводными ремнями и поблескивая валами и шестеренками. Стерпеть такого власть не могла, тем более что сразу стало ясно, что это не происки хакеров, а выброс изнутри. Последовали громогласные запросы и грозные постановления, в Центробанк нагрянула высочайшая следственная комиссия, перекрыли все выходы, казалось, что не только мышь, байт информации на волю без разрешения не проскочит, и вот на тебе! Какой конфуз!

— Ну и что тебе с этой базы? — спросил Северин. — Ты же в финансах ни в зуб ногой.

— Так уж и ни в зуб! — ответил Максим. — Чай, в финансах у нас все понимают, не хуже Кудрина, даже последняя бабка, торгующая семечками у рынка. Не понимали, давно бы перемерли от голода. Да и чего тут понимать?! Вы же недаром списочек всех компаний Каменецкого запросили и как бы ненароком мне подсунули, я просто взял и посмотрел, как деньги ходят, какими кружными путями, где оседают. Тут и ребенку ясно — уводит бабки господин Каменецкий. Хочет делать ноги, рвать когти. Или страхуется, что весьма предусмотрительно в свете последних событий с ЮКОСом и подозрительно участившимися нападками лично на господина Каменецкого некоторых депутатов Госдумы. Он даже счет своего благотворительного фонда, который вроде как не должны трогать, и то истощил почти полностью.

— Да, знаю, кинул университету шубу с барского плеча, — сказал Северин.

— Нет, — протянул Максим, помахивая пальцем, — университету он кинул кость, а шубу для своих плеч приберег, отправив для сохранности за границу. Двумя переводами по пять миллионов фунтов, английских, в адрес английской же фирмы Resurrection Company Ltd на острове Мэн. Десять миллионов — неслабая шубка!

— Извини, я что-то не очень разбираю нижегородский акцент, — сказал Северин, — напиши, пожалуйста, название фирмы, печатными буквами.

— У меня акцент не нижегородский, — немного обиженно сказал Максим, — а самый настоящий египетский, наша англичанка в школе работала там переводчицей на строительстве какой-то плотины.

— Лучше бы Суэцкого канала, там хотя бы англичане были, — проворчал Северин, — ты пиши, пиши.

Он долго, наморщив лоб, смотрел на написанное слово, на память ничего не приходило.

— Выкапывание трупов это означает, могли бы сразу спросить, — обида продолжала звучать в голове Максима, — самое то название для тайной заначки.

— Да, англичане оценят, — согласился Северин, — у них у каждой семьи свой скелет в шкафу.

— Это как? — обескураженно спросил Максим.

— Это метафора, — пояснил Северин, — так же как, подозреваю, и твое выкапывание трупов. Десять миллионов, говоришь. Ну-ну. Это мы сейчас проверим.

Он достал ежедневник, нашел нужный номер телефона, придвинул к себе аппарат и … отодвинул. Потому что в кабинет вошел Сечной Александр Борисович, следователь-надзиратель.

— Пламенный привет коллегам! — возвестил он с порога. — Как успехи?

«Принесла же тебя нелегкая!» — подумал Северин и сказал, расплываясь в улыбке:

— Какие у нас успехи? Без вашей помощи!

— Личность убитого установили? — принял деловой тон Сечной.

— Мы личность убитого установили? — повернулся Северин к Максиму.

— Никак нет, товарищ майор! — отчеканил тот.

— Плохо, товарищ старший лейтенант, — строго сказал Северин, — надо больше работать, не задницу в кабинете просиживать, а бегать, искать, землю носом рыть, инициативу проявлять!

— Так точно! — воскликнул Максим, не двигаясь с места.

Сечной тоже развалился на стуле и не выказывал ни малейшего намерения бежать по делам. Не помогали ни прозрачные намеки, ни рассказ о некоторых добытых следствием данных, коим Северин надеялся откупиться от назойливого присутствия, ни прямая взятка в виде заветного компакт-диска с базой данных Центробанка, которую вручил Сечному Максим, беззвучно просигналив губами: я еще достану! Пришлось Северину вернуться к намеченному ранее. Тяжело вздохнув, он вновь придвинул к себе телефон и принялся накручивать диск.

— Музей Николая Федоровича Федорова, добрый день, — раздался знакомый голос.

— День добрый, божественная Юлия, — заворковал Северин, — это майор Северин, имел счастье вчера посещать вас. Все хорошо? Никаких происшествий, никаких таинственных незнакомцев?

— Вашими молитвами!

— Рад слышать! А у меня к вам есть один вопрос. Вчера вы упомянули, что у некоего деятеля, чьим именем я не хочу осквернять свой язык и оскорблять ваш слух, имеются представительства за рубежом. Вы, случайно, не знаете их названия?

— Компания «Воскрешение», Resurrection, в Америке — инкорпорэйтед, в Англии — Лтд, в Германии — ГмбХ.

— Извините, ГмбХ — это что?

— То же, что и Лтд, общество с ограниченной ответственностью.

— Компания по воскрешению умерших с ограниченной ответственностью — весьма остроумно, — рассмеялся Северин.

— Не вижу ничего смешного, — сухо сказала Юлия, — это попрание святого идеала!

— Конечно, конечно, — поспешил согласиться Северин в такт гудкам в телефонной трубке.

«Интересно получается, — подумал он, — третья ниточка к этому Погребняку тянется. Первая — от Алексея Никонова, который находился на месте преступления и сам чуть было не стал очередной жертвой. Вторая — от Бориса Яковлевича Каменецкого, олигарха, обеспокоенного сохранением не столько своих капиталов, сколько своей жизни, человека, который тоже, несомненно, был в доме, где произошло преступление, и который за здорово живешь отвалил Погребняку десять фунтов лимонов, то есть, конечно, десять миллионов фунтов стерлингов. Третья — от музея Федорова. Пусть самого Погребняка там не было, а ниточка-то есть, есть ниточка!

Вот только что могло свести вместе таких разных людей, как рецидивист Никонов, бизнесмен Каменецкий и народный целитель Погребняк? Москаль, еврей и предположительно хохол, происхождение — разное, образование — разное, родственники — маловероятно, не сидели же они вместе, право! Хотя чего только в жизни не бывает. Надо будет поручить Максиму покопаться».

— Мне кажется, что пришла пора встретиться с господином Погребняком Юрием Павловичем, — подвел Северин итог своим размышлениям.

— На каком основании? — поинтересовался Сечной.

— Это для вызова на допрос или для обыска нужны основания, а я хочу с ним просто поговорить, для начала.

— Пошлет! — уверенно воскликнул Максим.

— Может быть, пошлет, а может быть, и не пошлет. Он же, как уверяют, ясновидящий, так что должен знать, что оснований для следственных действий у нас более чем достаточно. Вот, заодно, и проверим.

— Тогда и я с вами, — встрял Сечной, — чтобы все было чисто, по закону, и вообще на всякий случай.

— Как вам будет угодно, — милостиво согласился Северин, — а ты, Максим, залезь в Интернет, посмотри на Погребняка, наверняка у него есть какой-нибудь официальный офис.

— Пойду, предупрежу, что задержусь, — сказал Сечной, выходя из кабинета.

Ссылок на Погребняка оказалось безумно много, десятки тысяч, Северин в таких ситуациях всегда терялся, но Максим достаточно быстро отыскал нужные координаты. Еще минут десять ушло на то, чтобы дозвониться по указанному номеру и пробиться через двойной кордон секретарш. Наконец в трубке раздался нежный женский голос:

— Приемная академика Погребняка!

— Добрый день! Вас беспокоят из Московского уголовного розыска. Старший оперуполномоченный майор Северин, — в третий уже раз повторил Северин, — я хотел бы встретиться с Юрием Павловичем.

— Извините, но Юрий Павлович принимает только по предварительной записи. Очередь расписана на три месяца вперед, — в голосе девушки отсутствовали эмоции, которые обычно возбуждаются при упоминании о МУРе, в какой-то момент даже показалось, что это работает автоответчик.

— А вы, девушка, поинтересуйтесь все же у патрона, — Северин немедленно решил проверить предположение.

— Но я не могу, у Юрия Павловича посетитель, я сейчас посмотрю в журнале, возможно, мне удастся выкроить для вас минут десять на следующей неделе.

«Не автоответчик», — констатировал Северин, вслушиваясь в шелест страниц.

— Извините, как вы сказали? Северин? — раздался несколько растерянный голос секретарши. — Е.Н.?

— Да, Евгений Николаевич, хотя этого я вам не говорил, — ответил Северин.

— Но ведь вы записаны на сегодня, на четырнадцать ноль-ноль. И с вами еще господин Сечной, А.Б. Ну и шуточки у вас в МУРе! — возмущенно воскликнула девушка. — Или не в МУРе?! — возмущение сменилось подозрением.

— МУР, МУР! — рассмеялся Северин и повесил трубку.

2 часа дня

Офис Погребняка располагался на Большой Ордынке. Ехать на двух машинах было странно, кинули на пальцах, водить выпало Сечному. Северин пережил кошмарные полчаса, как всегда в тех редких случаях, когда он оказывался на месте пассажира. Как вообще люди ездят по Москве?! И разве так можно ездить?! С чувством облегчением он выбрался, наконец, из машины и принялся рассматривать старый особняк. Впрочем, старыми в нем были только стены. Да и то вряд ли, подумал Северин, скользя взглядом по серому мрамору крыльца, высоким дубовым дверям, свежей лепнине стен, округлым деревянным рамам окон. Картину новодела завершали камеры наружного наблюдения по углам особняка и три тарелки спутникового телевидения на крыше.

— Неплохо устроился, — протянул Северин.

— Сколько раз здесь проезжал, думал, что посольство, — согласно кивнул Сечной.

— При посольстве была бы милицейская будка, — наставительно сказал Северин и стал подниматься по ступеням крыльца.

Их ждали, разве что не расстелили красную ковровую дорожку от входа до кабинета божества на втором этаже. Две девушки, похожих как два шнурка от ботинок, распахнули перед ними тяжелые створки дверей.

— Юрий Павлович ждет вас, — проворковали они в унисон.

— Великодушно прошу извинить меня, но с пробкой на Большом Каменном даже я ничего не могу поделать, — раздался хорошо модулированный голос, который трудно было не узнать, голос с кассеты.

Академик и народный целитель оказался молодым человеком, лет тридцати пяти. Был он выше среднего роста и гладким, по верному замечанию хранительницы музея, но эта гладкость служила скорее провозвестницей будущей дородности, сейчас же, если и было у академика несколько лишних килограммов, то они скрадывались прекрасно пошитым двубортным пиджаком, серым с едва заметной искрой. Так же глубокие залысины обещали в будущем взять в клещи и раздавить пышную шевелюру, но пока золотистые волосы струились крупными волнами к затылку, открывая высокий, чистый лоб. Цвет волос гармонировал с ровным, редким для этого времени года загаром лица, глаза — с пиджаком, даже искорки были одинаковыми.

Погребняк вообще выглядел весьма представительно и импозантно, признал Северин, но все же на преуспевающего бизнесмена не походил, тут Юлия ошиблась, возможно, из-за недостатка опыта общения с ними. Случается, что и у них в глазах светится ум, но ум это какой-то другой, такой, который нужен для их коммерческих дел, и улыбка у них бывает широкой, наглой, хищной, какой угодно, только не такой, тонкой и немного ироничной.

— Погребняк Юрий Павлович, — сказал академик, протягивая руку.

— Северин Евгений Николаевич, — отвечая рукопожатием.

Рука у академика была сильная и наэлектризованная, Северина даже немного тряхнуло, как в школе, когда в кабинете физики он хватался за провода динамо-машины, а Балоба, друг любезный, принимался крутить ручку.

— Располагайтесь! — Погребняк широким жестом указал на два кресла, стоявшие около высокого журнального столика.

Кресла вызывали ассоциацию с именем Людовик, на месте порядкового номера зиял пробел образования, несмотря на это, Северин с удовольствием ощутил удобство сделанной для людей вещи. К некоторому его удивлению Погребняк опустился во второе кресло, бросив небрежно через плечо:

— А вы, господин Сечной, присядьте на кушетку, вам оттуда будет хорошо все слышно. Вы ведь здесь для надзора и вообще, на всякий случай, не так ли?

За спиной Северина раздалось недовольное сопение.

— Чай? Кофе? — с любезной улыбкой продолжал Погребняк и тут же, чуть повысив голос: — Катрина, пожалуйста, каппучино, эспрессо и черный чай с лимоном.

Через мгновение на пороге кабинета возникла девушка-шнурок с подносом в руках, на котором курились две небольшие чашки с кофе и одна побольше, с чаем, и стояли блюдца с кусками сахара и лимоном. Каппучино предназначалось Погребняку, эспрессо Северину, Сечному достался чай. «Вероятность — процентов восемьдесят, — подумал Северин, прикинув, что среди его знакомых кофе не пьет каждый пятый, — если бы я вдруг предпочел чай, то виноватой оказалась бы секретарша. Эффект был бы уже не тот, но в целом беспроигрышный трюк».

Он маленькими глотками пил горячий кофе и не таясь осматривал кабинет. Стены все-таки были старыми, такие высокие потолки делали только в позапрошлом веке, и камин остался от тех еще времен, судя по тому, как он вдавался в стену, а не смотрелся пришлепкой. И изразцы оттуда же, вряд ли сейчас составляют композицию из сцен Страшного суда, разве что по очень специальному заказу. Кованая люстра, свисавшая на двухметровой цепи, тоже, вполне вероятно, была старой, хотя идущие по ободу подсвечники могли быть и современной стилизацией, в любом случае, смотрелась она в этом кабинете не очень уместно, ей бы больше подошло обрамление из толстых закопченных балок в каком-нибудь старинном рыцарском замке.

Два книжных шкафа были забиты книгами, роскошные, блиставшие золотом переплеты перемежались дешевыми бумажными, по крайней мере, не бутафория. В углу висела старинная икона, золотой оклад скрывал темный лик, разглядеть который нисколько не помогала теплящаяся снизу лампадка. Тут же рядом католическое распятие и написанная маслом картина, изображавшая европейского, судя по одеждам, святого, он шествовал по дороге, неся в вытянутых руках свою отрубленную голову, глаза на голове были широко открыты и с грустью взирали на укороченное тело.

Но истинный иконостас был рядом. Собственно, иконостасов было два, одна стена была плотно увешана различными дипломами, другая — фотографическими изображениями Погребняка, фоном ему служили различные люди, большинство из них — легко узнаваемые даже на таком расстоянии. Коллекция постоянно пополнялась, на это указывал свободный крючок, ввинченный в стену. Экспонат лежал почти под рукой у Северина, на журнальном столике, обрамленный в скромную буковую рамку, побитое неизвестной болезнью лицо украинского президента удачно подчеркивало пышущий здоровьем лик народного академика, внизу шла надпись «С благодарностью за помощь» и размашистая подпись, тут же и дата — 2 мая 2005 года. «Алиби. Вот так сразу!» — усмехнулся Северин.

Оставался большой письменный стол красного дерева, выдвинутый от окон далеко вглубь кабинета. Северин с интересом и, скорее всего, не без пользы порылся бы в нем, но пришлось удовольствоваться наружным осмотром. На углу стола высилась стопка книг, золотые обрезы которых странно сочетались с белесыми обертками из кальки, так школьники раньше оборачивали учебники. Посередине лежал раскрытый толстый фолиант, вероятно, Погребняк изучал его перед их приходом. Фолиант наполовину загораживал большой чернильный прибор, изображавший какой-то храм или монастырь, тут Северин пасовал. Остальные предметы на столе были явной бутафорией, то есть человеческий череп, старинная астролябия и огромный, с голову, кристалл горного хрусталя были, скорее всего, натуральными, но стояли несомненно для антуража. Хотя… Демонстрация ясновидения или какой-нибудь подобный трюк вполне могли входить в программу первого знакомства.

— И что, работает? — спросил Северин, показывая рукой на кристалл.

— Магический кристалл? Конечно, работает, — с улыбкой ответил Погребняк, — стал бы я иначе на столе его держать! Блестит, читать мешает. Если в ходе нашего разговора возникнет какой-нибудь серьезный вопрос, я покажу его действие, а попусту его энергию расходовать — это баловство. Давайте сразу перейдем к делу. Не спрашиваю, с чем вы пришли, знаю, спрашиваю, с чего начнем?

— Начнем мы все же с того, что вам и так прекрасно известно, — с легким поклоном сказал Северин, — пришли мы сюда исключительно за консультацией. Дело в том, что в ходе одного расследования, о деталях которого я по понятным причинам не могу распространяться, мы столкнулись со странными фактами, которые поставили наших экспертов в тупик. Знающие люди посоветовали обратиться к вам, как к единственному специалисту в этой области. Даже сейчас, приступая к описанию этих фактов, я испытываю некоторое замешательство, настолько они противоречат здравому смыслу. Я искренне опасаюсь, что вы примете меня если не за сумасшедшего, то, скажем так, за неадекватного человека. Видите ли, все факты указывают на то, что мы столкнулись с воскрешением человека из мертвых.

Так Северин вступил в игру. Он не собирался раскрывать Погребняку обстоятельства дела, несмотря на сильные подозрения, что эти обстоятельства ему и так прекрасно известны. Более того, он нарочито искажал картину, пусть Погребняк думает, что у глупого следователя голова пошла кругом. Северин не имел ничего против даже того, что академик разгадает его игру, ведь он непременно в нее ввяжется, повинуясь исконно мужской тяге к соперничеству и противоборству, а там уж кто кого.

— Чушь! Шарлатанство! — прервал его Погребняк.

— Даже так? — изумился Северин. — А мне говорили, что вы сами занимаетесь опытами в этом направлении.

— Я не занимаюсь опытами, как вы выразились, в этом направлении. Время опытов давно прошло! Я иногда и, надо сказать, весьма неохотно занимаюсь практической работой по воскрешению умерших. Но все эти случаи строго задокументированы и, уверяю вас, ни один из них не сопровождался обстоятельствами, могущими привлечь внимание уголовного розыска. Другое дело, что сейчас развелось много шарлатанов, которые уверяют легковерных людей, что они тоже обладают секретом воскрешения умерших. Да нет никакого особого секрета, нужна сила, а сила эта есть в настоящее время только у меня. Поэтому я уверенно заявляю вам, что вы столкнулись с мистификацией, более или менее умелой, какого шарлатана. Если хотите, я дам вам на них базу данных, там больше ста имен, потрясите их хорошенько, а то спасу никакого нет, святую идею дискредитируют, человечество вам за это спасибо скажет, заодно, скорее всего, и вашего шутника найдете.

— Премного благодарен! Не премину воспользоваться! И советом, и базой данных, я, знаете ли, обожаю базы данных, — расплылся в улыбке Северин, — а пока не поможете ли в мелком частном вопросе: у этого якобы воскрешенного была обнаружена записка с некой последовательностью цифр, есть основания полагать, что они непосредственно связаны с воскрешением, — он вынул из кармана ручку и вывел на салфетке цифры 812199258, — вот, если и напутал, то в какой-нибудь одной-двух, но ведь это не суть важно, не так ли?

— Не ожидал от вас, Евгений Николаевич, такого легкомыслия, — покачал головой Погребняк, — важны ли одна-две цифры?! Еще как важны! Вот я недавно читал о новом кодовом замке. Если вы набираете код правильно, дверь открывается. Если вы ошиблись в одной цифре, вам предоставляется вторая попытка. Но если вы ошиблись в двух цифрах или ошиблись при повторном наборе, то из замка вырывается струя парализующего газа, и вы падаете на пол, терпеливо ожидая приезда полиции. А ведь тут речь идет не о двери, а об организме человека, тут поистине вопрос жизни и смерти. Ведь каждому заболеванию соответствует своя цифровая комбинация, это уже сотни лет известно!

— Нумерология, — тихо сказал Северин.

— Приятно иметь дело с интеллигентным человеком! — воскликнул Погребняк. — Итак, раньше при нумерологическом анализе огромного количества людей было установлено, что получающиеся при определенной методике расчета ряды цифр позволяют почти со стопроцентной вероятностью предсказывать, какой болезнью болеет или заболеет в будущем человек. Я подошел к проблеме с другой стороны. Оказалось, что действительно существует однозначная связь между определенной болезнью и цифровой комбинацией, но на болезнь указывает не комбинация, а ее отсутствие или искажение. Каждый человек несет в себе числовой код, допускаю, что он включен в структуру дезоксирибонуклеиновой кислоты…

— ДНК, — вырвалось у Северина откликом на некое приятное воспоминание.

— Именно! В этом коде огромный блок ответственен за здоровье человека, каждый кирпичик обеспечивает ему защиту от определенной болезни, возводя вокруг человека непроницаемую стену, что-то вроде иммунитета, но более высокого уровня. Мне удалось расшифровать этот код, титаническая работа! Вы только представьте себе, геном человека расшифровывали сотни тысяч ученых в тысячах лабораторий по всему миру в течение десятка лет, и то их ошибкам несть числа, а я все делал один и сделал однозначно!

— Идем дальше. Понятно, что любой сбой в коде, в этой самой одной единственной цифре, вышибает соответствующий кирпич из стены, и человек заболевает. Современная медицина пытается бороться с болезнями с помощью лекарств, право, смешно, антибиотиками с цифрами! Стрельба из пушек по воробьям и то много эффективнее! Восстановить нарушенный цифровой код может только сознание! Концентрируясь на необходимой комбинации, вы формируете импульс, который ставит кирпичик на место.

— Главное — это уметь концентрироваться и знать правильную последовательность. Я даю людям это умение и это знание! Но, между нами говоря, нет никакой нужды использовать разные цифровые комбинации для различных болезней. Это я говорю для простоты, так людям проще войти в курс дела и начать активное самоисцеление. Стоит им обрести некоторый опыт, как они увидят, что для излечения достаточно одной-единственной цифровой комбинации, ведь код, то есть здоровье, у всех одно. Эта заветная комбинация пробегает по всему коду, восстанавливая его исходную структуру. Кстати, нечто подобное есть и в материальной природе, поврежденная ДНК тоже ремонтируется специальными агентами.

— Все это очень интересно, спасибо за бесплатную лекцию, — сказал Северин, — но как все же с этим? — он постучал пальцем по салфетке с написанным рядом цифр.

— Смерть это тоже своего рода болезнь, переход жизнь — смерть и смерть — жизнь, то есть воскрешение, тоже подчиняется определенному коду, — промчался как бы по инерции Погребняк и, притормозив, спокойно заметил, — но это не он, в коде воскрешения семь цифр, а здесь девять, девять, как правило, обеспечивает излечение от одной-двух конкретных болезней, эта конфигурация похожа на болезнь крови, но мне надо уточнить.

— Нет, нет, не стоит беспокоиться, — сказал Северин, жестом пресекая попытку Погребняка встать с кресла, — скажите лучше, в чем суть звукового сопровождения. Видите ли, на месте э-э-э происшествия, мы нашли магнитофонную кассету, на которой мужской голос, как сейчас говорят, голос, похожий на ваш, повторяет одни и те же слова.

— Но я к этому не имею никакого отношения! — сразу поставил точки над i Погребняк. — То есть, я допускаю, что голос даже не похож, а просто мой, но эти кассеты распространяются сотнями после каждой моей встречи с людьми, нужны же они для того, чтобы помочь человеку сосредоточиться. В нашей стране крайне слабо развита культура медитации.

— Распространяются, — нарочито иронично протянул Северин.

— Именно что распространяются! — воскликнул Погребняк. — А деньги, которые люди при этом платят, не что иное, как их добровольный взнос на строительство храма, храма будущей жизни, бессмертия и воскрешения. Вы думаете, это мне нужно? — он обвел рукой кабинет. — Нет, это людям нужно! Лично мне ничего не нужно, кроме книг, с ними я могу и в пещере сидеть, так, кстати, даже лучше, но любая высокая идея нуждается в соответствующем обрамлении, человек приходит в храм и его душа сразу настраивается на высокий лад, устремляется к Богу. И еще! Неужели вы думаете, что этих добровольных пожертвований хватает на все это? У меня ведь десятки центров по всей стране, офисы практически во всех крупнейших странах мира! Это миллионы долларов расходов ежемесячно.

— Откуда средства, спросите вы. Отвечу. Поступают преимущественно, подчеркиваю, преимущественно из государственных источников, от правительственных организаций разных стран, чьи заказы я выполняю. Выполняю конфиденциально, довольствуясь лишь удовлетворением от спасения жизни людей, оставляя им шумную славу и политические дивиденды.

— А относительно кассет и книг я вам больше скажу, — он наклонился к Северину и чуть понизил голос, — их продажа носит в основном психологический подтекст. Человек ведь как устроен? Не ценит то, что достается ему даром, а уж если что купил, но непременно желает, чтобы вещь окупила затраченные деньги. Дайте ему книгу даром и хоть бы вы перед этим целый день объясняли ему, что в книге заключен секрет его вечной жизни, а он, подлец, выкинет ее в ближайшую урну. А вот как отстоит он за ней в очереди тот же самый день, подогреваемый криками, что на всех не хватит и больше одной в одни руки не давать, да заплатит тысяч пять рублей, вот тут он ее до дыр зачитает, каждое слово впитает и переварит. То же и с кассетами: слушают днями напролет, даже ночью наушники не снимают, хотя и объясняю всем, что это лишь подступ к медитации. Но даже и тут польза есть. Пусть уж лучше это слушают, чем какой-нибудь рок. Ведь звукоряд тяжелого рока содержит код…

— Знаю! — остановил его Северин. — А скажите, пожалуйста, вот эти заказы, о которых вы упомянули, они, случаем, не с воскрешением людей связаны?

— Избави Бог, никогда! — воскликнул Погребняк. — Будь моя воля, я бы никогда воскрешением не занимался. Но не могу отказать людям. Против крокодиловых слез какого-нибудь денежного мешка я, конечно, устою, но вот приходит бедная вдова или безутешная мать, умоляют, я вижу искреннее горе и … от доброты сердца помогаю. И сам же себя корю за это! Ведь факт единичного спасения ничего не значит, стоит задача всеобщего спасения…

— Общее дело, — вставил Северин.

— Совершенно справедливо! Его и делать надо всем вместе, сообща, мне одному, не стыжусь признать это, при всем моем желании и при всей Богом данной мне силе эту махину не поднять. Я решаю задачи локальные, частные, предотвращаю землетрясения и техногенные катастрофы, выправляю земную ось, останавливаю наводнения и ураганы, вправляю мозги террористам, обеспечиваю стыковку космических кораблей, отвожу саранчу, насылаю дождь, где требуется, в этом я вижу мою главную работу!

— Астральный мир чистите, — слегка подначил его Северин.

— Если вам угодно использовать такую терминологию, то — да! Но только отчасти. Ведь та отрицательная энергия, которая концентрируется в нижней сфере астрального мира (я использую эти термины только для того, чтобы вам было понятнее), это есть потенциальная угроза, это даже не зародыши, а предвестники будущих катаклизмов.

— Но ведь существуют и вполне материальные, воплотившиеся угрозы, например, трещина в ядерном реакторе или поток лавы, устремляющийся к разлому в земной коре, или, наконец, кирпич, падающий с крыши дома на голову прохожему. Нет ни одной секунды, чтобы чего-нибудь подобного в мире не происходило. Вот мы тут с вами беседуем, а я ведь непрерывно получаю информацию обо всех будущих происшествиях и по возможности пытаюсь их предотвратить. Не воспринимайте как упрек, ваше присутствие если и мешает мне в этой моей работе, то немного, слава Богу, ничего действительно катастрофического сейчас не происходит.

— Вот, — Погребняк остановился, прислушиваясь, — в ваш компьютер залез червь из сети, хрумкает экзешные файлы. А это что за треск? А-а, компакт-диск затерся, надеюсь ничего существенного, игрушка или музыка, сейчас уже не восстановить. Но бывают и катастрофы! К сожалению, я не всегда успеваю вмешаться вовремя. Вот, скажем, землетрясение 26 декабря в Юго-Восточной Азии, там физические процессы приняли необратимый характер, я смог только предупредить об опасности, за три дня сообщил правительствам всех стран региона, что будет землетрясение силой 8,8 балла по шкале Рихтера, а с ним цунами. Не поверили и вот результат — триста тысяч погибших. Это официально, на самом деле значительно больше. Только и умеют, что считать погибших да измерять силу толчков, и то плохо. Намерили 8,9 балла — ошиблись!

— Но ведь есть же научные методы предсказания землетрясений, — выразил легкий скепсис Северин.

— Ха! Научные! В 1999 году журнал «Nature», авторитетнейшее издание, ихняя «Природа», провел научную дискуссию по электронной почте с вопросом: «Предсказуемы ли землетрясения или их варьирующаяся природа делает предсказание невозможным?». Окончательный вывод: «Предсказания землетрясений отличаются от гадания на кофейной гуще тем, что последние иногда сбываются». Если любопытствуете, можете заглянуть на сайт «Nature», там доступны все материалы дискуссии.

— Для меня-то тут нет ничего удивительного, не умеют предсказывать и никогда не научатся! Потому что вся их наука строится на ложных основаниях. Вступают в девственный лес природы, берут какое-нибудь дерево, расчищают вокруг него полянку, отбрасывая за ненадобностью подлесок, начинают изучать, все усилия сосредотачивают на этом дереве, а леса-то вокруг не видят! А надобно наоборот, охватить и понять целое, тогда мгновенно высветится и прояснится частное. Это совсем другая наука, новая наука, ею я и занимаюсь.

— К сожалению, в науке я полный профан, хотя с удовольствием поговорил бы с вами об этом, — Северин нисколько не лукавил, и «профан» и «с удовольствием» прозвучали одинаково искренне, несмотря ни на что, он не мог отделаться от ощущения, что академик ему чем-то симпатичен, чем-то он был по-своему очарователен. Северин несколько охолодил сам себя замечанием, что все мошенники очаровательны, это составляют необходимую часть их профессии и имиджа, а иначе кто же им поверит. Так настроившись, Северин продолжил: — Поговорил бы, как-нибудь потом, если представится такая возможность. Сейчас же меня интересует воскрешение умерших.

— Не уподобляйтесь обывателям, Евгений Николаевич! — укоризненно воскликнул Погребняк. — Они хотят лишь чуда, не задумываясь о последствиях. Но мы-то с вами, как умные люди, должны смотреть на проблему шире, во всех аспектах, со всех точек зрения, включая и самого воскрешаемого, да-да, и именно так, проблема ведь не только в том, чтобы воскресить человека, но и в том, чтобы одновременно предоставить ему благоприятные условия для нормальной жизни. Первый момент, по вашей части: воскрешенный должен где-то официально зарегистрироваться, получить, так сказать, вид на жительство. Такие учреждения уже созданы, с приемными и телефонами, но их еще очень мало. А скольких усилий стоило мне утверждение их статуса в ООН! Но это вопрос бюрократический, а есть ведь и жизненные. Воскрешенный — не дух, не привидение, это нормальный человек из плоти и крови, ему, извините, кушать хочется. Вы только представьте, что будет, если на Землю обрушится лавина воскрешенных, — казнь египетская, хуже саранчи! Тут необходима длительная подготовка.

— Развитие сознания — вот вам еще одна важнейшая задача! Не только индивидуального, которое обеспечит постоянное повышение уровня здоровья и совершенствование функций организма каждого конкретного человека. Главное — сознание коллективное. Сейчас существует угроза глобального уничтожения, это надо перебороть, надо направить человечество на добро, необходимо внедрить в общее сознание мысль, что устранение противника, его физическое уничтожение не является путем решения конфликта, хотя бы потому, что бессмысленно, ибо невозможно. С другой стороны, если все человечество утвердиться в мысли, что всех надо воскресить, что жизнь должна быть вечной, вот тогда все и начнет происходить. Дело воскрешения будет вершить коллективное сознание.

— Общее дело, — вновь повторил Северин.

— Именно! — воскликнул Погребняк. — Круг замкнулся!

— Прекрасно, — сказал Северин, — но я все же любопытствую, по вашему выражению, частными, практическими деталями.

— Боюсь, вы будете разочарованы, — со вздохом сказал Погребняк, — ничего мистического, ничего экстраординарного, доступно, после некоторого обучения, любому человеку. Вот смотрите, я всегда предупреждаю, чтобы не подвергать людей стрессу, — пояснил он, вытягивая вперед руку ладонью вверх, — сейчас здесь материализуется шарик.

Действительно, на ладони возник шарик от пинг-понга, легким движением Погребняк подбросил его вверх. Северин посчитал ниже своего достоинства следить за полетом, но слух напряг, несмотря на это, звука падения не расслышал.

— Растворился, — пояснил Погребняк, — так вот, воскрешение людей ничуть не сложнее. Ведь личность после биологической смерти не уничтожается, это физическое тело распадается на совокупность простейших частиц, но каждая из них отмечена печатью личной принадлежности…

— Григорий Нильский, — вспомнил вдруг Северин.

— Нисский с вашего позволения, — проворчал Погребняк, — и чего, спрашивается, я перед вами рассыпаюсь в объяснениях, коли вы все знаете. Мечу, можно сказать, бисер… Нет-нет, не принимайте на свой счет! — спохватился он. — Я сейчас все объясню!

— В следующий раз! — остановил его Северин. — Давайте вернемся к техническим деталям воскрешения. Правильно ли я понял, что вам для воскрешения не нужно иметь собственно тело.

— Правильно поняли, — ответил Погребняк, — хотя иногда это существенно облегчает процесс, вплоть до самовоскрешения. Но для этого тело должно быть похоронено специальным образом. Существует специальная методика, связанная с закапыванием человека в землю…

— Ах, как интересно! — тихо воскликнул Северин.

— Да, если человека закопать в землю и вставить распорки особым образом, то тело восстанавливается. Лучшие результаты приносит захоронение в пещерах, в каменных гробницах и, правильно подумали, в пирамидах. Хотя и тут надо знать секрет. При правильной технологии захоронения физическое тело не разлагается и даже периодически может вставать для приема растительной пищи, так поддерживая себя в течение столетий. Наиболее известный пример — нетленные святые, недаром прислужники дьявола, атеисты-сатанисты, стремились непременно выбросить их тела из гробниц и ковчегов.

— Наверно, для столь давно умерших сохранение останков не только желательно, но и необходимо для воскрешения, — сказал Северин, — а то за века разлетятся элементарные частицы по Вселенной, собирай их потом.

— Нет, это не так, — ответил Погребняк, — воскрешение новопреставленных и давно почивших требует приблизительно одинаковых усилий. Я вам больше скажу. Если, к примеру, человек был убит или казнен, то отдаление от трагического дня даже облегчает воскрешение, потому что рассеивается атмосфера зла, сопровождающая любое преступление. С другой стороны, при воскрешении часто важно понимать причину, повлекшую смерть. А это лучше всего известно именно в случае убийства, тем более казни. Если нам удастся представить ощущения человека в момент его смерти, то есть убийства или казни, то мы сможем перевести ощущения в образ, а затем материализовать это образ. Эта цепочка проходится очень легко.

— Но, вероятно, воскрешение, в отличие от казни, совершается не прилюдно, в тайне, — сказал Северин.

— Отнюдь! С чего вы этого взяли? Совсем наоборот! Там толпа создает ауру зла, мы ей противопоставляем ауру добра. Чем больше людей желает воскрешения, тем легче пробиться к воскрешаемому. Лучше всего, когда о воскрешении молят близкие родственники, наиболее эффективно движение по прямой нисходящей линии, когда дети участвуют в воскрешении собственных родителей.

Северин выяснил почти все, что его интересовало, но все же не смог сдержать естественного любопытства.

— А все-таки как вы это делаете? — спросил он.

— Вас интересует, как можно это сделать? — усталым голосом переспросил Погребняк. — Способом много, в моей книге их сорок девять, семь по семь, семь — магическое число. Почему так много, если достаточно одного? Что вы могли выбрать, какой вам больше по вкусу, какой больше отвечает вашим склонностям, вашим убеждениям, вашей вере. А суть, конечно, одна, суть не в технике, главное, чтобы были желание и воля, вера и сила.

— И все же… — подхлестнул его Северин.

Неожиданно открылась дверь, в комнату вошла девушка с горшком герани в руках, поставила на журнальный столик.

— Карина, я же просил другой, — несколько недовольным тоном сказал Погребняк, — впрочем, все равно!

— Тетя очень любила герань! А вы же обещали, тетю!.. — жалобным голосом воскликнула девушка.

— Ладно, ладно, идите, — отмахнулся Погребняк и, дождавшись ее ухода, повернулся к Северину, — видите, что делается? Третью неделю донимает! А как прикажете мне работать, если я эту герань с детства терпеть не могу! Теперь вы понимаете, зачем нужны различные способы?

— А что, тетя материализуется прямо здесь, в кабинете? — спросил Северин. Он очень старался, чтобы в его голосе не прозвучало ни капли иронии, да видно перестарался, интонация вышла какая-то испуганная.

— Тетя подождет, куда ей спешить, у нее вечная жизнь впереди, да и нельзя ее сюда сразу пускать, она вас испугается, пусть пока по улице побродит, к людям попривыкнет. Но цветок все же нехорош! Листочки мелкие. Я хотел вам показать, как в одном-единственном листочке отражается вся структура мира, все связи между элементами, в том числе и с душой человека, которого мы собираемся воскресить, да, боюсь, вы не разглядите. Ладно, будем использовать цветок просто как канал передачи информации воскрешаемому. Давайте, сосредотачивайтесь вместе со мной, представьте, как вы кидаете семечко в землю, как оно прорастает, представьте движение соков в растении от корней к стеблю, по стеблю к листочкам, к цветочкам. Вкладывайте в это движение свой призыв к воскрешаемому, а я еще дополнительно вложу информацию для него. Вот, есть контакт! Он чувствует, что мы готовы ему помочь, вот он сам включился в работу! Сосредотачивайтесь, Евгений Николаевич, концентрируйтесь, я чувствую, что ваше внимание рассеивается!

— Тяжело с непривычки, — сказал Северин, — да и далек я, знаете ли, от земледелия, дачу, огород, как вы герань, с детства не любил. Я когда вижу цветок, то представляю не движение соков в нем, а перекопку земли и прополку сорняков. Вот если бы было какое-нибудь живое существо, ну там собака…

— Тут вы абсолютно правы! Присутствие живого существа, представителя животного мира очень помогает! Лучше всего, конечно, лев, царь зверей. Катрина! — крикнул он.

— Не надо льва! — поспешил остановить его Северин.

— Как скажете! Катрина, принесите, пожалуйста, воды, обычной, тибетской, не заряженной.

Немедленно перед Севериным очутился высокий стакан с ледяной водой. Он с удовольствием выпил, вода была необычайно вкусна.

— Поймите меня правильно, Юрий Павлович, мой интерес носит, так сказать, теоретический, умозрительный характер, — сказал он, промокнув губы платком, — вот вы сказали лев, лев зверюшка редкая и кровожадная, а вот если, к примеру, орел.

— Оре-ел, — протянул Погребняк, — вы, Евгений Николаевич, удивительным образом попадаете всегда в самую точку. Орел — он даже лучше льва! Во-первых, орел владеет искусством телепортации. Вы вряд ли видели вживую, как орел камнем падает на землю, но, наверно, видели по телевизору. Он как бы ударяется о землю, отталкивается от нее и взмывает вверх с той же огромной скоростью. Так вот, австралийские ученые однозначно показали, что орел в таких случаях вообще не касается земли, орел, предвидя будущее и зная, куда он полетел бы после удара, сразу телепортирует себя в нужное место, — Погребняк жестом остановил порывавшегося что-то сказать Северина и с воодушевлением продолжил: — Так мы подошли к другой важнейшей особенности орла, к его способности сканировать пространство будущих событий. Первый импульс у него идет от перьев, не самый подходящий излучатель, ведь перья могут выпадать, не так ли, но тем не менее это неоспоримый, научно установленный факт. Второй импульс идет от глаз, недаром говорится об орлином зрении. Эти два импульса интерферируют, и полученный сложный импульс используется для сканирования времени. Орел передает сигнал в будущее. Вы передаете орлу, орел воскрешаемому. Тем самым вы усиливаете эффект. Имеется и обратная связь — орел передает сигнал вам, вы знаете, что может произойти, и тем самым корректируете воздействие. При необходимости, вы посылаете орла вперед, и он вытягивает воскрешаемого.

У Северина голова пошла кругом. Достаточно для первого раза, подумал он, но все же, собравшись с силами, задал последний, намеченный заранее вопрос.

— Имеет ли какое-нибудь значение дата воскрешения? Нет-нет, я прекрасно понимаю, что есть дни, когда звезды благоприятствуют тому или иному делу, а есть дни, когда не благоприятствуют. Но вот применительно к воскрешению есть ли какие-нибудь особенные дни? Скажем, та же Пасха…

— Лучший день! — усмехнулся Погребняк. — Знаете, Евгений Николаевич, я не могу отделаться от ощущения, что вы меня в чем-то подозреваете, что все ваши вопросы имеют какой-то подтекст. Вот только эти подтексты никак не складываются в цельную картину. Возможно, у вас самого нет в голове этой картины или вы нарочно ее искажаете, мне трудно определить. Беда от излишнего знания! Вполне возможно, что если бы я просто слушал то, что вы говорите, не сканируя одновременно ваши мысли, я бы давно разгадал вашу загадку. Как бы то ни было, зря вы так, Евгений Николаевич, я ведь ни в чем не виноват. Я много лет чту Уголовный Кодекс, как говорил один известный литературный персонаж. Я ведь к вам всей душой, сколько своих тайн открыл! Мы провели вместе всего два часа, а я навсегда проникся к вам симпатией и уважением. Чем мне доказать вам свою добрую волю? Хотите, я ваше будущее просканирую? — Северин отрицательно покачал головой. — Не хотите. Может быть, и правильно. Я незадолго до вашего прихода заглянул в свое, всего-то на пару дней вперед и… Ладно, не обо мне речь. Давайте, я вам сделаю диагностику вашего автомобиля, дистанционную. Заодно посмотрите, как магик работает.

От такого предложения Северин не мог отказаться. Дело было даже не в трепетном отношении любого настоящего автомобилиста к своему железному коню. Но когда малознакомые люди вдруг настойчиво начинают поминать твою машину, это наводит на невеселые мысли. Он согласно кивнул головой. Погребняк взмахнул рукой, и кристалл на столе засветился мягким ровным светом. Затем внутри него замелькали какие-то сложные геометрические фигуры, которые можно было принять за что угодно, узлы и агрегаты автомобиля занимали в этом списке далеко не последнее место.

— На таком ездить — себя не уважать, — проворчал Погребняк, внимательно всматривавшийся в калейдоскоп картинок.

— Ездит! — с некоторой обидой сказал Северин.

— Ездит, до ближайшего поворота налево. У вас левая рулевая тяга на сопле держится, враз отлетит, — вынес вердикт Погребняк, — правая шаровая, дай Бог, километров пятьсот протянет, если в колдобину не попадете, впрочем, не попадете, а о том, что масло надо чаще менять и за уровнем тормозной жидкости надо следить, это вам завтра в автосервисе скажут.

— Так почините, жестом доброй воли, — подавляя улыбку, сказал Северин, — вам же это как два пальца…

— Не починю, нарочно не починю! — теперь уже в голосе Погребняка звучала обида. — Скажете потом, что я все это придумал, все-то у вас и так было в порядке, кроме, конечно, масла и тормозухи. Нет, вы эвакуатор вызовите, непременно эвакуатор, пусть вам автослесаря все растолкуют.

— Но починить все же можете, — уточнил Северин.

— Могу! Легко! — с легким раздражением ответил Погребняк.

— Значит, и сломать можете? — иезуитски спросил Северин.

— Не могу! — воскликнул Погребняк. — То есть, конечно, могу, но никогда этого не делаю. Даже в шутку, даже для демонстрации своих возможностей. Понимаете ли, Евгений Николаевич, зло истощает, необратимо истощает, а мой дар — это все, что у меня есть.

— Что ж, берегите себя, Юрий Павлович, — сказал Северин, подымаясь, — еще раз спасибо и — до свидания. Мне кажется, что мы с вами еще увидимся.

— Увидимся, вы представить себе не можете, как скоро мы увидимся, — ответил ему Погребняк, пожимая протянутую руку.

Глава 13

Стрельба по живым мишеням

Москва, 6 мая 2005 года, 4 часа дня

Северин стоял на высоком крыльце особняка и недоуменно оглядывал улицу: где ласточка?! За разговором с Погребняком он как-то забыл, что приехал сюда на чужой машине, более того, был уверен, что академик из окна видел, как и на чем он подъехал, поэтому и позволил себе злобные выпады и гнусные намеки в адрес его ненаглядной. Он и о Сечном забыл, до того тот тихо и незаметно просидел в углу кабинета все время разговора, да и сидел ли он там вообще? Поэтому Северин с некоторым удивлением воззрился в лицо человека, мягко тронувшего его за локоть и сделавшего приглашающий жест к Октавии. «Ах да!» — встряхнулся он и спустился по ступеням.

«Умная» машина, тихо урча, прогревала внутренности и не желала срываться с места. Северин погрузился в раздумья. Что-то не то творилось у него в голове, быстро мелькали обрывки фраз и фрагменты картинок, на какое-то мгновение он даже подумал, что это связано с последним выпитым стаканом воды, ох, непростая это была вода! Но потом сообразил, что подсознание сигнализирует ему, что он что-то упустил, на что-то важное не обратил внимания. Он принялся перебирать обрывки и фрагменты, примеряя их один к другому, пытаясь сложить пазл.

Наконец, машина соизволила тронуться и тут же резко остановилась, едва не ткнувшись носом в асфальт. Перед капотом промелькнул высокий изломанный силуэт, чем-то похожий на огородное пугало — на кресте тела свободно болтались какие-то обноски. Но общение с Погребняком не прошло даром, Северин увидел не пугало и даже не человека, а привидение или, тьфу-тьфу-тьфу, ожившего мертвеца.

— Да откуда же ты взялся! — вторил его мыслям возмущенный возглас Сечного. — Как из-под земли выскочил! Эй, ты куда? — и озадаченно: — Растворился.

«Да шут с ним!» — подумал Северин и вернулся к своей картинке. Наконец, сложился ключевой фрагмент: письменный стол, на нем развернутый фолиант, рядом стопка книг с золотыми обрезами, которые странно сочетались с белесыми обертками из кальки. Сколько же их было? Северин напряженно сфокусировал взгляд, принялся считать. Семь! «Надо бы вернуться!» — подумал он и оглянулся вокруг. К его удивлению, отъехали они совсем недалеко, по сути, никуда не отъехали, только, подчиняясь одностороннему движению, развернулись на параллельную Пятницкую и там почему-то притулились к обочине. Сечной, казалось, тоже пребывал в некоторой прострации.

— Евгений Николаевич, я тут вспомнил, мне надо срочно на работу заскочить, это тут близко, а вы спешите, так берите мою машину и — поезжайте! — истерично вскрикнул он.

— Нет, Александр Борисович, мы по-другому поступим, — твердо сказал Северин, — мы сейчас вместе вернемся в особняк господина Погребняка. И — быстро! — щелкнул кнут.

Сечной подчинился немедленно и даже с охотой. Яростно сигналя, он резко бросил машину в движущийся поток и через пару минут остановился на неостывшем еще месте у блестящего серым мрамором крыльца.

* * *

Леха едва увернулся от машины. Господи, откуда же она взялась?! Ведь смотрел по сторонам, пустая улица была! Ох, что-то не то с головой! И в глазах мутится, и ноги ватные, худо, совсем худо!

В ту ночь он едва добрел до квартиры, где обретались кореша. Хорошие они все-таки мужики, не задавали глупых вопросов, не пеняли, что ни разу не зашел после освобождения, косячок дали, полегчало. А днем, когда проснулся, еще и таблетку дали. Сказали: кислота. Это еще лучше. От косячка у него в горле першит и сразу кашель начинается, а тут, наоборот, грудь расправилась, по жилам не водица заструилась, а самая настоящая кровь, достало сил, чтобы добраться до особняка Юрия Павловича.

Там все было тихо, ни встревоженных толп, ни суматохи, несколько женщин в черном что-то оживленно обсуждали, собравшись в кружок на тротуаре, это как обычно, изредка какие-то люди поднимались по крыльцу, звонили в дверь, что-то говорили в переговорное устройство, большинство уходило несолоно хлебавши, но некоторых пускали вовнутрь, так и раньше было при Юрии Павловиче.

Он совсем собрался уж подойти к дверям, переговорить с охранником, с тезкой, расспросить, как да что, но тут железные ворота поползли в сторону, и на улицу высунулась широкая глазастая морда мерседеса Юрия Павловича. Сильно затемненные стекла скрывали внутренность салона, да и далековато было, метров, наверно, пятнадцать, но Леха вдруг ясно увидел внутри сидящего Юрия Павловича, целого, невредимого, немного задумчивого. Кто бы раньше сказал, что можно вот так видеть сквозь темные стекла, он бы не поверил, такое только Юрию Павловичу было под силу, а вот и ему удалось, или научился чему.

Больше он ни о чем не мог думать, он как-то сразу и ясно понял все, что произошло, точнее говоря, то, что произошло в том проклятом доме. В голове заклубились ватные черные тучи, пошли кругом, сгущаясь в середке, образовавшийся шарик не рос в размере, а, наматывая на себя тучи, почему-то становился все меньше и плотнее, и вот он вдруг вспыхнул ярким светом, ударил по глазам, нырнул в ствол позвоночника, прошил его сверху донизу, нашел лазейку в правую ногу, скатился вниз, прожег дыру в каблуке и ушел в землю, унеся с собой все мысли и силы.

Правая нога после такого не хотела идти, он переставлял ее руками, согнувшись в три погибели, но он дошел. Потом он рассказал корешам все. Нет, они над ним не смеялись, они отличные мужики, они все сразу поняли, не только то, что произошло в том проклятом доме, но и до этого. Развели тебя, как лоха, сказали они, ты им всю работу сделал, а тебя кинули, так только фраера поступают, не по понятиям это. Он и сам знал, что не по понятиям, он бы так никогда не поступил.

Что было потом, он не очень хорошо помнил. Налили стакан, он выпил, налили еще один, он и его выпил, не оттого, что хотелось забыться, просто брюхо почему-то отказывалось еду принимать, а водку принимало, и вроде бы сил прибавлялось. Вчерашний день как-то выпал, или он его проспал? Не помнит. А сегодняшним утром его растолкали и дали пистолет. Извиняй, сказали, что дрянной, но за те деньги, что ты дал, лучше не достать. Пользоваться-то умеешь? Конечно, умеет, сейчас любой умеет, другое дело, что не приходилось.

Он все хорошо продумал: как войдет, что скажет, что сделает. Но мерное покачивание вагона метро почему-то навеяло мысль о матери, как она там, как будет жить после, нехорошо, что так и не увиделся с ней, домой, конечно, нельзя, но можно было посторожить на улице, когда она пойдет в магазин. Так задумался, что не заметил, как вышел из метро, как ноги сами понесли к особняку, к главному входу, куда ему было нельзя. Визг тормозов привел его в чувство, подхлестнул, он юркнул в проход между домами, остановился, отдышался. Господи, как же ему худо!

А дальше все пошло по плану. У заднего входа в особняк охраны не было, Юрий Павлович никого не боялся, он только не любил, когда ему досаждают всякие ненормальные, а от таких достаточно было запертой крепкой двери. Главное, чтобы засов изнутри не заложили, но женщины этим пренебрегают. Каринка как-то сломала себе при этом ноготь, после этого и пренебрегают, сломанных ногтей женщины боятся больше, чем мышей. А у Юрия Павловича только женщины работают, не считая трех сменных охранников и шофера, да вот он еще иногда помогал по хозяйству.

Но если вдруг с какого переляку засов задвинули, так он через маленькую дверцу у самой земли пролезет. Ему объяснили, что когда-то очень давно, когда, наверно, этот особняк построили, там был угольный погреб. Зачем хранить уголь в погребе? Уголь же не портится. Сейчас там склад, пачки книг, коробки с кассетами, еще какие-то коробки. Потому дверцу и не заделали при ремонте, чтобы удобнее было их сгружать-разгружать. Он для этой дверцы специальный инструмент прихватил, ан и не понадобился, эти шлюхи не заложили-таки засов.

Дверь бесшумно распахнулась. Еще бы не бесшумно, он же сам и смазывал, чтобы никакой скрип Юрию Павловичу не мешал. Он прошел по узкому коридору, осторожно выглянул из-за широкой центральной лестницы. Охранник сидел спиной к нему, уставившись в экраны трех маленьких телевизоров, которые показывали, что делается на крыльце и на улице. Федор, из новеньких, после него появился, выслуживается по началу, с женщинами лясы не точит, бдит. Строгий, как гаркнет через матюгальник, так каждый поймет, что посторонним мимо него ходу нет.

А он пройдет, тихонько. Не удалось. Едва поднялся на три ступеньки, как снизу строгий голос: «Эй, ты кто? Ты куда?» Обернулся. «А, это ты, Леха. Ты это чего, Леха?» Голос какой-то растерянный. И присел испуганно. С чего это Федор вдруг? Ах да, пистолет у него в руках увидел. Как, оказывается, просто испугать человека. Вот только когда он его достал? И зачем? Он же хотел сначала поговорить с Юрием Павловичем, сказать ему все, что он думает, а уж потом…

Он побежал вверх по лестнице. Перед кабинетом Катринка с Каринкой бросились было ему наперерез, но, увидев пистолет, отлетели к дальней стене. Какая, однако, удобная штука! А вот Юрий Павлович его приходу, казалось, нисколько не удивился. И не испугался. Он за столом сидел и что-то быстро писал, заглядывая в лежавшую перед ним книгу.

— Это ты, Алексей, — сказал он, не поднимая головы, — я давно почувствовал, что ты подходишь, у меня посетители были, пришлось их быстренько спровадить. Присаживайся, я сейчас освобожусь.

Он не сел, наоборот, сделал несколько шагов вперед и встал посреди комнаты, прямо против стола. Юрий Павлович отложил, наконец, ручку и поднял глаза.

— Если хочешь держать эту игрушку в руках, держи. Я ее все равно заблокировал. Но лучше спрячь, так товарищи не разговаривают.

— Какие мы товарищи!

— Ты никак в обиде на меня за то, что случилось. Ты не прав. Я здесь ни при чем. Я просто не успел помешать тем, другим, которые с нами в ту ночь были. Запаниковали они, ну и… Я в этот момент, как ты помнишь, в комнате был, а с тобой в коридор вышел тот, который помоложе. Тяжелая у него рука оказалась, я слышал только, как череп у тебя треснул, а когда выбежал из комнаты, ты уж не дышал и сердце не билось. Я мог тебя, конечно, сразу оживить, но сам понимаешь, что могло дальше последовать. Еще хуже могло статься. Они хотели тебя отвезти подальше, бросить на дороге и переехать на машине, изобразив обычное дорожное происшествие. Но я им посетовал тебя тут же в карьере закопать, нарочно посоветовал, потому что это самый верный путь к воскрешению. И распорки вокруг головы твоей поставил, чтобы, когда ты в себя придешь, тебе земля в рот и легкие не набилась. Ведь не набилась? Вот видишь! Только отъехали, я сразу импульс послал, ты и встал. Голова больше не болит? — добрым голосом спросил Юрий Павлович. — Ты сходи на всякий случай на рентген. У тебя трещина была в черепе двенадцать сантиметров, должна была вся затянуться без следа, но ты все же проверься.

— Я вам не верю, — сказал он.

— Чему не веришь? — изумился Юрий Павлович. — Тому, что я тебя воскресил? Или тому, что я тебя от болезни вылечил? Сам знаешь, сколько тебе врачи оставили, да и тут лукавили, они всегда надбавляют. А ты уже на пути к полному выздоровлению. Только не забывай концентрироваться и цифры повторять, и еще капли принимай. Или ты забыл? Конечно, забыл. И сразу чувствовать себя стал хуже. Так ведь? Вот видишь! Сейчас все сделаем, мы тебя быстро в норму приведем.

— Я вам не верю, — упрямо повторил он, — вы меня обманули.

— Опять двадцать пять! — воскликнул Юрий Павлович. — Да в чем я тебя обманул?

— Вы сказали, что те книги вам для доброго дела нужны, а сами все из-за денег. Как все, — сказал он, — вы меня их украсть подговорили, а сами их за границу продали.

— Что за чушь! Какая заграница! — опять воскликнул Юрий Павлович. — Да вот они, эти книги! — он показал рукой на стопку книг с золотыми обрезами на столе. — Узнаешь, надеюсь?

Не мастак он был книги разбирать. Вроде бы похожи.

— Там еще одна была, толстая, — сказал он.

— Вот она! — сказал Юрий Павлович и, захлопнув книгу, поднял ее над столом. — Я нарочно спешил из нее последние выписки сделать. Я же знал, что ты за ней придешь. Теперь все, можешь забирать, она мне больше не нужна, — он положил книгу сверху на стопку, — все забирай! Только куда ты с ними пойдешь? — задумчиво протянул он. — Разве что в милицию… Эти-то уж точно за границу втихаря продадут. Жаль, книги хорошие, полезные. Впрочем, все равно забирай! — решительно махнул он рукой. — Коли нет другого пути убедить тебя, что я тебя ни в чем не обманываю. А потом возвращайся, я тебя долечу, жалко мне тебя, и мама у тебя славная женщина, добрая, на мою немного похожа, тяжело ей будет без сына. А сейчас вот, сумку возьми, такие книги грех абы в чем носить, еще запачкаешь или листы повредишь.

Так говоря, Юрий Павлович сделал несколько шагов в сторону, к шкафу. Тут все ясно стало. Там дверца была потайная, а за ней лестница винтовая вниз, к заднему входу. Так всегда в старых домах делали, Юрий Павлович, как увидел, приказал при ремонте ничего не переделывать, так ему это понравилось. Тайны в этом никакой не было, вот и ему об этом ходе рассказали, но Юрий-то Павлович об этом не знал, все эти ведуны хорошо вдаль видят, а то, что женщины, их окружающие, выбалтывают, того не ведают. И все, что сам недавно говорил, все это неправда, он опять обмануть его хотел, зубы заговорить, а сам сбежать навострился.

Нет, пистолет не сам выстрелил. Это он на курок нажал. Он так решил: дать Юрию Павловичу последний шанс, устроить ему последнюю проверку. Если Юрий Павлович взаправду пистолет заблокировал, то ничего и не будет, пусть тогда бежит, он его преследовать не будет, может даже не бежать, ничего он ему не сделает, даже прощения попросит. А если не заблокировал, тогда, значит, поделом.

Вот второй раз он не хотел стрелять, это рука с непривычки дрогнула. И надо же, оба раза попал! Он когда подбежал к Юрию Павловичу, то увидел кровь на голове и на левом рукаве пиджака. Юрий Павлович лежал на полу, сосредоточенно глядя в потолок. Наверно, повторял про себя цифры. Не поможет! «Дрянной у тебя пистолет оказался!» — прошептал Юрий Павлович, закрыл глаза и как-то сразу обмяк, не по-живому. Почему дрянной? Стреляет же, что еще от пистолета нужно.

Тут его взгляд скользнул по книгам, и он сразу понял, что он с ними сделает. Нет, в милицию он, конечно, их не снесет. Пусть он дал слово и себе, и матери, что дальше будет жить честно, но не настолько же. Он их обратно в библиотеку снесет, вот что он сделает! Пройдет тем же самым путем по подземелью и на место положит. Дорогу он найдет, не заплутается.

Он вообще последние дни ощущал в себе какую-то странную силу. Он — видел. Чем меньше оставалось сил физических, тем яснее он видел. Прав, наверно, был Юрий Павлович, ничего не исчезает, одна сила в другую перетекает без остатка. Вот тогда он увидел Юрия Павловича в темной машине, сейчас в особняк зашел без осмотра, потому что откуда-то точно знал, что Юрий Павлович на месте и один, точно так же он сегодня книги вернет и ни на одном повороте не собьется.

Он так думал, а руки не суетливо, но споро укладывали книги в сумку, которая действительно оказалась за шкафом, у потайной дверцы. Спешить надо было, а то милиция приедет. Женщины, которые были в комнатах на первом этаже, наверняка уже вызвали, они его пистолета не видали, поэтому несильно испуганы. Хорошо, что милиция с сиреной ездит, он услышит, если что.

Странно, а это кто? Что это за мужик и как он сюда попал? Без оружия. Знать, очень хороший человек. Плохие-то сейчас все с пистолетами, и многие хорошие тоже, на всякий случай. А этот стоит спокойно, безбоязненно и что-то говорит. Дескать, отдай, Леха, сумку, снесу я все куда надо, а ты домой иди, к маме. Точь-в-точь как Юрий Павлович сказал. Вот какая у него мама, все ее знают, все уважают. А ведь и правда, пойдет-ка он лучше к маме, она, поди, уж изволновалась, а книгами этими пусть другие занимаются.

Он протянул сумку. И тут из-за спины мужика показалось вдруг другое, страшное лицо. Откуда?..

* * *

Тяжелая входная дверь сама распахнулась перед ними, выплюнув им в лицо два громких хлопка.

— Быстрее наверх! У него пистолет! — сдавлено прохрипел охранник.

— Вот спасибо за информацию! Ты-то здесь зачем, Аника-воин?! — успел крикнуть на бегу Северин.

В приемной сплелись Катрина с Кариной, слив голоса в одном беспрерывном визге. Северин рванул дверь. Слава Богу, открыта! Пригнувшись, он бросился внутрь. Табельное оружие Северин брал в чрезвычайных случаях, к которым визит к академику и народному целителю никак не относился. Если он и пожалел сейчас об этом, то только на одно мгновение, которого хватило на то, чтобы оценить ситуацию.

Стоявший перед ним человек не был опасен, его Северин узнал сразу, несмотря на висевшее мешком одеяние, явно с чужого, широкого плеча. Это лицо уже два дня маячило у Северина перед глазами в его собственном кабинете, отсканированное с фотографии из личного дела и увеличенное стараниями Санька. Алексей Владимирович Никонов, он же Леха Дохлый, не был убийцей, он был по другой части. Возможно, он и стрелял в Погребняка (кстати, где академик? ладно, не до него сейчас!), что ж, такое случается, даже с законопослушными гражданами, если у них вдруг ненароком оказывается в руках заряженное оружие в сочетании с расстроенными или взвинченными нервами, но Леха всего себя излил в этих выстрелах, даже с избытком. Вон он какой стоит, потерянный, опустошенный, покачиваясь от слабости. Как-то неуклюже, двумя руками прижимает к груди большую сумку, а пистолет при этом смотрит в сторону и вниз. Теперь главное — спокойно, без резких движений распрямиться, приблизиться к нему и отобрать пушку.

— Леха, положи то, что у тебя в руках, на пол, — тихо, раздельно и медленно сказал Северин, сопровождая каждое слово маленьким скользящим шажком, — и иди домой, тебя мама ждет, Марфа Поликарповна.

— Да я, вот… — пробормотал Леха и сделал какое-то движение, как будто хотел протянуть Северину сумку.

Но того гораздо больше занимало то, что пистолет при этом тоже немного развернулся и теперь смотрел почти прямо на него — крайне неприятное ощущение! Дальнейшее произошло настолько быстро, что Северин потом, как ни старался, не смог установить точную последовательность событий.

Событий было несколько. Во-первых, он сам резко выбросил правую ногу вперед, пытаясь выбить пистолет. Во-вторых, сумка вдруг отделилась от рук Лехи, повисела немного в воздухе и рухнула вниз, слегка зацепив носок ботинка Северина и смазав его удар. В-третьих, кроличье выражение на лице Лехи сменилось волчьим оскалом. И, наконец, за спиной Северина грохнул выстрел. Потом все было просто и однозначно, второй выстрел догнал откинувшегося назад Леху и впечатал его в письменный стол.

— У него был пистолет! — донесся возбужденный крик Сечного.

Северин подбежал к Лехе, скрючившемуся у стола, положил его на спину, приложил руку к сонной артерии. Если что и подрагивало, так только его собственные пальцы.

— Кто же так стреляет! — досадливо воскликнул он.

— У него был пистолет, — упрямо повторил Сечной.

— Это у тебя, мудака, был пистолет, — Северин в запале не выбирал выражений, — зачем?!

Сечной ничего не ответил. Он промчался мимо, обогнул стол и присел за ним. Тут и Северин, наконец, заметил Погребняка, его голова чуть выглядывала из-за тумбы стола, обрамленная кровавым нимбом, растекшимся по полу.

— Этот тоже готов! — раздался голос Сечного. — Можно вызывать труповозку.

— Вызывай скорую! — приказал Северин.

— Да зачем? — удивился Сечной.

— Сказано: скорую. И быстро. Еще прикажи охране, чтобы перекрыла все входы, тут наверняка есть черный ход. Всех впускать, никого выпускать, в общем, как положено. Исполняй!

Оставшись один, Северин принялся названивать по мобильному телефону. Первый звонок, конечно, дежурному. Доложил о происшествии, вызвал бригаду. Второй — Максиму.

— Ой, Евгений Николаевич, у нас тут такое случилось! — начал тот, едва услышав голос начальника.

— Это подождет! — прервал его Северин. — У нас тут тоже случилось, вне всякого сомнения, более существенное. Так что хватай запасные ключи от моей машины, они в среднем ящике стола, и дуй ко мне в офис Погребняка на Ордынке. Адрес ты знаешь.

— Нет у меня адреса, я ж с этого начал! — закричал Максим.

— Понял, случилось редчайшее стихийное бедствие, пришла уборщица и вымела мусор. Шуточки в сторону! Пиши! — Северин продиктовал адрес.

— Да что у вас случилось? — чуть не взмолился Максим.

— Погребняка убили, Дохлого убили, Сечной стрельбу устроил, — перечислил Северин.

— Класс! — завопил Максим. — Лечу! Вот только Санька захвачу.

— Санька не надо, — пресек его порыв Северин, — пусть ждет приказа вышестоящего начальства. Я, слава Богу, этим делом не занимаюсь, я — свидетель!

Завершив формальности, Северин присел на корточки возле сумки, выпавшей из рук Лехи Дохлого. «Эх, жаль, не с кем поспорить о содержимом!» — подумал Северин. Сам-то он не сомневался, что точно знает это. За этим и возвращался. Он запустил руку внутрь, удовлетворено кивнул и извлек книгу, обернутую калькой. Открыл, полюбовался готическим шрифтом — красиво, но абсолютно нечитабельно! Впрочем, будь книга набрана нормальным шрифтом, понимания это не прибавило бы, в немецком языке Северин был несилен. Или это был не немецкий язык? Даже тут возникли сомнения. Точно, что не греческий и не еврейский, ни новый, ни старый. Греческие буквы Северин знал все, от альфы до омеги, еврейские — ни одной, но из общих соображений было понятно, что они никак не могут походить на латинские, тем более что их читают и пишут справа налево.

«Господи, какая чушь лезет в голову! — оборвал себя Северин. — Это, наверно, от волнения». Он засунул книгу обратно в сумку, на ощупь прошелся по корешкам. Все правильно, семь одинаковых, средней толщины, плюс толстый фолиант внизу. Не удержался, достал его. Текст был набран крупными буквами, поля — сантиметра по четыре, бумаги — и какой бумаги! — явно не жалели. По сути, объем книги был небольшой, при нынешних стандартах едва хватило бы на тоненький блок. Но иллюстрации!.. Иллюстрации были исключительно хороши. Непонятные, полные каких-то символов, они притягивали и предлагали разгадать загадку.

На одной из первых из пены морской выходила женщина, молодая, красивая, с фигурой во вкусе добрых старых времен, но не богиня, потому что походила она на одну знакомую Северина, а та была скорее ведьмой, по ее собственному признанию. И о книге этой она была наслышана, может быть, даже читала в каком-нибудь полуподпольном издании. «Но там не было таких иллюстраций! А тут вся суть в иллюстрациях!» — прошептал в ухо нежный голос. «Любопытно, какая награда ждет того, кто преподнесет ей такую книгу?» — подумал Северин. «Даже не пытайся представить, у тебя фантазии не хватит». Северин и не пытался, у него от одного этого голоса, призывно-дразнящего, мурашки по коже побежали. «И ведь никто не узнает», — подумал он. Голос тактично промолчал. «Вот так совершаются должностные преступления!» — улыбнувшись, подытожил Северин, положил книгу в сумку, застегнул молнию и поставил сумку к двери.

В кармане тревожно забился мобильник.

— Да!

— Евгений Николаевич!

— Где тебя черти носят?

— Евгений Николаевич! Я не виноват! — Максим скулил как нашкодивший щенок.

Почему-то Северин сразу догадался, что случилось.

— Замена кузова? — спросил он, тяжело вздохнув.

— Нет, крыло, фара, ну, там, бампер… Это у второго…

— Понятно. В кого въехал-то?

— Да в нашего! Я ж только отъехал! — с каждым словом голос Максима звучал все увереннее.

— Это хорошо. Сам-то цел?

— Я пристегнулся!

— Видишь, как полезно иногда соблюдать правила. Ладно, ты там разбирайся, а я сейчас с эвакуатором договорюсь.

— Да зачем, Евгений Николаевич! Сам доберусь, скажите только — куда.

— Затем! — строго сказал Северин. — Делай, что приказано. Конец связи.

На свет явилась заветная записная книжка. В разделе «автосервис» значилось несколько имен и адресов, немного подумав, Северин остановился на Никите. Лет восемь назад вышеозначенный Никита проходил по одному делу, которое вел Северин. Тот мог его привлечь, но не привлек, рассудив, кстати, справедливо, что в одном из эпизодов Никиту использовали, а в другом подставили. Любой из этих эпизодов мог испортить владельцу автосервиса если не всю жизнь, то заметный ее отрезок. Никита это оценил, проникся и преисполнился. Хотя с годами стал шутливо ворчать: «Лучше бы вы тогда конверт взяли, дешевле бы обошлось». Но конверты Северин не брал из принципа, отчасти поэтому и являлся постоянным клиентом автосервиса — старушка требовала ухода и ремонта. Об этом Никита не преминул напомнить в самом начале разговора.

— Сейчас-то, Евгений Николаевич, сам Бог велел. А у меня Фордик есть на примете, пятилетний, в отличном состоянии, за полцены отдадут.

— Обсудим, потом, — уклонился Северин, — а ты пока пришли эвакуатор на Петровку. Да, там кроме рулевых тяг, еще шаровые опоры на ладан дышат. Ну и вообще посмотри.

— Право, Евгений Николаевич, — взмолился Никита, — возьмите Фордик, я вашу в зачет приму.

— Там у меня этим делом паренек занимается, Максимом зовут, если не знаешь, то познакомишься, — сказал Северин, игнорируя предложение.

— А вы-то где? Надеюсь, не в больнице? — с легкой тревогой спросил Никита.

— Нет, меня там и близко не было. Я тут, в другом месте сижу.

— В хорошей компании? — хохотнул Никита.

— Компания … тихая, — Северин посмотрел на тело Лехи Дохлого, перевел взгляд на Погребняка, также не подававшего признаков жизни, потряс головой — фантасмагория!

Наконец, тишину нарушил топот на лестнице, прибыла «скорая». «Не наш клиент!» — прозвучал вердикт после осмотра Лехи. А вот вокруг тела Погребняка поднялась суета, сопровождаемая легким препирательством. «Оклемается! — Вряд ли. — Зуб даю! — Лучше пару пива. — Идет!» Погребняка унесли. Сечной, суетившийся чуть ли не больше врачей, крутившийся у них под ногами и поминутно заглядывавший им в глаза, ушел вместе с ними. Северин по-прежнему нес свою вахту в кабинете. Вот и следственная бригада, которую сопровождал вездесущий Сечной.

— Привет, Жень, что тут у вас приключилось? — спросил подполковник Удальцов Вячеслав Ильич.

Северин кратко описал последний акт драмы.

— У него был пистолет, — как заведенный повторил Сечной.

— Следствие разберется, — веско сказал Удальцов, — если было так, как сказал Евгений Николаевич, то все для тебя обойдется. Тебе, парень, сильно повезло, что у тебя такой свидетель.

— Или не повезло… — протянул Северин, глядя по сторонам, и по-деловому: — Чего мы здесь толчемся, экспертам мешаем, пошли в предбанник, там поговорим.

Проходя к выходу, он прихватил стоявшую у дверей сумку.

— Твоя? — настороженно спросил Удальцов.

— Моя, — твердым голосом ответил Северин, — из-за нее и вернулись. Мы тут с Александром Борисовичем беседу имели с Погребняком, как со свидетелем по одному расследуемому нами делу, так он так мозги законопатил, что я сумку забыл. На Пятницкой только вспомнил. Вернулись и вот на тебе — к самой раздаче попали! Не так ли, Александр Борисович? — твердостью взгляд Северина не уступал тону. Не дожидаясь ответа несколько опешившего Сечного, Северин продолжил: — А если вернуться к происшествию, то тут как посмотреть. Скажем, я не стал бы стрелять.

— У него был пистолет, — незамедлительно отреагировал Сечной.

— А у меня не было. Но если бы даже и был, я все равно не стал бы стрелять. Но у меня нервы крепкие, а Александр Борисович человек нервный. Наверно, на него так вид трупов действует. Представляешь, Слава, приехали мы тут с ним во вторник на место преступления, в один дом, так Александр Борисович, увидев убитого, стал набок заваливаться, как барышня кисейная, чуть рукомойник не своротил. Задал работу экспертам. Но Санек-то парень вострый, разобрался, где чьи пальчики. К чему я это говорю? Ах, да! Ты на Александра Борисовича сейчас особо не наседай, на нем и так лица нет, смотри какой бледный, как бы опять в обморок не брякнулся. Все ж таки человека убил, не каждый день этим занимается. А я, если тебе больше не нужен, поеду в управление, там напечатаю показания, все подробно, все как было, и — тебе на стол.

— Давай, — кивнул согласно Удальцов, — а то сейчас начнется. Телевизионщики набегут. Что ты, сенсация всероссийского масштаба — Погребняка убили!

— Бери выше — мирового! — рассмеялся Северин и, наклонившись к Удальцову, заговорщицки прибавил: — Я тебе больше скажу, строго между нами, космического! Так что ты не спеши, их тут с каждой минутой будет прибывать, особенно, если Погребняк действительно умрет. Но ты справишься, не впервой, чай! — и, повернувшись к Сечному, с широкой улыбкой: — Всего хорошего, Александр Борисович. Увидимся!

Он вышел из особняка, спустился по ступеням крыльца, прошел узким проулком к Пятницкой, перешел ее, с преувеличенной осторожностью оглядываясь по сторонам, остановился на тротуаре и, поставив сумку на асфальт между ног, принялся названивать по телефону. У Биркина — длинные гудки, у Наташи — «абонент временно недоступен».

«Странно», — подумал Северин и поднял голову. К нему медленно приближалась черная «Волга» с одиноким водителем, искательно смотревшим в его сторону. Северин призывно махнул рукой. Вороной, радостно заржав, устремился к нему.

— Куда едем, командир? — спросил водитель.

— Вперед! — жизнерадостно провозгласил Северин, усевшись на заднее сиденье и поставив сумку рядом. — Все время — вперед!

Глава 14

«Я убил!»

Санкт-Петербург, 22 февраля 1879 года

Следующий день прошел не в пример удачнее, пустопорожние разговоры иссякли, уступив место действиям. С раннего утра меня у самого дома поджидал Лейба Махер.

— Нашел, ваше высокородие, нашел! — закричал он, не успев добежать до коляски.

Не откладывая дела в долгий ящик, поехал по указанному им адресу. По дороге выслушал захватывающую историю, у незнакомого с рассказами Лейбки человека могло сложиться впечатление, что он, самое меньшее, проник на тайное совещание синедриона.

— Именуют его Самсоном Михайловичем Левиным, в девичестве Самуил Мордехаевич, — доложил Лейба, — уж заодно бы фамилию, что ли, сменил, а то русскими Левины только у графа Толстого бывают.

— Ты ври, да знай меру, — оборвал его я, до той поры всю дорогу молчавший, — его высокопревосходительство в каждом Иванове выкреста подозревает.

— Так я ж не о графе Дмитрии Андреевиче говорю, я о писателе графе Льве Николаевиче, у них в последнем романе есть помещик по фамилии Левин.

— Ты бы поменьше пустых романчиков читал, а больше о службе думал! — строго сказал я.

— Так только о ней, о кормилице, и думаю, ваше высокородие, с самого позавчерашнего вечера, а до этого я вместе с вами в отставке пребывал, вот и читал-с на досуге!

Господин Левин принял меня в задней комнате своей лавки в Еврейском пассаже Александровского рынка с обычной для людей его племени угодливостью и суетливостью. Суетливость была, пожалуй, чрезмерной, причина сего не замедлила проясниться — обещанных перстня и креста у него не было.

— А что я мог сделать?! — воскликнул Левин. — Сначала приходит этот потс, этот лайдак, — разъяснил он, кивая в сторону Лейбки, — как бы от вас, и начинает расспрашивать о каком-то перстне и кресте, которые не может даже толком описать, и уходит, грозя мне всякими карами. Потом приходят люди…

— Какие люди?! — встрепенулся я.

— Серьезные солидные люди, как бы от владельца, которые начинают задавать те же вопросы, но при этом с точностью описывают и перстень, и крест.

— А перстень с крестом, как понимаю, уже у вас находились, — тихо сказал я.

— Я не сплю ночь, ворочаюсь в кровати, думаю, — продолжает между тем с обычными ужимками Левин, делая вид, что не расслышал моего вопроса, — и утром посылаю мальчика по указанным адресам. Они приезжают первые. Они были очень убедительны! — он всплеснул руками и добавил, видно, чтобы продемонстрировать эту самую убедительность: — Аз ох-н-вей! У них был даже документ, заверенный по всей форме, от владелицы, княгини Ш.! Как я мог не отдать вещь законному владельцу?!

— А почему вы решили, что она и есть владелица?

— Я, ваше превосходительство, человек старый, — враз посерьезнел Левин, — много разного повидал, в князьях и их драгоценностях понимаю, много их, и князей, и драгоценностей, в этой комнате побывало, но до вчерашнего дня я никогда не слышал ни о князе Ш., ни о таком перстне и кресте, и когда я услышал о первом и увидел второе, два моих незнания сложились и дали твердое убеждение.

Пожалуй, что и так, подумал я. Но ведь что-то же мешало ему спать всю ночь! А из-за чего еврей не сомкнет глаз? Только из-за денег! Но меня тогда больше интересовало не то, как и куда ушли драгоценности, а как они оказались у старого ювелира.

— И вы, господин Левин, зная все это, тем не менее приняли вещи, похищенные у убитого князя, и удерживали их у себя, не известив полицию! — грозно сказал я, евреи слабоваты на испуг и становятся много сговорчивее.

— Ваше превосходительство, вы меня не поняли, вы не хотите меня понимать! — всплеснул руками Левин. — Вещицы эти принесли мне позавчера, двадцатого, вечером, я их взял, ничего не подозревая и желая лишь немного заработать. Вчера за обедом я раскрываю газету и впервые узнаю об убийстве князя Ш., хотя мог бы и не заметить, кто мне этот князь? Ближе к вечеру приходит этот потс и начинает расспрашивать о перстне и кресте, нагоняя туману, сквозь который я ничего не мог видеть. Потом приходят люди и дают мне повод для размышлений. Я думаю всю ночь и утром посылаю к вам мальчика.

— И кто же принес вещицы? — задаю я главный вопрос.

— Я давно жду этот вопрос! В том-то и дело, что принес их человек серьезный, поручик Зуров, он, конечно, жулик и мошенник, может и убить под горячую руку, чем множество раз мне угрожал, но не вор, честь бережет. И вещицы разные ему часто в руки попадают, он их в карты берет, он известный фокусмахер. А как возьмет, так сразу ко мне, не в первый раз!

Я выяснил все, что мне было нужно. Но, не удержавшись, из чистого любопытства спросил:

— Кстати, о тех людях… Какова была цена убедительности?

— Ваше превосходительство! — Левин воздел руки к небу, что можно было понимать как угодно: как свидетельство чистоты помыслов, как мольбу о снисхождении, даже как легкий укор за неприличный вопрос.

— Не хотел я вновь встречаться с господином Головастым, да видно придется, — с нарочитой досадой в голосе сказал я.

— Ваше превосходительство, от вас ничто не скроется! Я скажу, но только вам, пусть этот потс заткнет слух, — и, приблизившись, Левин шепнул мне в ухо, — сто тысяч, — и уже в голос, — даром отдал, даже не за четверть цены, себе в убыток, я разорил всю свою семью! — и опять приблизившись ко мне, тихо: — Но скажу честно, отдал бы и дешевле, если бы те были чуть настойчивее. Ночью мне голос был, отдай чужое, сказал мне Бог, не торгуясь долго, не ищи неприятностей на старости лет.

Да, когда речь идет о таких суммах, неприятности обычно не заставляют себя долго ждать. Особенно, когда в дело вмешиваются «серьезные люди». Которые почему-то не желают иметь дело с полицией. И которые один раз уже опередили полицию, разыскав и уломав еврея-ювелира. Эдак они и убийцу вперед меня найдут! Надо будет по приезду в департамент просмотреть перечень происшествий за последние два дня.

Так размышляя, я сел в коляску и приказал отвезти меня к дому барона Фридерикса на Большую Садовую, где проживал гвардии поручик Зуров, Николай Андреевич, личность в Петербурге известная, шалопай, любимец дам и заядлый игрок. Иногда передергивал, из-за чего выходили раза три скандалы, послужившие поводом для нашего близкого знакомства. По окончании последней кампании он несколько неожиданно вышел в отставку и всецело отдался своей главной страсти, проводя все вечера и ночи в клубах. К петербургскому градоначальнику, несмотря на свои громогласные заверения, Зуров не имел никакого отношения, впрочем, у него и без того хватало покровителей и, особенно, покровительниц.

Отставной поручик в столь раннее время, как водится, почивал, но его камердинер, понукаемый мною, растолкал барина. Зуров вышел в халате и турецких шлепанцах на босу ногу, с опухшим лицом, свалявшимися волосами и бакенбардами и заплывшими глазами. На ощупь пошарил на столе, наткнулся на бутылку шампанского, сделал глоток, поморщился, знать, теплое, и вновь надолго припал к живительному источнику, розовея на глазах, казалось, что и волосы расправились, и бакенбарды задорно затопорщились. Глаза раскрылись, и он с радостным изумлением воззрился на меня.

— Ба, Иван Дмитриевич! — воскликнул он. — Чем обязан счастью?! Шампанского не желаете? Да вы в мундире! Никак на службу вернулись. Вот счастье-то! Житья не стало от воров и жуликов, честному человеку на улицу выйти страшно, да и в доме!.. Не поверите, Иван Дмитриевич, сплю с пистолетом под подушкой, пройдемте в спальню, нарочно покажу!

— Я к вам, Николай Андреевич, по делу, — строго сказал я, прерывая его излияния.

— Понимаю! Третьегодняшний случай! Так я ж ни в чем не виноват! Этот хам посмел не поверить слову благородного человека! Я и поучил его немножко, но извинение имею, ибо пребывал в расстроенных чувствах.

— Я о другом деле, — многозначительно сказал я.

Зуров наморщил лоб, напряженно размышляя, и вдруг ударил ладонью по столу, так что посуда зазвенела.

— Конечно же, старый еврей! — закричал он. — Как вы только сказали о нем, Иван Дмитриевич, я так сразу же и понял, что дело то было нечисто! Ах, подлец, в какую историю меня втравил!

— Кто подлец?

— Да Пахом, денщик мой бывший!

— Теперь попрошу поподробнее, — внушительно сказал я.

— Все как на духу расскажу, Иван Дмитриевич, с мельчайшими деталями, мне скрывать нечего, поручик Зуров чист, как младенец, в помыслах и деяниях! Случилось это позавчера…

— Начните лучше с вечера понедельника, — прервал я его.

— Вы как всегда зрите в самый корень, Иван Дмитриевич, именно вечером в понедельник вся эта история и началась! — радостно откликнулся Зуров. — Приехал я в клуб часам к восьми, как обычно. Сели для разгону по маленькой, но к полуночи игра разошлась, да так, что к трем я продулся в дым, так, что уж и на слово верить мне перестали. Вышел, в кармане пусто, тут-то и попался мне под горячую руку тот хам-извозчик. Но это детали, детали! Добрел кое-как до дому, завалился спать с надеждой, что вечер утра мудренее, ха-ха, может, все и образуется. А как встал, так только хуже стало, и денег как будто еще убавилось, с утра не хватало трешницы на извозчика, а вечером не хватает пятиалтынного на опохмел. Слава Богу, в «Париже» меня знают, поднесли выпить на крючок[5].

— Тут он ко мне и подошел, — продолжил Зуров, освежившись остатками шампанского, — в радости от нашей встречи не знал, что и делать, то ли честь мне отдавать, то ли в ноги валиться. Дозволил я ему взять мне пару пива, отчего же не доставить человеку приятное, тем более что он при деньгах был. Ну и что с того, что бывший денщик, я не то, что некоторые, я с простыми прост, зато с высокими высокомерен. Посидели, вспомнили прежнее время, потом он тряпицу достает, а в ней этот самый перстень и крест. Ну, скажу вам, и вещи, такие даже не в прадедовских сундуках обретаются, а веками под землей лежат в кладах заповедных. А Пахом-то просит их пристроить и, простая душа, хочет за них всего триста рублей. Историю какую-то начал мне плести, но я его оборвал, я лжи не терплю. А что врал, так это несомненно, я и сам, когда с вещицами разными к еврею-то приходил, всегда врать принимался, что-де в наследство от тетушки получил или кузина просила для нее продать, все мне как-то неудобным казалось сказать, что я их в карты взял, хотя куда уж честнее. Дал я ему, значит, три радужные, а сам к еврею побежал.

— Ты же говорил, что у тебя денег ни гроша не было, Христа ради на опохмел просил, — прервал я его.

— Христа ради не просил, не было такого! — обиделся было Зуров, но тут же продолжил с прежней живостью: — А насчет денег вы правы, Иван Дмитриевич, опять в корень зрите, денег не было, поэтому я тогда дал ему в морду, а сам к еврею побежал. А как вырвал у того пять тысяч, так сразу вернулся и отвалил Пахому эти самые три радужные.

— Не продешевил? — усмехнулся я.

— Конечно, продешевил! — сокрушенно ответил Зуров. — Да эти вещицы столько стоят!.. Я просто боюсь думать, сколько они стоят, ведь это же можно умом тронуться! Но вы и положение мое учитывайте, безвыходное! Вечером долг чести в клубе отдавать, а мне нечем, хоть стреляйся! А ведь для меня честь…

— Николай Андреевич, — протянул я, укоризненно качая головой.

— Иван Дмитриевич, для вас же стараюсь! Я вам предлагаю объяснение рациональное, что может быть рациональнее долга чести, ведь если я вам истинную причину скажу, вы же мне не поверите, и для нас обоих неудобство выйдет.

— А вы попробуйте, — подтолкнул я его, — неудобство я как-нибудь стерплю.

— Понимаете ли, Иван Дмитриевич, — неожиданно тихо сказал Зуров, — я как эти вещицы в руки взял, так они меня и обожгли, самым натуральным образом. В карман положил — через карман жгутся. Еле до квартиры добежал, схватил ташку, так в ней и понес их к еврею, а иначе никакой возможности не было.

— Чего ж тут не понять? — с некоторым удивлением сказал я. — Недаром краденые вещи горячими называют. И не надо делать вид, что вы не догадывались, что они краденые.

— Ни Боже мой! Вот вам крест! — Зуров действительно осенил себя крестным знамением. — Я себе об этом даже думать запретил! Да и почему мне так думать? Этот Пахом у меня пять лет в денщиках служил, не вор, не пьяница, не лентяй, не дурак, не болтун, да вы сами посудите, кабы он не таков был, стал бы я его держать? Живо обратно в роту бы прогнал. А даже если бы и догадывался, что я мог сделать? Скрутить злодея, который, возможно, совсем и не злодей, и свести его в часть? Или вы предлагаете мне пойти и донести в полицию на доверившегося мне человека? — голос Зурова невольно повысился и задрожал от негодования. — Нет, Иван Дмитриевич, не могу даже допустить в вас такой мысли, вы же благородный человек, вы это высокое звание заслужили всей вашей беспорочной службой.

Тут он был, конечно, прав. Я имею в виду, что требовать он него доноса было никак не возможно. Даже и говорить о таком было весьма рискованно, тут же нарвешься на вызов. Но и спускать просто так это дело Зурову было нельзя.

— Вы, Николай Андреевич, как мне кажется, все еще не осознаете, в какую серьезную историю вы попали, — строго сказал я ему.

— Как же не осознаю? Прекрасно осознаю! Да что там серьезную — чрезвычайную! Ведь не будь она чрезвычайной, вы бы не примчались ко мне лично ни свет ни заря. Я уже подозреваю убийство, много убийств… Кстати, надеюсь, мой еврей жив?

— Господин Левин жив, более того, он чистосердечно во всем признался и добровольно вернул похищенные драгоценности владельцам. Вам же, гвардии поручик Зуров, грозит обвинение в скупке и сбыте краденых драгоценностей и в укрывательстве преступников, — сказал я, взяв официальный тон.

— Помилосердствуйте, Иван Дмитриевич! — вскричал Зуров. — Какое обвинение, если и дела никакого нет! То есть дело-то было, но разрешилось само собой ко всеобщему удовольствию — похищенное возвращено законным владельцам, я получил пять тысяч, вы получили вора. Ведь как только вы спросили меня о личности подозреваемого, я вам немедленно без уверток его указал: Пахомий сукин сын Григорьев, бывший рядовой Измайловского лейб-гвардии полка, рост восемь вершков, волосы русые, лицо бритое, глаза лживые. Вы вот тут сидите, Иван Дмитриевич, безвинному человеку колодки каторжные примеряете, а вам бы следовало этого подлеца искать, пока не сбежал.

Он был, к сожалению, прав. Я поспешил в департамент.

Пахомия Григорьева я нашел быстро. В журнале происшествий, который я просмотрел немедленно по приезду в сыскную, значился труп неизвестного мужчины, восьми вершков росту, с русыми волосами и бритым лицом. Тело со следами удушения было обнаружено рано утром вблизи Нарвской заставы строительными рабочими, оно было сброшено в канаву и кое-как присыпано песком.

Я послал следователя и Акакия Осиповича Бокина в Съезжую, куда было доставлено тело, для освидетельствования, сам же принялся размышлять. Неужели «люди» опять опередили меня? В этом у меня были большие сомнения. Как я уже говорил, удавка выдавала людей подлого происхождения. (Кстати, именно поэтому я снял возникшее было подозрение с поручика Зурова, у которого тоже были основания расправиться со своим бывшим денщиком.) А эта неловкая попытка спрятать труп! Я бы менее удивился, увидев его прибитым к двери департамента как немой укор полиции за медлительность и нерасторопность. Нет, это, скорее всего, было делом рук неизвестного сообщника Григорьева, проникшего вместе с ним в дом князя Ш. и, вполне возможно, задушившего самого князя.

Мои размышления были прерваны появлением Ферапонта Алексеева, который поставил на стол передо мной объемистую серебряную чарку старинной работы.

— Вот, — сказал он с гордостью, — изъята у Настасьи Петровой, проживающей в доме Патрикеева на Забалканском близь Сенной. Скинули ей вещицу ночью во вторник — сразу скинули, ваше высокородие! — два типа. Один высокий, видный и вальяжный. По словам Петровой, он у нее бывал несколько раз в предыдущие годы, имени его она не вспомнила, заладила одно: красивый мужчина, красивый мужчина. Дура баба! Второй же был пониже ростом, попроще, чернявый, его товарищ Сычом называл, это почему-то она запомнила. Был у них еще товар в сидорах, Петрова слышала, как что-то там позвякивало, но они его даже не показали, видно, хотели только перехватиться по безденежью, взяли пятнадцать рублей, попросились на ночлег. Петрова, как дело сделала, сразу за занавеску ушла и в кровать легла, видно, с намеком, но, не дождавшись, уснула. А как встала поутру, так они сразу засобирались и ушли. Я что подумал, Иван Дмитриевич, они непременно должны были в кабак или трактир зайти, дело удачное обмыть и перекусить. Я уж тех наших, кто барыг тряс, направил порасспрашивать по окрестным кабакам, извиняйте, если что не так сделал, а сам к вам с докладом побежал.

— Что же это она такую приметную вещь так долго у себя держала? — раздумчиво протянул я.

— В том-то и дело, что дюже приметная, — ответил Алексеев, — опасались люди из-за него брать.

Он чуть повернул чарку другой стороной, и я увидел тисненный на боку герб. Что-то в нем было не то, вот только я не мог разобрать что. Я поделился своими сомнениями с Алексеевым.

— По мне так самый обыкновенный орел-с, двуглавый, как положено, — буркнул тот.

Обиделся. Похвалы за свои труды ожидал. Что ж, похвалил и красненькой[6] поощрил.

Расследование, наконец-то, вошло в привычную колею. Агенты частым гребнем прочесывали улицы и питейные заведения столицы, разыскивая следы приметной парочки, оставленные вторничным утром. Доклады поступали каждый час. Первую остановку грабители сделали, как совершенно верно предположил Алексеев, сразу после открытия кабаков, но не на Сенной площади и не на Забалканском проспекте, а на углу Большой Садовой и Вознесенского проспекта. Затем мы довели след до Покровской площади, свернули на Петергофский проспект. Я уже не сомневался, что грабители имели жительство возле Нарвской заставы, где произошло убийство, поэтому перебросил большую часть агентов именно туда для опроса по всем домам.

Из адресного стола сообщили, что Пахомий Григорьев проживанием в Петербурге не значится, но с третьего по двадцать пятое марта 1878 года некий Пахомий Яковлевич Григорьев действительно проживал на Балтийской, в доме мещанки Федосовой, после чего был выслан в административном порядке из столицы за какое-то правонарушение. Правонарушение — это по нашей части, я приказал уточнить.

Между тем вернулся врач Бокин и доложил, что убийство Григорьева произошло, скорее всего, вечером двадцатого, часа через три после еды в каком-то приличном трактире, где подают говяжью вырезку и сыр. Для полноты картины я лично отправился в трактир «Париж», где убедился в наличии этих блюд в меню, предпочтя, однако, по причине поста заказать для себя ботвинью, стерляжью уху, разварного судака и кулебяку. Наскоро перекусив, я обстоятельно допросил трактирщика и половых, которые в один голос подтвердили, что «их сиятельство (так они без всяких на то оснований именовали Зурова) в тот вечер дважды заходили-с, выпивали с неким высоким мужчиной, возможно, бывшим фельдфебелем или унтер-офицером, ушли первыми, а мужчина еще с полчаса посидел и ушел, оставив двугривенный на чай».

Санкт-Петербург, 23 февраля 1879 года

К утру розыск принес свои плоды. Одна женщина, проживавшая на Балтийской улице, рассказала, что видела их бывшего жильца, «видного мужчину», входившим в харчевню вблизи железнодорожной станции. У агентов хватило сообразительности не соваться в этот вертеп, чей хозяин был хорошо известен полиции как скупщик краденого. У него же имелись две комнатки, которые он сдавал разным подозрительным личностям. Я не сомневался, что мы нашли лежбище наших грабителей, и, прихватив с собой пристава и нескольких городовых, немедленно выехал к Нарвской заставе.

— Что, Федор Васильев, опять за старые делишки принялся? — строго спросил я содержателя харчевни.

— Напраслину наводите, господин начальник, — угрюмо ответил тот, глядя исподлобья, — а что люди говорят, то врут, покажите мне этих людей, я им в глаза плюну.

— Рассказывай все, что знаешь, о Пахоме Григорьеве, — еще более строго приказал я.

— Не знаю такого!

— А ты посмотри повнимательнее, — я показал ему фотографическое изображение, снятое с убитого Григорьева.

— Какой же это Пахом Григорьев, это Павел Гаврилов, олонецкий мещанин. Но он уже три ночи здесь не ночевал. Значит, убили…

— А товарищ его еще здесь?

— Здесь, — понуро признался Васильев, понимая, что своим неосторожным «ночевал» выдал себя с головой, — никуда не выходит. Только пьет.

— По-черному?

— Почему по-черному? Всего третий день.

— Проводи.

За время моего допроса городовые и агенты успели занять посты у всех окон и дверей харчевни. Но их помощь мне не понадобилась, удачливый вор и незадачливый убийца был мертвецки пьян и спал, обняв опорожненный полуштоф. Впрочем, нет, не мертвецки, это я по давности лет забыл классификацию пьяных, принятую у нас в полиции, — бесчувственный, растерзанный и дикий, буйно-пьяный, просто пьяный, веселый, почти трезвый и, наконец, жаждущий опохмелиться. Так что подозреваемый был бесчувственно пьян.

На приведение его в чувство даже опытным агентам и половым потребовалось некоторое время, которые мы потратили на тщательный обыск каморки. Были обнаружены похищенные из дома князя вещи, многие со знакомым мне уже гербом, 272 рубля денег, из них две радужные бумажки, и паспорт на имя Никодима Евлампиевича Сычева, крестьянина Псковской губернии, Порховского уезда, Бушковицкой волости, деревни Деревково. Наконец и сам он предстал передо мной, дрожащий, опухший, с торчащими в разные стороны мокрыми волосами.

— Вы обвиняетесь в убийстве Пахома Григорьева, его же Павла Гаврилова, — грозно сказал я.

Бытует мнение, что следователи на допросах всегда стараются усыпить бдительность подозреваемого малозначащими вопросами, чтобы тем вернее оглушить его вопросом решающим. Это не так, у полиции есть разные способы добиться признания от обвиняемого. Описанный трюк действительно оказывается иногда полезным, когда имеешь дело с преступником образованным и потому нервным и чувствительным. Человека же темного и забитого огорошить трудно, до него смысл вопроса доходит не сразу, иной раз приходится повторять, какая уж тут неожиданность и быстрая непроизвольная реакция.

Более того, с такими людьми долгие подходы только вредят. Тот же Сычев был оглушен и подавлен прерванным похмельным сном, нежданным арестом, стоявшими вокруг него городовыми с начищенными бляхами, наконец, видом самого Путилина, грозы всех петербургских преступников. Начни я задавать всякие мелкие вопросы, он бы постепенно пришел в себя, успокоился, начал бы помаленьку привирать и, видя, как мы проглатываем его маленькую ложь, уверился бы в своих силах и в ответе на главный вопрос уперся бы во лжи, сообразив, что у нас против него нет никаких бесспорных улик. Сейчас же он повалился мне в ноги и истерично вскрикнул:

— Убил! Моя вина!

Потом он чистосердечно, но с обычными утайками, рассказал, как дело было. О другом деле, гораздо более меня интересовавшем, я его пока не спрашивал.

— Мы с Пахомом все утро шатались по кабакам, а потом, устав, спать легли. А как встали, то Пахом в город отправился. Денег у нас в обрез оставалось, но была пара вещиц, которые Пахом хотел предложить своему бывшему командиру, офицеру. Он долго не возвращался, и я, волнуясь, вышел из дома, намереваясь подкараулить его на дороге. Он вскоре появился. Сказал, что сдал вещицы за три сотни и протянул мне радужную, как милостыню. Сказал, что эта моя доля. Тут меня зло взяло — дело вместе делали, а мне меньшая часть. И еще подозревал я, что Пахом меня обманул. Не могли те вещицы стоить трех сотен, никак не меньше четырех. Сотню, выходит, утаил, а товарища обманывать грех.

— Вот и решил я его убить, — без малейших эмоций, как о чем-то совершенно обыденном, сказал он. — Вынул веревочку из кармана, она у меня там завсегда лежит на всякий случай, и стал тот случай поджидать — Пахом-то выше и здоровее меня был, с ним так просто не сладишь. А как споткнулся он в темноте, то я его еще подтолкнул, он и упал на карачки, тут я петельку-то сзади и накинул. Он руками за веревочку хватается, встать пробует, меня откинуть, но я ему коленкой в спину уперся, а петельку все сильнее затягиваю. Он захрипел, руки раскинул и все тут! Я все карманы его обшарил, шапку и сапоги, нашел паспорт, деньги, оказалось и вправду три радужные, потом стал думать, что с телом делать. Тяжелый он был, мне не уволочь. Я его в канаву поблизости и скинул, присыпал песком немножко да снегом из нестаявшего сугроба. А песок-то мокрый, все одно что грязь, изгваздался весь, потом сказал целовальнику, что свалился в канаву.

— За сто рублей человека убил, — сказал я.

Просто отметил факт, не в осуждение, убивали часто за много меньшее. Но Сычев вдруг выказал нечто похожее на обиду.

— Не за сто, за двести.

— Как же за двести, если Григорьев по твоим словам утаил от тебя сто рублей, — ввязался я невольно в бессмысленную дискуссию.

— Не знаю, как вы считаете. Была у меня одна радужная, а стало три, в прибытке две сотни выходит, вот так-то!

Да, у каждого свой счет!

Я задал ему еще несколько вопросов. Оказалось, что коноводом у них был Григорьев, а Сычев, лишь недавно пришедший в столицу, был у него на подхвате. Григорьев же имел дело со скупщиками краденого. Убив его, Сычев воистину зарезал курицу, несшую золотые яйца. Он не мог сбыть последний богатейший улов и, привыкнув во всем подчиняться своему более опытному товарищу, не мог принять никакого решения. И чтобы заглушить всякие мысли, не о содеянном, а о будущем, запил. Весьма обычный исход, даже среди образованных преступников.

По мере ответов на последние вопросы голос Сычева звучал все тише. Я решил дать ему небольшую передышку и приказал отвезти его в сыскную, сам же отправился вперед.

Через два часа я продолжил допрос, начав сразу с интересующего меня предмета. Поначалу Сычев пробовал запираться, но под тяжестью предъявленных улик сник и выдал следующую историю.

— У дома того мы оказались случайно. Так бы и прошли мимо, да вдруг окошко с треском распахнулось. Мы остановились и стали смотреть. Из дома человек вышел, мы с Пахомом переглянулись и решили, что с него нечего взять. Тут к дому карета подъехала. Три человека вышли, вроде как офицеры, и к дверям. Им хозяин открыл, мы видели в светлом проеме. Мы тогда еще удивились — такой дом и без привратника. Они прошли в большую комнату на первом этаже, мы их не видели, там занавески плотные, но вскоре сквозь открытое окно стали доноситься голоса, все более громкие. Но слов не разобрать было. Потом раздался какой-то шум, вроде как драки, а как утихомирилось, то голоса стали совсем тихие. Тут двое выбежали, в карету запрыгнули и быстро уехали, а третий, значит, в доме остался.

— Чувствуем, что-то там случилось, а окно-то раскрытое так и манит, и такая тишина внутри, — продолжал Сычев. — А, думаем, была не была! Перемахнули через решетку у угла и к дому. Пахом меня подсадил, я заглянул внутрь — никого. Запрыгнул. За мной и Пахом. Хозяин на полу лежал. Пахом наклонился, потрогал, сказал, что мертвый, да я и так уж знал, по запаху. Пахом-то тогда крест нащупал, сорвал, знатная вещица! И перстень с пальца снял. А я тем временем шкафы отмычкой открыл. Там было богато, мы сидоры-то полные набили. Могли и больше взять, да куда. Опять же боязно, тот-то, третий, за дверью где-то околачивался. На крайнем столике бутылка стояла, початая, да три чарки. Этого мы не могли оставить. Разлили, выпили, мне не показалось, а Пахом сказал, что это коньяк, господское питье. Рассовали чарки по карманам да к окну. В самый раз успели, карета-то вернулась. Они в дом, мы из дома. Ладно вышло!

Ладно, да не складно! Я принялся выпытывать дальше. Но тут прибыл фельдъегерь с приказом немедленно явиться с докладом по делу к градоначальнику.

Высокие особы во всем этом деле не оставляли меня своим вниманием — это уж как водится! Я, помнится, рассказывал, что во время расследования убийства австрийского военного агента князя Аренсберга главный начальник Третьего отделения граф Шувалов каждый час должен был отправлять докладные записки государю императору. И писал, куда же деваться, препоручив все расследование мне. В этот раз мне не с кем было разделить обязанности, начальство это, кажется, поняло и ограничилось требованием двух ежедневных отчетов, утром и вечером. Я о них не упоминал как об обычной рутине, хотя отнимали они до трех часов времени. Пока составишь, да пока переписчики три копии сделают — для графа Адлерберга (то есть для государя императора), для градоначальника и для главного начальника Третьего отделения. Но до того момента на ковер не вызывали, а тут как почувствовали, что дело идет к развязке. Доклад затянулся. Прибывали все новые высокие особы, даже и те, которые отсутствовали у истоков расследования, и проявляли к следствию живейший интерес.

Я вернулся в департамент в шестом часу и сразу приказал привести Сычева. Тот с порога бухнулся на колени и возопил:

— Хочу снять грех с души! Я князя убил!

Озадаченный таким поворотом, я приступил к дотошному допросу. На этот раз Сычев рассказал такую байку. Когда он заглянул в окно, то увидел князя, сидевшего спиной к нему в кресле и пребывавшего в глубокой задумчивости или даже полудреме. Они бесшумно подкрались к нему сзади, Григорьев оглушил князя ударом по голове, повалил его на пол, а он, Сычев, навалился сверху и задушил князя подушкой. История была шита белыми нитками. Взять хотя бы то, что ни у Григорьева, ни у Сычева не было никаких нанесенных ногтями царапин, первого внимательно осмотрели в морге, второго еще в харчевне, когда приводили в чувство.

— И что же, князь не сопротивлялся? — спросил я.

— Почему не сопротивлялся? Каждый сопротивляется, да князь и сильный был мужчина, но Пахом держал его крепко.

— Что же ты веревочкой не воспользовался, которая у тебя всегда на всякий случай в кармане лежит?

— Так князь на спине лежал, веревочкой несподручно.

— Да там и подушки никакой не было! — закричал я.

— Как же не быть, была. Знать, вы не заметили или унес кто.

— Почему же ты раньше врал?

— Я не врал.

— Так ведь записано! — я приказал письмоводителю зачитать соответствующее место из показаний Сычева. — Вот и подпись твоя стоит, что записано с твоих слов верно, — я показал Сычеву его закорючку.

— Мы люди темные, читать не приучены, что начальство указывает, то и подписываем. А так все верно записано. Князь на полу лежал, на спине, Пахом наклонился, потрогал, сказал, что мертвый, крест нательный сорвал. А о том, что до этого было, я не врал, я об этом не говорил, а ваша милость не спрашивала. А коли вы мне не верите, так я вообще ничего говорить не буду.

Он замкнулся в упорном молчании, не отвечая на все мои приступы. Даже небольшое внушение, сделанное ему приставом Косоротовым, не возымело нужного действия. Я приказал отнести его в холодную, чтобы с утра продолжить допрос.

Весь вечер я продолжал размышлять о деле, о неожиданном признании Сычева, в котором я и изначально усомнился, и в которое чем дальше, тем меньше верил. В моей практике случалось и не раз, что преступник, даже из образованных, брал на себя чужую вину. Иногда по принуждению, а чаще по извечному русскому стремлению «пострадать». Но одно слово в показаниях Сычева насторожило меня. «Я князя убил!» — сказал он, но я точно помнил, что во время допроса не именовал убитого князем. Здесь чувствовалась чья-то злокозненная рука или, вернее, уста.

Санкт-Петербург, 24 февраля 1879 года

Утро я начал с расследования того, кто и каким образом проник в одиночную камеру Сычева. Все твердо отвечали, что никакой посторонний злоумышленник в камеру не входил, лишь потом вспомнили, что да, был, священник, но какой же он посторонний, тем более, злоумышленник.

— Отец Пафнутий? Но ведь вчера был не его день! — с удивлением воскликнул я, памятуя, что преподобный посещал с пастырским утешением наших немногих заключенных подследственных по вторникам и субботам.

— Нет, не отец Пафнутий, другой, — доложили мне, — убивец попросил священника для покаяния, мы и привели, кто поблизости случился.

— Кто разрешил?! — вскричал я в гневе.

— Я разрешил, — раздался тихий голос, — это законное требование подследственного.

Я с изумлением оглянулся. Позади меня стоял товарищ прокурора и смотрел на меня невинными голубыми глазами. Этот товарищ прокурора всюду как тень следовал за мной с первого дня расследования, куда я, туда и он, разве что в квартиру ко мне не входил, но неизменно провожал до дома по вечерам и встречал у подъезда по утрам. Я сажусь писать отчет, и он пишет, свой. Я уж его не замечал, боюсь, что в рассказе своем не упоминал ни разу. Потому что в расследование он никак не встревал и за все время не сказал ни слова, даже когда я, по чистой случайности, конечно, наступил ему на ногу и сильно отдавил. И вот вдруг заговорил, осел валаамовый! Сразу вспомнилось, что вчера во время моего доклада в высших сферах его рядом не было. Но что я мог ему сказать, требование заключенного было действительно вполне законным.

Я приказал немедленно доставить Сычева. Не прошло и пяти минут, как в части начался переполох — Сычева нашли повесившимся в камере. Вот те раз! Вчера вдруг решил снять грех с души, вероятно, вняв увещеваниям неизвестного священника, а ночью вдруг совершил еще больший грех, смертный. В добровольность ухода Сычева верилось еще меньше, чем в его внезапно пробудившуюся совесть. Я предпринял новое расследование. В разгар его доложили о прибытии их сиятельства графа Зурова и министра юстиции Набокова. Находясь в расстроенных чувствах, я решил, что они уже прослышали о чрезвычайном происшествии.

«Вот и страшный суд! — подумалось мне тогда. — Недолгим же было мое второе пришествие!»

К моему изумлению вечно надутый Набоков был самой любезностью.

— Позвольте поздравить вас, Иван Дмитриевич, — обратился он ко мне, — указ о вашем назначении вступил в законную силу, — он вручил мне высочайшую бумагу и добавил с широкой улыбкой: — Как я и предполагал, как раз к окончанию дела.

Градоначальник в свою очередь поздравил меня с успешным окончанием расследования и по всей форме представил меня чиновникам и всему личному составу департамента: четырем чиновникам для поручений, дюжине полицейских надзирателей, делопроизводителю, двум помощникам делопроизводителя, журналисту, в смысле архивариусу, и чиновнику стола приключений.

В том, что дело окончательно закрыто и предано архивному забвению, я бесповоротно убедился вечером, когда на вечерней аудиенции граф Адлерберг мягко, но настойчиво потребовал вернуть чистый лист, подписанный государем императором.

Санкт-Петербург, 1879 год — Новгородская губерния, Тихвинский уезд, деревня Пчельники, 1893 год

По прошествии некоторого времени мне была явлена монаршия милость. 5 марта я получил производство в следующий чин, став превосходительством и заслужив потомственное дворянство для сыновей. Я втайне рассчитывал на орден Святого Станислава 1-й степени, но государь император всемилостивейше мне его не пожаловал. Зато по ходатайству, как было подчеркнуто, наследника цесаревича мне было высочайше назначено арендное производство по 1500 рублей в год с 1 апреля 1879 года в продолжении 12 лет. Право, это стоило Станислава! Вот только 12 лет — как быстро они пролетели!

Но дело это еще долго не отпускало меня. Я продолжал размышлять над многими, так и не выясненными мною моментами.

Мелкими, как, например, странная надпись над распятым князем — IХЦВР. Похожа на ту, что мы видим на каждом изображении распятия, IНЦI, Иисус из Назарета, Царь Иудейский. Так же и эта надпись распадалась на две несомненные части. IХ — это, конечно, Иисус Христос, ЦВР — Царь Всея Руси, то и другое расшифрует любой гимназист второго класса. Две несомненные части, складываясь, давали нечто совершенно невозможное.

Были и более важные, не умственные, а практические вопросы. Зачем была устроена мистификация? И почему кто-то хотел, чтобы об этом стало широко известно?

Тут открывалось множество вариантов. Преступники хотели направить следствие по ложному следу. Некто хотел использовать убийство князя для своих целей, один из кандидатов на роль этого Некто, как вы, наверно, помните, даже сокрушался, что я с порога отмел сатанинскую версию. Конечно, у меня и в мыслях не было, что этот Некто имел какое-либо отношение к убийству или богохульной мистификации, он рассматривал их лишь как повод. Другой Некто мог хотеть привлечь внимание к убийству князя, резонно полагая, что власти захотят сохранить дело в тайне. Возможно, хотели привлечь внимание даже не к убийству, а к самой личности князя, к самим князьям Ш., о которых я с той поры ни разу не слышал. Потому, возможно, и не слышал, что они получили ясное и недвусмысленное предупреждение — я не упускал из рассмотрения даже такой дикий вариант.

Мой интерес к делу князя Ш. подогревался серией странных событий, последовавших за его убийством.

Чего стоит покушение на государя императора, вероятно, самое странное из шести, совершенных на него. Утром второго апреля, на сороковой день после убийства князя, государь император в сопровождении камердинера вышел на свою обычную прогулку. У Певческого моста к ним приблизился незнакомец, «с горящими как в горячке глазами и весь какой-то распахнутый», как рассказывал потом камердинер. Он что-то крикнул государю императору и выхватил пистолет. «А злодей-то целится, целится, а Его Императорское Величество всемилостивейше уклоняются», — продолжал свой рассказ камердинер. Было сделано четыре выстрела, все мимо, одна пуля, рикошетом от парапета, попала в сапог государя императора, не пробив его, еще одно сквозное отверстие обнаружилось в пальто государя императора, но и тут обошлось даже без царапины.

Что за террорист, промахнувшийся с пяти шагов?! Связанный подоспевшими прохожими, покушавшийся, некто Соловьев, упорно отказывался объяснить мотивы своего поступка, что также необычно для террористов, которые склонны бравировать своим подвигом и возглашать великие цели и идеалы. После его казни оказалось, конечно, что он принадлежал к партии революционеров. Но мне думается, что здесь просто совпали интересы революционеров и власти, первые склонны приписывать себе лишнего, чтобы преувеличить свое значение, власть же могла иметь свои основания для утаивания правды.

Не было ли это покушение посланием государю императору от неизвестных «людей», доказавших свое могущество во время моего расследования. В чем была суть послания, оставалось только гадать, это мог быть и укор, и наказание, нарочито не доведенное до кровавого финала, и предупреждение, и побуждение к каким-то действиям.

В те же дни произошло покушение, не менее странное, на генерала Дрентельна, главного начальника Третьего отделения и шефа жандармов. Некий злоумышленник верхом на лошади преследовал коляску генерала, пытаясь зарубить того саблей. Террористы в наше время на лошадях с саблями не скачут! Они степенно разгуливают по улицам с бомбами в узелках. Впрочем, и это покушение списали на революционеров.

Тогда же, тридцатого марта в Лондоне скончался граф Петр Андреевич Шувалов[7], многолетний глава тайной полиции. Вот уж был бездонный кладезь дворцовых и околодворцовых тайн, уж он-то наверняка знал если не все, то многое о князьях Ш. и об их необъяснимых смертях. Но графа Петра Андреевича следовало бы назвать не кладезем, а могилой, потому что своими сведениями он ни с кем не делился, токмо с государем императором. Одно такое сообщение, касавшееся, по слухам, княжны Долгорукой, вызвало гнев его императорского величества, за что, опять же по слухам, граф Шувалов был уволен со своего поста и направлен в почетную ссылку послом в Лондон. Теперь же и ту тайну, и все другие свои знания граф унес с собой в могилу. Вы скажете, что я это напридумывал, что просто умер старый и не очень здоровый человек, дело естественное. Не буду вас оспаривать, но как-то все ложится одно к одному, а в случайные совпадения я по профессии своей не верю.

А по прошествии трех с небольшим лет еще одна странная смерть случилась, в Москве, генерала Михаила Дмитриевича Скобелева, нашего претендента в Бонапарты. В конце концов объявили, что тридцатидевятилетний генерал скончался от сердечного приступа, но в гостиных громко говорили об убийстве, чуть тише о некоей «Священной дружине», совершившей это убийство во имя незыблемости престола, и уж совсем тихо о том, кто если не руководил, то покровительствовал самодержавным витязям. Потому что громко произносить имя аскетичного человека с фанатично горящими очами, занявшего кресло обер-прокурора Священного Синода, боялись уже тогда, как боятся по сию пору.

Со временем текучка дел заслонила и вытеснила из памяти убийство князя Ш. Только сейчас, в тиши отставки, в удаленности от столицы воспоминания вновь нахлынули на меня. И оглядываясь назад, обозревая весь свой сорокалетний служебный путь, я могу честно признаться: это было мое самое неудачное дело. Я ничего, по сути, не раскрыл, а то, что открыл, послужило лишь для лучшего сокрытия правды. Поэтому, наверно, и воспоминания мои об этом деле вышли такими длинными. Повесть о наших поражениях всегда длиннее рассказа о победах.

Глава 15

Разбегающиеся трупы

Москва,7 мая 2005 года,

час ночи

«Как я его понимаю!» — подумал Северин, откладывая книгу и выключая ночник. Лучше бы просто смежил веки, ничего не думая, а так одна мысль потянула за собой другую, та третью, и перед глазами замелькали картины сегодняшних вечерних событий.

* * *

Водитель, понукаемый Севериным, ехал, весело насвистывая, все прямо и прямо вперед. Наконец: стоп, приехали. Свист оборвался скорбной нотой.

— Ну я попал! — сказал водитель, с грустью посматривая на громаду Главного управления внутренних дел города Москвы.

— Не переживай раньше времени, — усмехнулся Северин, — я из другого отдела, — и, протягивая сотенную бумажку, — сдачи не надо — компенсация морального ущерба.

Прихватив сумку, он вылез из машины, быстро осмотрелся. Старушки не было, увезли в реанимацию. Помянув ее тяжелым вздохом, Северин миновал проходную и направился прямиком к своему непосредственному начальнику, давнему корешу, Витьке Башкину, с которым когда-то вместе начинали старшими лейтенантами, работали рука об руку, зарабатывая новые звезды на погоны, теперь вот оба майоры, только Витька еще и генерал.

Но старая дружба давала некоторые привилегии, в частности, беспрепятственный доступ в высокий кабинет. Не прошло и пяти минут, как Северин удостоился высокого звания «Спасителя Отечества». Башкин три раза пересчитал книги. Получив два сходящихся результата, он схватил трубку вертушки.

— Товарищ генерал-полковник, Владимир Николаевич, книги из Ленинки нашлись! — закричал он. — Да, майор Северин! Блестяще проведенная тончайшая операция! У меня, с книгами! Есть! Летим!

На лету Башкин уточнил некоторые детали. Известие об убийстве вора-рецидивиста Лехи Дохлого вкупе с тяжелым ранением Погребняка нисколько не притушило ярких характеристик, когда же Северин кратко обрисовал версию случившегося, Башкин обрадовался пуще прежнего.

— Ну, ты молодец! Одним махом два таких дела гиблых раскрыл! В архив! — так впервые прозвучало еще одно ключевое слово, которое потом преследовало Северина весь вечер. Между тем Башкин игриво ткнул Северина кулаком в бок. — Молодец, но и жук! У Удальцова из-под носа конфету уволок.

— А что прикажешь, своими руками ему лавровый венок сплести и скромно в сторонку отойти? — проворчал Северин. — Он свое и так получит!

— Кто б сомневался! — хохотнул Башкин.

В кабинете главного московского милиционера Северин получил подтверждение своего нового статуса. Остальное тоже было похожим: и многократное пересчитывание книг, и звонок по вертушке, и эпитеты, которыми характеризовалась операция. Разве что операция, как выяснилось, была осуществлена начальником МУРа генерал-майором Башкиным под руководством… Ну, это понятно. Как и то, что Северина на стадии визита к министру внутренних дел отцепили от состава. И нисколько не утешало то, что на следующем этапе отцепят уже Башкина.

Такова жизнь, к начальству толпами не ходят. К самому высокому — так вообще вход по одному, подумалось тогда Северину. Под самым высоким подразумевался Господь Бог, это настроило Северина на философский лад. Оставшись один, он вынул телефон, все то же: долгие гудки и «абонент недоступен».

Зато коллеги приятно удивили. Когда он вернулся в отдел, его ждал наскоро накрытый стол — несколько бутылок водки, две банки маринованных огурцов, тарелки с бутербродами с колбасой. Как потом выяснилось, Максим расстарался, вероятно, компенсируя свой промах с машиной. Несмотря на позднее время, а, возможно, благодаря этому, поздравить Северина зашла, наверно, половина управления, завершив дневные дела, заворачивали на огонек.

Был тот редкий случай, когда хорошая новость распространилась мгновенно, выпорхнув из кабинета начальника МУРа вслед за покинувшими его Башкиным и Севериным. Приняли ее с радостью, как общую победу, все ощущали себя немного «спасителями Отечества», да и главный герой праздника — еще более редкий случай! — не возбуждал зависти. Даже у подполковника Удальцова, который имел для этого все основания.

— Ах ты, подлец! — шепнул он, зайдя в комнату часа через полтора после начала праздника.

— Эта была моя добыча! — рассмеялся Северин. — Я ведь и вправду за ними возвращался. И вырвал из рук сумасшедшего с пистолетом.

— А! Проехали! — махнул рукой Удальцов. — Ты заслужил. Теперь папаха к пенсии обеспечена.

«Действительно, если не проколюсь где-нибудь, буду полковником в отставке», — подумал Северин. Мысль не согрела. Вероятно, из-за слова «отставка», которое впервые пришло на ум. Тут по ассоциации вспомнилось еще одно слово, также недавно впервые прозвучавшее. Объединение дало «дядю в отставке», и рука, потянувшаяся было к телефону, безвольно поникла.

— А Погребняк-то умер, — рассказывал между тем Удальцов, — даже до Склифа не довезли. Так сразу в морг и завернули.

— Жаль, — сказал Северин и с некоторым удивлением почувствовал, что ему действительно жаль Погребняка.

Он бы с удовольствием побеседовал с ним еще раз в неформальной обстановке, а еще интереснее было бы стравить его с Биркиным, самому же посидеть в сторонке и просто послушать. Семен Михайлович нашел бы, что сказать Юрию Павловичу, разбил бы его, наверно, в пух и прах.

А что мог предъявить Северин? Никаких резонов, одни улики. Этого добра хватало, так что разговора в неформальной обстановке не получилось бы. Жаль! Опять — жаль! Нет, это чувство надо в себе подавлять как неподобающее старшему оперуполномоченному. Вероятно, это подавление отозвалось иронией, прозвучавшей в обращенных к Удальцову словах.

— Зато ты раскрыл теперь не покушение на убийство, а убийство. Это другая строка в отчетности и в послужном списке.

— Издеваешься, да? Еще скажи: по горячим следам. А я к тебе со всем сердцем!.. — с обидой в голосе сказал Удальцов.

Теперь пришел черед Северина говорить: проехали. И окропить проезд мировой стопкой. Между тем чествование продолжалось, и рефреном ко всем дружеским поздравлениям звучало: «Медаль на грудь, звезду на погоны, дело в архив!»

— С неба звездочка упала, — донесся из угла чей-то шепот, нехороший, завистливый, злобный, ехидный.

Северин обернулся. Сечной, сидит нахохлившись, поблескивает глазками, не сводя их с него.

— С неба звездочка упала

прямо милому в штаны,

чтоб там все поотрывало,

лишь бы не было войны.

Строчками озорной частушки Северин попытался сгладить выпад Сечного и заодно заглушить собственное чувство какого-то неудобства от не очень-то заслуженного подарка судьбы, от нелогичного завершения дела. Да и завершения ли?

Вот и Максим, улучив минуту, когда Северин вырвался из крепкого захвата сослуживцев, поспешил с докладом о сегодняшних событиях.

— С машиной беда, Евгений Николаевич, — начал он.

— Не бери в голову, бывает, — снисходительно отмахнулся Северин, — Никита отрихтует.

— Да я не о той, комп гигнулся, голубая смерть. Наверно, какой-то новый вирус. Переустанавливать придется.

— Санек переустановит, он умеет, — сказал Северин, продолжая думать о своем.

Как человек, пользующийся компьютером от случая к случаю, он не делал вселенской трагедии из его поломки. Да и бывало уже такое. В первый раз Северин действительно немного поволновался из-за нескольких текстовых файлов, но их восстановили и уверили, что вирусы doc’овской приправой брезгуют.

— А тебе наука, не будешь голые сиськи разглядывать, от этого все вирусы, — с трудом сдерживая улыбку, наставительно сказал он.

— Зазря обижаете, Евгений Николаевич, я не сиськи разглядывал, а ваше приказание выполнял, подноготную господина Погребняка выяснял.

— Если вспомнить терминологию незабвенного Остапа Бендера, трогал за вымя. Это еще опаснее, чем разглядывать! — несколько выпитых стопок водки упорно препятствовали серьезному разговору.

— Зашел на сайт Погребняка, тут-то он и залез, — продолжал между тем Максим.

— Кто залез? — удивленно спросил Северин. — Погребняк?

— Да нет, червь.

— Ах, червь, — протянул Северин и сразу все вспомнил, — а диск у тебя какой в сидюке стоял? Надеюсь, очередная игрушка.

— Странное у вас сегодня настроение, Евгений Николаевич, все-то вы обидеть норовите. Вот и не игрушка, а тот самый дисочек, что мы на месте преступления нашли. У меня поутру одна идея возникла, вот я и решил проверить, да вы своими приказами помешали.

— Ты, Максим, на грубость нарываешься! Загубил вещдок.

— Не велика потеря! — легкомысленно произнес Максим. — Дело-то все равно закрыто. В архив!

— И ты туда же! — поморщился Северин. — Ладно, на Погребняка успел что-нибудь нарыть?

— Ничего интересного! Самая обыкновенная жизнь. Родился где-то в Тмутаракани в Средней Азии, учился в Алма-Атинском университете, биологический факультет или химико-биологический, в общем, что-то физическое. Потом работал якобы на Байконуре, в сверхсекретном отделе. Но сейчас в кого ни плюнь, непременно на сверхсекретном объекте работал, выполняя ответственные задания партии и правительства, а на поверку выходит, что этот объект — лесоповал под Сыктывкаром.

— В общем, работал или не работал — дело темное, но потом он в Москве объявился. В девяносто четвертом, поздновато, все другие проходимцы много раньше в столицу слетелись. Чем последующие три года занимался, неизвестно. Официально: учился в медучилище. По мне, так это единственная необъяснимая странность в деле. На хрена ему это было нужно? Не учеба, а диплом? У него же был какой-никакой университетский, да и не мальчик.

— Хиромантией своей он только в девяносто восьмом заниматься начал, схема стандартная: новая-старая медицина, расширение границ сознания, агрессивная реклама, заказные статьи в желтой прессе, огромные залы, битком набитые жаждущими. О прибамбасах не забывал. Сначала докторскими степенями обвешивался, каждые полгода пек по докторской диссертации, во всех возможных науках. Потом в академики избирался, всех мыслимых академий, там дело еще шибче шло. Сейчас вот книги пишет, Незнанский с Донцовой отдыхают! А в целом, как я уже сказал, самая обыкновенная жизнь, статья 159 УК РФ.

— Не надо так о покойнике! — укоризненно сказал Северин.

— Помер-таки! — с какой-то радостью воскликнул Максим. — Сейчас самое интересное начнется! Не может Погребняк умереть, он же всем вечную жизнь обещал. Значит, должен непременно воскреснуть. Ясно же, что в деле серьезные люди участвовали, раскручивали, крышевали, эти не бросят такую кормушку из-за такой мелочи, как смерть главной куклы. Так что непременно объявится, где-нибудь в потайном убежище на Памире или даже в Тибете, будет оттуда на расстоянии чудеса совершать и общаться с последователями по электронной почте.

— Только этого нам не хватало! — воскликнул Северин, быстро прикинув, что такое развитие событий очень даже возможно.

— Да нам-то что, Евгений Николаевич?! Наше дело — сторона! Наше дело — в архиве! Расслабьтесь и получите удовольствие от всей этой кутерьмы.

Расслабиться почему-то не удавалось, несмотря на еще несколько выпитых стопок. Кутерьма же надоела, так что Северин с некоторым облегчением закрыл, наконец, заседание и отправился домой.

10 часов утра

Он имел полное право устроить себе выходной. Во-первых, воскресенье, которое остается таковым, несмотря на обычный в майские праздники сдвиг выходных. Во-вторых, Спаситель Отечества может позволить себе пренебречь всеобщим авралом, связанным с юбилеем Победы и слетом в Москве всех видимых правителей мира сего. Он уже внес свою лепту в благостное течение праздника, коллеги же простят, для них эти дни будут одними из самых спокойных в году, обилие милиции в столице и повышенные меры безопасности не располагают к совершению тяжких уголовных преступлений. Да и народу в городе заметно поубавится, власть недвусмысленно дала понять людям, что праздник этот не для них, их на нем не ждут. Дали вам дополнительный выходной, вот и поезжайте на дачи, копайте грядки или пейте водку в рамках свободного демократического выбора, а у нас и без вас забот полон рот.

Он бы и устроил себе выходной, но вожделенный абонент по-прежнему был недоступен, а старик Биркин упорно не брал трубку. Пришлось ехать на службу.

Свинья грязь найдет, то же и с работой, было бы желание. А если нет желания, то работа сама найдет тебя, особенно, если ты от нее не предохраняешься, а наоборот, высовываешься и нарываешься.

Впрочем, работа у Северина была, надо было закрывать дело. После ночного чтения «Записок» Путилина неудовлетворенность от нелогичной и скоропалительной развязки расследования только усилилась, главный зачинщик и его подручный или подручные уползали в тень, несмотря на явные улики и убежденность самого Северина, но… Доктор сказал: в морг. Значит, в морг. Начальство сказало: в архив. Значит, в архив. Такими приказами вышестоящего начальства пренебрегают только американские полицейские, начинающие собственное расследование, да и то, как подозревал Северин, только в кино. У нас же такое даже на экране не увидишь, у нас это не принято, вот ведь и Путилин, непререкаемый моральный авторитет, послушно щелкнул каблуками. «Эх, Иван Дмитрич, Иван Дмитрич!» — тяжело вздохнул Северин и придвинул к себе папку с материалами дела.

Перед сдачей в архив дело требовалось упаковать, ленточкой перевязать и бантик приладить. Необходимо было написать заключение, создать версию, желательно непротиворечивую и учитывающую большую часть собранных фактов. Этим Северин и занялся.

Появился Санек.

— Видишь, как начальство мучается? — укоризненно сказал Северин, потрясая правой рукой с зажатой шариковой ручкой, а левой указывая на мертвый компьютер.

— Так не ждали! — воскликнул Санек. — Да я сейчас быстро, у меня с собой было! — он принялся выгружать из сумки компакт-диски. — Через два часа воскресим, будет как новый, лучше старого, я давно говорил, что пора версию обновить, так что, можно сказать, повезло!

— Кто тут говорит о воскрешении?! — крикнул Максим, врываясь в кабинет. — Неужто уже знаете?!

— Что знаем? — спросил Северин, ощущая, как нехорошее предчувствие вгрызлось язвочкой в стенку желудка.

— Не знаете! — радостно завопил Максим. — А я вчера предупреждал! Пропал Погребняк! Воскрес!

— Так пропал или воскрес? — спросил Северин.

— Пропал, но коли пропал, так непременно воскрес. Я же вчера говорил, — повторил Максим, — неужто не помните? — возбуждение быстро спадало.

— Не вижу причинно-следственной связи, — спокойно сказал Северин, — пропало тело, ты вчера это действительно предполагал и выдвинул убедительные аргументы, но при чем тут воскрешение? Нет никакого воскрешения! — неожиданно для самого себя разволновался Северин. — Не бывает! И слава Богу! Потому что если бывает, то тогда Бог есть. А если Бог есть, то какой я майор, а ты старший лейтенант? Нам тогда надо собирать манатки и немедленно выметаться на улицу, искать другую работу, потому что здесь мы не нужны, если есть наверху следователь, которому все и так известно, и беспристрастный судья.

— В одном флаконе! — хохотнул Максим.

— Именно! — проворчал Северин, успокаиваясь. — Как нам работать, если мы в числе других версий должны будем учитывать возможность воскрешения? Правильно, это не работа будет, а сумасшедший дом, и мы там будем первыми пациентами. Так что о воскрешении забыли, по крайней мере, до тех пор, пока не примут соответствующий закон и к нам не поступят разъяснения и ведомственные инструкции. Пока же мы строго держимся в рамках версии о похищении трупа. Которое ты, кстати, тоже накаркал, не вчера, а раньше, еще слово какое-то мудреное сказал, вторичные ресурсы напоминало.

— Похитители трупов — ресуррексионисты, — вставил Санек.

— Правильно, именно эти сионисты, — сказал Северин.

— И здесь жидомасоны! — воскликнул Санек.

— А то! Они везде! — подхватил Максим. — Я давно подозревал, что за этим Погребняком стоят евреи! Воскрешение — это их штучки. Это они Христа придумали и нам подсунули вместо наших русских богов. А сами в него не веруют!

— Отставить! — крикнул Северин и стукнул кулаком по столу. — Все отставить: жидомасонов, Христа и русских богов! К уголовному розыску они не имеют отношения. Искать надо: а — труп, б — похитителей трупа. Отставить! — вновь скомандовал он. — Ничего и никого искать не надо. Это — не наше дело.

— Все ж таки интересно, — заметил Максим.

— Интересно, — согласился Северин, — вот ты и сходи, разузнай, что да как. А то тебе от безделья всякая дурь в голову лезет.

Северин вернулся к основной версии. Итак, вдохновитель и организатор похищения книг — Погребняк Юрий Павлович (мертвые сраму не имут!). Возраст… (он оставил пробел), место рождения …, президент (он справился с визитной карточкой) ЗАО «Воскрешение», проживающий по адресу …, ранее не судимый. Северин, подумав, вычеркнул последние слова и вписал: ранее, по имеющимся данным, к уголовной ответственности не привлекавшийся.

Погребняк Ю.П. вступил в преступный сговор с гражданином Х., чья личность пока не установлена, и с гр. Никоновым А.В., вором-рецидивистом, осужденным … Для подготовки преступления был снят частный, зачеркнул, муниципальный дом в Москве по адресу: улица Николая Федорова (хм, этого какого такого Николая Федорова, удивился Северин, да нет, не может быть, отмахнулся он, наверняка какой-нибудь герой войны), дом 7. Предположительно преступники имели сообщника среди служащих Государственной публичной библиотеки, предоставившего им информацию о местонахождении книг и пути доступа к ним.

В ночь с 24-го на 25-е апреля 2005 года преступники проникли в здание библиотеки через подземные коммуникации, ведущие из соседнего строения, отключили сигнализацию и похитили ценные книги в количестве 8 штук (опись прилагается). Далее в преступной группе возник конфликт, связанный, вероятно, с тем, что гр. Х. отказался отдать похищенные книги. Возможно, узнав об истинной стоимости похищенного, он рассчитывал получить большее вознаграждение.

Для того чтобы выяснить местонахождение похищенных книг, Погребняк Ю.П. и Никонов А.В. вместе с двумя другими неустановленными членами преступной группы в ночь с 30-го апреля на 1-е мая подвергли гражданина Х. пытке, в ходе которой тот признался, где спрятал книги. В результате пытки гр. Х. скончался. Тогда же было предпринято покушение на убийство гр. Никонова А.В. Ему был нанесен удар по голове, после чего тело было закопано в близлежащем овраге. Придя в себя, гр. Никонов А.В. самостоятельно выбрался из могилы и скрылся в неизвестном направлении.

6-го мая 2005 года гр. Никонов А.В. проник в особняк, принадлежащий ЗАО «Воскрешение», и произвел два выстрела из пистолета в гр. Погребняка Ю.П., после чего взял книги, хранившиеся в кабинете гр. Погребняка Ю.П., и попытался скрыться с места преступления. При попытке задержания гр. Никонов А.В. был убит, дело выделено в отдельное производство. Гр. Погребняк Ю.П. от полученных ранений скончался по дороге в больницу.

Северин прочитал свой конспект. Полная туфта, конечно, но в архиве встречается много худшее, часто встречается. Впрочем, кому встречается? Не для того архивы существуют, чтобы секреты свои раскрывать. Так взбодрившись, Северин принялся расширять, дополнять и улучшать свое творение.

Час дня

— Вы были правы, Евгений Николаевич, — возвестил Максим, врываясь в кабинет, — сумасшедший дом! Пипл ошизел, вся Москва говорит только о воскрешении Погребняка, в ящике — новость дня, Путин с Бушем, Шредером и прочими Лукашенками едва успевают вклиниться перед погодой.

— Чего так? — рассеянно спросил Северин, не совсем отойдя от своих упражнений.

— Да наши вначале немного лопухнулись, наслушались вчера на ночь глядя всяких рассказов о способностях Погребняка, а с утра как приступили к расследованию, так и прибалдели, версию воскрешения не исключили, так и сказали какому-то журналюге, дескать, не исключаем, а тот и рад был растрезвонить. Это уж потом…

— Стоп! — остановил его Северин. — С начала и по порядку.

— Докладываю! — немедленно взял деловой тон Максим. — Согласно официальному заключению, Погребняк скончался от огнестрельного ранения в голову в машине «Скорой помощи». Обслужили его по VIP-разряду, даже пластикового мешка не пожалели. По мешку все и установили. Молния в нем была то ли тугая, то ли ее заклинило, в общем, раздвигали ее изнутри, там все искорябоно было. А потом наоборот, отпечатки пальцев были снаружи, симметрично по обе стороны от молнии, то есть он проделал дырку, схватился руками за края и разодрал молнию до пуза, — Максим для убедительности продемонстрировал, как все было сделано, — потом перехватился, там есть вторая пара отпечатков, и разодрал молнию до колен. Потом выпростал ноги из мешка, сел, опустился на пол и ушел, своими ногами ушел!

— Это откуда известно? — спросил Северин.

— Так ведь следы! — обрадованно закричал Максим. — Совсем как у нас! Там после того, как Погребняка привезли, полы протерли…

По поводу протирки полов Северин скептически поморщился.

— Ладно, шут с ними, с полами, — сказал он, — а он что, так и ушел голый?

— Почему же голый? Он одетый был. Вот вечно вы до конца не дослушаете, Евгений Николаевич! Минут через пять после того, как Погребняка привезли, в морг позвонили и строго приказали, чтобы никаких действий с поступившим не предпринимали до приезда следственной группы. Такого шороху нагнали…

Северин усмехнулся — это что же и как надо было сказать, чтобы нагнать страху на санитаров морга? Такого, что за швабру схватились? Да, не перевелись еще специалисты! Кого угодно построят, хоть те санитаров морга, хоть те паспортисток… Северин прикусил язык.

— Тут-то наши и выдали понабежавшим телевизионщикам, что рассматриваются все версии. Один сразу прицепился: в том числе и воскрешения? Удальцов возьми и ляпни: мы не исключаем ни одну из версий.

— И щеки надул, — добавил Северин.

— Да быстро сдулся! — подхватил Максим. — Потому что дальше все только в одну точку било, в самую что ни на есть земную. Мухтар безбоязненно взял след и привел на площадку, там площадка есть на задах, за моргом, и остановился. Там-то Погребняк, как показали найденные потом свидетели, и … — он выжидающе замолчал.

— Вознесся, — принял подачу Северин, который всегда старался не обманывать в мелочах ожидания людей.

— Нет! — радостно воскликнул Максим. — Сел в ожидавшую его машину и преспокойно уехал! Дальше — больше! Разыскали врачей «Скорой помощи», так тех и след простыл.

— В Анталию отдыхать улетели, — тихо сказал Северин.

— Почему вы так решили? — обескураженно спросил Максим.

— Да это так, к слову, — Северин не стал углубляться в детали, — что ж, суду все ясно. Ранение, судя по всему, было легким. Откуда я знаю?! — сказал он, заметив удивленный взгляд Максима. — Я же к нему даже не подходил. Сначала Сечной, потом врачи, мне-то чего было соваться. Кровь видел, лежал тихо и неподвижно, чего еще? В Скорой помощи он пришел в себя или отбросил притворство и быстро склонил врачей к маленькой мистификации.

— Может быть, загипнотизировал? — предположил Максим.

— Сказано было: отставить! — раздраженно отмахнулся Северин. — Зачем гипноз, если деньги есть. Много убедительней и надежней. Врачи запускают по рации в эфир сообщение о смерти Погребняка, которому все сразу верят. В журнале регистраций морга делается запись о поступлении тела Погребняка Ю.П., фотокопия соответствующей страницы будет потом объявлена документом века.

— Уже показывали, — встрял Максим.

— Вот видишь! Очутившись в морге и выбравшись из мешка, Погребняк позвонил своему сообщнику, который подъехал на машине и забрал его.

— Тухлая какая-то версия, — разочаровано протянул Максим, — дыра на дыре, совсем на вас не похоже, Евгений Николаевич. Начнем с того, что не мог он позвонить. У него телефона не было. Его мобильник нашли у водителя «Скорой». Точнее говоря, он сам отдал. Когда к нему пришли, чтобы снять показания, он, видно, испугался, как бы его в воровстве не обвинили, и сразу предъявил этот мобильник, сказал, что нашел на полу в салоне. А в морге какие телефоны, кроме как у дежурного? Зачем в морге телефоны? — рассмеялся Максим.

— Ну, не скажи, — без тени улыбки сказал Северин, — сейчас мобильники даже в гроб кладут, на всякий случай, сам читал.

— А главный вопрос: зачем все это? — продолжил Максим.

— Это-то как раз понятно, — ответил Северин, — жареным запахло, более того, господин Погребняк учуял, что сей неприятный запашок идет от его собственных пяток. Тут и кража книг, и распятие, ты, кстати, почитай, что я тут написал, — он постучал по листам, лежащим перед ним, — заодно пробелы заполни, а потом набей на компьютере. Да, так вот, решил господин Погребняк сделать ноги. Ты спросишь: зачем так сложно? Хотя бы для того, чтобы сбить следствие со следа. След ведет в небеса, это, знаешь ли, не по нашей части. Еще то учти, что все это делалось экспромтом. И, возможно, не самим Погребняком, он, как мне кажется, замесил бы все покруче. Тут ты прав, тут сообщник поработал. Насколько я понимаю, того, кто звонил в морг, найти не удалось.

— Точно! — сказал Максим. — Есть предположения?

— Почему же — предположения? — усмехнулся Северин и потянулся к телефону. — Сейчас пригласим, для дружеской беседы.

Ему не удалось исполнить свое намерение, потому что телефон подпрыгнул от настойчивого звонка.

— Майор Северин! — рявкнул Северин в трубку.

— Что-то у тебя покойники разбегаются, как тараканы, — раздался ехидный голос Аркадия Иосифовича.

— Кто еще?!

— А ты в морг загляни, — загадочно сказал судмедэксперт.

Уточнять, в какой морг, не требовалось. Как и то, какой покойник пропал, — на балансе Северина находился всего один неидентифицированный и незахороненный труп. Его интересовало только одно.

— Кто позволил?

— Наше дело маленькое, — ответил дежурный, нисколько не испугавшись грозного приступа Северина, — начальник ГУВД приказал, я выдал. А ему, по слухам, от самого патриарха звонили, настоятельно просили не чинить препятствий.

— Но они его опознали? — спросил Северин, смиряясь со свершившимся фактом.

— Конечно. В большом горе пребывали. Да и похожи.

— Кто похожи?!

— Один из тех, кто забирал, на того, на покойника.

— Как его звали?

— Кого?

— Да покойника!

— Откуда мне знать? Я думал…

— У-у-у!! — взвыл Северин. — Ты хоть у тех, кому тело выдал, документы спросил?

— Обижаете, товарищ майор, мы свою службу знаем, — дежурный открыл журнал, — вот, Шибанский Василий Иванович, паспорт серии…

Северин уже выбежал из морга. Как же он не углядел?! Иван Грозный — как же! Вылитый покойник, только бритый. У-у, змей! Вкрался в доверие, все выпытал, а он-то!.. Хвост распустил, рад стараться! Кто змей? Биркин, кто же! К нему все нити сходятся, этот Шибанский — его знакомец, он его и вызвал, и на Северина вывел. Профессор! Это мы еще проверим, какой он профессор. Хорошо еще, если такой же, как Биркин. Как бы чего не похуже. Магия, блин, философия, тайны истории, совсем мозги засрали! Чем дальше, тем меньше Северин выбирал выражения.

— Майор! Вы неправы, никто не вводил вас в заблуждение, — раздался тихий, отеческий голос, — вы сами заблуждались. А все потому, что невнимательно читаете классиков, хе-хе. А ведь «Записки» пишутся не токмо развлечения ради, но и просвещенья для.

— Иван Дмитрич, вы?! — опешил Северин.

— Я, сынок, я, — добродушно ответил голос, — расстроил ты меня немного. Извини, что я так запросто, но все же я постарше и годами и чином выхожу. Да-с, расстроил. С меня, старика, какой спрос, человек я не шибко образованный, книжек умных не читал, вообще, признаюсь, никаких не читал, потому, вероятно, то дело и не раскрыл. Но ты-то! Все в твоих руках было, даже «Записки» мои, а самое важное ты и упустил.

— Это вы о прокуроре? — уточнил Северин. — Так я его давно…

— Что прокурор! — воскликнул голос. — Прокурор — пешка. Мой-то, кстати, недолго потом прожил, его террористы вместе с начальником его бомбой в карете взорвали. Шумное дело было! Да и твой не жилец. Ему уж тут у нас место приготовили.

— Где у вас? — спросил Северин.

— В аду-с, — тяжело вздохнув, ответил голос, — по грехам нашим. А ты читай больше, может, чего и поймешь. Удачи тебе! Увидимся!

* * *

Из этого разговора Северин сделал единственно правильный вывод: у него поехала крыша. О работе не могло быть и речи. Даже в кабинет возвращаться не хотелось. Он позвонил Максиму, предупредил о своем срочном убытии в связи с неожиданно открывшимися обстоятельствами, жестко пресек попытки того доложить о последних новостях — с него достаточно! — и отправился домой.

В квартиру он вплыл каким-то умиротворенным и благостным, так что даже не возникло позыва успокоить нервы обычным мужским способом. Он набрал номер телефона Биркина, долгие гудки привели его в восторг — все хорошо, именно так и должно быть! Наташа по-прежнему была недоступна. Все правильно, какие на шабаше телефоны?! Его взгляд наткнулся на синюю пластиковую папку, лежавшую на столе. Это еще что такое? Ах, да, рукопись Василия Ивановича Шибанского. Как же давно это было! Попадись ему эта рукопись час назад, быть бы ей в мусоропроводе. Но сейчас Северин достал прошитую стопку листов, раскрыл ее наугад ближе к концу, прочитал несколько строк.

«Граф Адлерберг за двадцать лет придворной службы ни разу не видел государя императора в такой ярости, хотя припадки дикого бешенства случались с государем довольно часто. В этом состоянии он был страшен, много хуже своего отца, императора Николая I, который редко терял самообладание. Старики, помнившие императора Павла, говорили в свое время графу Адлербергу, что Александр пошел в деда. Глядя на улыбающегося, расточающего любезности, прекрасноликого императора, в это трудно было поверить, но в гневе в лице Александра проступали черты злобного мопса, тогда верилось.

— Убийство князя Шибанского подрывает самые основы нашей державы! — кричал император. — Мы повелеваем, чтобы убийцы были найдены, преданы суду и повешены!»

— Так! — воскликнул Северин, опускаясь на диван, и, придя немного в себя, сказал укоризненно: — Что же вы, Иван Дмитрич, фамилию-то князя полностью не пропечатали?

— Никак нельзя было! — откликнулся знакомый голос. — Очень уж громкая фамилия, хотя и не известная широкой публике.

— Главное — редкая! — протянул Северин и углубился в чтение.

Глава 16

«Заговор литераторов»

Берлин — Санкт-Петербург, июль 1878 года

То лето в Берлине было необычайно жарким. Юго-восточный ветер приносил не только горячее дыхание Великой дикой степи, но и потаенный жар поверженной и униженной Порты, и испепеляющий гнев южных болгар, возмущенных тем, что вожделенная Свобода, явившая им свой прекрасный лик в окружении русских братушек, неожиданно поспешила обратно, покорно повинуясь окрику старшей дамы — Большой Политики. И в самом Берлине кипели страсти, главы правительств европейских государств дружно навалились на Россию, требуя смягчить условия уже заключенного в Сан-Стефано мирного договора с Портой, не забывая при этом умыкать в свою пользу кусочки Оттоманской империи, разбитой вдребезги ударом русского кулака.

С окончания Берлинского конгресса минуло уже две недели, но жар его споров еще сохранялся в перегретом воздухе берлинских улиц и раскаленной брусчатке мостовых. Сильнее всего это ощущалось в вокзале, где поддавали жару пыхтящие паровозы и где эхом носились последние берлинские проклятия канцлера Горчакова, потерпевшего на излете жизни и долгой успешной карьеры сокрушительное поражение.

«Эх, князь, князь!» — досадливо подумал стоявший на перроне высокий, благообразный мужчина лет шестидесяти и, сняв шляпу из итальянской соломки, промокнул лоб тонким батистовым платком. Лоб поражал высотой, седые и довольно длинные волосы — густотой, лицо же было вполне заурядным, сам господин в минуты раздражения именовал его «великорусской рожей». Одет господин был в желтоватый чесучовый сюртук и чесучовые же панталоны, широкие ботинки из белой лайки мягко облегали подагрические ноги, бежевый шейный платок довершал картину. Звали господина Иван Сергеевич Тургенев.

В России многие считали его великим писателем, ставя выше модных Льва Толстого и Всеволода Крестовского. В Европе его считали единственным русским писателем, неведомо как народившимся в этой бескультурной брутальной стране, впрочем, известность эта была весьма ограниченной и питалась, в основном, долголетней связью с оперной певицей Полиной Виардо и дружбой с маргинальными французскими писателями — Флобером, Золя, Мопассаном. Наиболее жесткую позицию в этом вопросе занимал сам Тургенев, провал двух последних романов — «Дыма» и «Нови» — сильно подорвал его веру в свое писательское предназначение. «Я готов допустить, что талант, отпущенный мне природой, не умалился, но мне нечего с ним делать», — меланхолично думал он.

Оказавшись в противоречивом положении великого писателя без читателей, довольно, впрочем, распространенном, Тургенев впервые, возможно, задумался о том, что вся его жизнь была соткана из противоречий.

Он был искренним противником крепостничества и как должное принимал слова многих лучших людей России и Европы, что его «Записки охотника» внесли если не решающий, то заметный вклад в отмену этого постыдного пережитка прошлого. В то же время он жил, и весьма неплохо, исключительно доходами от своих немалых имений и в последние годы все чаще сетовал на то, что доходы эти из-за нерадивости крестьян и неумелости управляющих неуклонно падают.

Он искренне любил Россию, но большую часть жизни прожил за границей, не уставая повторять на безупречном французском, немецком, английском и итальянском языках, что он человек русский. Полной грудью он мог дышать только в своем Спасском, но в России он задыхался.

Он был знаком со всем светом, всем говорил высоким тонким голосом любезные слова и слушал с таким видом, точно речи его собеседника открывали ему совершенно новый и необыкновенно интересный взгляд на Россию, на мир и на судьбы человечества. Так он разговаривал с революционерами, с либералами, с консерваторами и только при виде крайних ретроградов свирепел и тотчас от них уходил. Он был искренне расположен к людям, внимателен, тактичен, никогда не отказывал в помощи и содействии даже незнакомым людям и в то же время с большинством старых друзей, да и просто знакомых находился в жестоких контрах и ссорах, не разговаривал и не раскланивался годами. Как это получалось?!

Или вот сейчас: он, искренне ненавидящий русское правительство, так, как ненавидеть его может только настоящий русский писатель и интеллигент, спешит встретиться с главой этого правительства, чтобы сообщить ему важнейшую новость, почерпнутую из приватной беседы. И подслушанный нами досадливый вздох был вызван вовсе не дипломатическим афронтом старого канцлера, а тем, что тот поспешил уехать в Петербург, а не в любимый ими обоими Висбаден, и вот теперь Тургенев вынужден спешить ему вслед, уповая на то, что Горчаков не поедет с докладом к царю в Ливадию. Крым Тургенев не любил. Зачем нужен Крым, если есть Канн?

Неприятный ход мыслей перебило появление на перроне молодой женщины. Она предоставила носильщику и кондуктору право устройства ее багажа, сама же осталась снаружи, не спеша входить в душный вагон. Всегда отзывчивый к женской красоте, Тургенев окинул ее внимательным взглядом. Совсем юная, лет двадцати двух, миловидная, несомненно русская, на что указывало сочетание вздернутого носика, чуть выдающихся скул и дорогого дорожного костюма, от Вотра, безошибочно определил он. Костюм цвета аделаида гармонировал с васильковыми глазами, все вместе с густо-синей краской вагона — прелестно! Он приветливо улыбнулся и слегка наклонил голову. Ответом ему был холодный взгляд.

Вера Павловна, так звали молодую женщину, не узнала великого писателя, да и не могла узнать, ибо, наслышанная, конечно, о нем, пребывала в уверенности, что он уже умер. Тургеневым восторгались papa и mama, муж, глубокий, сорокапятилетний старик, говорил, что он вырос на повестях Тургенева — страшно подумать, как давно это было!

Но по странному извиву мысли при виде «мерзкого старика» на перроне Вера Павловна подумала именно о Тургеневе, точнее, о его посмертном романе «Новь», поднесенном ей одним из ее новых знакомых. «Почему у этого Тургенева все революционеры оказываются какими-то ущербными, физически и психически больными?» — с некоторой обидой подумала она.

Ибо вот уже скоро год, как Вера Павловна была нигилисткой и будущей террористкой. В нигилизме ее больше всего привлекало пренебрежение условностями, возможность, к примеру, поехать в Париж одной, без мужа. В терроризме — романтизм. Хождение в народ — это так скучно, она пробовала, в молодые годы, в имении у papa, ее ангельского терпения и благородного порыва хватило на три часа. А стрелять из револьвера в градоначальников и потом выходить из зала суда с высоко поднятой головой под рукоплескания публики, как Вера Засулич, — это так романтично!

И нарочно для «мерзкого старика», чтобы у того не оставалось никаких иллюзий на ее счет, Вера Павловна сняла на мгновение шляпу, скрывавшую ее коротко остриженные волосы, а потом закурила папиросу. Так утвердившись в своем нигилизме, она облила презрением еще одного пассажира, появившегося на перроне. Был он довольно молод, лет тридцати, высок, строен, красив, несмотря на прекрасно пошитый штатский сюртук в нем за версту чувствовался военный. «Какой-нибудь кавалергард, граф или князь, одно слово — сатрап!» — припечатала его Вера Павловна.

Эскапада молодой женщины не укрылась от Тургенева. «Курить на перроне — это уже слишком! — неприязненно подумал он, уязвленный холодным приемом и неузнаванием. — Должны же быть какие-то приличия! Если так дальше пойдет, то через десять лет они будут ходить без шляпок. Куда катится мир?!» Впрочем, аналогичный прием, оказанный записному красавцу, несколько примирил Тургенева с молодой женщиной. Он рассудил, что у нее такие принципы. Женщин с принципами Тургенев уважал, хотя в глубине души и не любил.

Он обратил свое внимание на вновь прибывшего. Тот тоже не узнал Тургенева, скользнув по нему безразличным взглядом, но принялся придирчиво и довольно бесцеремонно разглядывать эмансипе. Что-то в лице молодого бонвивана показалось Тургеневу знакомым и он принялся вспоминать, где и при каких обстоятельствах он мог встречаться с ним. Размышления его были прерваны громким криком: «Павел!» Тургенев перевел взгляд в сторону и сразу понял, кого напоминал ему молодой человек, — посла России в Лондоне графа Петра Андреевича Шувалова, в недалеком прошлом главного начальника Третьего отделения собственной Его Императорского Величества канцелярии и шефа корпуса жандармов, человека, обладавшего тогда в России такой огромной властью, что его за глаза именовали Петром IV.

Граф Шувалов, конечно, знал об этом, он вообще знал все и обо всех, вот и Тургенева он узнал и поклонился ему с любезнейшей улыбкой. «Не буди лихо пока тихо! — с досадой подумал Тургенев. — Не узнают — и Бог с ними. А теперь!..» Проклиная свое воспитание, он ответил графу изысканным поклоном. Шувалов отвел сына немного в сторону и начал что-то быстро говорить ему на ухо. Тургенев не мог слышать слов, но догадался, что разговор идет о нем, — молодой человек обернулся и окинул его внимательным, запоминающим взглядом.

Череда узнаваний на этом не закончилась. За высоким окном буфета стоял и испепелял Тургенева взглядом невысокий, худощавый человек. Звали его Збигнев Ловицкий, был он иезуитом и поляком, этого с двукратным избытком хватало для ненависти к любому русскому. Был у патера и свой личный счет к России — в далеком 1863 году российские власти арестовали и отправили в ссылку Варшавского архиепископа Фелинского. Ловицкому, почитавшему архиепископа, как отца родного, и служившему при нем секретарем, не разрешили следовать за патроном.

Тонкости русского языка Ловицкий осваивал по романам Тургенева, что не мешало ему ненавидеть и Тургенева. Он был плох потому, что был … слишком хорош. Тургенев в немалой степени способствовал изменению отношения французов к русским, формированию нового представления о русских, не как о диких варварах, швыряющих деньгами во время ежегодных нашествий в Париж и Ниццу, а как о культурных людях. И, наконец, Тургенев мог помешать иезуиту в выполнении его миссии. От испепеления писателя спасли толстое стекло окна и крик кондуктора: «Входите!»

* * *

Проехали Колпино. Тургенев стоял у окна купе и по многолетней привычке расчесывал свои прекрасные густые волосы. Пятьдесят движений крупным гребнем с правой стороны, пятьдесят с левой, затем то же другим, более частым гребнем, потом столько же специальной щеткой, рука сама вела счет, не препятствуя мыслям.

Позади остались Варшава, Вильна, Псков, Луга. В далекой юности это были места остановок на ночлег, до Берлина из Петербурга добирались неделю, да и то если поспешать. Как он сетовал тогда на дорожную скуку, на то, что столько драгоценных дней пропадает зря! Но сколько тогда было всего передумано, ведь когда и размышлять о жизни, как не в дороге, когда тебя везут и никуда не деться из возка, кареты, дилижанса.

Потом появились железные дороги, машины помчали вагоны с немыслимой доселе скоростью, тридцать, сорок верст в час, железнодорожные нити, расползаясь во все стороны от столиц и крупных городов, сплелись, наконец, в единую сеть. Жизнь ускорилась, не оставляя время на раздумья, даже на то, чтобы задуматься, куда мы так спешим.

И как бы быстро мы ни летели вперед, мы не можем убежать от своего прошлого, оно нас настигает. Возможно, что мы сами своей заносчивой поступью, торопливым топотом и горделивыми криками о прогрессе вызываем из небытия тени этого прошлого. Как полтора месяца назад, в Париже…

Была очередная Парижская всемирная выставка, являвшая миру новые чудеса науки и техники. Ожидая наплыва литераторов со всего мира, Общество французских писателей решило созвать в те же дни Первый международный литературный конгресс. Тургенев принимал активное участие в его организации, он же указал, кого из русских писателей желательно пригласить в Париж. Среди них был только один его верный друг, поэт Яков Полонский, с Толстым же, Достоевским и Гончаровым он пребывал в давних и непогашенных ссорах и тем не менее назвал их имена! Ни один не откликнулся на приглашение. Гонкур тогда пошутил, что милый Тургенев как был, так и останется для Европы единственным русским писателем.

Ах, как хорошо он ответил ему в своей официальной речи на конгрессе! «Двести лет тому назад, еще не очень понимая вас, мы уже тянулись к вам; сто лет назад мы были вашими учениками; теперь вы нас принимаете как своих товарищей, и происходит факт необыкновенный в летописях России — скромный простой писатель имеет честь говорить перед вами от лица своей страны и приветствовать Париж и Францию, этих зачинателей великих идей и благородных стремлений». Ему аплодировали стоя и громче всех, как ему показалось, председатель конгресса, великий Виктор Гюго.

А затем Гюго пригласил его для приватной беседы, рассказал удивительную историю и попросил об одном одолжении, связанном с поездкой в Россию. Но даже не будь этой просьбы, Тургенев устремился бы в Россию. Сведения были такого рода, что он не мог доверить их ни бумаге, ни русскому послу в Париже графу Орлову для передачи по дипломатическим каналам. Эти сведения, если, конечно, они соответствовали действительности, могли взорвать ситуацию в России, нарушить европейский порядок, что Тургенева волновало даже в большей степени, и нанести непоправимый урон церкви, к этому Тургенев относился даже не равнодушно, а скорее сочувственно. (Надо сказать, что Тургенев, как все писатели, придавал слишком большое значение словам. Он был действительно уверен в том, что миропорядок могут взорвать сведения, упуская из виду то, что они являются лишь отголоском дел, давно делаемых и тщательно подготавливаемых. Слова могут послужить лишь детонатором, да и то зачастую лишним, вызывающим преждевременный взрыв.)

Нет, он никак не мог допустить нарушения пусть не идеального, но все же милого его сердцу, привычного и во многом уютного миропорядка! Случались, конечно, в жизни и неприятные моменты, к которым относились, в частности, периодические контакты со столь нелюбимым Тургеневым российским правительством. Вынужденные контакты, самыми разными, тоже, естественно, неприятными причинами вынужденные, о них и вспоминать не хочется. Он вращался в кругах оппозиционных, в которые вход правительственным чиновникам и их агентам был заказан, он встречался с самыми разными людьми, которые находились, по большей части справедливо, на подозрении у правительства. Нет-нет, никаких порочащих сведений о конкретных людях он не сообщал, это противоречило его принципам, он лишь обозревал общественное мнение, выявлял намечающиеся тенденции, оценивал реальный уровень поддержки тех или иных идей. Слова, одни слова, ничего кроме слов.

Случалось, правда, иногда ему выполнять и некоторые просьбы, дела, которые по каким-то причинам нельзя было доверить правительственным агентам, что-то у кого-то забрать, что-то кому-то передать, ничего особенного, ни один конкретный человек от его действий не пострадал! Уменьшая неприятные ощущения, он старался встречаться лишь с очень немногими чиновниками. Избегал посла в Лондоне графа Шувалова, скрепив сердце, плелся на прием к послу в Париже графу Орлову, явное же предпочтение выказывал канцлеру князю Горчакову, человеку интеллигентному и все понимающему.

Вот и сейчас он надеялся, что князь снисходительно отнесется к его небольшой проблеме. Тяжелехонька стала жизнь, приданое, которое он справил дочерям Полины Виардо, почти полностью опустошило его карманы, а тут еще после недавней русско-турецкой войны резко упал курс рубля. Записной острослов Салтыков все шутит: «Еще ничего, если за рубль дают в Европе полцены. А вот что, когда за рубль будут в Европе давать в морду?» Хорошо ему ерничать, в России сидючи, а каково ему, Тургеневу, в этой Европе приходится?..

* * *

Тургенев не стал откладывать визит к Горчакову. Разместившись по своему обыкновению в «Европейской» и справившись в Государственном Совете, что канцлер работает с документами дома, что во все времена служило эвфемизмом тяжелой болезни, он отправился в особняк Горчакова на Морскую. Принят он был незамедлительно, да и как мог министр иностранных дел отказать в приеме французскому резиденту. (Слово это, оброненное несколько раз Горчаковым в связи с Тургеневым, следует понимать, несомненно, самым прямым образом — канцлер имел в виду лишь то, что писатель постоянно проживал во Франции.)

Восьмидесятилетний князь сильно сдал с их последней встречи, щеки обвисли бульдожьими брылами, седые волосы приобрели нездоровый желтый оттенок, левая рука заметно подрагивала.

— Чем обязан, дорогой Иван Сергеевич? — спросил Горчаков после положенного обмена любезностями, заверений в цветущем виде собеседника и жалоб на собственные хвори.

— Спешу сообщить вам, глубокоуважаемый Александр Михайлович, новость чрезвычайной важности. Во время моего последнего разговора с Виктором Гюго… — без долгих предисловий приступил к делу Тургенев.

— Умоляю вас, Иван Сергеевич, не надо о литераторах, — остановил его Горчаков, — они мне еще в лицее надоели! У нас, если вы не знаете, весь выпуск был — одни поэты, кроме меня. Старик Державин их заметил и, в гроб сходя, благословил и все такое прочее, один я, неблагословленный, повлекся влачиться по лестнице государевой службы.

— «Приорат Сиона», тайная и, судя по всему, могущественная организация, — зашел с другого конца Тургенев.

— Масоны! Не говорите мне о масонах! — вскричал Горчаков. — Я все о них знаю. Я сам масон! Или был им, — поправился он, — не помню. Пустые люди, то есть люди не пустые, как же они могут быть пустыми, если я сам, возможно, масон, но ложи их — организации пустые, хуже Английского клуба, впрочем, нет, не хуже, Английский клуб и есть самая настоящая масонская ложа, ничто не может быть хуже самоё себя.

Слушая бормотание Горчакова, Тургенев и мысли не допускал о старческом слабоумии. О, он хорошо знал эту манеру! Придуривание, шутовство и даже юродство издавна считались на Руси лучшим и надежнейшим выходом из щекотливых ситуаций, коим пользовались не только простолюдины, но и высокие сановники, и даже носители верховной власти, цари и императоры. Тургенев верно смекнул, что канцлер по каким-то одному ему ведомым причинам не хотел его выслушать, но упорно продолжал гнуть свою линию.

— Говорит ли вам что-нибудь имя князя Шибанского? — в третий раз закинул невод Тургенев.

— Нет-нет-нет! И не спрашивайте! — замахал руками Горчаков. — Я — по иностранным делам, а с этим — к околоточному, к министру внутренних дел, к государю императору! Именно так — к государю императору! Это прерогатива Его Императорского Величества — великие князья, цари Всея Руси, — Горчаков вдруг осекся, но тут же спохватился и заговорил еще быстрее, — а я по иностранным делам и с теми-то, как все говорят, справляюсь плохо.

— Вы слышали, что случилось в Берлине? Там был конгресс, делили турецкий пирог. Вы там в своем Париже поди и не знали, что мы войну выиграли, не отнекивайтесь, знаю я, о чем французские газеты пишут, но мы эту войну выиграли и щит свой к вратам Царьграда прибили. Тут все переполошились и слетелись. Все по поговорке: один с сошкой, семеро с ложкой. С сошкой — это мы, Его Величество Император Всероссийский, с ложками, а вернее, с ножами и вилками — хозяин дома Его Величество Император Германский, Король Прусский, затем Его Величество Император Австрийский, Король Богемский и Апостолический, Король Венгрии, — канцлер, возможно, забывшись, перешел к другому, не менее надежному приему смирения нежелательного собеседника, скрупулезному, строго протокольному перечислению всех действующих лиц, — затем Ее Величество Королева Соединенного Королевства Великобритании и Ирландии, Императрица Индии, Его Величество Король Италии, затем единственный не венценосный, Президент Французской Республики, в качестве агнца для заклания присутствовал Его Величество Император Оттоманов. Вернее, все вышеперечисленные высокие персоны незримо присутствовали на конгрессе, особу Его Императорского Величества представлял ваш покорный слуга, хозяина дома — канцлер князь Отто Бисмарк фон Шёнгаузен, Вену — граф Юлий Андраши, Чик-Шент-Кирали и Крашна Горка, королеву Викторию — высокопочтенный Веньямин Дизраэли, граф Биконсфильд, виконт Гюгендена.

— С этим старым евреем у меня и случилась нелепая промашка, заметно уменьшившая наши приобретения в этой войне, — Горчаков неожиданно вернулся к прежней тактике. — Мы так долго и основательно готовились к этому конгрессу и переделу карты Европы, что сами карты забыли в Петербурге. Кроме одной, на которой государь император собственной рукой соизволил провести три линии: синим карандашом — то, что мы хотели бы получить, зеленым — то, чем мы удовлетворимся, а красным положил предел нашему позору и отступлению. Но с одной картой работать несподручно, пришлось отправить секретарей в берлинские магазины покупать карты, нашли только немецкие, а на них болгарские да сербские названия выглядят варварской тарабарщиной, очень неудобно, так что я заветную карту всегда при себе держал для справки.

— Англичане свои карты не забыли, но совсем в них не разбирались, англичане всегда были слабы в географии, потому и лезут вечно куда ни попадя, и империя их Британская из лоскутов состоит, не то что наша. Поэтому на конгрессе они к нам же и обращались за разъяснениями, совсем доняли. Где, спрашивают, Алашкертская долина, мы показываем, а они, радостно: вот ее-то мы вам ни за что не отдадим! Потом как-то Дизраэли спрашивает у меня: а где Мустафа-паша? Я отвечаю: наверно, на колу в Константинополе сидит. Дизраэли справляется с каким-то листком, потом достает из кармана какую-то карту, долго изучает ее, потом говорит: нет, это город, я вот только найти его не могу. Я достаю свою заветную карту, действительно нахожу такой город, показываю Дизраэли. Так и продолжаем наши переговоры, вдруг Дизраэли как-то странно замолчал и с изумлением вперился в маленькую карту, которую он в руке держал, от всех загораживая. Я, чтобы сгладить неловкость, точно так же в свою уставился.

— Тут чувствую, что-то не то. То, что названия по-английски написаны, это я уже потом сообразил, мне ведь все равно, на каком языке читать, но вот линии карандашные по-другому проведены, вернее, проведены точно так же и теми же цветами, но цвета перепутаны. Оказалось, что это тайная карта английского кабинета, синей линией отмечено то, что они были намерены нам предложить, зеленой — на что после долгой торговли будут вынуждены согласиться, красной положен предел нашим аппетитам. И как нас угораздило картами поменяться?! Нам-то что с английской карты, а вот они все наши планы узнали и, вцепившись, как у английских бульдогов принято, нас дожали.

Тургенев уже слышал в Берлине этот анекдот, так что удивился он не тому, что это оказалось правдой, а совпадению мельчайших деталей вплоть до цвета линий на карте. Но дальше Горчаков принялся рассказывать другие, неизвестные Тургеневу анекдоты об участниках конгресса, которые, не имея свидетельства достоверности, звучали полнейшим бредом.

Тургенев предпочел не слушать. Привычно проявляя живейший интерес к рассказу собеседника, кивая головой в такт словам и даже успевая подхватывать смешки, Тургенев размышлял о том, что ему делать дальше, к кому обращаться. И по всему выходило, что Горчаков указал ему единственно правильный адрес — государя императора. Но этот вариант исключался по множеству самых разных причин. Так ничего и не надумав, Тургенев дождался паузы в рассказе канцлера, поднялся и поспешил откланяться. Прежде чем выйти из кабинета, он резко обернулся и поймал устремленный на него ясный и цепкий взгляд старого лиса.

* * *

Едва Тургенев покинул особняк Горчакова, как навстречу ему тронулась стоявшая поодаль щегольская коляска, запряженная парой лошадей довольно редкой серовато-сизой масти, которая еще называется голубой или мышастой. Сидевший в коляске молодой человек лет тридцати в штатском сюртуке при виде Тургенева озарился радостной улыбкой, через мгновение он уже стоял на тротуаре.

— Господин Тургенев, позвольте представиться, граф Шувалов, — сказал он и щелкнул каблуками, — имел счастье лицезреть вас третьего дня в Берлине.

— Павел Петрович, если не ошибаюсь, — проскрипел Тургенев, который предпочитал обращаться к собеседнику по имени-отчеству или по фамилии, избегая титула, которым сам не обладал. И тут же перешел в наступление, надеясь осадить наглеца и, если удастся, пресечь продолжение разговора. — Позвольте полюбопытствовать, в вашем ведомстве теперь лошадей подбирают под цвет мундира?

— Боюсь разочаровать вас, дорогой Иван Сергеевич, но я не имею никакого отношения к ведомству моего батюшки, — рассмеялся Шувалов, — ни к нынешнему, ни к предыдущему, ни к министерству иностранных дел, ни к Третьему отделению, ни к корпусу жандармов. Имею честь состоять при великом князе Владимире Александровиче, адъютантом, а так как его высочество возглавляет с недавних пор, в частности, Академию художеств, то я, можно сказать, являюсь его заместителем по художествам. Поэтому я и искал вас по всей столице! Великая княгиня Мария Павловна, едва услышав о вашем приезде в Петербург, немедленно загорелась идеей устроить литературный вечер и попросила меня передать вам ее просьбу принять в нем участие.

«Ловко завернул, шельмец, — неприязненно подумал Тургенев, — как тут откажешь? Неудобно».

— Кто еще из литераторов приглашен? — спросил он, втайне надеясь услышать фамилию кого-нибудь из невозможных для него людей.

— Ну что вы, Иван Сергеевич, кто же рискнет выступать вместе с вами, да и кого будут слушать, если есть вы! — рассыпался Шувалов. — Только вы, одна звезда!

— Но у меня нет ничего нового из написанного, что я мог бы предложить высокому собранию, — продолжал отбиваться Тургенев.

— Нет — и не надо! — радостно воскликнул Шувалов. — Не надо читать никаких записок, вы ведь великий рассказчик, вот и расскажите просто о своих последних парижских впечатлениях, о своих последних парижских встречах, вы ведь встречаетесь с такими интересными людьми, круг которых нам, простым смертным, даже и великим князьям, недоступен!

— И когда состоится этот литературный вечер? — спросил Тургенев, унимая дрожь от последних слов графа.

— Через три часа! — воскликнул Шувалов, все более воодушевляясь. — Великая княгиня уже и приглашения разослала. Но немного. Круг будет самый изысканный, самый узкий круг! Я за вами заеду, в пять.

— Да, заезжайте, — смирился Тургенев, — я остановился в…

— Знаю, знаю! — замахал руками Шувалов. — Весь Петербург уже знает! Гончаров Иван Александрович всех известил условным сигналом: чеченец бродит за рекой! Он вас почему-то чеченцем прозывает, да вы, наверно, знаете… Так что все гудят, все пригласить хотят, я потому и поспешил, чтобы успеть вас перехватить. Раньше других, — он, наконец, остановился и сделал приглашающий жест рукой, — позвольте предложить подвезти вас.

— Нет-нет, я пройдусь, — поспешил ответить Тургенев.

— Понимаю! — отозвался Шувалов. — Погоды стоят дивные!

* * *

Тургенев ни разу не видел нового дворца великого князя Владимира Александровича, построенного четыре года назад и занимавшего целый квартал между Дворцовой набережной и Миллионной улицей. Поэтому он с невольным интересом рассматривал главный фасад дворца, обращенный к Неве. Дворец приятно поразил его строгой, даже величественной красотой, отсутствием аляповатых и вычурных украшений, гранитными рустами цокольного этажа с нарочито грубыми сколами. Широкий арочный подъезд-портик и арочные венецианские окна придавали ему вид…

— Истинно итальянское палаццо! — восторженно воскликнул граф Шувалов. — Каждый день, прибывая на службу, я как бы переношусь во Флоренцию! О, Флоренция!

«Вот только твой великий князь не Медичи!» — поддел его про себя Тургенев и вступил под сень дворца. Сопровождаемый Шуваловым он совершил короткую экскурсию по дворцу. Несмотря на смешение стилей — рококо, ренессанса, даже русского, интерьеры производили впечатление гармонии и хорошего вкуса. Вот только парадная лестница…

— Понимаю ваше неудовольствие! — воскликнул Шувалов, заметив легкую тень неодобрения на лице Тургенева. — Заменим!

— Где же публика? — спросил Тургенев. — Я не видел карет перед входом. И в какой зале состоится вечер?

— Публика уже в сборе! А к зале мы уже пришли. Извольте!

Он распахнул перед Тургеневым высокие двери. Круг собравшихся был действительно узок, уже некуда. На жестком вольтеровском кресле сидел суровый мужчина, закованный в броню собственной добродетели и осознания своего высокого предназначения, — великий законник, воспитатель и ближайший советник цесаревича, блюститель нравственности и православия, сенатор Константин Петрович Победоносцев. Обширное пространство кабинета мерил огромными шагами хозяин дома, великий князь Владимир Александрович, тридцатилетний здоровяк, являвший собой один из высших образцов романовской породы.

— Дражайший Иван Сергеевич! — зарокотал он, устремляясь всем телом навстречу гостю и при этом удивительным образом оставаясь на месте.

Под мелодичный перезвон хрустальной венецианской люстры, потревоженной трубным голосом великого князя, Тургенев с удивившей его самого поспешностью преодолел разделявшее их расстояние.

— Рад знакомству, раз приветствовать вас на родной земле, — сказал великий князь, протягивая ему руку, — великая княгиня просит ее извинить, внезапная мигрень, оно и к лучшему, ничто не будет отвлекать нас от беседы. С Константином Петровичем вы, насколько мне известно, знакомы, так что представлять не требуется. Прошу вас, располагайтесь свободно, — он указал Тургеневу на еще одно вольтеровское кресло, стоявшее в двух шагах напротив Победоносцева, сам же удивительным образом переместился в сторону и успел опуститься в свое кресло мгновением раньше гостя.

В кабинете повисло долгое молчание. Никто не приступал к Тургеневу с расспросами, никто не понукал его к рассказу, но он уже прекрасно понимал, чего от него ждут. Конечно, эта была не та аудитория, которой жаждала его истомленная тайной душа. Но при явном противлении Горчакова и недоступности государя императора, она была именно той, которой следовало донести сведения. Победоносцев был в определенном смысле alter ego наследника престола, великий князь представлял собой императорскую фамилию. Тайна же была не из тех, которые можно было долго хранить в глубине души, ожидая подходящего случая, она была даже не такой, которой можно поделиться «по секрету», ее хотелось отдать всю целиком, отдать и забыть, забыть навсегда и спать спокойно. Тургенев откашлялся и скосил глаза на Шувалова, развязно раскинувшегося на козетке, стоявшей возле дверей.

— Пашка, пошел вон! — крикнул великий князь, заметивший это движение, и обратился к Тургеневу: — Только бесполезно это, Иван Сергеевич, все равно будет подслушивать под дверьми, у него это наследственное.

Но Тургенев все же подождал, когда за Шуваловым закрылась дверь, и, тщательно подбирая слова, начал свой рассказ.

— Полтора месяца назад я имел доверительную беседу с Виктором Гюго, великим писателем и пэром Франции. Он приоткрыл мне завесу над одной тайной, вернее говоря, над несколькими связанными между собой тайнами. Первая из них заключается в существовании тайного сообщества, организованного по типу древнего ордена, аналогичного храмовникам, немногочисленного, сплоченного, располагающего значительными средствами и связями. Имя ему — Приорат Сиона.

Тургенев сделал небольшую паузу и, не дождавшись никакого отклика, продолжил:

— Вторая открытая мне тайна — основная задача ордена, заключающаяся в охранении и поддержке потомков первых французских королей, Меровингов, а также в сохранении всех документов, относящихся к истории этой династии. Третья — в содержании одного из древних документов, расшифрованного в начале этого года. Согласно ему одна из ветвей этого рода по прошествии веков после низвержения Меровингов утвердилась на русском великокняжеском престоле. Последним правителем из этого рода был царь Всея Руси Димитрий Иванович, за прошедшие с момента открытия месяцы орден нашел документы, неопровержимо свидетельствующие, что он не был самозванцем, ни первым, ни вторым, вернее он был и первым и вторым, но не самозванцем, — по мере рассказа Тургенев все более оживлялся, как бы приуготовляя себя к объявлению главной тайны, — также доказано, что сын Димитрия и Марины Мнишек, который, как считалось, был повешен в Москве, на самом деле остался жив, оставил после себя потомство, его потомки по прямой линии проживают в настоящее время в России.

— И последнее, — Тургенев опасливо посмотрел на Победоносцева, выдохнул и, чуть понизив голос, но четко произнес: — Меровинги — потомки Иисуса Христа, у Иисуса был ребенок от Марии Магдалины, чаша Грааля — Мария Магдалина, священная кровь Иисуса — его потомство.

Он замолчал и вновь метнул взгляд на Победоносцева, ожидая, как отнесется к этому богохульному заявлению будущий, как гласила молва, обер-прокурор Священного Синода и, следовательно, глава русской православной церкви. Победоносцев поднял руки, сложил свои большие ладони, несколько раз пружинисто двинул ими, упираясь мощными длинными пальцами, и медленно произнес:

— Вы пока не сообщили нам ничего нового, глубокоуважаемый Иван Сергеевич.

— Как — ничего нового?! — только и смог выдавить Тургенев.

— Да так! — воскликнул Владимир Александрович и добавил с обезоруживающей откровенностью: — Это даже я знаю! Давно! Кроме этого самого Приората Сиона. О нем — недавно.

Придя немного в себя, Тургенев понял все сказанное по-своему.

— Значит, все это неправда, — облегченно выдохнул он, — что ж, так даже лучше, много лучше!

— Почему же неправда? — спокойно сказал Победоносцев. — Вы ведь сами сказали: все подтверждено документами.

— Но этого не может быть! — загорячился вдруг Тургенев. — Ведь те русские государи были Рюриковичи, пусть даже Рюрик… Ладно, оставим это! Я хочу лишь сказать, что Рюриковичей в России — пруд пруди, зачем же они ищут одного конкретного человека, единственного носителя священной крови?

— Да не было никакого Рюрика! — пренебрежительно отмахнулся Владимир Александрович. — Его немцы выдумали, которых моя августейшая прапрабабка в Россию пригласила. Тогда нам, Романовым, эта идея пришлась по вкусу, она подчеркивала единство России с Европой. С годами об этом можно было благополучно забыть, да вмешались вы, западники, подхватили, раздули. Может быть, и Меровингов не было, их могли французы для каких-то своих нужд придумать, да уж теперь запамятовали для каких. Допускаю, что и Августа-кесаря, к которому возводили свою родословную стародавние русские цари, тоже не было.

— Император Гай Цезарь Октавиан Август был, — с некоторой обидой сказал Тургенев, — а над притязаниями Ивана Грозного вся Европа смеялась.

— Это вам в Париже рассказали? — с издевкой спросил Владимир Александрович. — Или в Вене? Тогда должны были рассказать и о том, что Габсбурги производили себя от того же корня. Над ними тоже смеялись?

— Но ведь есть же документы, изыскания историков, все доподлинно известно, даже то, что произошло две тысячи лет назад, — не унимался Тургенев.

— Оставьте! — вновь отмахнулся великий князь. — Мы тут в том, что пятьдесят лет назад произошло, можно сказать, на ваших глазах, и то разобраться не можем!

— Вы имеете в виду обстоятельства кончины императора Александра I и появления старца Федора Кузмича? — осторожно спросил Тургенев.

— И вы туда же! — раздраженно воскликнул великий князь. — Помилуйте, Иван Сергеевич! Мало нам вашего заклятого друга графа Льва Толстого с его дотошными расспросами! Впрочем, я имел в виду другой случай.

— Прошу покорнейше извинить меня, ваше императорское высочество, за то, что вмешиваюсь в ваш высоконаучный исторический спор, — раздался голос Победоносцева, — но я хочу привлечь ваше внимание к другим словам господина Тургенева, а именно — о некоем человеке, которого разыскивает этот самый орден.

— Да! Кстати! — вскричал великий князь. — Сразу хотел спросить: кто этот человек, и зачем его разыскивают, и почему это поручили именно вам, дорогой Иван Сергеевич?

— Начну с последнего, — с готовностью ответил Тургенев, — для Виктора Гюго Россия по-прежнему остается дикой terra incognita или, по его собственному выражению, Megalion Tartaria, недоступной пониманию европейца, жить и действовать в которой могут только русские. Но среди его немногочисленных знакомых русских не нашлось другого, кроме меня, порядочного человека, которому можно было доверить тайну и попросить о конфиденциальной услуге, — с ловкостью бывалого человека Тургенев не заметил раздавшегося смешка и продолжил: — По второму вопросу ничего не могу сказать, по незнанию, имя же этого человека, — он чуть помедлил, ощущая, как напряглись его собеседники, — князь Шибанский!

— Пашка! — раздался рык великого князя. — Граф Петр Андреевич называл эту фамилию?

— Никак нет, ваше императорское высочество, — раздался ответ из-за двери, — не называл.

— Пусть так! Хоть что-то новенькое узнали! — с какой даже радостью сказал великий князь и оборотился к Победоносцеву. — Кто такой сей князь Шибанский? Нам что-нибудь известно о нем, Константин Петрович?

Тургенев молча присоединился к вопросу.

— Конечно, известно, — ответил Победоносцев, оторвавшись от своих размышлений.

Возможно из-за этого голосу его недостало убедительности. Тургенев немедленно насторожился. С такой нарочитой небрежностью говорят в двух случаях: когда человеку известно очень многое, но он хочет создать впечатление, что этот вопрос его не шибко волнует, или наоборот, когда человеку не известно ничего, но по каким-то причинам он не может или не хочет в этом признаться, поэтому он маскирует незнание пренебрежением к ничтожности вопроса. Немного подумав, Тургенев выбрал второй вариант — и ошибся.

— Настоятельно прошу вас, Иван Сергеевич, прибыть послезавтра ко мне в три пополудни в Аничков дворец, — решительно сказал Победоносцев, так несколько скоропалительно завершив «литературный» вечер.

* * *

Тургенев помыслить не мог уклониться от приглашения. Оставшееся до встречи с Победоносцевым время он провел не без пользы, старательно обозревая общественное мнение и собирая сплетни, которые в основном и питают это самое общественное мнение.

Главных тем для разговора в обществе было несколько, первая из них та, что Лев Толстой, наконец, завершил «Анну Каренину» и, собрав воедино главы, печатавшиеся на протяжении трех лет в «Русском вестнике», выпустил окончательную трехтомную версию романа. Новость эта была, возможно, не самой важной, но все разговоры с Тургеневым начались исключительно с нее. Многие, памятуя о застарелой ссоре писателей, ожидали от него уничижительной критики, которую можно было подхватить и передать знакомым, но они оставались разочарованными, Тургенев отзывался о романе неизменно благожелательно и даже восторженно, что самое удивительное — совершенно искренне.

Такая завязка разговора была хороша тем, что от нее можно было непринужденно перейти к другим, более животрепещущим темам. Например, протянуть ниточку от Анны Карениной к княжне Екатерине Долгорукой, любовнице государя императора. «Представляете, она опять на сносях! Какое безобразие! Полное забвение всех приличий!» — так единодушно заявляли Тургеневу все его собеседники и особенно собеседницы, даже те, которые сочувственно относились к душевным страданиям героини Толстого.

Если что и удивляло Тургенева в этой связи, так это ее продолжительность. Ветреность в сердечных делах и сластолюбие были наследственными чертами всех Романовых обоего пола. Александр II не был тут исключением. Войдя в мужской возраст, он почти тридцать лет с усердием следовал семейным традициям, и вдруг — двенадцатилетняя и, можно сказать, беспорочная любовная связь!

Еще немного удивляла какая-то таинственность, окружавшая эту связь. Нет, о ней было известно всем, от последнего петербургского дворника до государыни императрицы, но при этом связь эта никак не афишировалась, княжна Долгорукая практически не выезжала в свет, почти никого у себя не принимала, не примыкала ни к каким великосветским партиям, не прислушивалась ни к чьим просьбам, даже и ближайшей родни, и вообще подчеркнуто уклонялась от участия в каких бы то ни было делах.

Зато все остальное, в первую очередь, единодушное осуждение княжны всем высшим светом Тургенев понимал очень хорошо. Многое шло от зависти, ведь княжна самим фактом своего существования отнимала у других потенциальных претенденток вожделенный шанс. Еще больше проистекало из непонимания той роли, которую играла императорская фаворитка, вообще, «роль» и «играет» были наиболее часто употребляемыми словами. Всякая возможность романтической влюбленности молодой женщины в императора, который был старше ее на тридцать лет, даже не рассматривалась. (Тургенев всегда болезненно морщился, когда при нем упоминали возраст Александра, ведь они были с императором одногодками.) Ее чихвостили «интриганкой» и «авантюристкой», то, что никто не мог указать точно, в чем состояла интрига или авантюра княжны, придавало этим определениям зловещий оттенок и побуждало предполагать самое худшее.

Все политические просчеты Александра II последних лет объяснялись злонамеренными советами княжны Долгорукой, а так как любое действие императора той или иной частью общества объявлялось крупной, если не фатальной политической ошибкой, то княжна Долгорукая обращалась в злого гения державы. То, что император сильно сдал в последнее время физически, объяснялось никак не перенесенной им во время войны тяжелой дизентерией, не охотой на него террористов или чередой политических неурядиц, а исключительно порочным сластолюбием молодой любовницы. Любая отставка или назначение на должность приписывались личным пристрастиям княжны, которая за незнакомством с подавляющим большинством сановников якобы раскидывала пасьянс из их портретов. Послевоенные финансовые проблемы и пустота казны объяснялись невероятным сребролюбием княжны, из этого же источника проистекало и увеличившееся по общему мнению мздоимство чиновников, которым теперь приходилось передавать на самый верх через строго законспирированную череду посредников колоссальные суммы. «Поистине, если бы княжны Долгорукой не было, ее следовало бы выдумать!» — воскликнул Тургенев, выбираясь из этой кучи сплетен.

Люди положительные с «Анны Карениной» сворачивали на славянский вопрос, на недавнюю войну, на итоги Берлинского конгресса. Эти разговоры Тургеневу даже нравились. Во-первых, он с удовлетворением наблюдал отрезвление после националистического угара и все более ярую критику обществом правительства за многочисленные просчеты в ходе и после войны, в которую это самое общество правительство и ввергло.

Во-вторых, он теперь мог с полным правом заявлять: я предупреждал! Он с самого начала был настроен против вмешательства России в балканские дела, предвидя от этого множество отрицательных последствий, главное же было в том, что это вмешательство не соответствовало его линии. «С чего мы все в такой раж вошли? — писал он. — То, что у нас теперь совершается, тот же крестовый поход: вещь огромная, историческая — но все же мои симпатии, как сына XIX века, направлены не туда — а к гораздо позднейшим явлениям — хотя бы к революции 89-го года. Восторгаться и бить себя в грудь нечего: разумная, действительная свобода у нас от этого не выиграет, каков бы ни был исход войны».

Иногда он выражался еще более кратко и резко: «В России сейчас вся молодежь хочет освобождать славян. Мы бы прежде себя освободили!» Но в полной мере «возвысить свой голос» против войны Тургенев тогда не мог, опасаясь, что его не так поймут. Теперь пробил его час! Дополнительный жар его инвективам придавало воспоминание о том, как неуютно жилось ему в последние месяцы в Париже — мало было финансовых неурядиц! «Не только англичане и немцы, французы начинают под собой землю грызть, — говорил он очередному собеседнику, — только и слышишь, что „Варвары! Нашествие варваров!“ Самое обидное — то, что ненависть по отношению к нам ощущают все французы без исключения». И это после моих многолетних усилий по созданию нового образа русских, как людей культурных, прогрессивных, демократичных! Собеседник улавливал этот немой крик души великого писателя и согласно кивал головой. За что был награждаем каким-нибудь анекдотом «от Горчакова». Как ни рассеянно слушал Тургенев старого канцлера, что-то в голове засело, а упущенные детали можно и придумать, на то он и писатель. С его деталями даже лучше выходило, хлеще, смешнее.

Одно только немного удивляло, расстраивало и настораживало Тургенева — невероятная популярность генерала Скобелева. «Белый генерал» — он действительно один из немногих вышел из этой войны весь в белом. А ведь до войны отношение к этому бузотеру было скорее негативным как в обществе, так и со стороны власти. Его непредсказуемые выходки, зачастую дурного тона, терпели лишь в память о заслугах его деда и отца, заслуженных генералов, да благодаря заступничеству министра двора графа Адлерберга, женатого на родной тетке Скобелева.

На Балканскую войну его отправили едва ли не в обозе, но он и там нашел случай отличиться, сыграл решающую роль в штурме Плевны, а затем совершил дерзкий бросок к стенам Константинополя, положивший конец войне. Потом вдруг заделался политиком и принялся все чаще упражняться в риторике на панславянские темы. Принимали его восторженно, несмотря на общее охлаждение. Генералов, тем более генералов — спасителей Отечества, Тургенев не любил. «Своими руками куете Бонапарта на свои головы!» — предупреждал он своих положительных собеседников. Те скептически качали головами, и Тургенев переходил к другим.

Либералы с «Анны Карениной» быстро переходили к земскому вопросу, судебной системе, перспективам конституции. Сетовали, что Александр даже освобожденной Болгарии дал конституцию, а в России упорно противится реформам. Лишь немногие выражали осторожный оптимизм, что после Финляндии и Болгарии император сделает последний решительный шаг.

Оптимизм в отношении действий властей считался в кругу русской интеллигенции чертой предосудительной, Тургенев был здесь закоренелым пессимистом и скептиком. Впрочем, с доморощенными либералами он быстро впадал в скуку, подобные речи лучше вести за границей, там они текли свободнее, да и собеседники были не чета петербургским — друг юности пламенный Мишель Бакунин, вдумчивый Герцен, основательный Лавров. Тургенев был убежден, что все истинно прогрессивные русские люди жили (и непременно должны жить) за границей. Как он.

Не забывал Тургенев и о своем деле. Как бы между прочим, в середине каждого разговора он задавал вопрос о князе Шибанском, одни многозначительно надували щеки, другие отрицательно качали головами, третьи вообще не замечали вопроса, но итог был один — никто ничего не знал о князе.

* * *

Его любопытство в какой-то мере удовлетворил Победоносцев.

— Князь Иван Дмитриевич Шибанский находится в настоящий момент вместе с семьей в одном из своих имений, Князевке, на границе Тульской и Калужской губерний, — так буднично начал он свое сообщение, — человек он сравнительно молодой, ему нет и сорока, образованный, как сейчас говорят, прогрессивный, по крайней мере, в том, что касается хозяйственных дел. При всем том ведет он очень замкнутый образ жизни, в обществе не появляется, даже во время своих наездов в столицы. Никого не принимает, вернее, принимает только тех, кого сам приглашает. Вероятно, вам будет интересен список его посетителей в последние годы. Частый гость — генерал Михаил Григорьевич Черняев…

Ох, недаром Победоносцев назвал первой именно эту фамилию! Тургенев генерала Черняева на дух не переносил и нисколько этого не скрывал. Началась эта заочная ненависть в далеком 1865 году, когда своевольный генерал лихой атакой против десятикратных сил противника взял город Ташкент, ввергнув Россию в непрекращающуюся по сию пору войну. Прогрессивная русская общественность, и Тургенев в первых рядах, немало иронизировала над воинственными заявлениями генерала, который ничтоже сумняшеся указывал дальнейшие цели своего движения — через Афганистан в Индию.

К его намерениям всерьез отнеслась одна … Англия, что резко обострило русско-английские отношения. Отправленный в отставку генерал принялся издавать в Петербурге газету «Русский мир», которую Тургенев именовал не иначе как «оплотом мракобесия». В 1876 году восставшая Сербия пригласила Черняева на должность главнокомандующего своей «армии». Бездарный, как все русские генералы, Черняев привел Сербию к сокрушительному поражению и неисчислимым жертвам среди мирного населения, но, что много хуже, разжег пожар Балканской войны.

— Генерал Михаил Дмитриевич Скобелев, — продолжал Победоносцев, — перед самой отправкой в Букарест вдруг испросил недельный отпуск для неких неотложных дел в своем имении, кстати, тоже Спасском, — он изобразил подобие улыбки, — и имел встречу с князем Шибанским в его еще одном имении под Рязанью. Князь Черкасский, — произнес Победоносцев следующее имя, не давая Тургеневу времени утвердиться в неприязненном отношении к генералу Скобелеву.

При упоминании имени князя Черкасского Тургенев взвился. Он и сам не мог рационально объяснить свою глубинную ненависть к этому человеку, возглавившему сразу после вступления русских войск в Болгарию тамошнее гражданское управление и немало сделавшего для оказания помощи разоренному войной населению. Если бы он посмотрел на себя со стороны, то с присущей ему тонкостью заметил бы: так ненавидят болтуны любого человека, хорошо делающего дело. Но так посмотреть на себя со стороны Тургенев не мог и убеждал всех и себя в том числе, что это дело не соответствует линии.

— Могут вас заинтересовать и родственные связи князя Шибанского. Об этом, правда, известно очень мало, но одну фамилию можно указать с полной определенностью — князья Долгорукие.

— И княжны… — осторожно сказал Тургенев.

— Возможно… — еще более осторожно ответил Победоносцев. — Кстати, месяц назад по пути в Оптину пустынь князя посетили Достоевский и другой писатель, из молодых, Владимир Соловьев, сынок Сергея Михайловича. Можете расспросить Федора Михайловича о его впечатлениях от князя.

— Достоевский мне ничего не скажет, — недовольно сказал Тургенев.

— Вот и мне почему-то не захотел рассказать, — протянул Победоносцев и, помолчав немного, продолжил: — У нас к вам, дорогой Иван Сергеевич, есть одна просьба. Поговорите с князем, составьте о нем представление, мы всецело полагаемся на вашу проницательность. И при случае, а случай этот вы с присущими вам опытностью и тактичностью непременно изыщете, передайте, пожалуйста, князю настоятельный совет не посещать Петербург.

— Как же я встречусь с князем?! — воскликнул Тургенев.

— Нет ничего проще! Князь Шибанский приятельствует с графом Львом Толстым, вы, Иван Сергеевич, наверно, уже заметили благотворные последствия этого общения. По имеющимся сведениям, в ближайшие дни князь намеревается посетить графа Толстого, и если вы, чисто случайно, окажетесь в это время в Ясной Поляне, то князь, несомненно, не уклонится от возможности встречи со столь знаменитым и уважаемым во всем мире писателем.

— Но мы с Толстым… — промямлил Тургенев.

— Знаю, знаю, заклятые друзья! — коротко рассмеялся Победоносцев. — Не лукавьте, Иван Сергеевич! Вы ведь уже примирились, пока, правда, на уровне писем, так почему бы вам в знак окончательного примирения не посетить коллегу по дороге в Спасское. Вы ведь собираетесь в свое имение, не так ли?

Тургенев не питал иллюзий по поводу тайны переписки, но каждый раз изумлялся как впервые и громко возмущался в душе, представляя, как чьи-то чужие руки разворачивают его письма и чьи-то чужие глаза вчитываются в его интимные строки. Он подумал, что вот сейчас представляется прекрасный случай высказать наболевшее, но еще немного подумав, он подавил этот порыв, как неуместный и бессмысленный.

— Все так, — сказал он покорно.

— Вот и прекрасно! Извольте получить билет первого класса до Москвы, а также полагающиеся вам, как чиновнику особых поручений — временному, временному! — замахал руками Победоносцев, заметил недовольную мину Тургенева, — прогонные, квартирные, кормовые, подъемные, называйте, как хотите, — тут он протянул писателю билет и довольно пухлый конверт, — да, кстати, есть еще одна маленькая просьба. Не беспокойтесь, исполнение ее не доставит вам ни малейших хлопот, более того, может быть вам весьма интересно.

— Знакомы ли вы с Иваном Егоровичем Забелиным? — спросил Победоносцев. — Нет? Большое упущение! Очень содержательный человек, историк, долгие годы занимался изучением и систематизацией сокровищ Московского Кремля, теперь занят организацией Исторического музея в Москве. По молодости был, как и все, западником, но в последние годы твердо встал на родную почву. Так что очень рекомендую познакомиться, поговорить, несомненно, узнаете много занимательного. А просьбишка такова: попытайтесь узнать у него содержание документов, которые он передал князю Шибанскому. Согласно донесению это была некая древняя рукопись, сшитая и переплетенная в несколько тетрадей. Более о ней ничего не известно. Возможно, были и другие. Так что, любезный Иван Сергеевич, не премините озаботиться, будем весьма признательны.

Уже покидая кабинет Победоносцева, Тургенев не выдержал и задал вопрос, который давно вертелся у него на языке.

— Относительно э-э-э предков князя Шибанского — насколько эти сведения соответствуют действительности?

— Ну зачем вам это знать, дорогой Иван Сергеевич? — расплылся в широкой улыбке Победоносцев. — И что вы будете делать с таким знанием? В роман же не вставите! Поверьте мне — одни неприятности и умножение скорби! Говорю это как ваш искренний друг и преданный почитатель ваших разносторонних талантов.

Глава 17

Щекотливое задание

Москва — Ясная Поляна — Санкт-Петербург, август-сентябрь 1878 года

В Москве Тургенева ждал пренеприятный сюрприз — на перроне маячила представительная фигура Михаила Никифоровича Каткова, редактора «Московских ведомостей» и «Русского вестника», махрового реакционера, националиста, мракобеса, перечень эпитетов выходил длинным, потому что Тургенев ненавидел Каткова так, как можно ненавидеть только ровесника и старинного близкого друга.

Он нарочно задержался в вагоне, ожидая, что Катков уйдет прочь, и вглядывался сквозь стекло в этот ненавистный высокий лоб, аккуратную седую бородку, тонкий нос, близко посаженные глаза, в весь этот облик либерального профессора, за которым скрывался махровый … — определения сделали второй круг, дополнившись и расширившись. Катков не уходил. Кондуктор без стука заглянул в купе. «Ай, вы еще здесь, извините!» Пришлось выходить. Катков устремился навстречу с распростертыми объятиями.

— А я уж, Ваня, заждался! — радостно возвестил он. — Думаю, не случилось ли чего. Или чиновники Константина Петровича дату неправильно указали. Это ведь Константин Петрович просил тебя встретить и все устроить. Но я и сам с радостью. Давно не виделись, Ваня!

— Здравствуй, Миша, — с тяжелым вздохом сказал Тургенев и похлопал рукой по спине прильнувшего к нему Каткова.

Ах, как удачно вышло, что в свое время он растиражировал в нескольких письмах свое предупреждение: «Я искренне ненавижу Каткова, но очень может быть, завтра вы меня увидите на Невском или на Арбате под руку с ним. Бога ради, не подумайте, что я подлец. Своих убеждений я не меняю, но я не могу избавиться от неотразимого влияния на меня этого человека. Я просто перед ним пасую, я сам не знаю отчего. Как посмотрит на меня своими оловянными глазами, я решительно уничтожаюсь, и он может делать из меня что хочет». Во все три дня пребывания Тургенева в Москве Катков не отходил от него ни на шаг, сопровождая его всюду, и сочувственно-понимающие взгляды нескольких встреченных им давних знакомых из демократического лагеря были наградой за его предусмотрительность.

Впрочем, один раз Катков освободил все же Тургенева от своей навязчивой опеки. Это было во время устроенной им встречи с Иваном Егоровичем Забелиным. Представив их друг другу, Катков поспешил откланяться, отговорившись какими-то неотложными делами.

Знакомство с Забелиным Тургенева разочаровало. Возможно, тот обладал энциклопедическими знаниями, но знания эти относились к предмету недостойному, к истории великокняжеской, царской, доимператорской Руси, к прошлому грубому, варварскому, бескультурному. Это прошлое нисколько не занимало Тургенева, все его помыслы были связаны с будущим, все интересы лежали в настоящем. Поэтому он, в обычной своей любезной манере выслушивая разъяснения малообразованного, то есть не имевшего европейского университетского образования историка, думал более о том, как исполнить просьбу Победоносцева.

Для этого он в первой, учтивой части беседы, отвечая на дежурный вопрос о своих ближайших планах, мимоходом упомянул о приглашении князя Шибанского посетить его имение Князевку в Калужской губернии. Забелин с излишней, на взгляд Тургенева, восторженностью и горячностью посоветовал обязательно принять приглашение. Затем, в содержательной части беседы, Тургенев завел разговор об исторических документах, о том, являются ли документы, относящие к истории какого-нибудь конкретного рода, общечеловеческой ценностью или их следует рассматривать как частную собственность этого рода? Должен ли историк, обнаруживший документ, относящийся к какому-либо историческому деятелю, ставить об этом в известность его пусть очень отдаленных потомков и испрашивать у них разрешения на публикацию? Зашел Тургенев и с другой стороны: должен ли ученый-историк при публикации исторических документов учитывать текущую политическую ситуацию и возможные последствия публикации или он должен служить одной беспристрастной истине?

Тут он кстати вспомнил о князе Петре Владимировиче Долгоруком. Сей князь, будучи еще молодым двадцатипятилетним человеком, опубликовал в 1842 году в Париже «Заметки о главных фамилиях России», где предал гласности многие факты, скрывавшиеся официальной историей, — существование в прошлом Земских соборов, истинных инициаторов прикрепления крестьян к земле, условия вхождения первого из Романовых — Михаила на царский престол и подписанную им хартию, убийства императоров Петра III и Павла I. От князя же изумленная европейская публика узнала о восстании в Петербурге в декабре 1825 года.

Это было последней каплей, по возвращении в Россию князь Долгорукий был арестован и сослан в Вятку. Там он принялся работать над многотомной «Российской родословной книгой», базируясь исключительно на частных архивах. Материалы ему представляли многие знатнейшие русские фамилии, не имевшие оснований бояться правды об их родословной. Неожиданно, по неизвестной причине, в самый разгар работы князь Долгорукий навсегда покинул Россию. В Париже он опубликовал скандальную «Правду о России», принялся издавать газету «Будущность».

После его смерти в 1868 году вокруг его богатейшего архива развернулась жестокая схватка, о которой Тургенев при желании мог бы рассказать много интересного, как ее опосредованный участник. Впрочем, в тот день такого желания у него не возникло. Он лишь коротко сообщил Забелину, что значительная часть архива попала в руки агента Третьего отделения, была доставлена им из Франции в Россию и передана его непосредственному начальнику графу Шувалову.

Так постепенно, к исходу третьего часа Тургенев подвел разговор к пресловутым тетрадкам.

— О, да, это мое, наверно, самое крупное открытие, — охотно поначалу подхватил Забелин, — взять хотя бы то, что эта рукопись начала семнадцатого века написана рукой человека, которого Карамзин с обычной для него безапелляционностью записал в давно умершие, а другие не удосужились проверить. Это живое свидетельство человека, который… — тут Забелин вдруг осекся. — Извините, дорогой Иван Сергеевич, при всем уважении к вам, к вашей высочайшей порядочности и к вашему таланту далее продолжать не могу. Дело даже не в том, что это великая тайна, это — не моя тайна. Возможно, князь Шибанский сочтет возможным посвятить вас в нее, вы у него спросите.

Тургенев не стал настаивать, лишь заметил, что по его глубокому убеждению никакие тайны прошлого не могут повлиять на настоящее и тем более будущее, что все так называемые «великие тайны» имеют значение лишь для узкого круга посвященных в них, и их разоблачение может потрясти общество много меньше, чем, к примеру, известие о рождении у государя императора очередного внебрачного ребенка — тут пришел черед Тургенева прикусить язык.

— Полностью согласен с вами, дорогой Иван Сергеевич, — сказал Забелин, — но все же… Вы совершенно справедливо указали на то, что генеалогические изыскания князя Долгорукого беспокоили верховную власть много больше, чем звон герценовского «Колокола». Уверяю вас, что вышеозначенная тайна представляет для существующей власти угрозу много большую, чем весь динамит всех нигилистов.

* * *

Тургенев предупредил Толстого о дате своего приезда по телеграфу, тот незамедлительно ответил, что сам приедет встретить его в Тулу. Поезд, как водится, опоздал. «Четырнадцать минут! Эх, Расея!» — раздраженно подумал Тургенев, защелкнул крышку часов и, высунувшись в окно, подозвал носильщика. Он шествовал по перрону и с любопытством всматривался в небольшую толпу встречающих на выходе. Толстого среди них не было. Или, вернее, он его не видел, потому что перед глазами упорно вставал двадцатилетней давности образ молодого, стройного артиллерийского поручика с тонкими чертами лица, носившего сюртук как мундир и бросавшего слова как гранаты, сюртук был пошит по последней моде, слова правдивы и справедливы до отвращения.

Конечно, до Тургенева доходили слухи о том, что Толстой сильно опростился, поэтому в Париже тот же поручик представлялся ему обряженным в блузу и берет, с бородкой a la Henri Quatre[8], в России буколический пейзанин облачался в красную рубаху навыпуск, препоясанную наборным ремешком, черную жилетку и картуз. А тут вдруг ему призывно махнул рукой какой-то мужик с грубым крестьянским лицом, с длинной кудлатой бородой, в посконной косоворотке и длиннополом сюртуке из холстинки, типаж опустившегося дворянина-однодворца для «Записок охотника».

Мужик его раз махнул Тургеневу рукой, но как-то неуверенно. «Но я-то ведь почти не изменился!» — неприязненно подумал Тургенев и, лучезарно улыбаясь, приподнял шляпу. Толстой, судя по всему, пользовался в Туле широкой известностью, по крайней мере каждый третий из пассажиров первого и второго классов почтительно кланялся ему, с интересом посматривали и на гостя Толстого, но лишь на исходе возбужденной приездом и встречей толпы какая-то дама бальзаковского возраста вдруг всплеснула радостно руками и начала что-то быстро шептать на ухо молоденькой девушке, наверно, дочери. Девушка обернулась и посмотрела на Тургенева с вежливым безразличием, как на восковую персону.

— Уф, ну и жара сегодня! — с преувеличенной бодростью сказал Толстой.

— Я люблю русскую жару с ее легкой прохладой, — меланхолично ответил ему Тургенев, поправляя шейный платок.

Говорить больше было не о чем, двадцатилетняя ссора, когда-то бурная, с вызовом на дуэль, с уклонением от ответа, потом вялотекущая, заочная, довлела над давним пятилетним приятельством и публично подчеркиваемым в последние годы взаимным уважением, опять же заочным. Они подошли к шарабану, запряженному парой некрупных, но ладных лошадей. «Раньше на таких ездили управляющие крупными поместьями, а теперь все больше молодые барышни, хозяйские дочки», — подумал Тургенев. Высокое сиденье было обито чуть потрескавшейся кожей, нагревшейся на солнце, но рессоры были новые, они мягко приняли вес двух крупных мужчин. Толстой привычно взял вожжи руки, чуть прищелкнул ими, лошади резво взяли с места.

Разговор не клеился. Множество обычных тем с молчаливого обоюдного согласия сразу попали под запрет. О детях нельзя — давнишняя ссора была отчасти связана с внебрачной дочерью Тургенева; о женах нельзя, чтобы не потревожить икотой Полину Виардо; о загранице, понятно, тоже нельзя; о религии — избави Бог! Стоило же коснуться любого другого вопроса, как сразу проявлялись их диаметрально противоположные позиции, в былые годы непременно бы сцепились, теперь же испуганно расходились, спешили перейти к следующему.

Не помогла даже литература. Похвалы «Анне Карениной» Толстой принял кисло, пробормотал что-то невнятное, типа: «Суета все это!» Самому Тургеневу похвастаться было нечем — за последние два года не написано ничего стоящего. Пришлось рекомендовать Толстому обратить внимание на его молодого протеже, Мопассана, упомянуть мимоходом, что тот готовит большой сборник новелл «La maison Tellier»[9] с посвящением ему, Тургеневу. Толстой как-то недоверчиво покачал головой, но из вежливости уточнил:

— Какое такое заведение?

Пришлось объяснить.

— Надеюсь, вы не будете доставать из своего сака произведения этого господина, — с легким раздражением сказал Толстой, — у меня дочери.

Тургенев поспешил укрыться под спасительной сенью Пушкина, его он помнил почти всего наизусть и мог декламировать часами.

— Какой стих в пушкинской «Туче» не хорош? — неожиданно прервал его Толстой.

— Конечно, «и молния грозно тебя обвивала», — ни мгновения не задумавшись, ответил Тургенев.

— Вот и Фет то же говорит, — сказал Толстой и опять замолчал.

— И на старуху бывает проруха! — бодро воскликнул Тургенев. — Зато уж «Медный всадник» без изъяна!

Он принялся вновь декламировать. Вышло совсем нехорошо. Толстой вдруг вскипел и вылил давно копившееся раздражение на подвернувшегося под руку императора Петра Первого, по сравнению с его страстными инвективами писания славянофилов казались снисходительным брюзжанием. Тургенев подивился в душе — раньше Толстой о Петре так не говорил, следовательно, и не думал.

Наконец-то Ясная Поляна! Как ему здесь все знакомо, как все мило! Взгляд Тургенева затуманился как бы нарочно для того, чтобы в тумане ему явился прекрасный женский образ. Он встряхнул головой, отгоняя далекое воспоминание, и принялся жадно оглядываться. Да, память не подвела его — это Лысые Горы, имение князя Болконского, те же каменные ворота на въезде, «Прешпект», липовая аллея, оранжерея.

«Вот так же и мои почитатели, бродя вокруг Спасского, с трепетом узнают воспетые мною места — заросший пруд со склонившимися над ним ивами, покосившуюся скамейку под столетней липой, старую конюшню, хранящую тепло лошадей, лаз в изгороди, уходящий вверх по косогору цветущий луг. Они узнают, да вот я не узнаю! — меланхолично подумал он. — Вот и тут… Был дом, большой красивый дом, дом из „Детства“. Снесли… Где же они ютятся? — он посмотрел чуть в сторону, куда навострились лошади, и увидел бывший флигель, сильно разросшийся от многочисленных пристроек. — Какая гадость! Подходит какому-нибудь Левину! Собственно, это и есть усадьба Левина! — если что и отвращало Тургенева в последнем романе Толстого, так именно этот герой. — Какой мерзкий тип! Вылитый…»

— Вы здесь прекрасно все обустроили, милый Толстой, — сказал Тургенев со всем свойственным ему радушием и тут же спросил с легким беспокойством: — Надеюсь, я не стесню вас? Не поломал ли мой приезд каких-нибудь ваших планов? — и, после едва заметной заминки: — Не ждете ли вы еще каких-нибудь гостей?

— Ни в коей мере не стесните, дорогой Тургенев, мои вас ждут с нетерпением, а что до гостей, так у нас всегда гости, вот и сейчас есть, все больше молодежь, вам, уверен, с ними будет весело. Соседи наезжают, и ближние, и дальние, но это все хорошие знакомые, так что приезжают без приглашений и извещений. Завтра к обеду ожидаем князя Урусова Леонида Дмитриевича. Не знакомы? Наш вице-губернатор. Не кривитесь, Иван Сергеевич, князь мало того что милейший человек, он еще и прогрессивных взглядов, правильных взглядов, наших взглядов. Ожидаем и еще одного человека, кого, не скажу, будет для вас приятным сюрпризом, хотя с этим человеком вы уж точно не знакомы и вряд ли когда-нибудь о нем слышали.

Тургенев не стал ни о чем его расспрашивать, но с той минуты его как подменили, весь последующий вечер был он весел необычайно и совершенно очаровал все общество, даже самого хозяина дома. Молодежи в доме действительно было изрядно, хотя молодежь была не совсем в том возрасте, на который рассчитывал Тургенев. Дочери Толстого и их кузины еще не выросли из коротких платьев и много не доросли до интереса к произведениям Мопассана, но Тургенев нисколько не был разочарован или обескуражен.

О, он прекрасно умел обходиться с маленькими девочками, ведь младшие дочери Полины Виардо, можно сказать, выросли у него на руках! О, он знал столько веселых игр, столько смешных шуток! И вот он изображает то закипающий самовар, то вареную курицу в супе, то свою легавую, делающую стойку. Потом принялся обучать девочек старинному французскому деревенскому танцу канкан и, заложив большие пальцы в проймы жилета, изобразил несколько смешных па, когда же Толстой поморщился от французского, подхватил хозяйку дома и еще одну молодую пару и пустился с ними в кадриль, забыв о подагре.

Конечно, не оставлял своим вниманием дам, жена Толстого Софья Андреевна и ее сестра Татьяна Андреевна еще не перешагнули тридцатипятилетний рубеж, а в свете свечей и вовсе казались молодыми и красивыми. И вот он восторгается пением Татьяны Андреевны, действительно прекрасным, а поздним вечером, под лунным небом задушевным голосом признается Софье Андреевне: «Я конченый писатель… Нас никто не слышит? Так я вам скажу по секрету. Раньше всякий раз, как я задумывал написать новую вещь, меня трясла лихорадка любви. Теперь это прошло. Я стар — и не могу более ни любить, ни писать».

* * *

Гости съезжались на дачу. Держались просто, без церемоний, чинов и титулов. Пользуясь хорошей погодой, все устремились к прудам или в поля, Тургенев, отговорившись усталостью после вчерашних подвигов и действительно ощущая ломоту в ногах и тревожное покалывание в животе, остался в доме, вместе с князем Урусовым.

— Мы с любезнейшим Леонидом Дмитриевичем нашли множество общих знакомых, а в Париже, представляете, он обычно останавливается всего в двух кварталах от нас, — радостно возвестил Тургенев заглянувшему в гостиную Толстому.

Князь Урусов оказался милейшим человеком, вернее, казался им, пока не начал говорить на политические темы. Набившая оскомину славянофильская жвачка! Тургенев тихо позевывал, внутренне готовился к предстоящему разговору и все чаще кидал взгляды в сторону двери.

О приближении гостя первыми известили чуткие ноги, уловившие легкое дрожание пола, потом донеслась мерная тяжелая поступь, вот двери распахнулись и на пороге возник… Да, этот был Командор, могучий рыцарь из ставших легендарными времен, его тонкое горбоносое лицо почему-то обратило мысли Тургенева к Франции, и сразу же в памяти всплыло виденное недавно изображение Готфрида Бульонского, предводителя крестового похода и первого короля Иерусалимского. Тургенев тогда еще иронично пожал плечами — во времена Готфрида Бульонского не писали портреты, но теперь он изменил мнение — то же лицо, разве что борода другой формы.

Да, это был Командор, но не возвратившийся из дальнего похода и не сошедший с каменного пьедестала, чтобы покарать нечестивца, а вернувшийся после охоты или долгой верховой прогулки. Вместо доспехов он был обряжен в короткий кафтан с широкими откидными руками, зеленый с золотыми разводами, кафтан немного походил на маскарадный и был определен Тургеневым как старинный польский кунтуш. Под кафтаном виднелась красная шелковая рубашка, крепкие ляжки были обтянуты белыми лосинами, едва видневшимися над высокими ботфортами, на голове была небольшая польская шапка, украшенная фиолетовым камнем размером с перепелиное яйцо и пером цапли.

Командор, обернувшийся польским магнатом, снял левой рукой шапку, обнажив бритую голову, устремил глаза в передний угол и уже поднял правую руку со сложенными щепотью перстами, чтобы осенить себя крестным знамением, но, не увидев иконы, опустил ее. Движения были насквозь русскими, но Тургенев не удовлетворился этим, быстро мысленно накинул на обнаженную голову татарский малахай и коротко обкорнал густую бороду, подбрив щеки и шею. Перед ним предстал вылитый татарский хан, жестокий и беспощадный, стоящий во главе бесчисленной дикой, азиатской орды. «Вот твоя суть! — подумал Тургенев. — Остальное — детали».

Между тем мужчина вступил в комнату, с каждый шагом наполняя ее все больше, не столько своим могучим телом, сколько исходящей от него силой и поистине царским величием. Толстой, бывший почти десятью годами старше своего гостя, а на его фоне и вовсе казавшийся стариком, держался с ним подчеркнуто уважительно.

— Позвольте, ваша светлость, представить вам Ивана Сергеевича Тургенева, величайшего из ныне здравствующих русских писателей! — с несвойственной ему велеречивостью сказал Толстой и еще более торжественным голосом, сделавшим бы честь царскому дворецкому, возвестил: — Светлейший князь Иван Дмитриевич Шибанский!

— Польщен знакомством, князь! — сказал Тургенев и тут же рассердился на себя за этого «князя», наказал себе впредь не использовать это обращение, но что удивительно — во все время их разговора язык его упорно отказывался произносить привычное величание по имени-отчеству.

— Истинный и давний поклонник вашего таланта, глубокоуважаемый Иван Сергеевич, — сказал князь Шибанский с легким поклоном и, повернувшись к князю Урусову, продолжил с доброжелательной улыбкой: — Как всегда бодры и рветесь в бой, князь! Рад вас видеть!

Голос его был глубок, но негромок, как будто он нарочно притушивал его. Так же и рукопожатие его было крепко, но сдержанно, хотя у Тургенева все равно возникло желание подуть на пальцы.

— Чувствую, что нарушил вашу беседу. Продолжайте, господа. Не обращайте на меня внимания, мне нужно немного отдышаться — семьдесят верст верхом!

Он опустился в кресло чуть поодаль, в тени, и, сцепив руки, принялся разглядывать Тургенева. Толстой незаметно покинул гостиную, тихо прикрыв за собой двери. Князь же Урусов продолжил свои разглагольствования, как будто ничто его не прерывало. Тургенев стряхнул сонливость и принялся понемногу возражать Урусову, но не рьяно и более по непринципиальным вопросам. Вот и на утверждение, что западная «мануфактурная» цивилизация исчерпала себя и стремительно приближается к гибели, он лишь мягко заметил, что у Запада большой запас прочности, и тут же обратился к князю Шибанскому, вовлекая того в разговор.

— А вы, князь, что думаете по этому поводу? Вы, вероятно, разделяете эти взгляды?

— Да, рад, что такой достойный человек, как князь Урусов, разделяет мои взгляды, — спокойно ответил Шибанский.

— И вы полагаете, что Россия должна отряхнуть прах западной цивилизации со своих … ног (хорошо, что успел заменить готовое сорваться с языка — лаптей) и вернуться к старорусским ценностям? — нажал Тургенев.

— Нет, не полагаю, — против ожидания сказал Шибанский, — за время своего короткого, двухвекового расцвета западная цивилизация явила немало полезных изобретений, многого добилась в культуре, осуществила многообещающие начинания. Не в обычае русского народа отвергать полезные знания и умения только потому, что они чужие. Мы должны взять у Запада лучшее, действительно лучшее и перенести на нашу, тысячелетнюю почву. Но ни в коем случае не воспроизводить бездумно все подряд, как это делается сейчас, тем более что по какому-то дьявольскому наущению в первую очередь воспроизводится все самое вредное и бесполезное. — Немного утешает то, что все это преклонение перед Западом и воспроизведение всего западного действуют лишь в тонком слое так называемого высшего общества, сильно разбавленного выходцами из немецких земель, и в части столь же тонкого слоя, именующего себя русской интеллигенцией. Толща же русского народа осталась незатронутой этими пагубными веяниями, именно русский народ обладает большим запасом прочности, он не склонен ни к бездумству, ни к воспроизведению, — тут лицо Шибанского вдруг осветила лукавая улыбка, отчего он помолодел лет на десять, — русский человек и свое-то, раз придуманное, воспроизводить не любит, не лежит у него душа к работе по образцу, непременно начинает улучшать да украшать.

«По первому вопросу все ясно», — подумал Тургенев и стал прикидывать, как бы ловчее перейти к следующему. Помогло ему появление Толстого, вспомнившего о долге хозяина и предложившего собеседникам напитки и закуску. Урусов выбрал водку, Тургенев — бордо, князь Шибанский — квас. В присутствии Толстого разговор естественно перешел на литературу. Заговорили о европейских писателях, об их отношении к России, к русскому народу, к русским писателям. Тема была болезненная, касавшаяся самого Тургенева, поэтому говорил он горячо, в этом единственном вопросе отклонившись от своего последовательного западничества.

— Как-то раз в Лондоне мы вместе с Диккенсом присутствовали на обеде в честь лорда Пальмерстона, усадили меня рядом с Теккереем. Нисколько не стремясь сказать ему приятное, я просто в разговоре привел факт, что его романы после появления в английской печати тотчас переводятся на русский язык. Он позволил себе во всеуслышанье усомниться в моих словах! Затем, вспомнив мои предшествующие рассказы о наших замечательных писателях, принялся язвительно говорить, что насколько он слышал, в России существует цензура, а при цензуре замечательных писателей быть не может — вот и весь приговор! Я вспылил и сказал ему, что у нас в России был писатель, который стоит выше его, Теккерея, во всех отношениях, и указал ему на Гоголя. И что вы думаете? Хорош гениальный писатель, о существовании которого Европа не знает! Таков был безапелляционный ответ!

— Иван Сергеевич, будете в Лондоне, передайте, пожалуйста, сему господину, что живет-де в России, в городе Туле князь Урусов Леонид Дмитриевич, который никогда не слышал о писателе Теккерее, поэтому сомневается не только в его гениальности, но и в самом его существовании! — смеясь, сказал Урусов.

— И непременно добавлю, что великого русского писателя Гоголя этот князь с шестисотлетней родословной знает прекрасно и цитирует весьма кстати, — подхватил Тургенев и тут же приступил к следующему рассказу. — Вы представить себе не можете, скольких сил потребовало от меня издание во Франции «Войны и мира» нашего дорогого Льва Николаевича (любезный поклон в сторону Толстого), сколько ругался из-за перевода, ведь они, Толстой, даже ваш французский исправляли, он-де для них слишком сложен. Наконец, получаю переведенные тома, еще пахнущие типографской краской, лично развожу французским критикам, рассылаю ведущим французским писателям. И что же?! Ничего! Нет такого романа! Вот только Флобер отозвался, я нарочно список его письма привез, чтобы вас, Лев Николаевич, порадовать, я сейчас для всех переведу.

Тургенев действительно достал из кармана сюртука небольшой листок и принялся читать настолько легко и складно, словно перед ним был русский текст.

— Спасибо, что вы дали мне возможность прочесть роман Толстого. Это первоклассное произведение. Какой художник и психолог! Два первых тома великолепны; третий значительно слабее, — тут Тургенев споткнулся и далее читал все тише, — он повторяется и философствует. Слишком чувствуется он сам, писатель и русский человек, в то время как раньше перед нами была лишь Природа и Человечество. А, вот! — встрепенулся Тургенев. — Подчас он напоминает мне Шекспира.

Вполне возможно, что Тургенев ожидал в этом месте криков восторга, но в гостиной воцарилось гробовое молчание. Всем было известно, что Толстой считал Шекспира ничтожным писателем, а его пьесы — плохо слепленным собранием несуразностей и образцом глупости. Обстановку разрядил сам Толстой, который, сославшись на какую-то неотложную нужду, покинул гостиную.

— Да что там Россия! Что там русские писатели! Они и соседей не признают! — с несколько преувеличенным жаром воскликнул Тургенев. — Англичане французов, французы немцев, немцы итальянцев, а все вместе испанцев. Возьмем, к примеру, Виктора Гюго, — Тургенев остановился, метнув быстрый взгляд на князя Шибанского, но не заметив никакой реакции, продолжил, — вы бы только слышали, что говорит Виктор Гюго о немцах! О лучших из немцев! Говорит, что в сочинениях Гете он не видит ровном счете ничего. Я как-то заговорил о «Валленштейне», так он заявил, что сего романа Гете не читал, но знает, что дрянь. Я ему указываю, что это пьеса Шиллера, он пренебрежительно отмахивается: что Гете, что Шиллер — одного поля ягоды!

— Странно, Виктор Гюго всегда представлялся человеком основательным и серьезным, — раздумчиво произнес князь Шибанский, озадаченно качая головой.

— Именно что представлялся! — подхватил Тургенев. — А как сойдешься поближе!.. Пустозвон и фантазер! Сам придумает сказку, сам смеха ради будет всех уверять, что почерпнул ее из древних источников, и сам же в конце концов поверит в нее.

— Ваши слова, Иван Сергеевич, только укрепляют нас в убеждении, что европейская культура находится в глубоком кризисе, — князь Шибанский решительно вернулся к прежней теме, — никакой общеевропейской культуры не существует, заграничные писатели, политические деятели, общество в целом не способны подняться над своими узконациональными задачами, выйти за национальные границы, тесные как и все в Европе, они не способны породить объединяющей идеи для всего мира и не способны указать ему цель движения.

— Не то русский народ! Русский человек не отгораживается рогатками от соседей, не замыкается за непроницаемым занавесом, он смотрит вширь и вдаль, и нет предела его взгляду. Но смотрит он не заносчиво, не пренебрежительно, не свысока, он примечает все красивое, все новое, он отзывается на все красивое и все новое, русский человек — отзывчив по природе своей, это одна из главных его черт. Возьмем ту же литературу. Заграничные писатели, да и некоторые наши доморощенные критики-западопоклонники, отказывают Пушкину в оригинальности, говоря, что он лишь воспроизводил западные образцы. Нет, скажем мы, Пушкин пропустил через себя лучшие образцы итальянской, английской, французской, немецкой, испанской литературы, объединил все это с нашими русскими преданиями, былинами, сказками, с живым говором русского народа и в результате явил миру продукт новый, доселе не известный — русскую литературу, литературу общечеловеческую и в то же время чутко чувствующую биение пульса каждого национального организма.

«Ну, пошло-поехало! Сел на любимого конька!» — неприязненно подумал Тургенев. Но приходилось терпеть и умело подбрасывать все новые темы для обсуждения, чтобы как можно полнее понять строй мыслей этого необычного человека.

(Тут Северин, проклиная словообилие классических авторов, их пристрастие к долгим диалогам, многочисленным повторам и философствованию, принялся судорожно пролистывать страницы рукописи. Земельный вопрос, сельская община, земское самоуправление, вертикаль власти — кому это интересно?! Разве что самому автору. Вдруг глаз выхватил слова, напомнившие о другой прочитанной недавно книге, о «Записках» незабвенного Ивана Дмитриевича Путилина, и Северин вновь погрузился в чтение.)

Дошли, конечно, и до революции, до революционеров, до молодежи, рвущейся в революцию.

— Сейчас много лишнего наговаривают на революционеров, вот и вы, уважаемый Иван Сергеевич, не избегли этого, что уж говорить о господине Достоевском. Понятно, что выхватывая и отображая уродливые черты, вы хотите предупредить общество об опасности крайностей, о том, какое пагубное развитие могут получить события, если возобладают идеи маленькой группки фанатиков, но читающая публика невольно распространяет эту вашу характеристику на всех революционеров. Но это несправедливо. Эти молодые люди, в подавляющем большинстве своем, чисты, честны и искренне желают облегчить жизнь народа, послужить ему, отдать ему свой долг. Беда их в том, что они мало чего умеют из того, что действительно нужно народу, ничего не знают о народе и не умеют разговаривать с народом. Но эта беда поправима, при чистоте помыслов и доброй воле они научатся, надо просто их научить. И еще — иметь терпение.

— Был такой случай, в наши саратовские земли забрел один такой народник, стал объяснять нашим крестьянам, как им плохо живется, потом — почему им плохо живется, закончил, как водится, призывом к топору. Крестьяне «скубента» связали и сдали уряднику. При ближайшем рассмотрении этот бывший студент, назовем его С., оказался честнейшим и безобиднейшим человеком, только с мусором в голове. Ему сказали: понимаешь в землеустройстве — занимайся землеустройством, знаешь медицину — иди работать в больницу, в наших землях во всех селах есть больницы, понимаешь в технике — занимайся машинами, наши умельцы делают молотилки и сеялки не хуже английских, ничего не умеешь — иди в школу, учи детей читать и писать, у нас где больница, там рядом и школа. Пошел в школу. Поначалу трудно ему пришлось, но потом втянулся, ветры степные выдули мусор из головы, теперь он не мыслит себе иной жизни, благодарит за то, что помогли ему найти его истинное призвание. И случай этот далеко не единичный. Князь, сколько у нас таких в Калужской и Тульской губерниях?

— Двадцать семь душ! — бодро доложил князь Урусов, который давно стушевался и сидел молча.

— Именно — душ! Спасенных душ! — возвестил князь Шибанский.

(Вновь Северин пролистал несколько страниц, пропуская последнюю часть разговора, прерванного на полуслове приглашением к столу, и нудное описание обеда. Наконец, глаз зацепился еще за одно ключевое слово, которое преследовало его все последние дни, и он, вернувшись чуть назад, продолжил чтение.)

После обеда, когда все гости уютно расположились в гостиной, по сельской простоте не разделяясь на мужскую и женскую половины, и приступили к размеренной, немного сонной беседе, Тургенев вдруг откашлялся, привлекая всеобщее внимание. Все разом почтительно замолчали.

— Вы знаете, я последнее время почти ничего не пишу, — начал Тургенев, — но, следуя многолетней привычке, записываю приходящие мне в голову мысли, наброски рассказов, эскизы возможных произведений. Вот так и позавчера, на дороге из Москвы в Тулу, меня вдруг посетила поэтическая муза, и в отнюдь не располагающей к романтике обстановке, в купе поезда, я набросал стихотворение, стихотворение в прозе. Я вам сейчас его прочитаю, — сказал он просто, без свойственной писателям рисовки.

Многочисленное общество, собравшееся в гостиной, приняло предложение с энтузиазмом и плотнее придвинулось к писателю, готовое внимать, заранее трепещущее от предвкушения чуда. Тургенев достал из кармана сложенный вчетверо лист, развернул его, явив на мгновение ровные, не испещренные правкой строки, и принялся читать тихим, задушевным голосом.

«Я видел себя юношей, почти мальчиком в низкой деревенской церкви. Красными пятнышками теплились перед старинными образами восковые тонкие свечи.

Радужный венчик окружал каждое маленькое пламя. Темно и тускло было в церкви… Но народу стояло передо мною много.

Все русые, крестьянские головы. От времени до времени они начинали колыхаться, падать, подниматься снова, словно зрелые колосья, когда по ним медленной волной пробегает легкий ветер.

Вдруг какой-то человек подошел сзади и стал со мною рядом.

Я не обернулся к нему — но тотчас почувствовал, что этот человек — Христос.

Умиление, любопытство, страх разом овладели мною. Я сделал над собою усилие… и посмотрел на своего соседа.

Лицо, как у всех, — лицо, похожее на все человеческие лица. Глаза глядят немного ввысь, внимательно и тихо. Губы закрыты, но не сжаты: верхняя губа как бы покоится на нижней. Небольшая борода раздвоена. Руки сложены и не шевелятся. И одежда на нем как на всех.

„Какой же это Христос! — подумалось мне. — Такой простой, простой человек! Быть не может!“

Я отвернулся прочь. Но не успел я отвести взор от того простого человека, как мне опять почудилось, что это именно Христос стоял со мной рядом.

Я опять сделал над собою усилие… И опять увидел то же лицо, похоже на все человеческие лица, те же обычные, хоть и незнакомые черты.

И мне вдруг стало жутко — и я пришел в себя. Только тогда я понял, что именно такое лицо — лицо, похожее на все человеческие лица, оно и есть лицо Христа».

Общество молчало, затаив дыхание и очевидно ожидая продолжения, но Тургенев оторвал взгляд от листа и устремил его в залу. Раздались аплодисменты, кто-то громко восторгался кристальной чистотой языка, кто-то — гениальной простотой и краткостью, были и такие, которые тихо и многозначительно переговаривались о том, что Тургенев, убежденный атеист, впервые, вероятно, упомянул имя Христа. Лишь один человек не принимал участия в общем разговоре и задумчиво смотрел на писателя. Именно на него с первого мгновения был устремлен неотрывный взгляд Тургенева. Этот человек был князь Шибанский.

Получасом позже Тургенев вышел проводить отъезжавшего князя. Вокруг них сразу образовалось безлюдное пространство, и никто не мешал их последнему разговору.

— Вы меня сегодня немного удивили, Иван Сергеевич, — сказал Шибанский.

— Чем же? — осторожно спросил Тургенев.

— У меня довольно много знакомых среди людей искусства, художников, поэтов, писателей, лучших из них. Но даже лучшие из лучших очень быстро начинают говорить только о себе, о своих переживаниях, о своем творчестве. У вас же редчайший дар — вы умеете слушать. Внимательно слушать и заинтересованно расспрашивать. Меня не покидало ощущение, что вы меня изучаете, как … персонажа будущего романа. Вероятно, эскиз будущего произведения лежит у вас сейчас в кармане. Боюсь, что вы разочарованы. Во мне нет ничего, требуемого для героя романа. Ни столь любимой современными авторами типичности, ни каких-либо причуд. Бирюк, обычный сельский бирюк.

— Что ж, вы все время живете в деревне? — спросил Тургенев.

— Нет, — коротко ответил Шибанский.

— В Европу выезжаете?

— Не вижу необходимости.

— В столицы?

— Приходится.

— А есть ли необходимость? Я еще могу понять — Москва! Прикоснуться к святыням! Но Петербург!.. Позволю себе по праву старшего годами, много пожившего и много видевшего человека дать вам, ваше сиятельство, один добрый совет: никогда не посещайте Петербург, объезжайте стороной этот вертеп, гибельное это место.

— Вы мне дали сегодня много поводов для размышлений, — медленно произнес Шибанский.

— Поразмыслите, князь, и о совете не забывайте, поверьте, он — от чистого сердца! Я непременно заеду к Толстому на обратном пути из своего имения, дней через десять. Смею надеяться на продолжение нашей интересной беседы.

* * *

Тургенев действительно заехал в Ясную Поляну, но ожидаемая им встреча не состоялась.

— Я, как вы и просили, послал князю Шибанскому записку с сообщением о вашем приезде, — сказал Толстой, — он выразил глубокое сожаление, что не может посетить меня в означенные дни, и особо просил передать вам, что надеется на продолжение знакомства во время его визита в Петербург, зимой.

— Но я не бываю зимой в Петербурге! — воскликнул Тургенев.

— Выходит, что этой зимой будете, — спокойно парировал Толстой, — я имел неоднократную возможность убедиться, что князю известно многое, неизвестное нам, и его пророчества удивительным образом сбываются.

Сообщение Толстого расстроило Тургенева и навело на пессимистические размышления.

— Как хорошо у вас! А в моем дорогом Спасском все не так, неуютно стало, в головах крестьян сумятица и смута, я, наверно, туда уж никогда больше не поеду, — грустно сказал он вечером Софье Андреевне и, пытаясь скрыть тревогу иронией, продолжил: — Право, боюсь, что какой-нибудь шутник возьмет и пришлет в деревню приказ: «Повесить помещика Ивана Тургенева!» И достаточно. Поверьте, придут и исполнят. Придут целою толпою, старики во главе, принесут веревку и скажут: «Ну, милый ты наш, жалко нам тебя, потому что ты хороший барин, а ничего не поделаешь — приказ такой пришел». Какой-нибудь Савельич или Сидорыч, у которого будет веревка в руках, даже, может быть, будет плакать от жалости, а сам веревку станет расправлять и приговаривать: «Ну, кормилец ты наш, давай головушку-то свою, видно, уж судьба твоя такая, коли приказ пришел».

— Ну, что вы, Иван Сергеевич, какие у вас, однако, фантазии! — испуганно воскликнула Софья Андреевна. — На ночь глядя!

— Нет, право, может быть, может. И веревку помягче сделают, и сучок на дереве получше выберут… — меланхолично сказал Тургенев.

С такими мыслями он отбыл в Петербург и незамедлительно явился на прием к Победоносцеву. Увидев его, тот лишь вопросительно поднял кустистые брови.

— Этот человек опасен, — сказал Тургенев ровным голосом, лишенным каких-либо эмоций, что придало сообщению дополнительный зловещий смысл.

— Исчерпывающая характеристика, — в тон ему ответил Победоносцев, — предупреждение вы, конечно, передали…

— Недвусмысленно.

— Ответ…

— Недвусмысленный.

— Ой-гу…

Между этими двумя столь разными людьми установилось вдруг удивительное единение, когда для взаимопонимания не нужны слова. Они молча дружно посетовали на то, какие катастрофические последствия для страны, мира и династии может иметь деятельность князя Шибанского, обсудили возможные шаги, также молча Победоносцев поблагодарил Тургенева за прекрасное выполнение важного задания, а Тургенев заверил Победоносцева во всегдашнем глубоком уважении, молча же они и распрощались, только тихий скрип закрываемой двери кабинета прозвучал ответом давнишнему «ой-гу».

В вестибюле гостиницы Тургенева ожидала делегация, состоявшая из приват-доцента петербургского университета и двух решительных барышень неопределенного возраста. Пригласили принять участие в концерте в пользу недостающих студентов. Тургенев представил себе, как все будет: сначала выступит хор студентов-медиков под руководством профессора химии Бородина, затем Платонова или Леонова споет какую-нибудь «Ночь» или «Вечер» или «Утро» под аккомпанемент пьяненького Мусоргского, на закуску Достоевский прорычит пушкинского «Пророка». И так ему стало тошно, что он воскликнул мысленно: «Да идите вы к черту с вашими концертами и вашими недостающими студентами! И прихватите с собой эту проклятую страну с ее замшелыми тайнами и византийскими интригами, со смотрящими исподлобья крестьянами и князьями-богоносцами!»

— Прошу меня покорно извинить, но при всем моем желании не могу, — с всегдашней своей любезной улыбкой сказал он, — вынужден срочно уехать, в Париж, по делам, — и помимо своей воли вдруг добавил: — Вот разве что зимой…

Глава 18

Спасители Отечества

Москва, 17 февраля 1879 года

Неизвестно, на чем основывал свое предсказание князь Шибанский, вряд ли он предвидел кончину Николая Сергеевича Тургенева и даже едва ли знал о его существовании. Да и трудно было предполагать, что Иван Сергеевич так отреагирует на смерть брата, они были не то что в ссоре, но многие годы почти не встречались и не очень стремились к этому. Тургенев и сам удивился своему порыву, когда, получив в Париже горестное известие, он, презрев свой обычай не ездить зимой в Россию, в один день собрался и выехал в Москву, а оттуда без задержки в тульское имение брата.

По возвращении в Москву его ждал приятный surprise — общественность устроила ему восторженную встречу, какой он никогда не удостаивался в прошлом и на какую давно уже перестал надеяться. Самым удивительным было то, что в славословии объединились самые разные люди, без различия возраста, пола и направления мыслей, юные курсистки, молодые либеральные профессора, верноподданные консервативные чиновники, бородатые революционеры и столь же бородатые славянофилы. Вот и знакомая нам Вера Павловна, нигилистка со стажем и потенциальная террористка, пребывала в первых рядах встречающих, немало досадуя на себя за упущенный полгода назад случай.

В пылу восхвалений как-то забылось, что началось все со статьи Каткова, посвященной шестидесятилетнему юбилею Тургенева, где тот превозносился как величайший певец русской природы и любви, русских женщин и «дворянского гнезда». Либеральная общественность усмотрела в этой статье попытку выхолостить творчество и деятельность писателя и откликнулась шквалом статей о «нашем Тургеневе». Чрезвычайно польщенный и в то же время немного смущенный таким приемом Иван Сергеевич даже пошутил: «Такое единение бывает только на похоронах, а еще вернее — на кладбище».

Торжества растянулись на несколько дней, их апофеозом стало публичное собрание Московского общества любителей русской словесности, которое избрало Тургенева своим почетным членом. Собрание было назначено в Московском университете, в самой большой — физической аудитории, которая задолго до назначенного времени была вся, включая проходы и хоры, забита любителями словесности и просто студентами. Тургенев тоже прибыл загодя и коротал время до собрания за беседой с председателем общества Сергеем Юрьевым и профессором Михаилом Ковалевским. Неожиданно в кабинет вошли ректор университета Николай Саввич Тихонравов, нестарый еще мужчина, недавно избранный на этот высокий пост и посему не успевший нажить седых волос в угольно-черной шевелюре и густой бороде, и Иван Егорович Забелин.

— Коллеги, покорно прошу извинить меня, но я вынужден похитить у вас на время нашего дорогого Ивана Сергеевича, — сказал взволнованный чем-то Тихонравов и обратился к Тургеневу: — Иван Сергеевич, с вами хочет встретиться одна дама.

Заныл большой палец на левой ноге, верный барометр всяческих неприятностей. Почему-то вспомнилось другое неожиданное приглашение, сделанное прошедшим летом и тоже от имени дамы.

— Возможно, вы уже встречались с ней прошлым летом.

Тургенев не сразу сообразил, что это не отголосок его мыслей, а слова, произнесенные вслух Забелиным. Впрочем, вид положительного Забелина нисколько не успокоил Тургенева, но отказаться было неудобно, и он покорно пошел за ректором.

Дама была относительно молода, лет тридцати пяти, несколько лет надбавляло ей строгое, даже немного надменное выражение лица и отсутствие maquillage[10], а также излишне роскошное, старомодное, какое-то несуразное и неуместное одеяние — платье напоминало екатерининский роброн и своими пышными складками заполняло сиденье кушетки, плечи и грудь закрывала горностаевая мантилья, голова была покрыта отвергнутой высшим светом шалью, сквозь кружева которой просвечивали бриллиантовая диадема и тяжелые золотые серьги.

— Ваша светлость, позвольте представить вам Ивана Сергеевича Тургенева, великого русского писателя, — сказал с почтительным поклоном Забелин и, распрямившись, тожественно возвестил: — Великая княгиня Наталья Алексеевна Шибанская!

«Великая» вырвалось непроизвольно, как бы в противовес «великому» писателю. Дама протянула руку, Тургенев, склонившись, припал к ней. Рука была, опять же против обычая, без перчатки, сверх меры увешанная кольцами с разными драгоценными камнями, впрочем, рука была прекрасной формы, с длинными тонкими пальцами, не пухлой, но мягкой и гладкой.

— Польщен знакомством!

— И мы счастливы, в нашей семье вы любимый писатель, — голос княгини звучал искренне и без жеманства, когда Тургенев поднял голову, то увидел раскрывшееся, доброжелательное лицо, враз помолодевшее, — мой сын Василий, — взгляд княгини поплыл в сторону и вверх, по пути наполняясь любовью.

Рядом с княгиней, положив руку на спинку кушетки, в непринужденной, но отнюдь не развязной позе стоял долговязый коротко стриженый юноша в университетской тужурке. Нескладность фигуры и отсутствие даже намека на пушок над верхней губой выдавали его возраст, слишком юный для студенчества.

— Уже студент! — изумленно воскликнул Тургенев. — Никогда бы не предположил, глядя на вас, ваша светлость! И на каком факультете изволите обучаться, Василий Иванович? — спросил он, обращаясь к юноше.

— Слушаю курс юриспруденции и еще курс экономики, — ответил тот ломающимся голосом.

— Похвально! Намереваетесь в будущем служить?

— Служить?.. — юноша несколько оторопел. — Нет, служить не собираюсь. Для знаний.

— Еще более похвально! — воскликнул Тургенев и поспешил пояснить свою мысль. — Редкое для современных молодых умов стремление к знаниям, — и со вздохом, обращаясь к княгине, — вы счастливая мать! Я всегда мечтал о сыне, но у меня, увы, одни дочери.

— Зато, вероятно, это помогает вам глубже познавать тайны женского сердца, — с улыбкой сказала княгиня, — мы не смеем даже мечтать о дочери.

— Что так?

— В роду князей Шибанских рождаются только мальчики, последняя девочка была четыре поколения назад.

— Да-да, что-то припоминаю, она, если не ошибаюсь, вышла замуж за князя Долгорукого, — выстрелил наугад Тургенев и — попал.

— Князь Иван Дмитриевич тоже в Москве? — продолжил через некоторое время осторожные расспросы Тургенев.

— Князь в Петербурге, — ответила княгиня.

— Искренне жаль, но возможно, я застану его там, и мы продолжим нашу увлекательную беседу.

— Вы знакомы с князем? — в голосе княгини прозвучало едва заметное удивление.

— Имел счастье встретиться прошлым летом в имении графа Толстого.

— Странно, муж ничего не говорил об этом, — с некоторой растерянностью прошептала княгиня и тут же, спохватившись, уверенно и громко, — ах да, конечно, ведь это, наверно, была деловая встреча, а князь никогда не говорит дома о делах.

Княгиня поспешила перевести разговор на литературу. Но в ее голосе не было более искреннего интереса и непринужденной благожелательности, она задавала положенные вопросы о творческих планах, о состоянии современной русской литературы, о Париже, о французских литераторах, но точно такие же вопросы задавала бы и любая другая великосветская дама, даже и та, которая не прочитала ранее ни одной тургеневской строчки и, возможно, до встречи не подозревала о его существовании.

Некоторая растерянность и напряженность княгини передалась и Тургеневу, на протяжении всего последовавшего затем собрания Общества любителей русской словесности он был рассеян и задумчив, его терзали какие-то неясные, но мрачные предчувствия, которые выплеснулись в первой фразе его заключительной речи.

— Я отношу ваши похвалы более к моим намерениям, нежели к исполнению их…

Санкт-Петербург, 17 февраля 1879 года

— Никто не похвалит нас за намерения, только за исполнение!

— Правильно! Господа, кончаем говорильню! Пришла пора перейти от слов к делу!

— Если у старых пердунов не хватает сил и решимости противостоять революционерам, мы встанем на защиту династии и трона!

Сей великий шум производили трое молодых людей, чьего благоразумия хватило лишь на то, чтобы уединиться в отдельном кабинете императорского морского яхт-клуба на Большой Морской же улице. Одним из них был уже знакомый нам граф Павел Шувалов, компанию ему составляли князь Андрей Щербатов и князь Демидов-Сан-Донато. Они были молоды, но не настолько, чтобы питать свой патриотизм одним лишь юношеским энтузиазмом, аккуратно сложенная пирамидка из четырех пробок от шампанского указывала на источник вдохновения, впрочем, только двоих из присутствовавших, потому что Демидов предпочитал опийную настойку. Они были еще молоды, но уже успели познать, что есть неудовлетворенное честолюбие. Они еще не успели повзрослеть, чтобы терпеливо ждать будущего царствования, когда при правлении их ровесника Александра Александровича придет, наконец, и их час. Но они были уже достаточно опытны для того, чтобы прикрывать свое честолюбие и свои частные устремления флером высоких слов. При этом недостаточно проницательны, чтобы понять, что их поступками управляют другие, более умелые и дальновидные люди.

Они были искренне уверены, что именно им пришла в голову идея создать из молодых людей, принадлежащих к высшему свету, некое тайное общество, вернее, тайный орден (орден лучше, чем общество), который бы встал на защиту династии и трона, а в конце концов того самого высшего света, от усиливающегося натиска революционеров. Идея возникла еще за год до этого, после суда над Верой Засулич, публично стрелявшей в столичного градоначальника генерала Трепова. Точнее говоря, после того, как суд присяжных оправдал террористку.

Весь год прошел в разговорах о том, что этому, едва народившему, но уже насквозь прогнившему суду надо противопоставить другой суд, скорый и правый. Явному террору революционеров надо противопоставить свой террор, тайный, но еще более беспощадный. Силу может сломить только сила. Державе нужна крепкая рука, которой нет у быстро дряхлеющего императора Александра Второго, крепкая рука, на которую обопрется будущий император Александр Третий, их крепкие руки.

Они, конечно, не собирались следить за революционерами, это дело Третьего отделения, не собирались они и вешать их и тем более кидать в них бомбы, они намеревались убивать их беспощадно, но благородно, на дуэли. Эта посылка сильно затруднила составление списка жертв. Безоговорочно первое место в нем принадлежало князю Кропоткину, все же князь и человек чести. Второе после долгих споров было отдано Анри Рошфору, французскому социалисту, который, конечно, не представлял непосредственной опасности русскому самодержавию, но был графом, так по крайней мере казалось заговорщикам, основывавшим свой вывод более на известном произведении господина Дюма. Что делать с прочими террористами, людьми подлого происхождения, не имеющими понятия о чести, было не понятно.

Это было единственным предметом споров единомышленников. Решительные фразы, подобные приведенным выше, звучали уже не раз, где бы судьба ни сводила старых друзей, в Каннах, в Эмсе или вот как сейчас, в императорском яхт-клубе в Петербурге. Но только сегодня их решимость дозрела до действия. Они и шли теперь от действия, постановив, что грядущая годовщина восшествия на престол императора Александра Второго должна быть ознаменована громогласным актом. Дело стало за жертвой. Так ни до чего и не договорившись, они установили собраться следующим, последним вечером и тогда уж все решить окончательно.

Граф Шувалов эту свою решимость донес, не расплескав, до своего патрона, великого князя Владимира Александровича, князь Демидов-Сан-Донато до своей молодой супруги, у князя Щербатова самым близким существом был его дог, Винер, который внимательно выслушал излияния хозяина и недвусмысленно одобрил его планы громким энергичным лаем.

* * *

Тем же вечером и поблизости от яхт-клуба, в особняке на Английской набережной состоялся еще один важный разговор.

Хозяйка дома княгиня Долгорукая вплотную подошла к той опасной черте, за которой женщины все чаще начинают обращать свои мысли к Богу. По русским меркам для женщины, не истощенной частыми родами, всего-то пятью, тридцать восемь лет не возраст, но княгиня была итальянкой и принадлежала к знаменитому неаполитанскому роду де Черче-Маджиоре. У неаполитанок своя черта, свой Бог и свои посредники для общения с Ним. Поэтому присутствие в будуаре княгини патера Збигнева Ловицкого было не только не удивительным, но вполне естественным, желанным и необходимым.

Полгода, прошедшие с момента первого мимолетного появления иезуита на авансцене русской истории, представленной тогда перроном берлинского вокзала, прошли для Ловицкого в неустанных трудах. Действуя иногда открыто, но чаще тайно, не гнушаясь ничем для достижения своей цели, он плел сеть злокозненных интриг, ревностно продолжая многовековое дело своих предшественников.

(«Стоп! — сказал себе в этот момент Северин. — Эта песня нам знакома!» Он быстро пролистал несколько страниц. Так и есть, длиннейший экскурс в историю ордена иезуитов и его деятельности на территории Российской империи. Как и следовало ожидать, все беды России были от происков иезуитов, точнее говоря, от Романовых и от иезуитов, но так как Романовы с несомненностью являлись ставленниками иезуитов и все их ближайшие вельможи были тайными иезуитами или их агентами, то все опять сводилось к ним.

У каждого времени свои пугала, но перечень обвинений остается неизменным с точностью до запятой. Все их Северин уже неоднократно слышал, но применительно к другой группе всемирных заговорщиков, объединенных по строгому национальному принципу. Их же начали примерять к очередному врагу, накатывающему с юга на север и запад. Но автор повести, казалось, остался в далеких 70-х годах девятнадцатого века, когда главным врагом для вечно запаздывающей России представлялись иезуиты, евреи в подавляющей массе своей прозябали за чертой оседлости, а оплот мусульманства, самодовольная Оттоманская империя была повержена русским мечом. «Вроде бы умный человек, а тоже с тараканами в голове, — подумал Северин, — вот и отрицай после этого генетическую ненависть!» Неприкрытая, ничего вокруг не замечающая ненависть буквально кричала с каждой страницы. Наконец, Северин дошел до «тихого» листа и вновь принялся за чтение.)

— У вас теперь тихо, маркиза, — сказал Ловицкий по-итальянски, используя соответствующий, привычный собеседнице титул, — ваша беспокойная невестка покинула вас.

— Не могу сказать, чтобы она очень обременяла нас своим присутствием, разве что в те дни, когда ее посещал государь, а это было, увы, слишком часто. Гораздо больше неприятностей доставляла нам вся эта шумиха вокруг этого недостойного романа. Мишель очень переживал из-за своего двусмысленного положения, я же просто физически ощущала, как меня окатывают грязные брызги от волн ненависти, которые обрушивает высший свет на княжну. Я выхожу едва ли не сводней, я, которая двенадцать лет назад буквально силой увезла княжну в Неаполь, чтобы в корне пресечь едва начавшуюся связь! Временами я не могла перебороть в душе недобрых чувств к княжне, но сейчас я ее жалею. Ее жизнь во дворце — это хуже, чем в тюрьме! Даже здесь, у нас, ее рисковали навещать очень немногие, во дворце же она вынуждена делить досуг с этой авантюристкой Шебеко! Надеюсь, сейчас бедняжечке будет немного веселее.

— Да?.. — осторожно подтолкнул Ловицкий умолкнувшую княгиню.

— Из деревни приехал этот ее давний родственник, к которому она очень привязана. Он равнодушен к мнению света и будет, несомненно, целыми днями просиживать в апартаментах княжны.

— Припоминаю, вы что-то рассказывали о нем. Как же его звали? Нет-нет, не подсказывайте, я непременно должен вспомнить сам. Князь… Князь… Князь Шибанский!

Ловицкий немного переигрывал, достаточно было одного задумчивого повтора. Возможно, он тренировался на будущее, ведь разбуди его посреди ночи и потребуй назвать первую пришедшую в голову фамилию, он незамедлительно выдаст — Шибанский. Потому что именно князь Шибанский был предметом его каждодневных забот в течение прошедшего полугода, и скудость собранной им информации лишь подстегивала его рвение и пробуждала все больший интерес.

Санкт-Петербург, 18 февраля 1879 года

В чем преуспел патер Ловицкий в Петербурге, так это в приобретении духовных дочерей. С одной из них, княгиней Демидовой-Сан-Донато, он встретился на следующее утро, настолько рано, насколько позволяли приличия, после полудня. Княгиня Сан-Донато (так правильнее, потому что первая половина фамилии имела подлое происхождение) именовалась Верой Кирилловной, она была молода и еще не разменяла первый год своего замужества, к католицизму же она обратилась, не обращаясь, впрочем, в него, следуя моде и разочаровавшись в спиритизме.

Проблема, волновавшая ее в то утро, имела самую что ни есть низменную причину — деньги. Она и сама не заметила, как припорхала к своей опасной черте, и ненароком, «средь шумного бала, случайно» заглянула за нее и ужаснулась виду пропасти, глубже которой нет на всем белом свете, пропасти финансовой, пропасти разорения. Себя ей не в чем было укорить, все ее траты были обоснованы и жизненно необходимы, ничего из дома, все в дом, драгоценности, платья, новая обстановка, рысаки. Во всем виновата была несчастная страсть ее мужа к игре и его гусарская манера гнуть пароли, укрепляя опием решимость рано или поздно сорвать банк. На том злосчастном бале княгиня случайно услышала, какую сумму должен ее муж, более полумиллиона, а также то, что кто-то скупает его векселя, чтобы предъявить их к взысканию. И зачем она, невзирая на дурное предчувствие, поехала на тот бал!

Спасибо патеру, успокоил, уверил, что все в руках Господа, пообещал навести справки, уладить, если удастся, дело полюбовно. Снял камень с души, и освобожденная душа княгини с готовностью открыла все свои тайники спасителю. Наибольший интерес у Ловицкого вызвал рассказ княгини о вчерашнем заседании в яхт-клубе. Затея молодых шалопаев открывала перед иезуитом новые, неожиданные возможности, которые следовало тщательно обдумать. Он поспешил откланяться, заверив княгиню, что незамедлительно приступит к выяснению имени тайного недоброжелателя Демидовых.

Выяснять ничего не требовалось, векселя князя Демидова скупал через посредников сам Ловицкий, точнее говоря, купил он пока только несколько, не самых крупных, остальное доделала молва и слухи, им же самим пущенные. Князь Демидов нисколько не интересовал иезуита, предметом его забот, как мы знаем, был князь Шибанский. Он нес угрозу католической вере, Польше, Европе, всему западному миру, его необходимо было остановить любыми средствами. Собственно, остановить его можно было, только устранив, любые средства относились к устранению.

Ловицкий разработал несколько планов устранения (слова «убийство» он избегал, дабы не прогневить Господа нарушением Его заповеди), в одном из них роль дубинки отводилась князю Демидову. У этих русских варваров сохранялся варварский же обычай драться на дуэлях всерьез и не уклоняться от вызова, финансовые неурядицы вкупе со слухом о том, что именно князь Шибанский тайно скупает векселя, подкрепленные дозой высококачественного опиума, должны были разжечь бретерский пыл Демидова. Единственной задачей Демидова было поставить князя Шибанского к барьеру, а дальше — дальше были варианты, разные, но равно надежные.

Главным недостатком этого плана было то, что его невозможно было осуществить в имениях князя Шибанского, где он пребывал большую часть времени. Поэтому иезуит так обрадовался известию о приезде князя в Петербург и о его предполагаемых визитах в Зимний дворец, где всегда можно найти повод и случай к столкновению. Впрочем, был в этом плане еще один маленький изъян, который отбрасывал его на четвертое или пятое место в росписи Ловицкого. Камень преткновения лежал опять же в варварских обычаях этих русских, в их варварском представлении о чести. Князь Демидов, будучи не профессиональным бретером, а бретером по складу характера, не мог вызвать на дуэль из-за денег. Пусть и князишка-то он бумажный — тем более! Никакие казуистические построения просвещенного западного ума тут не работают, он знает в глубине души, что первопричина в деньгах, значит, все, не моги, и говорить не о чем! Одно слово — варвары!

И тут Господь в неизменной милости своей подарил своему возлюбленному сыну-иезуиту прекрасный шанс в виде заговора великосветских шалопаев. Эти русские за возвышенную идею не то что на дуэль вызовут, с голыми руками и распахнутой грудью на шляхетскую саблю пойдут! Тут им, дуракам, и конец придет!

Ловицкий поспешил обратно в особняк Демидовых, открыл княгине имя их тайного врага и живописал происки новоявленного приспешника Сатаны, который стремился уничтожить русскую державу, царствующий дом, русских дворян, не имевших пятисотлетних корней, лично княгиню Веру Кирилловну и, конечно, католическую веру, к которой он питает лютую ненависть. «Что же делать?» — воскликнула княгиня, испуганная и растерянная. Добрый патер научил.

* * *

Князь Демидов-Сан-Донато обладал счастливым характером, отзывчивый к бедам друзей, он не помнил о собственных неприятностях. Промаявшись весь день в безуспешных попытках разжиться тысчонкой-другой и разжалобить самих требовательных кредиторов, он стряхнул эти заботы, как снег с шинели, при входе в яхт-клуб и весь отдался благородному делу спасения Отечества. Ораторствовал, как водится, Пашка Шувалов.

— Вчерашней ночью я имел долгую беседу за бутылкой «Клико» с Володей, — сказал он и многозначительно замолчал.

Аудитория невольно подтянулась. Володя, конечно, старинный друг, но в то же время и великий князь. Все сказанное затем Шуваловым воспринималось как едва ли не выражение монаршей воли, хотя лишь в малой степени соответствовало тому, что происходило накануне. Но, право, не мог же Шувалов чистосердечно признаться, что их затею великий князь высмеял.

— Оставьте это дело жандармам и палачам, — сказал он, — благородные люди такими делами не занимаются, да у тех и получается лучше, — так, походя, дважды вытерев ноги о Шувалова, великий князь продолжил: — Террористы не страшны, то есть они, конечно, представляют угрозу для отца, для брата, для меня, наконец, но эта угроза личного характера, твердыню русского самодержавия они не могут ни поколебать, ни тем более взорвать. Не страшны нам и революционеры с их плебейскими партиями, если, конечно, мы сами, уподобляясь Европе, не разведем в стране всю эту либеральную гниль. В том-то и дело, Паша, что сокрушить самодержавную власть в России можем только мы сами, мы, носители этой власти, сидящие на троне и стоящие у трона. Если, увлекшись новомодными теориями, пойдем на уступки черни, если утратим волю к власти, если займемся мелкими внутренними дрязгами, забыв о главном. Или если сами же, из своей среды породим заговорщиков, которые из честолюбия или, что много хуже, из благих побуждений укрепить пирамиду власти, начнут ее расшатывать так, что в конце концов обрушат, похоронив под ее обломками и себя, и нас.

— Ишь, чего удумали — тайное общество для защиты императора и империи! Романтики захотелось?! Мальчишки! — Шувалов и чувствовал себя мальчишкой перед своим патроном-ровесником, но тут вдруг великий князь сменил гнев на милость и заговорил с ним задушевным голосом, как с давним и испытанным другом: — Нас, Паша, сейчас не террористы волнуют, а грядущие события в семье. Mama совсем слаба, петербургский климат убивает ее, а тут еще эта особа, которая поселилась в соседних комнатах! Что будет, если?.. Что будет потом, когда отец женится на этой особе?

— Его Императорское Величество не посмеет! — воскликнул Шувалов.

— Еще как посмеет! По себе, Паша, меряешь, а я по себе, так что — посмеет! И эта особа будет сидеть во главе нашего семейного стола. Это бы еще полбеды, но там же усядется и этот бастард Гога, и неизвестно, куда он пересядет со своего детского стульчика, как бы прямиком не на трон!

— Этого не может быть! — вновь воскликнул Шувалов.

— В России, Паша, все может быть, — сказал Владимир Александрович, как-то резко сникнув, — пора бы уж уразуметь.

— Но семья… — так же тихо сказал Шувалов, — семья не допустит.

— Не все так просто, — ответил Владимир Александрович, — к тому же есть еще одна семья… Монтекки и Капулетти в русском варианте и отец в роли Ромео — бред!

— А об этом князе, князе Шибанском, удалось что-нибудь узнать? — осторожно спросил Шувалов.

— Ты еще не забыл? Ну так забудь! — строго сказал Владимир Александрович и, помолчав, протянул: — Так-то вот, Паша, не там вы врагов ищете.

Последние слова и были тем единственным, что в неизменности донес Шувалов до своих слушателей из речи великого князя, все остальное было вольной вариацией на тему заговора в высшем обществе. Никаких других имен, кроме имени княжны Долгорукой, названо не было, но скорее показалось бы странным, если бы оно не было упомянуто, молва, как мы помним, приписывала княжне ту или иную степень участия во всех великосветских интригах.

Затем Шувалов замолчал и предоставил Щербатову и Демидову возможность самим попрактиковаться в поиске внутренних врагов. Список вышел внушительным, он действительно значительно превосходил численность всех возможных террористов и революционеров, включая порожденных воспаленным воображением жандармов, в него не попали разве что ближайшие друзья и родственники новоявленных защитников Отечества, но даже они не избегли подозрений, особенно великий князь Владимир Александрович и граф Петр Андреевич Шувалов. Шувалов-младший, никак не ожидавший такого результата внутреннего расследования, поразительно точного, поспешил объявить имя главного заговорщика.

— Князь Шибанский, — удивленно поднял брови Демидов, — а кто это такой?

— Да есть такой, богатый деревенский чудак, я с ним даже знаком, — с видимым безразличием сказал Щербатов и, глядя на изумленного Шувалова, продолжил более энергично, — да, знаком, у него имение рядом с нашим. Как водится, пограничные споры. Мне прошлым летом мой старик и говорит, съезди к князю, переговори, он, говорит, сейчас в имении, первый раз лет за десять, у этого князя, оказывается, еще какие-то имения имеются. Поехал, делать нечего. И что же! Мой старик с его управляющим с самой реформы по судам тягался, а я в пять минут договорился! — Щербатов замолчал, задумавшись, и вдруг встрепенулся, хлопнул рукой по подлокотнику кресла, громко крикнул с какой-то даже радостью.

— Слушай, Пашка, а ведь ты, наверно, прав! Как есть заговорщик! Это я с ним договорился в пять минут, а потом еще пять часов разговаривал. И как я теперь вижу, все это время он меня ловко, исподволь пытал, кто я есть, да с кем компанию вожу, да каких мыслей придерживаюсь. Все приговаривал задушевно, что мы с ним одного древнего корня, что нам, родам старобоярским, заодно держаться надо и не якшаться со всякими новыми русскими, которые вовсе и не русские, вроде… — он запнулся, — ну, это пустое. Мысли разные развивал, что в России изменить надобно да куда державе двигаться. Говорит, а сам в лицо мне неотрывно смотрит, чтобы, значит, реакцию мою видеть.

— Да что говорил-то?! — не стерпел Демидов.

— Ничего особенного, какую мысль ни возьми, выйдет не глупа, но и не так чтобы очень умна, а главное не нова. Но вот все вместе!.. И еще, конечно, тон. Такое и так позволительно говорить только государю императору, да еще … деревенским чудакам. А он не чудак, нет, не чудак, это я погорячился вначале. Оно не факт, что и заговорщик, но если заговорщик, то один из главнейших, если не самый главный. Силен!

— Тем лучше! — крикнул Шувалов, воодушевляясь. — Что может быть лучше сильного противника! Опять же князь! Это вам не разночинцам уши обрезать!

— Так-то оно так, но я все же сомневаюсь, — протянул Демидов.

— В чем? — воскликнули дружно Шувалов со Щербатовым.

— В том, что он есть тот, кто нам нужен, — ответил Демидов, — все это пока одни слова да предположения, вилами по воде писанные. Надобно познакомиться, поговорить, спросить напрямую. А без этого… Да и не можно вызвать на дуэль человека незнакомого! Это не по правилам.

— Да кто ж спорит?! — сказал Шувалов. — Конечно, встретиться, конечно, поговорить. Может быть, он, испугавшись, сам отступится.

— Этот — вряд ли, — поморщился Щербатов, — этот не испугается и не отступится, даже если отступаться будет не от чего.

— А как мы с ним встретимся, если он в имении своем сидит, да неизвестно в каком? — продолжал гнуть свое Демидов. — Положим, узнаем, но это ж сколько времени пройдет, а у нас срок, сами вчера установили.

— С этим нет проблем, не со сроком, со встречей, — сказал Щербатов, — князь в Петербурге, я вчера проезжал мимо его дома, помню, удивился: то целый год темный стоял, а тут вдруг окна засветились.

— А ты откуда знаешь, где князь живет? — подозрительно спросил Шувалов.

— Пашка, не уподобляйся … жандарму! — оборвал его Щербатов. — Теперь вот нарочно не скажу! Знаю — и все! Так я продолжу о князе. Непременно должен он быть на завтрашнем приеме во дворце…

— Должен, — согласились Шувалов с Демидовым.

— Там я его вам и укажу, — продолжил Щербатов, — там и поговорим, и все остальное сделаем, если потребуется.

— А коли не будет, так мы его дома навестим! — закончил Шувалов.

— По рукам! — возвестил Щербатов.

— По рукам! — сказал Демидов, но не преминул добавить: — Хотя я по-прежнему сомневаюсь.

Сомневался он недолго. Благоверная супруга Вера Кирилловна ждала его во всеоружии, не спеша отойти в царство Морфея. Она ловко и быстро перевела разговор на вечернюю встречу, и Демидов принялся охотно и подробно рассказывать, радуясь в душе, что от него не требуют отчета о дневных безуспешных мытарствах. Княгиня терпеливо слушала несколько сбивчивый рассказ мужа, выжидая удобного повода, чтобы выступить со своим планом, разработанным вместе с патером Ловицким.

Князь немало помог ей, упомянув фамилию Шибанского, и тут же был погребен под ворохом самых разнообразных сведений об этом «исчадии ада». Он поначалу подивился такой осведомленности супруги, но потом сообразил, что она до замужества была одной из любимых фрейлин императрицы Марии Александровны и, естественно, была посвящена во многие тайны императорской семьи, по крайней мере, ее женской половины. Все сказанное в дальнейшем Демидов воспринимал как прямой наказ императорской семьи, она как нельзя лучше подходила под определение «тех многих», кто вздохнет свободно, если князь Шибанский навсегда прекратит свою деятельность, равно как и под определение «могущественных сил», чья признательность освободителю не будет иметь границ.

Мимоходом завела княгиня речь и о запутанных денежных делах князя, проявляя и тут удивительную осведомленность. Князь напрягся, ожидая попреков и непременных слез, и принялся размышлять, какую линию поведения лучше выбрать, оправдываться или каяться. Вероятно, эти размышления не позволили ему заметить маленькую неувязку в рассказе княгини: с одной стороны, получалось, что во всех последних финансовых бедах Демидовых виноват князь Шибанский, с другой, признательность тех самых «могущественных сил» позволит разрешить все эти денежные неурядицы. Демидов уловил главное, то, что все как-то само собой уладится и что любимая женушка нисколько на него не сердится.

Будем справедливы, не деньги ожесточили сердце Демидова против князя Шибанского, он был искренен в своей внезапно разгоревшейся ненависти к врагу Отечества, он вообще был искренним человеком. Нет никого беспощадней и непреклонней, чем искренние люди.

Глава 19

Тайны византийского двора

Санкт-Петербург, 19 февраля 1879 года, 5 часов пополудни

Ангел заглянул в высокое окно, проник взглядом сквозь плотную штору, окинул взором просторную залу, умилился открывшейся идиллической картиной. В покойном кресле сидела довольно молодая красивая женщина, крупные волевые черты ее лица были смягчены ласковой улыбкой, простая домашняя прическа подчеркивала естественную красоту густых каштановых волос. На коленях женщины уютно устроилась шестилетняя девочка с открытым, милым, русским лицом, одетая в русское платье.

Чуть поодаль сидел в кресле крупный мужчина в расцвете сил и лет, в чертах его лица было какое-то неуловимое и в то же время несомненное сходство с лицом сидящей молодой женщины, так бывают похожи далекие родственники или счастливые супруги, прожившие вместе много лет. Одет мужчина был в невероятно старомодный кафтан, невозможность которого не искупал даже чрезвычайно богатый золототканый материал, казалось, что он извлечен из дедовского сундука и служит пристойной заменой домашнему халату, обычной одежде русских помещиков. Голову его покрывала небольшая круглая шапочка, осыпанная плотным слоем перламутровых горошин, не то бисером, не то жемчугом, издалека не разобрать, когда-то сей убор носил громкое название тафьи, теперь же превратился в домашнюю ермолку.

Перед мужчиной стоял ладный мальчик лет семи-восьми, обряженный в черкеску, атласные шаровары и мягкие козловые сапожки, и что-то бойко говорил, показывая указкой на висевшую на специальной вешалке карту мира. Вдруг мальчик остановился и прислушался. Привлекший его внимание тихий шелест походил на звук подъезжающей коляски на резиновом ходу.

Почти сразу раздался резкий скрип, распахнулась невысокая узкая дверь, и в залу, чуть пригнув голову, вошел немолодой мужчина, одетый в парадный полковничий мундир — двубортный темно-зеленый полукафтан с красной выпушкой по обоим бортам до нижнего края свисающих сзади пол и по краям карманных клапанов, стоячий воротник и обшлага были красными с золотым шитьем, красными же были шаровары с золотым галуном на боковых швах, из-под шаровар выглядывали сапоги с короткими голенищами и прибивными шпорами, плоский живот охватывал шарф из серебряной тесьмы с тремя полосками из черного и оранжевого шелка. Лицо старого служаки было обветренным и загорелым от частого и долгого пребывания на открытом воздухе, впрочем, это было единственным свидетельством здоровья, загар не мог скрыть дряблости кожи, глаза смотрели устало и от внутреннего напряжения заметно выдавались наружу, поредевшие, коротко стриженные волосы с глубокими залысинами открывали высокий лоб со сбегавшими волнами морщинами.

— Папа приехал! — радостно крикнул мальчик и бросился в объятия к мужчине.

Тот без видимых усилий подхватил его на руки, поцеловал в обе щеки, потом подошел к молодой женщине, наклонившись, поцеловал ее в лоб, ласково потрепал рукой голову девочки.

— Устал, дорогой? — заботливым голосом спросила женщина. — Тяжелый день?

— Ты знаешь, дорогая Катенька, нет ничего утомительнее праздников, — ответил мужчина, — едва вырвался к вам на часок.

Он с видимым сожалением отошел от жены и дочурки и направился к второму мужчине, поднявшемуся с кресла при его приближении.

— Счастлив вновь видеть вас, Иван Дмитриевич! — воскликнул хозяин дома, протягивая руку для пожатия. — Что-то вы нас совсем забыли!

— Дела, Александр Николаевич, дела! Тоже насилу вырвался!

— Саша, дядюшка сейчас экзаменовал Гого по истории и географии, а мы с Оленькой слушали и восхищались! — раздался радостный голос женщины.

— И каковы успехи нашего юного студиоза? — с искренним интересом спросил Александр Николаевич.

— Изрядно! — коротко ответил Иван Дмитриевич. По тому, как радостно зарделся мальчик, стало понятно, сколь высоко ценилась такая оценка. — А вот по верховой езде — посредственно! Надо больше практиковаться, Юрий! — мужчина уравновесил строгость тона ласковым похлопыванием по плечу мальчика и вновь обратился к его отцу. — Мы позволили себе совершить сегодня небольшую конную прогулку. Надеюсь, вы не в претензии.

— Ни в коем случае! Большое вам спасибо! Гого засиделся дома. Скорее бы лето, верно, Гого? — и, повернувшись к жене: — Дорогая, распорядись, пожалуйста, насчет чая.

— Немедленно распоряжусь! Дети, пойдемте со мной, папе надо поговорить с Иваном Дмитриевичем.

В который раз умилившись, ангел отлетел и вскоре погрузился в дрему на своем обычном месте, на вершине Александрийского столпа. Зала, в которую он проникал своим взором, находилась прямо против него, в Зимнем дворце. Шелестела новомодная подъемная машина. Старый служака-полковник был императором российским Александром II, молодая счастливая женщина — княжной Екатериной Долгорукой, дети и были детьми, их детьми, в роли дядюшки выступал князь Шибанский.

* * *

— Разумно ли вам появляться на публике? — спросил Александр, когда мужчины уселись в кресла у небольшого чайного столика.

— К счастью, я неизвестен широкой публике, — ответил князь Шибанский.

— Опасность представляют те немногие, которые знают.

— Волков бояться — в лес не ходить, — сказал князь и чуть погодя добавил, — все в руке Божьей.

— Только на Господа уповаю! — воскликнул Александр и зримо представил себе, как рука Господа отводит пули, летевшие в него здесь, в Петербурге, и в Париже. — Но разумная предосторожность не помешает.

— Прекрасно понимаю причину вашего беспокойства и спешу успокоить — мы с Юрием отнюдь не в Летнем саду на глазах у публики прогуливались. Мы отправились в карете в Троице-Сергиеву Приморскую пустынь, я там держу своих лошадей, и около полутора часов скакали по монастырским землям под бдительным присмотром монахов. Но со своей стороны тоже не могу не напомнить вам о разумной предосторожности. Я был очень удивлен, узнав, что вы перевели княжну с детьми во дворец. Яд ненависти способен проникать сквозь стены! Не говоря уж о других…

— Я не могу обходиться без княжны! — воскликнул Александр. — Я должен постоянно ощущать ее присутствие рядом!

— Прекрасно понимаю, — повторил князь.

Мужчины на некоторые время прервали разговор, давая возможность камер-лакею накрыть стол и разлить чай. Александр увидел книгу в зеленом сафьяновом переплете, которую, вероятно, читала княжна. Судя по переплету, книга была из его личной библиотеки. Александр терпеть не мог читать напечатанный текст, поэтому, прослышав о каком-нибудь новом или неизвестном ему литературном произведении, он приказывал писарям переписать его, так пополнялась его личная библиотека. Не все из этих книг он дочитывал до конца, но пролистывал, останавливаясь на привлекшихся его внимание страницах, все. Так он стал абсолютным рекордсменом среди всех государственных деятелей прошлого, настоящего и будущего, невозможно представить себе другого человека такого уровня, который бы просмотрел все книги в своей библиотеке.

Александр взял книгу в руки — Тургенев, «Дым». Он недовольно скривился. Не то чтобы он не любил писателя Тургенева, скорее наоборот, но этот роман… Князь Шибанский заметил тень неудовольствия на лице императора и правильно его понял — в романе в качестве одной из главных героинь была выведена бывшая любовница Александра, выведена не плохо, но все же… Есть темы, которых не касаются порядочные люди, порядочные писатели и даже уважающие себя журналисты.

— Мне все чаще кажется, что на всем свете меня понимает только Катя, — горячо заговорил Александр, когда они вновь остались одни, — она одна и еще — вы. Я ощущаю себя медведем в берлоге, которого обложили охотники, встали кругами, террористы, общество, семья, Европа. Уйду от одних, другие встретят пулями и рогатинами. Раньше между собой грызлись, а я стоял над схваткой, теперь все против меня объединились. А все эта война, будь она неладна! — горячность перешла в раздражение. — Уж более полугода прошло с этого злосчастного Берлинского конгресса, а все успокоиться не могут! Я не хотел этой войны — вы меня вынудили! Пусть не только вы один! И вот теперь они обвиняют меня во всем — в очередном унижении России, в развале армии, в расстройстве финансов, в том, что хиреет торговля и топчется на месте промышленность!

Еще немного и раздражение грозило перерасти в ярость, неконтролируемые приступы которой иногда накатывали на государя. Александр и боялся их, и стыдился, поэтому, почувствовав вовремя поднимающуюся волну гнева и сумев усилием воли укротить ее, он не только сразу успокоился, но даже пришел в доброе расположение духа.

— Такие вот дела! — сказал он, по-стариковски разводя руками.

— Куда ни кинь — всюду клин! — подхватил Шибанский, почувствовав перемену настроения собеседника. — Но мне кажется, что вы излишне драматизируете ситуацию. Война была необходима, протянув руку помощи братьям, вы пробудили самосознание и сплотили славянскую нацию, великую нацию! Вы выиграли эту войну! Кто бы и что бы там ни говорил! Вы совершили то, что не удавалось ни одному из ваших предшественников, что, несмотря на многовековые усилия, не удавалось заносчивой Европе, — вы сокрушили Оттоманскую империю и дошли до Царьграда! Берлинский конгресс — лишь досадный эпизод, лебединая песня агонизирующей Европы! Они и сами это понимают, поэтому, невзирая на внутренние противоречия, сбились в стаю, ополчились сообща на Россию. Последний раз ополчились! Через десять лет ни одна пушка в Европе не посмеет выстрелить без нашего разрешения, и все это будет достигнуто без всяких войн, они увидели нашу силу и они смирятся перед этой силой.

— Кто сказал, что русская армия развалена? Она была ничуть не менее развалена, когда залихватски била высокоорганизованного короля Фридриха и вступала в Берлин, когда щелкала, как семечки, французских генералов в Северной Италии и прорывалась через Альпы, когда гнала Наполеона, как зайца, до Парижа. Сейчас вы осуществляете необходимую реформу армии, и война лишь выявила некоторые недоработки. А сколько вы приобрели! Карс дал вам Лорис-Меликова, Плевна — Скобелева, первого уподоблю Кутузову, второго Суворову. Доверьте им руководство армией, и через десять лет один омоет сапоги в Индийском океане, а другой добьет Европу. То же и во внутренних делах. Торговля не хиреет, промышленность если и топчется на месте, то как скакун на старте. В силу входит поколение, выросшее после крестьянской реформы, поколение не рабов, а свободных инициативных людей, они поднимут Россию. А дайте им еще немного свободы, и они вознесут Россию на недосягаемую высоту. Нас ждет великое десятилетие!

Князь, говоря это, уже не сидел в кресле, а энергично ходил по зале, подкрепляя свои слова взмахами мощного кулака. Александр на короткое время загорелся от его истовой убежденности. В отличие от гнева, который мог явиться непрошеным в любой момент и полыхнуть всесжигающим огнем, радость в последние годы приходилось возбуждать и старательно поддерживать ее хилый костерок. Вот и сейчас огонь быстро спал.

— Вашими бы устами да мед пить! — воскликнул Александр устало и, чуть позже, протянул раздумчиво: — Десять лет… Вы говорите о великом десятилетии, о славных свершениях, а я думаю только об одном — как мне прожить эти десять лет. Я не боюсь смерти, но мне необходимы эти десять лет, Гого еще так юн…

— Господь услышит наши мольбы и пошлет и вам, и державе эти десять лет, по прошествии которых вы со спокойной душой передадите и корону, и державу своему законному наследнику, истинно русскому царю Георгию Александровичу! — крикнул в возбуждении князь Шибанский.

Приоткрылась дверь, показалось встревоженное лицо княжны Долгорукой.

— Тише! Умоляю вас, тише! — испуганно сказала она. — Во дворце даже стены имеют уши!

— Разве что стены! Все готовятся к приему, все уши уже там, — Александр попытался пошутить и даже подкрепил шутку улыбкой, но и то и другое вышло натужным. — К сожалению, вынужден вас покинуть, Иван Дмитриевич. Вся наша императорская жизнь — сплошной протокол, и совсем немного дел, под протокол и для протокола.

Это был день большого двойного праздника, двадцать третья годовщина коронации, восемнадцатая — указа об освобождении крестьян.

— Надеюсь, девятнадцатое февраля третий раз войдет в историю вашего великого правления, и в день четвертьвекового юбилея вы подарите народу представительное собрание, — сказал князь Шибанский.

— Да, да, конечно, — ответил Александр несколько рассеянно, — кстати, я получил неожиданное подтверждение правильности вашей, — он тут же быстро поправился, — нашей линии. Цесаревич и его двор все круче забирают в ту же сторону, акцентированное православие, подчеркнутое отторжение Запада, славянофильская риторика, все эти … бороды, широкие шаровары. Иногда это выглядит смешным, иногда … тревожным.

— Это указывает лишь на то, что мы идет правильным путем, это линия не ваша, не наша с вами, не линия цесаревича, это — линия России!

— Да, да, конечно, — вновь рассеянно сказал Александр, — я убедительно прошу вас, великий князь, удвоить осторожность и не забывать об Аничковом дворце.

— Цесаревич Александр знает обо мне? — напрямую спросил Шибанский.

— Я был вынужден рассказать ему обо всем. Это мой долг императора. Наследник престола должен знать обо всем, что творится в державе, которую он когда-нибудь получит в управление из рук Господа. Так и мой отец передавал мне все тайное знание, все тайны взаимоотношений и вековых договоренностей с иностранными монархами, все тайны нашей собственной истории, вот и о вашем роде я впервые услышал от него. Я был обязан все рассказать Александру, — виновато повторил император, — он законный наследник, пока… А сейчас прошу меня извинить… Буду счастлив вновь видеть вас… — он поспешно скрылся за дверью подъемной машины.

* * *

В тот день у апартаментов княжны Долгорукой дежурил флигель-адъютант Николай Голицын, доверенное лицо императора, княжны, но в первую очередь — князя Шибанского. Он проводил князя вниз по потайной лестнице, отомкнул низенькую дверь, осторожно выглянул наружу, потом уступил дорогу князю: «Все спокойно, государь!» Согнувшись почти вдвое, Шибанский нырнул в проем двери и ступил на Дворцовую площадь. Услышав скрежет ключа за спиной, он похлопал себя по внутреннему карману шубы — запасной ключ, врученный ему княжной, был на месте.

Он огляделся. Павшая на город мгла лишь подчеркивалась сверкающими огнями средней, парадной части дворца, вдоль всего фасада в два ряда стояли кареты съехавшихся на императорский прием сановников и гостей, кучера, отбросив обычную чопорность, стояли кружками и, согревая себя ударами рук в огромных рукавицах, обсуждали лошадей и хозяев. На князя, стоявшего в глубокой тени, никто не обратил никакого внимания.

«Охрана дворца никуда не годится, — подумал князь, — сколько таких неприметных дверец, сколько ключей от них находится неведомо в чьих карманах. Да и зачем дверцы, если любой, надув щеки, может пройти через парадный подъезд. Охрана, полагаясь на зрительную память и опыт, не смеет спрашивать пропуск даже у неизвестных и подозрительных, опасаясь нарваться на сердитого начальника. Да что пройти, пронести можно что угодно, не то страшно, что тащат наружу, а то, что могут пронести внутрь. Вот рассказывают, что где-то на необъятном дворцовом чердаке живет корова, которую держит один из служителей, любитель свежего молочка. Ладно бы свинья, поросенка, в конце концов, можно пронести под шубой, но теленка! Динамита, чтобы взорвать дворец, надо много меньше теленка, н-да».

Князь огляделся еще раз, теперь нетерпеливо. Не сразу сообразил, что карета не подъедет, он же сам так приказал. Конечно, богато одетый человек, идущий пешком по Дворцовой площади, привлекает всеобщее внимание, но еще больший интерес может вызвать у немногих знающих карета князя Шибанского, стоящая несколько часов у царского дворца.

Князь миновал ряд карет и, не задумываясь, ступил на полосу торцевой мостовой, которая всегда пребывала пустой в ожидании проезда государя. По ней даже идти было приятно, мягко, ровно, не то что по бугристым камням. Инвалид, стоявший на часах у Александрийского столпа, подтянулся и отдал ему честь — Бог весть, что он подумал, завидев высокого важного мужчину, печатавшего шаг на государевой тропе. Тот отсалютовал ему каким-то странным, неуставным движением.

«Старик как-то резко сдал, а ведь только-только разменял седьмой десяток, — думал Шибанский. — Странно, все Романовы отличаются крепким сложением и отменным здоровьем, а живут недолго. Впрочем, мужчины в нашем роду еще крепче, а живут еще меньше, так получается, — он поспешил отбросить неприятную мысль, — что ж, будем надеяться, что требуемый десяток лет он проскрипит. Хуже другое — какая-то моральная усталость, апатия, потеря воли, концентрации. Ишь, назвал меня великим князем, раньше он так не оговаривался. Теперь полночи спать не будет! Тоже что ли обмолвиться один раз ненароком при следующей встрече, назвать его вашим величеством? Нет, это будет слишком! Я и так сегодня изрядно поработал, поднимая ему настроение. Вот только надолго ли хватит? Может быть, и хорошо, что Катя переехала во дворец, старик без поддержки совсем скиснет».

Князь Шибанский не испытывал по отношению к императору Александру теплых чувств, но и ненависти не питал, что с учетом многовековой распри их родов было почти равносильно признанию в любви. «Ничего личного!» — этой мыслью князь начинал медитации перед принятием важных решений и перед встречами с Александром. Ненависть хороша в бою, но плохо, когда ненависть толкает на бой. Не в слепящей ли и застилающей разум ненависти причина их поражения во многих схватках с Романовыми, последовавших за потерей русского престола в Смутное время?

Лишь в конце восемнадцатого века, истощившись в борьбе, они были вынуждены заключить «вечный» мир с царствующей династией. По договору они имели право проживать на территории Московии, но не имели права служить, заниматься общественной деятельностью, занимать административные и выборные посты, от предводителя губернского дворянского собрания до председателя тьмутараканского общества любителей игры на флейте.

Несмотря на подписанный мирный договор, ни прадед, ни дед князя Ивана Дмитриевича не изжили ненависти в своей душе и продолжали встревать в любые заговоры, направленные против царской власти. «Мы должны скинуть Романовых с престола и повести Россию по новому пути!» — кричал как-то дед Иван Иванович перед тайным представительным собранием в Каменке. Под новым путем он понимал возвращение к старым русским ценностям и системе правления, бытовавшим до воцарения Романовых: возрождение Земских соборов и постоянно и реальной действующей государственной Думы (так присутствующие услышали выражение «боярская Дума при государе»), выборность царя, всемерное расширение прав земства («земщины»), освобождение крестьян, восстановление самостоятельности православной церкви во главе с патриархом. Все это прекрасно уживалось в концепции Ивана Ивановича с сохранением самодержавной царской власти, себя он почитал (имея, впрочем, на это достаточно веские основания) единственным законным и истинным Царем Всея Руси, выборность же царя начинал отсчитывать со своего преемника на престоле, которым должен быть стать его старший сын, Дмитрий Иванович.

Тот заговор тоже кончился неудачей. Из обширных материалов следствия имя князя Шибанского было тщательно вымарано, отчасти потому, что императору Николаю I не нужен был лишний скандал, в основном же оттого, что Иван Иванович тогда скоропостижно скончался, а его сын, вышеупомянутый Дмитрий Иванович был еще слишком юн, чтобы участвовать в заговорах.

Именно Дмитрию Ивановичу удалось если не изжить, то притушить в себе ненависть к Романовым и выработать новую тактику борьбы. Нет, он ни в коем случае не подвергал ревизии завещанный ему предками «путь», он просто переставил акценты или, если угодно, очередность целей. Предки говорили: «Это наш род создал великую Русь! Только мы знаем, что надо Руси! Только мы, вернувшись к власти, можем повести Русь по правильному пути!» В душе Дмитрия Ивановича род его и Русь были связаны столь же неразрывно, вот только Русь, Россию он поставил на первое место. «Мы знаем, что необходимо делать для счастья Руси, так сделаем это, пусть и руками Романовых!» — говорил он.

Родные и близкие Дмитрия Ивановича приняли новый курс далеко не сразу и смирились лишь после многочисленных клятв и уверений, что конечная цель остается неизменной. Были и упорствующие, друг детства князь Петр Долгорукий хлопнул дверью и уехал в Европу, полагая, без всяких на то оснований, что там кому-то интересна правда о России и что его голос оттуда лучше дойдет до слуха русского народа. Самым же непримиримым оппонентом Дмитрия Ивановича был … его собственный и единственный сын.

В Иване Дмитриевиче, казалось, возродились боевой дух и неистовство деда. В припадке юношеского максимализма он рвался в революцию, отвергая проповедуемую отцом эволюцию, наибольшее его отторжение и осуждение вызывал метод, принесший наилучшие результаты. Метод этот действительно может показаться предосудительным высокоморальным потомкам, людям будущего века, но в то время он был самым что ни есть обычным и если возбуждал какие-то негативные чувства, то лишь зависть.

Имя ему было — фаворитка. Княжна Долгорукая, но не Екатерина Михайловна, а ее дальняя родственница Александра Сергеевна, состояла при императоре Александре в годы, когда замышлялись и объявлялись основные реформы его царствования — освобождение крестьян, судебная реформа, расширение прав земств. Стоящий за ее спиной князь Шибанский оставался в тени, но о роли самой княжны в продвижении реформ общество было прекрасно осведомлено, именуя ее La Grande Mademoiselle — нечто среднее между неофициальным почетным титулом и сомнительного рода прозвищем. Именно она была выведена в романе Тургенева. Затем последовал резкий и неожиданный разрыв, княжна была выдана замуж за старого генерала Альбединского, богатое приданое невесты включало пост варшавского губернатора.

Князь Иван Дмитриевич Шибанский из-за тогдашних принципиальных расхождений с отцом не был осведомлен о деталях интриги и не знал точно ни обстоятельств появления княжны Долгорукой в окружении императора, ни истинных причин разрыва. Когда же в нем пробудился интерес к политической деятельности, справиться было не у кого — отец его скончался вскоре после описанных событий. Бремя верховной власти и высочайшей ответственности перед родом, неожиданно легшее на плечи молодого человека, весьма поспособствовало его быстрому взрослению. Вынужденный принять на себя управление обширным имениями, князь Иван Дмитриевич скоро обнаружил, что отец его занимался не только дворцовыми интригами, но и строительством нового-старого уклада русской жизни, пусть пока в пределах их имений. Продолжив дело отца, занимаясь практическими земными делами, князь Шибанский неожиданно для себя увлекся ими, что привело постепенно к пересмотру всех его жизненных установок. Вот только к дворцовым интригам он по-прежнему относился отрицательно. А интрига уже зародилась, она пока созревала, тихо тлела, готовая вот-вот полыхнуть пожаром.

Сравнительно долгая связь с княжной Александрой Долгорукой и опосредованное влияние князя Дмитрия Ивановича Шибанского не прошли для императора Александра бесследно. Никто никогда не узнает, как и когда запала ему в голову идея, определившая многие его поступки последних пятнадцати лет его царствования, но идея, несомненно, была и состояла она в прекращении давней распри между царственными русскими родами путем их кровного объединения.

Пространство для маневров у императора было очень узким. С одной стороны, род князей Шибанских был немногочислен и представлен исключительно мужчинами, родственные же связи их с другими русскими родами давно пресеклись или держались в тайне — Александру была доподлинно известна лишь связь с некоторыми ветвями Долгоруких. С другой стороны, он не мог женить старшего сына (младшие не рассматривались) на близкой родственнице Шибанских. Во-первых, для признания этого брака династическим требовалось объявить истинную родословную князей Шибанских, что по многим причинам было невозможно. Во-вторых, в жены наследнику русского престола была уже расписана датская принцесса Дагмара. Договоренность была нерушимой, когда старший сын Александра цесаревич Николай скончался, принцесса перешла по наследству к его брату и новому наследнику престола Александру Александровичу.

Пришлось императору взваливать всю тяжесть предприятия на свои плечи и обращать собственное внимание на старшую, хотя еще и малолетнюю, дочь князя Михаила Михайловича Долгорукого Екатерину. О серьезности намерений Александра свидетельствовали его слова, сказанные им после их первого любовного свидания: «Я не свободен сейчас. Но при первой возможности я женюсь на тебе. Отныне и навеки я считаю тебя своей женой пред Богом». Слова были немного кощунственными, ибо первой и единственной возможностью была смерть императрицы, но сказаны они были отнюдь не в любовной лихорадке — ветреного императора с того дня как подменили.

Ждать им пришлось долго, в описываемое время их связь продолжалась уже более тринадцати лет, но ведь и первого любовного свидания Александр, против обыкновения, добился отнюдь не быстро. Внимание, оказываемое императором воспитаннице Смольного института княжне Долгорукой, не прошло незамеченным для общества, но еще раньше о нем доложили князю Шибанскому. Тот, питая презрение к дворцовым и, особенно, альковным интригам, поспешил встретиться с шестнадцатилетней княжной и, пользуясь правом старшего родственника, предупредил ее о недостойных намерениях стареющего государя и предостерег от опрометчивых, необратимых, унижающих ее высокий титул поступков.

Чем настойчивее становился император, тем чаще приходилось князю Шибанскому встречаться с девушкой и укреплять разрушающийся редут. Чего он никак не мог ожидать, так это того, что «глупая девчонка» без памяти влюбится в пятидесятилетнего императора, впрочем, в этом князь нисколько не отличался от остального общества. Не мог он знать и другого результата их совместного с княжной упорства — двухлетняя осада настолько распалила Александра, что его головная страсть переросла в сердечную. Даже когда все произошло, князь Шибанский не успокоился, он требовал от княжны немедленно разорвать богопротивную связь, с этим же требованием он явился и к Александру, так они впервые сошлись лицом к лицу.

Их жесткое столкновение в тот вечер имело благотворные последствия, обычные для сшибок сильных мужчин, — они если не подружились, то внешне примирились. Чем дальше, тем с большим удовольствием и радушием встречал князя Александр, оказалось, что их взгляды во многом совпадают, особенно в том, что касалось величия державы и сущности царской власти. В конце жизни Александр говорил, что ни один человек в России не понимал его так, как князь Иван Дмитриевич Шибанский, какое-то подобие такого понимания он встречал у некоторых европейских монархов, но тем не хватало размаха. В свою очередь и князь Шибанский с годами попривык к Александру, спорил с ним как с равным и все реже находил в себе силы сопротивляться чарам легендарного романовского обаяния.

Известие о беременности княжны Долгорукой весьма раздосадовало князя Шибанского. Четыре года потребовалось ему, чтобы смириться с одним позором, а тут накатывал другой, много горший. Он даже отправился к Александру, чтобы попенять ему за несдержанность в страсти, неподобающую его возрасту и положению. Но все упреки вылетели из его головы, когда он увидел светящиеся от счастья глаза императора и услышал его лепет, удивительный для отца восьмерых, только законных, детей: «Я чувствую, это будет сын! Он будет настоящим русским…» Возможно, Александр не хотел сказать ничего большего, но князь Шибанский невольно продлил фразу: «…царем!» — и крепко задумался.

Как ему показалось, он впервые уловил потаенную мечту императора. Другая верная догадка касалась одной из главных причин отставки предыдущей княжны Долгорукой — у нее не могло быть детей. Убежденность князя Шибанского росла вместе с плодом в чреве княжны, не меньшую эволюцию претерпел весь строй его мыслей. Перед ним по-новому высветилась вся история последних веков. Триста лет назад, во времена Ивана IV Романовы притулились к их роду, так плотно переплелись с ним, что та ветвь, которая в конце концов утвердилась на царском троне, вполне могла рассматриваться как отросток их древа, хотя и не несла ни капли их крови. Запас жизненных сил Романовых оказался невелик, в Петре они полностью исчерпали себя, этот мощный фонтан все извергнул в мир, до капли, включая самые мутные и зловонные подонки, ничего не оставив своим прямым потомкам.

Засыхающее древо Романовых спаслось, привив себе иноземный черенок, который дал новую мощную ветвь. В сущности, царствующий в России дом был Романовыми только по имени. Князь Шибанский как-то подумал, что с большой долей вероятности собственно романовской крови в нем может быть больше, чем в императоре Александре, маленькая капелька против отсутствия таковой.

Так он изжил в себе ненависть к Романовым, эти Романовы ни в чем не были виноваты перед его родом. Вместе с тем он проник в тайну жизни царских родов, тайну их смены и так открыл тайну воскрешения (он бы мог сказать — секрет, код, кода, но по нелюбви к иноземным словам предпочитал русскую «тайну»). Воскрешение их рода как полновластных властителей России не могло быть достигнуто на пути насильственного ниспровержения Романовых, все предшествующие попытки такого рода были заранее обречены на неудачу, потому что противоречили тайному ходу истории, воскрешение было возможно только через привой к царственному древу.

Так рассуждал князь Иван Дмитриевич Шибанский. В ревизии целей рода он пошел даже дальше своего отца. При условии воцарения этого не рожденного еще мальчика он был готов отказаться от притязаний на престол, как собственных, так и своих прямых потомков, передать ему права верховной власти и укрепить его трон харизмой их рода. Все это было вилами по воде писано, главным тут было принципиальное решение, которое он принял в глубине души, оно определило все его дальнейшие действия.

При том чрезвычайно замкнутом образе жизни, которого придерживалась княжна Долгорукая, беременность удавалось скрыть до самого конца. Из соображений приличия княжна жила в особняке своего брата на Английской набережной, занимая нижний этаж, с отдельным входом, отдельными слугами, приставленными к ней князем Шибанским, и собственным экипажем. Это позволило ей при первых признаках приближающихся родовых схваток незаметно покинуть дом и перебраться в особняк князя Шибанского на Большой Конюшенной улице. Там утром следующего дня она разрешилась от бремени здоровым мальчиком. По древней русской великокняжеской традиции ему было дано тайное имя. Так как дело происходило 27 апреля, то выпало имя Иоанн, что князь Шибанский счел великим предзнаменованием. Объявленное имя было Георгий, это было решено заранее.

Рождение ребенка не хранили в тайне. Во-первых, только очень наивные люди могли надеяться сохранить что-либо в тайне в Петербурге. Во-вторых, это не соответствовало долгосрочным планам Александра и князя Шибанского. На третий день, нарочно в воскресенье, по столице прошелестел тщательно составленный слух, полный достоверных подробностей и важных деталей: при первых признаках приближающихся родовых схваток княжна Долгорукая, не предупредив ни свою невестку, ни даже горничную, одна направилась в карете в Зимний дворец, куда она вошла, по обыкновению, через низенькую дверь, открыв ее своим ключом; она прошла в бывший кабинет императора Николая I, место их обычных встреч с императором, где не было даже кровати; император, предупрежденный, немедленно спустился к ней; там же она и разрешилась от бремени в присутствии Александра, который взял сына на руки и нарек его Георгием.

Так была заложена основа легенды: будущий Царь Всея Руси не мог родиться нигде кроме царского дворца. Отсутствие младенца во дворце объяснялось следующим слухом: немедленно после рождения он был перевезен в дом генерал-адъютанта Александра Михайловича Рылеева, начальника личной охраны императора. Дом этот был выбран царственными заговорщиками по многим причинам. Во-первых, генерал Рылеев был беззаветно предан Александру, вдов и, по женоненавистничеству, не имел в доме женской прислуги, главного источника сплетен. Во-вторых, дом этот располагался в Мошковом переулке, неподалеку от Большой Конюшенной, где в особняке князя Шибанского и располагался на самом деле драгоценный младенец, вверенный заботам русской кормилицы. Так что княжне, навещавшей сына каждый день, не приходилось прибегать при этом к большим уловкам, все любопытствующие готовы были клятвенно подтвердить, что ее карета лишь проезжала по Большой Конюшенной улице, в Мошковом же переулке стояла по два-три часа. И, наконец, само расположение дома генерала Рылеева было чрезвычайно выгодно, находился он между Мойкой и длинными стенами императорских конюшен в безлюдном месте, немногих же любопытствующих отпугивали несшие у дома караул жандармы.

Через два года, уже после рождения дочери Ольги, Александр сделал следующий намеченный шаг, подписав высочайший указ следующего содержания: «Указ Правительствующему сенату. Малолетним Георгию Александровичу и Ольге Александровне Юрьевским даруем мы права, присущие дворянству, и возводим в княжеское достоинство с титулом „светлейший“. Александр». Указ был тайный, в том строго юридическом смысле, что не объявлялся открыто и доведен был до сведения общества не путем публикации в газетах, а проторенной тропой слухов. Его сопровождал слух разъясняющий: наименование Юрьевских дано в память о Юрии Долгоруком, легендарном основателе Москвы.

На самом деле, это наименование, равно как и имя юного цесаревича было дано в честь совсем другого Юрия, князя Юрия Васильевича, младшего брата царя Ивана IV. Так князь Шибанский воздавал должное человеку, затертому, оболганному и преждевременно похороненному официальной «романовской» историей, человеку, спасшему их род от окончательного уничтожения в Смутное время. За несколько лет до описываемых событий князь Шибанский обрел, как обретают мощи святого, рукопись князя Юрия, вдруг вынырнувшую из небытия, из старого хлама кремлевских хранилищ. В этой рукописи, сшитой в несколько тетрадей, князь Юрий описывал свою долгую восьмидесятипятилетнюю жизнь, все, что случилось на Руси и с Русью в те давние годы. Рукопись эта была занесена князем Шибанским в перечень важнейших реликвий их рода.

Впрочем, новая фамилия нисколько не взволновала общество. Другое дело — отчество. Величая их Александровичами, Александр официально признавал свое отцовство. Собственно, такое объявление и было главной целью указа. Именно так, абсолютно правильно, его понял искушенный в тонкостях высший свет. Томившееся доселе под спудом возмущение разразилось громкими протестующими криками, тон в слаженном хоре задавали князь Орлов-Давыдов, князь Паскевич с женой, урожденной графиней Воронцовой, князь Воронцов-Дашков с женой, урожденной графиней Шуваловой, вся, по определению князя Шибанского, новая, «романовская» знать. И мало кто заметил, что старая, опять же по представлению князя Шибанского, родовая знать хранила молчание, хотя в былые годы именно она всегда выступала оплотом нравственности и исконно русских добродетелей.

Но кое-кто заметил, были и такие, еще меньшие числом, которые, судя по всему, прозревали истинную суть происходившего, по крайней мере, в некоторых деталях. Недаром так переполошились члены императорской семьи, чувствуя угрозу им всем, исходящую от этого «выблядка», далеко не первого в богатой на адюльтеры истории их рода. Граф Петр Андреевич Шувалов, начальник Третьего отделения — тайной канцелярии и шеф жандармов, по самой должности своей осведомленный более других, твердо заявил в узком кругу особо доверенных лиц: «Я их сокрушу!»

Под ними подразумевались люди, стоящие за спиной княжны Долгорукой, а на то, что за ней непременно кто-то стоит, указывал весь богатый опыт графа Шувалова и других царедворцев. Но тот человек, который донес о словах графа императору, не разобрался в подтексте, он так понял, что они — это княжна Екатерина Долгорукая и новоявленный светлейший князь Георгий Александрович Юрьевский, но его-то, пеленочника, чего сокрушать? Вот он и подправил немного фразу Шувалова, выдав Александру такой вариант: «Я ее сокрушу, эту девчонку!» Впрочем, и этого хватило для того, чтобы граф Шувалов был спешно отправлен послом на Туманный Альбион, дальше, по его графскому титулу, было просто некуда.

Лишившись деятельного, информированного и обладавшего реальной властью вожака, оппозиция государю императору превратилась в истинную «оппозицию Его Императорского Величества». Обилие злоречивых разговоров искупалось отсутствием злокозненных дел. Казалось, что все отдались на волю Бога и случая, ожидая, чем дело разрешится, само собой. Все, включая самого государя императора и князя Шибанского. Ждали того самого случая, который позволит Александру исполнить давнее обещание, ждали, пока подрастет молодой князь Юрьевский, ждали того великого мига, когда по воле Господа на голову потомка русских великих князей ляжет корона Российской империи.

Все, что делалось, было лишь попыткой как-то заполнить дни и годы этого томительного ожидания и притушить чувство тревоги. А ждать предстояло еще по меньшей мере лет десять. «Как-то мы проживем эти десять лет, да и проживем ли?» — подумал князь Шибанский, отгоняя недоброе предчувствие. Он огляделся. Перед ним была широченный пролет Желтого моста, справа по набережной Мойки к нему приближалась карета. Слава Богу, эта была его карета.

Глава 20

Нечистая сила

Петербург, 19 февраля 1879 года, 9 часов пополудни

Вечер князь Шибанский провел за разбором бумаг и чтением многочисленных донесений его столичных агентов, которые, прослышав, наверно, о его приезде, вдруг развили необычайную активность, спеша напомнить о себе. Впрочем, в донесениях не было ничего существенного, достойного нашего упоминания, все сколько-нибудь важное сообщалось князю без промедления, где бы он ни находился. А вот что достойно отдельного подробного описания, так это кабинет князя…

(Северин быстро просмотрел три последующих листа. Совсем пропустить их он не мог, ведь это было описание места будущего преступления. Он и просматривал их как показания, автоматически отмечая расхождения с рассказом Путилина. Расхождения были. Например, Путилин особо отметил отсутствие картин и портретов на стенах, а в этой рукописи были упомянуты не только картины, но и имена художников — Поленов, Константин Маковский, Верещагин.

То же и о книгах. Нет, книги присутствовали и в большом количестве, но автор рукописи высказывался об этом собрании несколько пренебрежительно: это была лишь малая часть богатейшей библиотеки князя Шибанского, истинно редких и ценных книг в петербургском особняка князя не было, за исключением трех десятков фолиантов, которые князь привез с собой в отдельном сундуке, шкафы же были набиты преимущественно справочной, как ее называл сам князь, литературой, которую он всегда желал иметь под рукой на случай, если ему в его трудах потребуются какие-нибудь сведения. А так как круг интересов, забот и работ князя был чрезвычайно широк, то и справки ему требовались по самым разным предметам, отсюда обилие книг, так потрясшее неподготовленное воображение господина Путилина.

Была в рукописи еще одна важная деталь, отсутствовавшая у Путилина, впрочем, не по его вине. Речь идет о подушке, что лежала на большом глубоком кресле, в котором князь обычно располагался, когда читал что-нибудь «легкое», типа «Войны и мира» или «Идиота». Подушка была в меру мягкой, обтянутой плотным синим шелком, на котором были вышиты виды Московского Кремля.)

…Часы пробили три четверти. Князь Шибанский с некоторым удивлением воззрился на циферблат, как бы отказываясь верить слуху. Однако, действительно без четверти девять, заработался. Он стал поспешно убирать бумаги, одни в ящики стола, другие в стоящее рядом бюро. В глубине бюро сверкнул золотом старинный переплет нескольких тетрадей, князь убрал и их, в потайное место.

Раздался тихий стук в дверь и сразу же знакомая поступь старого верного стремянного Григория. В руках его был небольшой серебряный поднос, лежащий на нем трехвершковый прямоугольник почти сливался с ним цветом, так что черные буквы казались начертанными прямо на поверхности подноса. Князь взял визитную карточку, прочитал имя, досадливо поморщился, схватил перо, начертал на карточке два слова и положил ее обратно на поднос.

— Передай подателю и немедленно выпроводи, — приказал он, — сейчас прибудет посетитель, проводи ко мне и подай воду с постными хлебцами.

Прошло еще пять минут, и князь Шибанский, немного обеспокоенный возможностью встречи своих посетителей, жданного и нежданного, прошел в прихожую и даже выглянул на улицу в распахнутые перед ним Григорием двери. Пустынно и тихо, только слева доносится приближающийся топот копыт. Шестерня, привычно определил князь, вот и он! И тут же из мглы высунулись лошадиные головы, увенчанные пышными султанами. Так невольно получилось, что великий князь Иван Дмитриевич встретил на крыльце дворца своего подданного, пусть не самого ничтожного, сенатора и члена Государственного совета Константина Петровича Победоносцева.

Встреча вышла странной. Оба не сказали ни слова. Они прошли в кабинет, сели в уютные кресла возле небольшого столика, Григорий подал предписанное и удалился, тихо притворив за собой двери, а гость и хозяин так и продолжали молчать, внимательно разглядывая друг друга, как борцы, готовящиеся к схватке.

Победоносцев приехал из Зимнего дворца, вероятно, не дождавшись конца приема, и был посему обряжен в парадный мундир, покрытый золотым шитьем, из-под стоячего красного золототканого воротника как-то кокетливо выбивалась красная с желтой каймой лента, на которой висел красный крест ордена Святой Анны 2-й степени, огромная восьмиконечная звезда Станислава 1-й степени панцирем закрывала сердце. Все это парадное чиновное великолепие как-то плохо сочеталось с его носителем, не шло ему, не украшало его, вероятно, потому, что сам сенатор был к нему равнодушен.

Победоносцев был высок и против русской вельможной традиции худощав, его огромный череп не нуждался в волосах и не носил их, тонкое, казавшееся изможденным лицо было гладко выбрито, чахлые, едва заметные бакенбарды были единственной данью верноподданству, сухие губы плотно сжаты, густые брови нависали над пронзительными глазами, затеняя их, казалось, что небольшие очки редкой овальной формы в тонкой черепаховой оправе служили лишь дополнительным прикрытием всевидящему оку. Еще на этом гладком, туго обтянутом кожей черепе выделялись уши, неожиданно мясистые, крупные и заметно оттопыренные. При взгляде на эти уши князю Шибанскому невольно вспомнился Каренин, герой последнего романа графа Толстого, и, признаем, ассоциация была более чем уместной и обоснованной.

«Нет, какой же это Каренин? — поправил сам себя Шибанский. — У них только и общего, что немного оттопыренные уши. Каренин — чиновник до мозга костей. А этот больше похож на профессора, на немецкого профессора. Нет, не то! Он походит на … инквизитора, фанатично верующего инквизитора, который, впрочем, каждый день скрупулезно заносит в свой гроссбух число разоблаченных и сожженных еретиков. Не на простого инквизитора, на великого. Да, именно так!»

Еще одно немного удивило князя — румянец, горевший на щеках гостя. Победоносцев чахоткой не страдал, вина не пил, на свежем воздухе не прогуливался, в качестве единственного объяснения оставалось волнение, чрезвычайное волнение. Да и глаза горели лихорадочным огнем. И тут Победоносцев, наконец, заговорил, как бы в бреду, горячо, рвано, перескакивая с одного на другого и ежеминутно меняя настроение.

— Надеюсь, ты знаешь, кто я, — сказал он и, дождавшись легкого кивка князя, продолжил, — а я знаю, кто ты. Я имею в виду не только твое царское происхождение, но и то, другое, — он вновь замолчал, ожидая хоть какой-нибудь реакции и, возможно, втайне надеясь на удивление или отрицание, но на лице князя было написано лишь вежливое, немного безразличное внимание, — не хочешь отвечать, молчишь, — сказал со вздохом Победоносцев, — возможно, ты прав.

— Что ты можешь мне сказать? Что ты можешь мне сказать нового, того, что я не слышал? Ты и так уже сказал слишком много. И не для того я пришел к тебе, чтобы слушать тебя. Да ты, может быть, это знаешь. Я пришел, во-первых, для того, чтобы посмотреть на тебя. Надеюсь, ты простишь мне это любопытство, суетное, но отнюдь не досужее. Я слишком люблю Его, я каждый день читаю Его проповеди и беседы, которые Он вел с учениками, каждый раз находя что-то новое для себя, я беседую с Ним, я молюсь Ему, я прошу Его явиться мне и вразумить меня. Как мне кажется, Он приходит ко мне во сне, но образ Его туманен и расплывчат, я пробую представить Его себе и — не могу.

— Не мог, теперь могу. Как увидел тебя, так сразу понял — именно таким Он и был. Сильным, очень сильным… Так и должно было быть, проповедь смирения и милосердия, чтобы быть услышанной в то время, должна была исходить из уст очень сильного человека. Или Он этого не говорил? Или говорил мимоходом среди много другого? Что ж, я давно это подозревал. А увидев тебя, утвердился в этом. Ты гордый, очень гордый, вместе с каплей Его крови, ты несешь и каплю Его гордости, насколько же велика она была у Него!

— Гордыня, Его погубила гордыня! Он провозгласил цель — Царствие Небесное, он указал путь к нему, но не захотел повести людей за собой. Его не удовлетворяла роль пастыря, пастыря стада баранов. Он возжелал, чтобы люди сами, свободно и осознанно, выбрали возвещенный им путь, сами вступили на него и сами, без понуканий, превозмогая тернии, прошли его до конца. Могло ли такое быть? Нет, не могло, поэтому люди, к которым Он обращался со своей проповедью, не шли за Ним, а разбредались по домам своим, недоуменно качая головами. Но Он не хотел ничего видеть, Он в гордыне своей не хотел слушать ничьих советов, даже советов Отца Небесного, пославшего Его в мир.

— Он отверг хлеб, которым мог привязать к себе людей, Он отверг чудо, которым мог очаровать людей, Он отверг власть, которой мог заставить людей следовать за Ним. Он считал, что людям нужно только одно — свобода. «Хочу сделать вас свободными», — повторял Он раз за разом, и люди, собравшиеся, чтобы получить хлеб, узреть чудо или подчиниться приказу, снова разбредались по домам, недоуменно качая головами. Когда же им предоставили право выбора, они молчали в растерянности и, лишь расслышав понукающий подсказывающий шепот, закричали в восторге подчинения и единомыслия: «Распни его!»

— Потом пришли другие. Они были людьми, обыкновенными людьми, и они знали, что надо обыкновенным людям, они дали им иллюзию чуда, ибо сами не могли являть истинные чудеса, они дали их хлеб из рук своих, они, наконец, взяли власть. Умом я с ними, но сердцем я люблю Его, того, настоящего, сильного и гордого, потому что Ему были открыты пути Господни, Он знал путь к Царствию Небесному, потому что прав оказался Он, а не те, другие, ведающие лишь земные пути, не могущие привести на Небо, а рано или поздно приводящие к пропасти, — Победоносцев на время замолчал, а потом воскликнул с жаром: — Как же вы похожи на Него! Вы все, весь ваш род! Вы полагали, да и до сих пор полагаете, что только вам известен путь, вы вели державу и народ этим путем, полагаясь только на Его завет и на Его заступничество и говоря о какой-то свободе, которую никто не понимал. И так же, как Его, вас сгубила гордыня!

— Но поражение ничему вас не научило, вы упрямо идете своим путем. Да вы и не можете ничему научиться, учатся только люди, а вы… Вы просто правы, изначально и на веки веков, как и Он. Но в одном вы все же ошибаетесь. В гордыне своей вы и помыслить не можете, что людям тоже доступно прозрение путей Господа, что кто-то, после многих попыток, многих ошибок, может найти тот же путь, что дан вам как откровение. Я не буду оправдывать Романовых, они за два с половиной века много дров наломали, но признай, что тут есть и ваша вина, это вы своими беспрестанными угрозами и наскоками толкали их в объятия Европы, заставляли искать у Европы помощи и защиты.

— Но все же они нашли правильный путь, мы все его нашли. И вот уже двадцать лет, как курс корабля Империи Российской меняется! Согласен, что медленно, но — меняется! Да и как же быстро, это ведь не тройку в степи повернуть, такую махину великую надобно поперек ветра привычного поставить, ветер новый поймать и паруса им наполнить. Да и не можно быстро, так недолго и вовсе корабль опрокинуть. Но многое уже сделано, еще несколько лет и мы устремимся вперед так, что ничто нас не остановит, что никто нас не догонит.

— И тут опять появляешься ты! Зачем ты пришел?! Зачем же ты пришел мешать нам?! Что ты можешь сказать нового, того, что неизвестно нам, того, что еще не делается? Ничего! Я вернулся к тому, с чего начал. Так и должно было быть, потому что всего этого я тебе мог бы и не говорить, не должен был говорить. Я пришел к тебе только для того, чтобы сказать: уймись, не раскачивай корабль, не пытайся силой навязать нам нового капитана — видишь, и этот твой план мы знаем. Его мы не дадим тебе осуществить. У нас достаточно сил, чтобы остановить тебя. Все же остальное сделаем по слову твоему. Но сами сделаем, без тебя. Не мешай нам!

Во время этой долгой речи князю Шибанскому иногда казалось, что Победоносцев близок к помешательству, но последние фразы вроде бы опровергали это, угроза была конкретна и обоснована, это был не горячечный бред, а послание холодного расчетливого ума. После этого вельможе надлежало резко встать и, печатая шаг, покинуть кабинет. Но Победоносцев медлил, как будто чего-то ожидал от князя, знака или слова, когда же, наконец, встал, то принялся нерешительно топтаться на месте и вдруг сделал какое-то движение навстречу поднявшемуся вслед за ним князю.

Князь Шибанский в своей жизни много занимался и фехтованием, и разными видами рукопашного боя, так что, глядя на изготовившегося и тем более начавшего движение человека, он всегда знал, что тот собирается сделать. И лишь того движения Победоносцева ему не удалось разгадать, вероятно, потому, что тот сам не знал, что он собирается сделать: броситься князю в ноги, обнять его, прильнуть устами к устам или обрушить свои мощные кулаки на его голову. Это так и осталось тайной для них обоих, на полпути Победоносцев укротил свой порыв, резко повернулся и двинулся к дверям, вначале по-стариковски, не по возрасту, шаркая, а потом все более уверенно и четко ставя ногу.

Расслышав стук колес отъезжающей кареты, князь призвал Григория.

— Сейчас будет посетитель. Проводи, — коротко приказал он.

Не прошло и десяти минут, как раздался условный стук, дверь распахнулась, в проеме показался раздосадованный чем-то Григорий и открыл уже рот для доклада, тут из-за его спины выпорхнула миниатюрная женщина лет двадцати пяти и громко воскликнула:

— Я пришла, князь, чтобы вам сказать!..

«Сколько сил, чтобы так себя изуродовать, — подумал князь Шибанский, — эти кое-как стриженые волосы, эта деловая мина на лице, это нарочито бедное платье, да и не ходят так бедные девушки, всегда найдут, чем себя украсить. Ах, ее бы в хорошие руки, хотя бы моего цирюльника и портного, они бы вокруг этих лазоревых глаз, этой нежной кожи, этой точеной фигурки создали нечто поистине прекрасное и с гораздо меньшими усилиями».

— Добрый вечер, — сказал он и поднял глаза к Григорию, — подай барышне кофию и пирожных.

— Я не барышня! И пирожных я не желаю! — воскликнула женщина.

— Зачем же отказываться? — с улыбкой спросил князь Шибанский. — Не пирожные имею в виду, хотя они сказочно вкусны, вы не будете разочарованы. Но чем вам «барышня» не угодила? Такое милое трогательное слово, как нельзя лучше подходящее его носительницам, таким же милым и трогательным. Неужели вам больше нравится обращение «товарищ Софья» или «гражданка Перовская»? — и после короткой паузы: — Кстати, а что с вашим товарищем, с Николаем, с обладателем славной старорусской фамилии Морозовых? Надеюсь, у него все хорошо. Если не ошибаюсь, он намеревался посетить меня сегодня вечером…

— Вместо него пришла я!

— Вижу, — усмехнулся князь Шибанский, — что ж, отложим разговор с Морозовым до следующего раза. Очень интересный молодой человек! И интересующийся! Не только изготовлением бомб, революционной борьбой и тем, что вы называете текущим моментом, но и более важными вопросами, например, историей. Мы с ним об этом долго говорили. Николай обладает редким для современной молодежи свойством — умением слушать.

— В том-то и дело, что он вас только слушал, а я пришла сказать! — запальчиво крикнула Перовская.

Говорила она долго. О страданиях народа, о чаяниях народа, о борьбе революционеров за счастье народа. Князь Шибанский скучал, все это было ему хорошо известно, не то чтобы он слышал много подобных разглагольствований, но умному человеку и одного раза достаточно, чтобы понять порочность всех этих построений, базирующихся на ложной исходной посылке о сущности счастья народа. Вдруг он насторожился, в разделе «о трудностях, с которыми столкнулись революционеры в борьбе за счастье народа» прозвучала новая для революционеров мысль. Перовская заговорила о необходимости смены стратегии и тактики борьбы.

— Мы окончательно убедились в том, что старыми лозунгами и старыми методами невозможно поднять крестьян на революцию, — заявила она, — косная масса не доросла и не скоро дорастет до понимания наших высоких идеалов, она мыслит категориями доброго царя и высшей справедливости. Так дадим ей доброго царя! Мы знаем, кто вы, одно ваше имя всколыхнет Россию, мы поднимем восстание, и вы с нашей помощью в полгода овладеете страной, как ваш предок торжественно вступите в Москву на белом коне и займете место на троне предков. И за это вы осуществите нашу программу: дадите истинную свободу крестьянам, разделите между ними помещичьи земли, дадите народу правый суд, законодательное собрание, всеобщее избирательное право, гражданские свободы, свободу слова, совести и собраний, в общем, все-все-все. Я сказала! — выпалила она напоследок.

— У вас кофий остыл, — спокойно заметил князь Шибанский, — приказать подать горячий?

— Нет-нет, спасибо, — ответила в некотором замешательстве Перовская, но, видно, запал ее иссяк, она механически протянула руку, взяла чашку с кофе, потом пирожное и в одно мгновение его съела, — очень вкусное, — заметила она, — от Филиппова?

— Обижаете, Софья Львовна, — улыбнулся князь Шибанский, — цари Всея Руси не посылают в булочную за пирожными, у них для этого кухарки имеются. Что же касается вашего предложения, то, признаюсь, вы меня удивили. В первую очередь тем, что начали, наконец, осознавать, пусть и смутно, то, что нужно народу. Вы наговорили много лишнего, но несколько пунктов несомненно правильны: свобода, высшая справедливость и, конечно, добрый царь. Только в одном принципиальном моменте вы ошибаетесь и, боюсь, никогда не признаете своей ошибки — в том, что путь к этому лежит через революцию, а, вернее, через бунт. Вы не знаете русского народа, вы не знаете русской истории, вы даже русских писателей читаете невнимательно или не читаете вовсе, отдавая предпочтение европейским социалистам. Иначе бы вы знали, что страстно призываемый вами русский бунт ни к чему не может привести, он по верному замечанию великого провидца бессмыслен и беспощаден, следствием его может быть только разорение державы, обнищание народа и еще большее ограничение свободы.

— То, к чему вы стремитесь, вернее, то, что вы провозглашаете своей целью, будет даровано народу без всякого бунта и, уверяю вас, в самое ближайшее время, через десять-пятнадцать лет, хотя этот срок вам представляется, конечно, очень долгим, вы нетерпеливы, вы хотите все и сразу. А мы уже двадцать лет кропотливо работаем и проработаем еще пятнадцать, чтобы утвердить новые начала Российской империи, — князь воодушевился и говорил с все большим жаром, — и тут являетесь вы, с вашими смущающими народ речами, прокламациями, бомбами. Вы нам только мешаете! Уймитесь! Мы сделаем все, к чему вы призываете, но без вас! — тут князь осекся, хлопнул себя ладонью по лбу и рассмеялся.

Перовская недоуменно посмотрела на него, но князь все сильнее заходился в смехе, она встала в замешательстве, обиженно надулась, потом двинулась к дверям, приводя себя по дороге во все больше негодование, и в распахнутых дверях вдруг обернулась и закричала:

— Я еще вернусь! Не одна вернусь!

— Как вам будет угодно, голубушка, — ответил князь сквозь смех, — но сделайте милость, приходите с Николаем Александровичем, надеюсь, хоть он что-нибудь поймет!

Не прошло и двух минут после ухода Перовской, как на пороге кабинета возник Григорий и сумрачно доложил:

— Пожаловал господин Достоевский. Утверждает, что ему назначено.

— Проси, проси! — крикнул князь, все еще не отойдя от смеха.

Вошедший был удивительно похож на свои портреты, было что-то демоническое в его лице и особенно в глубоко запавших глазах, что сразу выделяло его из толпы, что привлекало многих художников и побуждало их рисовать портреты это безденежного, сварливого и капризного человека.

— Добрый вечер, князь, — сказал он глухим, подземельным голосом, — вы сегодня необычайно веселы, я и не предполагал, что вы можете так смеяться. Как ребенок, — добавил он, чуть улыбнувшись, отчего его лицо вдруг преобразилось, стало беззащитным, детским.

— Сейчас расскажу в лицах. Вам, как писателю, будет наверняка интересно. Присаживайтесь, дорогой Федор Михайлович. Григорий, чаю, крепчайшего!

— Если можно, пепельницу, — несколько смущенно попросил Достоевский и тут же, спохватившись: — Или у вас не курят?

— Григорий, пепельницу! — крикнул князь и тут же принялся пересказывать, почти не переиначивая, содержание двух состоявшихся перед этим бесед. — И вот вещаю велеречиво аки пастырь перед душой заблудшей, наставляю на путь истинный, но как дошел до этого «уймитесь», так сразу и понял, что повторяю дословно речь Великого Инквизитора, мною получасом раньше с пренебрежением отвергнутую, и такой меня смех разобрал, что не сдержался, — так закончил он свой рассказ, вновь смеясь, — нехорошо получилось, барышню обидел.

— Она не барышня, это она верно сказала, — хмуро проговорил Достоевский, не откликаясь на смех князя, — она чудище, из тех что зло, обло, озорно, огромно, стозевно и лаяй! Она хуже всех из них, потому что отреклась от своего пола, родителей, корней, культуры, Бога, добра. Я знаю, я сам чуть было не стал таким. Я вам, помнится, рассказывал, как и за что меня арестовали, за посиделки в кружке Петрашевского, по нынешним временам вполне невинные, а вот о том умолчал, что было тогда еще одно общество, тайное, оно в материалах дела проходило как кружок Дурова. «Когда распорядительный Комитет общества, сообразив силы общества, обстоятельства и представляющийся случай, решит, что настало время бунта, то я обязуюсь, не щадя себя, принять полное открытое участие в восстании и драке», такую мы давали обязательную подписку. А Николай Спешнев, был там такой один из вождей, короче, Ставрогин, так прямо требовал, что в одном из параграфов клятвы при приеме в члены общества была записана угроза наказания смертью за измену; угроза будет-де еще более скреплять тайну, равно как и приведение казни в исполнение несколькими членами общества. Вот так-то! За пятнадцать лет до Нечаева! А ведь я его, Николая, во всем поддерживал и клятву эту самую принес, добровольно и осознанно, и если бы тогда, в тогдашнем моем умонастроении, случился бы случай эту клятву исполнить, так и исполнил бы! Намерение было, и готовность была, так что казнь мне поделом вышла. Но это я уж после казни несвершившейся понял. А еще позже, уже на каторге, я понял, что то Господь уберег меня, и каторга мне не в наказание послана, а во спасение. Потому что если бы я клятву ту исполнил и через жизнь человеческую переступил, то тут же душу бы свою вечную навеки и погубил.

— Погубили бы, — согласно кивнул князь, — но если для святого дела? Для счастья всеобщего? Вот как эти мыслят, на помазанника Божьего руку подымая? Вот если бы вам дали нож в руку, указали бы на человека, на злодея и тирана, сказали бы: убей и расцветут на земле сады райские, подарили бы вы людям этот рай земной ценой своего собственного вечного спасения?

— Вы, князь, будто у иезуитов учились, — криво усмехнулся Достоевский, — как вы ловко-то выпустили действие между предложением и даром, вроде как нужно только под предложением расписаться и сразу приниматься народ счастьем одаривать, а то, что кровью подписываться нужно, и не своей, что невелика беда, а чужой, это-то и опустили. Да и примут ли такой дар люди, дар, на крови замешанный, — вот еще вопрос!

(«Ну, началось! — досадливо подумал Северин и быстро пролистал несколько листов. — Дело к развязке идет, а автору, вишь ли, приспичило порассуждать на морально-этические темы. Это он у Достоевского подхватил, тот тоже к своим убийствам, изначально запрограммированным, долго подбирается. У нынешних куда как вернее, сначала, не позднее третьей страницы, является труп, а уж потом все остальное. И у незабвенного Путилина так же. И в жизни. Стал бы я во все это вникать, кабы не труп! Не гипотетический, маячащий в далекой перспективе, а самый настоящий, распятый в домишке на окраине Москвы. Так что проводим Федора Михайловича и делом займемся. Вот, правильно, и дверь засовом заложим».)

Князь вернулся в кабинет. Разговор с Достоевским оставил тяжелый осадок, а тут еще эта вонь! Что заставляет людей добровольно глотать эту гадость?! Князь уже потянулся к сонетке, чтобы призвать Григория, но вспомнил, что сам же приказал ему идти спать, тогда он подошел к крайнему окну, попытался отворить его. То ли от неумения, то ли от качественной замазки, изготовленной по его заказу великим химиком, но окно упорно не желало открываться и уступило только удару могучего княжеского кулака по раме.

Князь сел в кресло и задумался. «Ох уж эти правдолюбцы, в поисках правды все кривые дорожки исходившие, ох уж эти поборники спасительной красоты, облазившие все самые грязные закоулки души и мира, ох уж эти прекраснодушные мечтатели, сомневающиеся в любом действии и трепещущие перед возможными последствиями любого шага на пути к их собственной мечте. Послушать их, так и делать ничего нельзя, кроме как проповедовать перед детьми да уповать на то, что эти дети, выросши, откроют формулу всеобщего счастья. Не откроют! Нет такой формулы! Царствие Небесное мечом берется, меч этот Иисус в мир принес и нам завещал. А где борьба, где меч, там и жертвы, и нечего тут рассусоливать, и довольно об этом!»

Князь недовольно повел носом — запах табачного дыма так и не выветрился, подошел к распахнутому окну и глубоко вдохнул морозный воздух. В этот момент раздался резкий скрежет полозьев по очищенной от снега мостовой и к дому подкатилась карета, запряженная парой сивых или заиндевевших лошадей. Из кареты вылез мужчина в шинели военного покроя с двухаршинным бобровым воротником, с фуражкой набекрень a la diable m’emporte[11], заметив князя, он приподнял фуражку, как бы нарочно для того, чтобы фонарь, горевший на углу кареты, высветил его лицо. Князь Шибанский призывно махнул рукой и отправился к входным дверям.

* * *

Первый же расчет начинающих заговорщиков вышел неверен — князя Шибанского на приеме в Зимнем дворце не было. Им бы задуматься, не о причинах отсутствия князя, а в целом о своей затее, людей здравомыслящих и богобоязненных ошибка в первом шаге непременно навела бы на размышления о том, что их действия неугодны Господу. Но молодые люди были настроены именно на действие, а не на размышление, и с нетерпением ожидали возможности улизнуть с приема, не привлекая ничьего внимания. Впрочем, прием и так был недолог, всего-то около четырех часов, что объяснялось постом и тяжелой болезнью императрицы.

— Прохор, на Большую Конюшенную, к французской церкви, пулей! — крикнул Шувалов, запрыгивая вместе с друзьями в карету.

Только долетев до особняка князя Шибанского и разглядев свет в его окнах, они, наконец, остановились и задумались, как им проникнуть к князю. И не нашли ничего лучшего, как отправить вперед Щербатова, чтобы тот напросился на прием на правах старого знакомого. Князь поднялся на крыльцо, с некоторым удивлением увидел кнопку электрического звонка, изобретения не только нового и редкого в домах, но и не вязавшегося с образом «старовера» — так они называли между собой князя Шибанского. Зато открывший дверь дворецкий был вылитый старовер, он хмуро пригласил Щербатова зайти, подставил поднос под протянутую визитную карточку, безмолвно удалился и вскоре вернулся обратно, протянул поднос все с той же карточкой, на которой было начертано два слова: в полночь.

— А что князь… — начал было Щербатов, но, встретив суровый взгляд дворецкого, осекся и поспешил вон.

До полуночи оставалось три часа, и заговорщики отправились в клуб. Учитывая серьезность дела, положили отказаться от карт, дабы ненароком не увлечься, и принялись укреплять решимость обычными для них способами — Шувалов со Щербатовым вином, Демидов — опийной настойкой. Хороша! — отметил он через какое-то время и сделал зарубку в памяти — разузнать у Верочки, где она ее раздобыла.

Вероятно, настойка действительно была хороша, потому что помогла Демидову проникнуть сквозь слой словесной шелухи и прозрить истинную суть задуманного ими — убийство, заурядное убийство. Он поспешил поделиться своим открытием с друзьями, те тоже дошли до такой степени прозрения, что легко согласились и с убийством, и с заурядностью, но сделали из этого неожиданный вывод: для заурядного дела нужен и человек заурядный! И тут же указали этого человека! Отставной гвардии поручик Николай Зуров, направлявшийся к игорному столу, как нельзя лучше соответствовал всем требованиям: с одной стороны, человек отчаянный, с другой стороны, даже не граф.

— Николаша, тут такое дело, — сказал Зурову Шувалов, обнимая того за плечи и увлекая в их кабинет.

Средства, использованные заговорщиками для укрепления своей решимости, имели побочное действие — развязывали языки. Поручик Зуров был немедленно посвящен в идею спасения Отечества и приглашен, в числе избранных, к участию в первом серьезном деле, смирении серого кардинала боярско-староверского путча — так красочно и кратко охарактеризовал граф Шувалов деятельность князя Шибанского и его роль. Высокопарные речи нисколько не возбудили Зурова, а эвфемизм «смирение» нимало не ввел его в заблуждение относительно истинной цели встречи с неведомым князем.

— Нет, господа, не по мне это, — с показным равнодушием отмахнулся он, — куда нам со свиным-то рылом да в калашный ряд, из понтеров да в спасители Отечества. Увольте! Давайте лучше банчок сообразим, все больше пользы будет. Тут и я со всей радостью!

— Но ты не можешь отказаться! После того, как мы тебе все рассказали! — воскликнул Демидов.

— А что вы мне рассказали? — изумился Зуров. — Ничего не помню! Ничего не слышал! Честное слово благородного человека!

— Мы рассчитывали на твою руку, — с пьяной откровенностью сказал Шувалов.

— И я только на нее, родимую, уповаю! — подхватил Зуров. — Прошу меня извинить, господа, но вынужден вас покинуть, скоро начнется настоящая игра, а мне нужно разогреть руку и приманить карту. Au revoir!

Он щелкнул каблуками, коротко кивнул головой, склонился в старинном поклоне, разведя руки в сторону, шаркнул ножкой, взмыл ввысь в подобии антраша и, не опускаясь на пол, перелетел к карточному столу, так, по крайней мере, показалось Демидову.

— Не осталось в людях благородных порывов! — глубокомысленно заметил Щербатов.

— Нас, благородных людей, мало осталось! — подхватил Шувалов.

— Гусь свинье не товарищ! — поддержал друзей Демидов и махнул рукой, отгоняя образ летящего по воздуху поручика Зурова.

Афронт нисколько не поколебал решимости заговорщиков, наоборот, утвердил их в мысли, что они есть избранные и единственные спасители Отечества. В этом настроении они и отправились на rendez-vous с князем Шибанским.

* * *

Князь широко распахнул дверь и слегка вздрогнул от неожиданности — перед ним стояло три темные фигуры, потом чуть поморщился — от фигур исходил сильный запах вина, затем понимающе кивнул головой — молодые люди пришли учинить скандал, а возможно, что и похуже. Что ж разберемся, немедля разберемся! Он сделал приглашающий жест и двинулся внутрь дома, говоря через плечо:

— Следуйте за мной, господа! Слуги отпущены, поэтому не затруднитесь раздеться сами.

Щербатов нисколько не удивился такому приему, он уже имел случай убедиться в некоторой эксцентричности князя, эксцентричности с точки зрения принятых в высшем свете норм. Шувалов с радостью отметил отсутствие слуг и тут же переключил внимание на самого князя, вернее, на его удаляющуюся спину. Даже спина излучала силу, что же будет, когда они сойдутся лицом к лицу? Один лишь Демидов узрел в приеме князя пренебрежение, глаза его налились кровью, так что дальнейшее он воспринимал как в тумане.

— Позвольте представить вам, князь, моих друзей, — сказал Щербатов, когда они вошли в кабинет, — граф Шувалов, князь Демидов.

Князь Шибанский сидел в кресле, тем не менее, всем визитерам показалось, что он возвышается над ними и смотрит на них сверху вниз. Он действительно обвел их внимательным взглядом и обратился к Щербатову.

— Странные у вас друзья, князь, граф Шувалов, князь Сан-Донато, — сказал он, подчеркивая титулы, — признаться, не ожидал.

— Они не только мои друзья, но и единомышленники! — воскликнул Щербатов, несколько шокированный.

— Единомышленники, — протянул князь Шибанский, — что ж, одна мысль в голове лучше, чем ни одной. Позвольте поинтересоваться, что это за единая мысль?

Щербатов не ответил, замкнувшись в молчании и как-то отстранившись, всем своим видом показывая друзьям, что он свое дело сделал, теперь их черед.

— Всех истинных патриотов России объединяет единая мысль о спасении Отечества, — выступил вперед Шувалов и тут же без задержки помчался дальше, проделав свою часть пути, — мы считаем, что ваша деятельность наносит ущерб безопасности державы и угрожает благополучию императорской семьи, и требуем прекратить ее раз и навсегда!

— Кто это — мы? — спокойно спросил князь Шибанский.

— Мы — истинные патриоты России, объединившиеся в Священную лигу! — выпалил Шувалов.

— Что же вы, господа патриоты, слова-то иностранные употребляете? Или французских романчиков начитались? По-русски выйдет не лига, а, к примеру, дружина, Священная Дружина, нет, лучше так: Святая Дружина. Вы бы, господа, сначала с названием определились, а уж потом бы предъявляли свои требования.

Если у князя Шибанского и была вначале мысль попытаться как-то унять молодых буянов, то теперь он ее оставил, он говорил нарочито издевательским тоном, провоцируя их на скандал. Уж лучше решить все тут, без свидетелей, на крайний случай, на лесной поляне, ранним утром, чем ожидать, какую штуку они удумают потом, при народе. Публичный скандал мог повредить и самому князю, и всему его делу. Этих сопляков он не боялся, ни каждого по отдельности, ни всех вместе, у него достанет сил и умения справиться со всеми. Но сидеть при таком раскладе все же не следовало, поэтому он встал, еще более возвысившись над своими гостями.

— И как же вы намереваетесь воспрепятствовать мне? — спросил он с улыбкой.

— Я убью вас! — воскликнул Демидов.

— Вероятно, способом, почерпнутым из тех же романчиков, составляющих основу вашего образования, — на дуэли?

— Именно! Стреляться! Немедленно! Через платок!

— Стреляться с вами через платок я не буду, — спокойно ответил князь Шибанский, — это не дуэль, а убийство, вернее, самоубийство, моя вера его запрещает. А на шпагах — извольте. Но должен предупредить вас, что для вас это будет то же самоубийство. Вера Сан-Донато его допускает? Возможно, вас остановит воспоминание о другой Вере, о княгине Вере Кирилловне?

«Нет, не остановит, — подумал князь Шибанский, глядя в налитые кровью глаза Демидова, — экий бык! Придется идти за шпагами».

Воспоминание о княгине Вере Кирилловне действительно не могло остановить Демидова, разве что, наоборот, распалить его сверх меры, но он уже ни о чем не думал и ничего не слышал, он был весь в грядущем поединке, нет, почему в грядущем, он уже дерется, вот и шпага в его руке, он отводит удары князя Шибанского, один, второй, третий и делает, наконец, свой коронный выпад, вонзая шпагу по рукоять в ненавистную грудь. Демидов так увлекся проплывавшей перед его мысленным взором картиной, что и взаправду сделал выпад, направив свой сжатый кулак, в котором ему виделась шпага, в грудь стоявшему напротив него князю. Князь Шибанский, легко читавший по его лицу, снисходительно усмехнулся и уклонился от удара, сделав небольшой шаг назад.

Граф Павел Шувалов никогда не признавался в том, что он нарочно подставил ножку князю Шибанскому. Такой поступок он считал постыдным, хотя стыдиться следовало не этого, возможно непроизвольного движения, а того, что случилось потом. Князь споткнулся и стал заваливаться назад, тут его достал второй выпад Демидова, который продолжал свою победную атаку. Князь рухнул навзничь, приложившись затылком об угол массивного стола. На короткое мгновение он потерял сознание, это решило дело.

Демидов, забыв все правила честного боя, бросился на поверженного князя. То же и Шувалов, который позднее уверял, что хотел лишь связать князя. Даже Щербатов увлекся общим порывом, схватив с кресла подушку, он сунул ее Демидову, только для того, чтобы заглушить крики князя Шибанского и помешать тому призвать на помощь слуг, так он говорил потом. При этом он сам споткнулся и упал на ноги князя, торчавшие из-под навалившегося на него Демидова.

Когда князь Шибанский очнулся, он обнаружил себя лежащим на спине на полу, на него давила изрядная тяжесть, но лица своего противника он не мог видеть, потому что голову его закрывала подушка. Князь судорожно вздохнул, шелковая наволочка еще плотнее приникла к губам. Ноги были придавлены к полу, он заелозил ими, пытаясь высвободиться, но безрезультатно. С руками повезло чуть больше. Превозмогая давление, он согнул в локте правую руку — он поднимал за задник тяжелые кареты, что ему человек! — рывком оторвал руку от пола и схватил за голову человека, лежавшего на нем. Кто-то вцепился в эту руку, пытаясь оторвать ее, но при этом освободилась левая рука, которая тут же пошла в ход, уперлась в подушку, отжимая ее вверх. Эх, кабы не злосчастная подушка! Ему бы вздохнуть пару раз полной грудью, и он расшвырял бы эту навалившуюся на него свору, как медведь расшвыривает налетевших на него собак. Но…

* * *

Убийцы стояли у маленького столика близ распахнутого окна и медленно приходили в себя, стараясь не смотреть на казавшееся огромным тело князя, распростертое на полу посреди кабинета. Демидов осторожно ощупывал подушечками пальцев саднящую щеку и ухо, горевшее как оторванное. Расторопный Пашка Шувалов нашел в буфете бутылку коньяка и три серебряные чарки, коньяк немного отрезвил их и направил мысли на поиск выхода их создавшейся ситуации.

Собственно, искали они даже не выход, а того, кто укажет им этот выход. Естественно, что они вспомнили о самых близких им людях. Демидов хотел сейчас только одного: оказаться рядом со своей женушкой, княгиней Верой Кирилловной, которая столь неожиданно проявила редкую осведомленность и практический ум. Шувалов посетовал на то, что нет в Петербурге отца, он бы непременно что-нибудь посоветовал, потом с надеждой метнулся к великому князю Владимиру Александровичу, но тут же осадил себя — мало тот его высмеял! У князя Щербатова, как мы знаем, самым близким существом была собака, от дога Винера его мысль, прихотливо изогнувшись, устремилась к Победоносцеву.

— Надо бы доложить, — неуверенно и удивляясь сам на себя, сказал он, — Константину Петровичу…

Мысль эта, возможно, за отсутствием других, встретила поддержку друзей и сразу взбодрила их, как будто все неприятности остались уже позади. Демидов первым рванулся к дверям, но Шувалов со Щербатовым охолодили его — с такой физиономией две недели нельзя будет в приличном обществе появляться, засмеют, что подрался с женой. Так и выскочили вдвоем из особняка и, запрыгнув в карету, помчались на квартиру к Победоносцеву, оставив Демидова, несмотря на его слезные уговоры, сторожить в кабинете князя Шибанского. Демидов не выдержал и минуты рядом с телом, он выбежал из кабинета и сел на банкетку в прихожей, обхватив голову руками и закрыв глаза.

Получасом позже похожее желание овладело и Щербатовым с Шуваловым. Победоносцев обрушил на их головы громы и молнии, гнев его казался непритворен и непреходящ. Возможно, Победоносцев даже несколько переборщил в нотациях и перечислении будущих кар, потому что не следил за тем, что произносит его язык. Он думал.

Первым чувством, которое он испытал при известии о смерти князя, была скорбь. Встреча с князем Шибанским произвела на него сильнейшее впечатление, он действительно пребывал в некоем помрачении рассудка, испытывая непреодолимое желание распростереться ниц перед ним, и несмотря на то, что он выговорил заранее заготовленные слова, от князя он вышел в твердом убеждении, что этот человек нужен России, он, единственный, и нужен, потому что он, единственный и в одиночку, может вытянуть этот кажущийся неподъемным воз, называемый Российской империей. Лишь дома, оторвавшись от ореола святости и силы, исходившей от князя, Победоносцев немного пришел в себя. А как же мы, мы все, пекущиеся о благе России и трудящиеся не покладая рук, мы что же, не нужны, подумал он. Все наши усилия и горение ничто перед благословением, нисходящим на него? И теперь эта мысль вновь посетила его, придя на смену скорби. Господь защитил бы своего избранника, случайное и глупое убийство князя Шибанского не есть досадная и трагическая случайность, это есть знак, послание Господа, что Его благословение на их стороне, что они все делают правильно.

Победоносцев приободрился и направил свои мысли на то, за чем, собственно, и пришли к нему молодые вертопрахи — на поиск выхода из сложившейся ситуации. Такого выхода, который позволил бы избежать гнева государя, направил бы расследование в ложную сторону, нет-нет, не просто в ложную, а в такую, что может принести даже и выгоду, и в то же время смирит приверженцев князя, не просто смирит — повергнет их в шок. Личность князя подсказала решение: распятие, распятие, совершенное приверженцами какой-нибудь секты, какой, это решим потом, пока же дадим намеки и на иудеев, и на сатанистов, и на чернокнижников. Победоносцев быстро перечислил необходимые улики: звезда Давида, свежая кровь в чаше, черный петух.

— Зачем петух? — робко заметил Шувалов. — Может быть, достаточно пера?

— Пусть будет перо, — согласился Победоносцев, — а над распятием намалюйте еще вот это, — и он начертал на листке бумаги короткую надпись: IХЦВР.

— Это что такое? — удивился Шувалов.

«Iоанн десятый, Царь Всея Руси, послание приверженцам», — расшифровал Победоносцев, впрочем, про себя.

— Делайте, что приказано, — сказал он недовольно, — да, еще одно, у князя есть одна вещица, вернее, несколько вещиц, несколько старинных рукописей, писанных на русском языке и переплетенных в одинаковые тетради. Буде возможность, поищите. Они должны быть где-то под рукой, на виду, но если нет, то и не ищите дальше, тогда уж не найдете, знать, спрятаны. Если найдете, мне доставьте, сами же не читайте, для вашей же пользы. А теперь поспешите.

Шувалов со Щербатовым и поспешили, к расположенному поблизости Александровскому рынку, в железный ряд, что тянулся вдоль проезда от Садовой улицы к Фонтанке. Рынок никогда не спит, он и ночью живет своей жизнью, сокрытой от глаз благонамеренных граждан. Надо только знать вход да иметь деньги, за которые можно получить все, что душа желает: пятиалтынную девчонку для французских утех, крынку крови, можно и человеческой, луну с неба, костыли, которыми прибивают рельсы на железке, парчовый камзол, черного петуха, чистейший опиум, белила для подруг и деготь для недругов. Еще нужно не забывать, что вход ночью на рынок — рупь, а выход — два. Шувалов все это знал и помнил, его тут тоже, судя по всему, знали и помнили, не прошло и четверти часа, как ему доставили все требуемое, да еще до кареты с поклонами проводили.

В особняке князя Шибанского все было по-прежнему тихо. Щербатов на бегу скинул в прихожей шинель и в ужасе остановился — шинель зашевелилась и взлетела в воздух, как живая. Под шинелью оказался Демидов, который так и просидел все это время на банкетке, обхватив голову руками. Но увидев преисполненных энтузиазма и рвения друзей, и он приободрился, быстро вник в переданные Шуваловым инструкции Победоносцева и резво принялся за дело.

Они сделали все в точности, вот только тетрадочек так и не смогли сыскать, хотя перелопатили все ящики письменного стола, вывернули все бюро и даже перебрали книги в двух ближайших к столу книжных шкафах. Из желания угодить Победоносцеву перерыли бы все, да ударили к заутрене. Вышло их время, время нечистой силы. Они не сговариваясь ринулись к открытому окну, но не для того, чтобы выпорхнуть в него. У окна стоял столик, а на нем бутылка с эликсиром, в котором они нуждались для укрепления своих сил. Вот только бутылка была пуста, а чарок и след простыл. Только тут они обратили внимание на то, что в их отсутствие в кабинете кто-то побывал, судя по взломанным горкам, обычные грабители.

— Оно и к лучшему, — легкомысленно подумал Шувалов, — еще одна заморочка для следствия.

Он отправился к буфету, достал еще одну бутылку коньяка и три больших фужера. Молодые заговорщики выпили за успешное завершение их первого дела и с чувством выполненного долга отправились по домам. Произведенная ими мистификация, такая ловкая и изобретательная, полностью заслонила в их памяти совершенное ими гнусное преступление.

Глава 21

Крах

Санкт-Петербург, 20 февраля 1879 года и после

Граф Адлерберг за двадцать лет придворной службы ни разу не видел государя императора в такой ярости, хотя припадки дикого бешенства случались с государем довольно часто. В этом состоянии он был страшен, много хуже своего отца, императора Николая I, который редко терял самообладание. Старики, помнившие императора Павла, говорили в свое время графу Адлербергу, что Александр пошел в деда. Глядя на улыбающегося, расточающего любезности, прекрасноликого императора, в это трудно было поверить, но в гневе в лице Александра проступали черты злобного мопса, тогда верилось.

— Убийство князя Шибанского подрывает самые основы нашей державы! — кричал император. — Мы повелеваем, чтобы убийцы были найдены, преданы суду и повешены!

Немедленно была создана Высочайшая следственная комиссия, в которую вошли министр двора граф Адлерберг, министр внутренних дел Маков, министр юстиции Набоков, столичный градоначальник и обер-полицмейстер генерал Зуров, главный начальник Третьего отделения и шеф корпуса жандармов Дрентельн. Комиссия эта, однако, была больше обеспокоена не проведением беспристрастного расследования, а сокрытием сведений о происшествии и сохранением тайны личности убитого князя. На следующий день после преступления сразу в нескольких столичных газетах появились сообщения об убийстве князя Ш. (именно так, без раскрытия фамилии полностью), совершенном неуказанными сектантами, с шокирующими подробностями, но после решительного нажима комиссии поток публикаций резко пресекся, и публика, поначалу заинтригованная, быстро забыла о происшествии.

Производство собственно следственных действий было поручено статскому советнику Путилину, и это решение комиссии также вызвало множество вопросов. Путилин, бывший в свое время начальником сыскной полиции Петербурга, прославился, в первую очередь, расследованием уголовных дел, совершенных в среде простого народа. Тут он не знал поражений, демонстрируя великолепное знание этой среды и изворотливый, острый ум. Изворотливость другого рода он выказывал, когда дело касалось преступлений в высшем свете, тут он чутко улавливал пожелания власть имущих и представлял дело приемлемым для них образом. Это обеспечило ему стремительное продвижение по служебной лестнице, беспрецедентное для выходца из провинциальной нечиновной семьи, не имевшего ни образования, ни связей в столице.

Однако в описываемое время Путилин уже более трех лет как отошел от деятельности сыскной полиции, пребывая в отставке, не был знаком с новым пополнением следователей, участковых и квартальных надзирателей, менявшихся в столице с калейдоскопической быстротой, и лишился всех своих внештатных агентов, обеспечивавших успешность его розысков. Только для того, чтобы войти в курс дела, Путилину нужно было не менее двух-трех месяцев, от него же требовали немедленных результатов. Пренебрегая уликами, бросавшими в глаза даже людям, далеким от сыска, Путилин выдал ту версию, которая была наиболее близка его собственным пристрастиям: убийство с целью ограбления.

Для незаинтересованного человека доказательства, добытые Путилиным, выглядели убедительными, ему удалось напасть на след преступников, тех самых незадачливых грабителей, проникших в кабинет князя, и настичь их на окраине Петербурга. По иронии судьбы навел его на этот след поручик Зуров, который имел также отношение к сбыту некоторых из украденных у князя вещей и вообще, как нам известно, был посвящен во многие обстоятельства дела. Но Путилин, опасаясь, вероятно, великосветских связей Зурова и его широко декларируемого родства со столичным градоначальником, пренебрег тщательным допросом этого важнейшего свидетеля, если не соучастника преступления. По счастливой для Путилина случайности между грабителями произошла ссора, во время которой один из них был убит, второй же, будучи арестованным, признался в убийстве князя, после чего при странных обстоятельствах покончил жизнь самоубийством или был убит при попустительстве или преступной небрежности Путилина.

Дело было немедленно закрыто. Путилин же по представлению наследника-цесаревича Александра Александровича и великого князя Владимира Александровича был удостоен монаршей милости и осыпан многочисленными наградами — производством в следующий чин, введшим его в круг сановников, орденом, щедрым пенсионом.

Между тем расследование для сколько-нибудь заинтересованного человека не представляло ни малейшего труда, столь очевидны были мотивы и многочисленны явные улики. Сподвижники князя Шибанского, далекие по роду своей деятельности от сыска, тем не менее во всем на шаг-другой опережали «русского Видока», успевая при этом изучить версии, оставленные тем без внимания. Они, в частности, установили, что публикации в газетах были инспирированы Победоносцевым, который надеялся таким образом получить повод для гонений на инакомыслящих. Нашли, конечно, и истинных убийц, которые чистосердечно покаялись в злодеянии. Сподвижники князя Шибанского, верные его заветам, не стали брать на себя роль судей, предоставив преступников суду Божьему. Несомненно, десница Божия покарала мелкого грабителя, осквернившего тело святого князя своим прикосновением и нашедшего позорную смерть в петле, и патера Ловицкого, утонувшего вскоре после описанных событий при переправе через Неву. Сподвижники князя не имели к этим происшествиям никакого касательства.

Если чье поведение в эти несколько дней, пока шло расследование, и вызывало некоторое удивление, так это поведение императора Александра. После первой вспышки гнева он как-то быстро внешне успокоился, потерял интерес к деятельности созданной им следственной комиссии и с какой-то покорной готовностью принял ее выводы, не настаивая на продолжении расследования.

Впрочем, его можно отчасти понять. Александр был искренен в своем гневе, настолько, насколько может быть искренен самодержавный монарх, он был искренен в своем желании покарать убийц князя Шибанского, столь же искренне, поостыв, он признал, что никакие кары, никакие действия не изменят главного — краха мечты всей его жизни, краха самой его жизни. Он не сможет в одиночку, без поддержки князя Шибанского, перебороть свою семью, не сможет возвести на престол сына Георгия, ему недостанет сил провести необходимые реформы, ему недостанет лет, тех десяти лет процветания, славы, а, главное, жизни, которые обещал ему князь Шибанский.

В подобной ситуации затосковал бы и утратил волю к борьбе даже более сильный человек, чем император Александр. Многое, однако, свидетельствует о том, что Александр был достаточно информирован об истинных обстоятельства дела. Приведем лишь один из эпизодов, да и то потому, что он связан с персонажем, сыгравшим немалую роль в нашей повести.

* * *

Иван Сергеевич Тургенев пребывал в прекрасном расположении духа. После головокружительного, иначе не назовешь, приема в Москве, праздник всенародного признания продолжился в Петербурге. Чтобы не вызывать неудовольствия властей, по-прежнему с подозрением следящих за ним из-за его либеральных речей, чествования представлялись как литературные концерты в пользу голодающих студентов, недостающих литераторов, безмужних матерей-прачек.

О, он готов был выступать в пользу кого угодно, с каждым вечером его речи становились все более свободными, все более либеральными, публика собиралась все в большем количестве и внимала она ему с все большим сочувствием его идеям. И погода-то, погода была под стать настроению! Весна! Истинная весна! День весеннего равноденствия! Еще несколько дней и вскроется Нева! А в Париже сейчас!.. Хорошо сейчас в Париже! Дамы в легких накидках прогуливаются по бульварам, на всех углах продаются крокусы, нежные и мягкие, как парижская весна. В Париж! В Париж!

Он уже был мыслями в Париже, когда раздался стук в дверь, стук требовательный, так стучат только в России. Тургенев покорно открыл дверь. Перед ним стоял высокий молодец в каске с белым волосяным султаном, зеленом мундире с белой выпушкой и серебряным шитьем на воротнике, обшлагах и рукавных клапанах, в серо-синих панталонах с красной выпушкой. Тургенев затруднился определить его чин, когда-то он знал все эти тонкие различия, цвета и оттенки, формы галунов и шитья, все эти выпушки, фестончики, петлички, но безнадежно отстал от жизни. Императоры российские неизменно лично следили за образцами формы всех своих подданных, внося в них беспрестанные изменения сообразно своим быстро меняющимся вкусам.

— Флигель-адъютант князь Голицын! — так разрешились сомнения.

— Чем обязан? — солидно, но с легкой тенью неудовольствия на лице спросил Тургенев.

— Его Императорское Величество интересуются, когда вы, господин литератор, собираетесь покинуть пределы России?

Князь Голицын стоял истуканом, говорящим болванчиком, и смотрел не в лицо Тургеневу, а куда-то над его плечом.

— Как? Почему? — суетливо и несколько растерянно пробормотал Тургенев.

Он, пятью минутами ранее летевший сердцем в Париж, вдруг почувствовал жесточайшую обиду, что его так бесцеремонно выставляют из родной страны. Это произвол! Он будет протестовать! Он воззовет к общественности, он…

— В Петербурге убит князь Иван Дмитриевич Шибанский!

Стороннему наблюдателю показался бы странным и сам ответ, и то, что за ним не последовало никаких разъяснений, еще более его удивила бы реакция Тургенева.

— Да-да, я понимаю, — тихо сказал он, — я немедленно, завтра же… — и в спину удалявшегося флигель-адъютанта: — Мне очень жаль.

* * *

В те же дни в Петербурге состоялся еще один примечательный разговор. Константин Петрович Победоносцев докладывал своему воспитаннику, наследнику-цесаревичу Александру Александровичу обстоятельства и подоплеку дела об убийстве князя Шибанского, дела закрытого и остывшего настолько, что о нем можно было говорить спокойно, не опасаясь бурных эмоций и жадного нетерпения. Поэтому и говорил Победоносцев неторопливо и обстоятельно, начав с событий прошлого лета, потом сделав долгий экскурс в историю и лишь затем перейдя собственно к трагическому происшествию и его расследованию.

— У вас сплошь одни литераторы, — недовольно пробурчал Александр Александрович, — это какой-то заговор литераторов!

— Тут уж ничего не поделаешь, Ваше Императорское Высочество, — смиренно склонил голову Победоносцев, — в России как заговорщик, так уж непременно и литератор, это в Европе за власть борются, а у нас за умы и души, тут без литературы никак нельзя. Обратно, каждый русский литератор это непременно заговорщик и бунтовщик, других литераторов у нас нет.

— Да? — Александр Александрович удивленно поднял брови и воззрился на лежащую на его столе книгу «История крепостного права в России», написанную и переплетенную специально для него Победоносцевым.

— Да, — эхом отозвался Победоносцев, не уловивший направление взгляда наследника.

— Кстати, а те тетради, ну, этого мифического великого князя, их так и не нашли? — спросил Александр Александрович.

— К сожалению, не нашли. Но найдутся, непременно найдутся, — заверил его Победоносцев.

— Да, найдутся, к сожалению. Будем молить Господа, чтобы не в наше правление.

— Вашему будущему правлению ничто не угрожает!

— Разве что мальчишка.

— Но Георгий так юн, он никак не успеет… Его Императорское Величество никак не успеет… — Победоносцев смешался.

— Не успеет, хотя все мы желаем ему долгих лет жизни. Но я говорил о другом мальчишке, молодом князе Шибанском.

— Тут мы ничего не можем поделать, — твердо сказал Победоносцев, — священная кровь неприкосновенна.

— Именно это я и хотел сказать. Впрочем, все в руке Божьей. Пока же, я полагаю, мы должны как-то вознаградить отличившихся в настоящем деле, конечно, только в его расследовании.

— Я позволил себе составить от вашего имени представление на награждение начальника сыскной полиции Путилина.

— А он не литератор? — с тревогой спросил Александр Александрович.

— Ни в малейшей степени! Рапорты с трудом подписывает. Но дело знает.

— Достойный человек! Я подпишу.

— Еще одно представление на тайного советника Набокова Дмитрия Николаевича, министра юстиции, — сказал Победоносцев и, упреждая вопрос наследника: — Литераторов терпеть не может, особенно же господина Достоевского, еще с дела петрашевцев.

— Я подпишу, — коротко сказал Александр Александрович, довольно улыбаясь, и чуть погодя продолжил: — Что же касается вас, Константин Петрович… Нет, нет, не отказывайтесь, нам известна ваша скромность, но ваше участие в этом деле требует награды. Нам известна также ваша давняя мечта, и сегодня я могу вам твердо обещать, в самое ближайшее время, место обер-прокурора Священного Синода, дабы вы могли с еще большим успехом трудиться на благо самодержавия, народа и святой православной церкви.

* * *

Разговор этот как бы подвел итог расследованию обстоятельств гибели князя Шибанского. Но смерть эта имела далеко идущие последствия, дотянувшиеся и до наших дней. Не будет преувеличением сказать, что вся история России после трагической ночи с 19 на 20 февраля 1879 года пошла по другому пути, приведшему ее к хаосу революций, чехарде форм правления, разорению и распаду державы. Но можно продолжить эту мысль и сказать, что путь этот судил для России Господь. Для чего? Мы не можем этого знать, ибо непостижимы пути Господни, мы можем лишь верить, что это только испытание, ниспосланное нам Господом, и, пройдя через горнило физических страданий и душевных метаний, мы отыщем дорогу к счастью, к Царствию Божьему на земле.

Если это так, то мы с глубоким сожалением должны признать, что князь Иван Дмитриевич Шибанский ошибался, все его замыслы и действия, прекрасные и правильные по сути, не могли ни к чему привести, мирная смена династии и курса были невозможны, для этого надлежало пройти через новое Смутное время, а коли так, то и гибель его, нелепая и случайная, уже не представляется таковой.

Все это лишь наши домыслы и предположения, в жизни мы обречены лишь покорно следовать за событиями, собирая факты и пытаясь как-то их объяснить. Нам ведомы, да и то лишь с определенной степенью достоверности, судьбы свершившиеся, о них и расскажем в заключение. Заранее просим извинения у читателя за то, что не можем рассказать о судьбах всех упомянутых в повести персонажей, их, так или иначе вовлеченных и посвященных в это дело, оказалось на удивление много. В первую очередь это касается сына князя Ивана Дмитриевича Шибанского и его потомков. Их судьба заслуживает отдельной повести, которая, возможно, будет когда-нибудь написана.

Из прочих же первое место принадлежит императору Российскому Александру Николаевичу Романову, Александру II. Апатия, овладевшая им после гибели князя Шибанского, продолжалась недолго. Александр недаром был самодержавным правителем величайшей страны в мире, он нашел в себе силы двинуться дальше по намеченному им с князем Шибанским пути, некоторые называли это романовским упрямством.

Через год после описанных событий скончалась императрица Мария Александровна и, едва выждав сорок дней, Александр исполнил свое давнее обещание и сочетался законным, хотя и тайным браком с княжной Екатериной Михайловной Долгорукой. Впрочем, тайным этот брак оставался недолго, в России все секрет и ничто не тайна, покров тайны нужен был лишь для того, чтобы общество сожгло свое возбуждение и даже возмущение в обсуждении слухов, с равнодушием встретив официальное объявление.

Исполнились кошмарные сны молодых великих князей, Екатерина Михайловна заняла место во главе семейного стола, а вместе с ней и непоседливый Гого, который на правах дяди покровительственно третировал молодую поросль романовского рода во главе с сыном наследника, Ники. А тем временем старик князь Голицын уже подбирал исторические документы и расписывал церемониал коронации Екатерины Михайловны в императрицы, благо, прецедент имелся, беспокойный пращур Петр I создал их, казалось, на все случаи жизни. То, что этим актом император не ограничится, понимали уже все, не только великие князья.

Не менее решительно, чем семейно-династическими проблемами, занимался Александр и делами державы. Ровно через год после гибели князя Шибанского, в феврале 1880 года, Александр учредил Верховную распорядительную комиссию по сохранению государственного порядка и общественного спокойствия, учреждение доселе неведомое, во главе которого поставил человека пусть и довольно известного, но совершенно неожиданного — генерала Михаила Тариеловича Лорис-Меликова.

Еще более удивилось общество, когда были оглашены полномочия Верховной комиссии. Ее председателя, Лорис-Меликова немедленно окрестили «диктатором», для этого, надо признать, были веские основания. За короткое время Лорис-Меликов с поистине диктаторской решимостью навел порядок в государстве, при этом весьма существенно перетряхнул руководящую верхушку. Чего стоили увольнение всесильного министра народного просвещения и до недавнего времени обер-прокурора Священного Синода графа Дмитрия Андреевича Толстого и ликвидация Третьего отделения!

По прошествии полугода Верховная распорядительная комиссия, выполнившая порученные ей задачи, была столь же неожиданно распущена, Лорис-Меликов получил высшую награду империи — орден Андрея Первозванного и пост министра внутренних дел. Деятельность его в последующие месяцы была не столь заметна широкой публике, он разрабатывал план реформы управления империей, составлял проект манифеста о даровании народу конституционных свобод и утрясал его статьи с высшими сановниками империи, вернее, вытрясал их них согласие на эти статьи.

В феврале 1881 года — все свои главные деяния Александр II совершал в феврале! — император подписал согласованный текст манифеста. Его должны были объявить и опубликовать в газетах 2 марта. За день до этого император был убит в результате бездарно организованного покушения, которое можно было предотвратить, которого можно было избежать, от которого можно было спастись, просто уехать после первой, неудачно брошенной бомбы, но Александр сам сделал несколько роковых шагов навстречу своему убийце. Нелепая, случайная смерть…

Она положила конец всем планам. На престол взошел Александр Александрович, манифест не был объявлен, реформы были остановлены. Но одно из пророчеств князя Шибанского все же сбылось: Россию ждало великое десятилетие, настолько силен был импульс, приданный ей предыдущим царствованием, что страна, как чудо-тройка, устремилась вперед. У Александра III хватило ума, чтобы не препятствовать бегу богатырских коней, и достало сил, чтобы крепко удерживать вожжи в руках. Смерть поразила его необычно рано, как бы нарочно для того, чтобы эти вожжи попали в руки человека пусть и доброго, и прекрасного душой, но слабого и безвольного, в котором истончилась некогда могучая романовская сила. Тройка понеслась к пропасти…

Вскоре после гибели императора Александра II его супруга Екатерина Михайловна вместе с детьми покинула Россию и поселилась в Ницце, этом последнем прибежище богатых русских изгнанников. Там она провела в уединении сорок лет, лишь изредка появляясь на публике. Насколько нам известно, она никогда более не бывала в России. Дети же ее, наоборот, едва достигнув совершеннолетия, устремлялись на родину. Князь Георгий Александрович Юрьевский служил в гвардии, поддерживая теплые отношения со своим племянником по отцу, почти ровесником, императором Николаем II.

Скончался князь в Петербурге, незадолго до Первой мировой войны, едва перешагнув сорокалетний рубеж, обстоятельства его смерти темны, как у большинства мужчин — носителей крови великих князей и царей Всея Руси. Кровь проявилась и в другом — у Георгия Александровича был единственный ребенок, сын Александр, у того единственный сын Георгий, так и рос этот тонкий одинокий побег, скрепленный родовыми именами символ объединения двух царственных домов, увы, не утвердившийся на троне.

Убийцы князя Шибанского на какое-то время забились в щель столичных клубов, где пытались избыть память о совершенном ими преступлении, а более — страх перед возмездием, которое грозило им с разных сторон: от императора, наущаемого, как им казалось, княжной Долгорукой; от великих князей и Победоносцева, за своевольство; от сподвижников убитого князя. Но немедленной кары не последовало, и постепенно заговорщики успокоились.

По прошествии года граф Павел Шувалов вернулся к прежней идее и стал вновь сколачивать тайную организацию, которую он с первых дней назвал «Священной дружиной». Сведений о громких делах этой организации немного, скорее всего, не из-за ее тайности, а по отсутствию этих дел. Впрочем, хватило и одного, наделавшего много шуму. Речь идет об убийстве в июне 1882 года генерала Михаила Дмитриевича Скобелева, которому, как мы помним, покровительствовал князь Шибанский. Убийство это, искусно закамуфлированное под несчастный случай — сердечный приступ в номере известной кокотки после обильного ужина, многократно описано, в двух местах даже весьма близко к реальности, так что мы не будем останавливаться на нем.

Отметим только, что в своем последнем разговоре с Александром II князь Шибанский упомянул две фамилии, которые составят славу следующего десятилетия: генералы Лорис-Меликов и Скобелев. Только с ними двумя связывалось впоследствии несколько чуждое русскому слуху слово диктатор, на смену диктатору Лорис-Меликову, отставленному со всех постов после смерти Александра II, на авансцену большой политики выдвинулся Скобелев, который, как все уверяли, рвался в диктаторы. Он и сам не скрывал своих намерений, говоря о них практически открыто в самых разных компаниях. Верный слух, гулявший по Петербургу, называл уже и дату намеченного переворота — день коронации императора Александра III. Ближайшей целью переворота все считали отрешение Романовых от престола, о дальнейших планах Скобелева судачили по-разному, одни говорили, что он сам намеревается взойти на престол под именем Михаила II, вторые утверждали, что имеется другой, бесспорный претендент, при котором Скобелев будет играть роль диктатора.

Верно, конечно, второе, хотя бесспорных претендентов было двое, но доподлинно известно, что действовал Скобелев по собственной инициативе и никаких договоренностей ни с Шибанскими, ни с Екатериной Михайловной не имел. Сейчас невозможно сказать, какие шансы на успех имело предприятие Скобелева, все прервала смерть, нелепая и случайная…

Священная Дружина просуществовала недолго и скончалась, не выйдя из младенческого возраста. Вернее, ей повелел скончаться император Александр III — ох, не любит власть тайные общества, даже и в собственную поддержку, да и департамент полиции слезно молил избавить от непрошеной помощи воинствующих дилетантов. Что же касается Шувалова, Щербатова и Демидова, то их настигло самое страшное возмездие, о котором они легкомысленно забыли, — суд Божий. Непременно настигло, и то, что ныне никто не вспоминает о них, — лишнее тому подтверждение.

Та же кара постигла и лукавого начальника Петербургской сыскной полиции Путилина, на которого через немного лет после описанных событий напали многочисленные хвори, вынудившие его вторично подать в отставку. Скончался он в одиночестве, бедности и безвестности и само место его погребения неизвестно потомкам. Осталась лишь легенда о хитроумном и удачливом сыщике, чувствовавшем себя как рыба в воде на петербургском дне, проникавшем в ходе расследования в самые тайные притоны и лично скручивавшем руки самым отъявленным головорезам. Как это далеко от истинного образа полного во всех смыслах генерала, достигшего вершины табели о рангах, чина действительного тайного советника, выше которого только канцлер, чин канцлера за всю послепетровскую эпоху имели в России всего одиннадцать человек.

Еще более страшное возмездие постигло другого действительного тайного советника, ибо что может быть страшнее, чем увидеть на исходе долгой жизни крушение всех своих трудов — ненавидимый всеми, оплеванный, осыпаемый проклятиями Константин Петрович Победоносцев ушел в отставку в 1905 году, когда в России бушевала первая революция.

А что же революционеры? Они тоже, отчасти конечно, есть порождение описанных нами событий. Революционеры были и до этого, но они были, по верному замечанию князя Шибанского, не страшны, потому что не имели опоры в народе. Были и террористы, но все больше одиночки, романтики и народные мстители.

Как тут не вспомнить странное происшествие, случившееся в Петербурге 2 апреля 1879 года, на сороковой день после убийства князя Шибанского, странное для всех, кроме двух его непосредственных участников, императора Александра II и учителя из Саратовской губернии Александра Соловьева, возможно, именно о нем упоминал князь Шибанский в разговоре с Тургеневым. Несомненно, что он принадлежал к горячим приверженцам князя, скорбевшим о его гибели и обвинявшим в ней императора Александра. Обвинения усилились, когда стало явным нежелание властей проводить справедливое, объективное расследование. Верный заветам князя Шибанского, отрицавшего человекоубийство, Соловьев и не думал убивать императора, он хотел лишь воззвать к его совести. Стреляя практически в упор, нарочито мимо, он лишь напоминал ему о скоротечности жизни и неотвратимости суда Божьего.

Он был последним идеалистом. За ним пришли другие, возведшие террор в принцип, сделавшие его главным средством революционной борьбы. Летом 1879 года «Земля и воля» распалась, из нее выделилась террористическая «Народная воля», в которой первые роли играли упоминавшиеся в нашей повести Софья Перовская и Николай Морозов. Они открыли охоту на «красного зверя», на императора Александра II, потому что самодержец по определению является источником всех благ для простого народа и первопричиной всех бед для революционеров. Их бомбы настигли императора 1 марта 1881 года на Екатерининском канале, положив конец реформам и их собственной революционной организации. Перовская взошла на эшафот, Морозов же был осужден на пожизненное заключение в Шлиссельбургской крепости, из которой его освободила все та же революция 1905 года.

Остались упомянутые нами литераторы, но и они, Достоевский, Гюго, Тургенев, вскоре после описанных событий уходили один за другим, сыграв свою роль в сотворении мифов и освобождая дорогу новым мифотворцам и заговорщикам. Тут вновь всплывает имя Николая Александровича Морозова. В 1920-е годы он написал семитомное сочинение под названием «Христос», в котором дал новую трактовку всемирной истории и, в частности, истории христианства. Немногие специалисты, прочитавшие этот труд, отвергли его за ненаучность — откуда он это взял?! Мы знаем откуда, вернее, от кого. Впрочем, удивляет не это отвержение, а то, что большевики вообще дозволили Морозову написать труд с таким названием и не уничтожили их, рукопись и автора. Труд дожил до наших дней, и уже новые поколения читателей и, конечно, писателей вчитываются в толстые тома, пытаясь с их помощью проникнуть в тайны нашего прошлого, далекого и не очень.

Жизнь продолжается! Именно так закончил великий князь Юрий Васильевич свое сочинение, написанное в лето Господне семь тысяч сто двадцать пятого года, и мы про прошествии почти четырех веков с радостью присоединяемся к этой жизнеутверждающей мысли.

Глава 22

Ночной дозор

Москва, 7 мая 2005 года, полночь

Последние страницы рукописи Северин прочитал очень внимательно, много внимательнее, чем предыдущие. Его не очень интересовали сообщенные там факты, хотя знал он далеко не все, он не задумывался об их истинности и даже был готов априори признать их истинность. Но ему ли не знать, чего можно достичь манипуляциями с фактами, в чужом исполнении это называлось подтасовкой фактов, в своем — стройной версией. На собственном опыте он знал, как появление нового факта вынуждает переосмысление и перестановку фактов предшествующих, так рождается новая «стройная» версия.

Подобная версия возникла в его мозгу при чтении сочинения гражданина Шибанского Василия Ивановича, и внимательное изучение последних страниц было обусловлено поиском подтверждений. Хороший писатель, а этот Шибанский был, гм, писателем эрудированным и серьезным, непременно должен был привести в эпилоге разгадку или намек на разгадку, поставить вешку, ключевое слово, которое позволило бы правильно понять смысл произведения. То, что некоторые писатели все такие вешки расставляют уже в прологе, Северин и не подозревал. Он разгребал мусор заключительных слов и, наконец, нашел драгоценное зерно.

Миф — этим все сказано! Ха-ха, заговор литераторов! Заговор литераторов против остального человечества и этот Шибанский — один из этих заговорщиков! Создают мифы и вешают нам, простодушным читателям, как лапшу на уши. Этот, Шибанский, еще ничего, он хотя бы честно признался, впрочем, мог бы и яснее выразиться, а то ведь многие, прочитав, поверят.

Северин поначалу тоже поверил. Впрочем, он был в таком состоянии ума и духа, в таком помрачении ума и духа, что и не в такое бы поверил. Да и не было ничего в этом тексте такого, что бы встряхнуло его, поразило, насторожило. Ну, потомки Христа, ну, Приорат Сиона — эка невидаль! Возможно, если бы Северин читал вышедшие в два последних года многочисленные конспирологические романы, собранные на столе в кабинете Семена Михайловича Биркина, он бы и насторожился, историческим открытиям американских журналистов иже с ними он безоговорочно не доверял.

Но Бог его миловал, сих творений он не читал, зато прекрасно помнил другой труд, именно что исторический труд, а не какой-нибудь романчик, «Святая кровь и Святой Грааль» каких-то англичан, их фамилии за ненадобностью Северин забыл. Он бы нисколько не расстроился, если бы и этот труд прошел мимо его внимания, но в те годы, лет пять или шесть назад, была у него одна э-э-э близкая знакомая, увлекавшаяся разными загадками истории. То есть в жизни своей она последовательно чем только ни увлекалась, но так счастливо сошлось, что их увлечение друг другом совпало в ее увлечением загадками истории, все же не так раздражает, как НЛО или, избави Бог, диеты. Она-то и раскопала в Интернете эту книгу, ахала, читая с экрана, не пожалела бумаги, распечатала текст, прочитала еще раз, снова ахая, и все подсовывала Северину, он, чтобы не обижать подругу, прочитал, поахал за компанию.

Лицемерил он при этом самую малость, труд ему в общем-то понравился, очень правдоподобная версия, так без обиняков заявил он подруге. Его религиозное чувство, за отсутствие такового, ничуть не было возмущено, мир от сенсационных открытий не то что не перевернулся, но даже не заколебался, что же касается Христа… Отношение Северина к Христу было довольно типичным для людей его возраста, национальности и воспитания. С одной стороны, он верил в существование исторического персонажа, называвшегося Иисусом, Иешуа или как-то похоже, пророка, бродившего во времена Римской империи по ее восточным провинциям. С другой стороны, Христос был неким абстрактным символом добра, любви, веры, надежды, одним словом, иконой.

Промежуток между двумя этими крайностями заполняли Евангелия, которые имели, мягко говоря, небольшое отношение к первому, к реальному человеку, служили второму, иконе, и рассматривались Севериным лишь как образец, достойный, призвал он, образец, древней литературы, скорее греческой, чем иудейской. Как литературный персонаж, представленный Евангелиями, Иисус был Северину чужд, вочеловеченный в прочитанной им книге, он стал ему понятнее и ближе, по-человечески понятнее и ближе, затмив в душе другой литературный образ, Иешуа Га-Ноцри, созданный сатанинским умом Михаила Булгакова.

Повесть Василия Ивановича Северин поначалу и воспринимал как развитие этой исторической темы. Вот и имя Виктора Гюго кстати подвернулось — Северин точно помнил, что Гюго в «Святой крови» назывался в череде магистров «Приората Сиона», или нет, не магистра, в приорате главный, наверно, приор, а, ладно, не суть важно! Исторических, хорошо знакомых имен было вообще много, персонажи эти представали иногда в неожиданном, но отнюдь не невозможном ракурсе, даже весьма правдоподобном. Северин не поленился устроить небольшую проверку, открыл предпоследний том собрания сочинений Тургенева, нашел там стихотворение в прозе «Христос», датированное декабрем 1878 года, все сходилось, и время, и текст.

Продолжалось это до тех пор, пока автор не упомянул Путилина. И не то возмутило Северина, что плохо упомянул, с этих … литераторов (на язык просилось — интеллигентов, вовремя остановился) какой спрос, все они ненавидят правопорядок и презирают людей, стоящих на его страже. Хотя чуть что коснется их лично, первыми начинают истошно кричать: «Милиция! Караул! Грабят!» — или возмущенно вопрошать: «Куда смотрит милиция?!» Ну, пнул и пнул, Бог ему судия, это, в конце концов, личная оценка, но зачем же извращать ход следствия, зачем все переворачивать с ног на голову?! Уж что-что, а ход следствия Северин знал доподлинно, из самого надежного источника, от самого Ивана Дмитрича. Все же не так было!

Ситуация вполне обычная, вот так читает человек какую-нибудь книгу, с увлечением читает, восторгаясь мастерски закрученным сюжетом, колоритными персонажами, экзотическими пейзажами, и вдруг натыкается на какую-нибудь деталь, мелкую деталь, но такую, о которой, единственной, он может судить профессионально, и вдруг видит явную нелепицу, конницу ацтеков, кошерную свинину, вино «Слеза Аллаха» или дизельный шестисотый мерс, алчно поглощающий девяносто восьмой бензин, и — все, нет прежнего очарования, сюжет не стыкуется, персонажи ходульны, а пейзажи срисованы с рекламных проспектов туристических фирм, короче, дрянная книга и весь сказ!

Отчасти поэтому Северин не любил детективы. Для него они сплошь состояли из этих самых мелких деталей, и разница между авторами плохими и авторами хорошими состояла в том, что у плохих ошибки или неувязки случались на первой странице, а у хороших на десятой. Нет, он, конечно, понимал, что существуют законы жанра, что если описать расследование дотошно и подробно, так, как происходит на самом деле, то редкий читатель дотерпит до развязки, но ведь он-то и был этим редким читателем! На службе ему еще и не такое приходилось претерпевать!

Но тут было не то, тут были не простые ошибки, проистекающие из незнания предмета, не умелая подтасовка фактов, тут была прямая фальсификация и извращение истории, именно так! Единожды совравши, кто поверит?! Так, оттолкнувшись от гнусно оболганного, но для него по-прежнему светлого образа Ивана Дмитриевича Путилина, Северин воссоздал истинную последовательность событий, не тех давних, связанных с убийством князя Ш., а гораздо более близких, приведших к созданию этого клеветнического пасквиля. В запале Северин позволил себе употребить редкое для него слово «истина» вместо привычной «версии».

Итак, несомненно, что гражданин Шибанский Василий Иванович где-то раздобыл ту же самую книгу, «Записки И.Д. Путилина. Неизвестные страницы», и переработал рассказ об убийстве князя Ш. в похабном современном стиле, превратив кристально ясное дело и идеально проведенное расследование в запутанный триллер. Собственно, расследование автора и не интересовало, он постарался напихать в текст побольше столь любимых читателями альковных тайн, дворцовых интриг, уничижающих сплетен об уважаемых людях, приплел до кучи Иисуса, «Приорат Сиона», Виктора Гюго, это он, конечно, из той самой книги скатал.

Что же до фамилии князя, то современным авторам, на которых креста нет, ничего не стоит вписать свою собственную фамилию, воспользовавшись совпадением инициала. Это круто и может оказаться полезным для раскрутки книги. Этот Шибанский, отдадим ему должное, не во всем похож на современных авторов, те, бывает, без зазрения совести страницами передирают из произведений малоизвестных и даже очень известных, он же как будто открещивается от знакомства с «Записками» Путилина.

Но в одном месте все же прокололся. «Лето Господне семь тысяч сто двадцать пятого года» — это он мог взять только у Путилина. Только Иван Дмитрич в те заветные тетрадочки заглядывал, а потом они сгинули без следа. В том, что без следа, сомнений у Северина не было, ведь если бы эти взрывоопасные тетрадочки вдруг явили себя миру, то треск, шум или хотя бы эхо от их появления непременно докатились бы до него, все же он не совсем дремучий человек и худо-бедно старается быть в курсе.

Так что, гражданин Шибанский, с вами все ясно, равно как и с вашим так называемым творением, все это списано у начальника петербургской сыскной полиции Ивана Дмитриевича Путилина, кристальной души человека, а что не списано, до даже не домыслы, а чистейшей воды выдумки, которые никак не могут помочь нам в нашем абсолютно объективном расследовании, лишенном даже малейшего налета мистики, основанном на реальных фактах и данных современной науки. И вам, литератор Шибанский, не удастся примазаться к славе Ивана Дмитриевича Путилина, не имеете вы никакого отношения ни к тому расследованию, ни к нынешнему. Как говорят в Одессе, вас здесь не стояло!

* * *

Как же так, воскликнет изумленный читатель, как же не имеет, если день начался с похищения Шибанским трупа распятого? Если уж вы, любезнейший Евгений Николаевич, похищение трупов из морга МУРа ни во что ставите, то мы даже не знаем, что и думать.

Что тут думать? Обычный провал в памяти. Разве с вами никогда не случалось такого, чтобы, увлекшись какой-то идеей, а то и просто разговором, вы не забывали напрочь о каком-нибудь важном обстоятельстве, например, о любимой девушке, ожидающей вас у театра на промозглом ветру. А вот Северин, кстати, о девушке не забывал, как только пришел немного в себя, так сразу и вспомнил и принялся регулярно, раз в час, названивать Наташе. Вероятно, это тоже внесло некоторый вклад в случившийся с ним провал в отношении Василия Ивановича Шибанского. При желании это можно даже поставить в плюс Северину как свидетельство того, что Наташа была для него много важнее ее названного дядюшки и его сомнительных делишек.

Часть вины готов принять на себя и автор, который настолько увлекся событиями дней давно минувших, что совершенно забыл о событиях дня текущего. Авторам детективных романов, как неоднократно критически заявлял Северин, вообще свойственна странная забывчивость, тем более странная, что касается она важнейших улик и принципиальных для следствия деталей родственных, сексуальных и прочих взаимоотношений главных персонажей, они нарочно утаивают их от читателей, так борясь с их недюжинной проницательностью и побуждая их тем самым мучиться сомнения до самой развязки. В нашем случае все намного проще, события, несколько раз отвлекавшие нашего героя от чтения рукописи, несущественны для развития сюжета, разве что вновь обретенная машина сыграет некоторую роль в будущем, но при необходимости и ей можно было найти замену, в этом бы равно преуспели и автор, и герой.

Ничего не дал и короткий приступ следственного зуда у Северина. Он позвонил Максиму и приказал ему пробить по базе данных Шибанского Василия Ивановича, приблизительно 1960–1965 года рождения. Сыскался один-единственный подходящий, ранее не судимый, в розыске не находящийся, зарегистрированный в Москве, по улице Даниловский вал, дом 22, номер квартиры отсутствовал. Но такая мелочь не могла остановить Северина, подозреваемый — человек приметный, найдем, общественность, старушки не подведут.

Останавливало отсутствие машины, но тут как раз позвонил Никита — забирай! Полоса везения продолжалась, едва выйдя из дому, Северин словил левака, за четверть часа доехал до автосервиса на Нагорной, радостно воззрился на свою старушку, которая подмигнула ему новыми фарами, широко улыбнулась новым бампером, ласково потерлась о его колено вправленным крылом и призывно распахнула дверь. Говорить в ее присутствии о Фордике, демонстрировавшем свои стати в глубине гаража, было по меньшей мере неэтично, Северин строгим взглядом остановил начавшего презентацию Никиту и опустился на привычное сиденье.

От Нагорной до Даниловского вала рукой подать, вскоре он затрясся по узкой раздолбанной улочке, в который раз удивляясь тому, что сильнее всего дорожное покрытие разбивают не большегрузные грузовики, а трамваи, бегущие по рельсам посреди улицы. Еще более удивительным было то, что это явление, повсеместное для Москвы, теряло свою абсолютность в других городах, например, в Питере, а за границей о нем вообще не знали, Северин нарочно спрашивал.

Занятый этими высокоумными размышлениями и объездом колдобин, он как-то не сразу сообразил, что представляет собой строение номер 22 по улице Даниловский вал, несмотря на то, что довольно долго ехал мимо мощной белокаменной стены, над которой возвышались золотые маковки. Наконец, сообразил — перед ним был Свято-Данилов монастырь, духовно-административный центр Русской православной церкви, резиденция Святейшего Патриарха Всея Руси. Наличествовали в изобилии и старушки, но они в поисках Северина были не помощницы. Он и пытаться не стал и, развернувшись, поехал домой.

Тогда-то и мелькнула впервые у Северина мысль, что Шибанский не тот, за кого себя выдает. Отметим, что Василий Иванович ни за кого себя перед Севериным не выдавал и никак не представлялся, так что эта мысль Северина свидетельствовала о том, что он еще не совсем пришел в себя после утреннего потрясения. Этим же, вероятно, можно объяснить и цепь северинских ассоциаций: Даниловский монастырь — Патриарх — звонок от Патриарха — ложный звонок — ложь — мистификация (последнее слово было, несомненно, почерпнуто из писаний Путилина и того же Шибанского). Так в сознании Северина появилась трещинка, через несколько часов разросшаяся в провал, в провал в памяти, так удививший читателя.

Это был не последний выезд Северина в тот день. Дочитав рукопись Шибанского и вынеся как рукописи, так и автору свой нелицеприятный, приведенный выше приговор, Северин в очередной раз взялся за трубку телефона, но тут же решительно положил ее на место, выскочил из дома и помчался через всю Москву, на Сокол.

Смысл своего внезапного порыва он осознал только на месте, когда увидел темные окна квартиры Биркина, домоседа и полуночника. Значит, Семен Михайлович не просто отключил телефон, спасаясь от вполне естественных претензий Северина, а пребывал где-то в другом месте. Оснований для следующего вывода — пребывал вместе с Наташей — было много меньше, тем не менее, Северин его сделал и почему-то успокоился. Он поехал обратно на Комсомольский, опустив стекло в машине, и прохладный ветер выдул из его головы остатки морока. Домой вернулся прежний Северин, полный сил и решимости довести дело до конца.

* * *

Северину не давала покоя одна деталь, перекликавшаяся в сочинениях Путилина и Шибанского, надпись IХЦВР, перед которой встал в тупик великий сыщик и которая, согласно Шибанскому, означала «Иоанн Десятый, Царь Всея Руси». Он сверился с «Записками» и с листочком, который постоянно носил с собой, выписал, один под другим, два ряда букв.

I I Д В В I В I I Д I I I I Д I

I I D В В I В I I D I I I I D I B I D D B I B

То, что больший ряд включает меньший и является его продолжением, Северин заметил давно, почти сразу, как увидел их, это автор по зловредности утаил сей факт от читателя. Впрочем, тогда этот факт никак не мог быть объяснен и был лишь одним из многих, указывавших на мистическую схожесть двух преступлений, ничем в этом не отличаясь, скажем, от черного перышка, теперь же пришел его черед. Да и не мог раньше Северин расшифровать эти записи, потому что не связывал букву I с именем Иоанн, трудно современному человеку помнить правила старой орфографии.

Он пересчитал буквы I в первом ряду, получилось десять, значит, первые буквы имен. Вторая часть текста: «Царь Всея Руси». Тут не сходилось, ряд был слишком длинен, да и буковки не те. Хотя этот Шибанский намекал на какую-то другую генеалогию… Можно было, конечно, взять какой-нибудь исторический справочник, но на таком уровне для проверки хватало и школьных знаний по истории. Северин отсчитал четвертую букву I, царь Иван IV, Иван Грозный, главный персонаж нашей древней истории, царь Иван Васильевич, сходится! Дедом у него был царь Иван III, тоже кстати Иван Васильевич, вот они буковки В и I, Иван, а перед ним отец Василий. Другой известный исторический персонаж, Дмитрий Донской, он был то ли дедом, то ли прадедом Ивана III, вот она буковка Д, получается прадед.

Дальше вглубь веков и списка Северин погружаться не стал, не надеясь на свои знания, и двинулся в другую сторону. Тут его изыскания оборвались на первом же шаге. За четвертой I шла пятая, но ведь там был Федор, царь Федор Иоаннович, как же, как же, одноименная пьеса Алексея Константиновича Толстого, спектакли в Малом театре и МХАТе, Смоктуновский в роли царя, ударная роль, он сам видел обе постановки, никаких справочников не нужно. Так что точно Федор, а никакой не Иван. Хотя Иван, конечно, был бы логичнее, монархи к именам трепетно относятся и к плюрализму не склонны, французы наштамповали восемнадцать Людовиков, англичане восемь Генрихов, у нас, понятно, Иваны, десять как минимум. Нет, разнообразие, конечно, допускается, но в строго ограниченных пределах. Вот у этих было три имени, Иван, Василий, Дмитрий, где-то он уже слышал это сочетание, а, ладно, потом вспомнит, главное, что Федором тут и не пахнет. Странно…

Северин метнулся в конец ряда. Иван Десятый, Иван Дмитриевич, тоже сходится. Что-то там Шибанский писал о его деде и прадеде, Северин схватил рукопись и нашел требуемое место, Иван Иванович и еще один Иван Иванович, сходится, но ни о чем не говорит, этот Шибанский, судя по всему, фальсификатор дотошный, он этот ряд тоже разгадал и имена персонажей под него подогнал. Но у нас есть современная версия ряда, о которой он никак не мог знать, тут-то мы его и поймаем!

Северин воззрился на второй ряд. Вообще-то, странно, первый, как мы только что установили, написан буквами русскими, а второй, похоже, все же латинскими, D таким манером русский человек никогда не напишет, нет, нынешние, конечно, написать могут, они еще и не такое нашкрябают, но если человек пошел в школу при советской власти, то точно не напишет. Но тогда при чем тут латинское B? По-английски Василий это V, по-немецки — W. Ладно, Бог с ними, В так В. За десятым Иваном у нас по списку следует … Василий, студент, как же, как же…

Нет, ерунда, совпадение! Надо было какое-то имя вписать, он и вписал, благо, выбор невелик: Иван, Дмитрий, Василий. Василиев четыре века не было, должен был когда-нибудь появиться, да тут не просто случайное совпадение, тут по статистике почти беспроигрышное попадание! Неудачное слово на язык навернулось — статистика. Как всякий человек, повседневно имеющий дело со случаями уникальными, с судьбами отдельных людей, Северин статистике мало того что не доверял, он считал ее наукой вредной и лживой, не наукой вовсе. Недоверие к статистике в какой-то мере уравновесило недоверие к писаниям Шибанского. Пребывая в этом шатком равновесии, Северин принялся несколько растерянно и отупело продолжать ряд мифических царей Всея Руси: Иван Васильевич, Дмитрий Иванович, Дмитрий Дмитриевич, Василий Дмитриевич, Иван Васильевич, Василий…

И тут зазвонил телефон.

Северин зачем-то поправил лежавший перед ним листок, пристроил справа рукопись Шибанского, слева том «Записок» Путилина, посмотрел на настенные часы — 0.47, однако! — пригладил рукой волосы, прокашлялся, только потом снял трубку.

— Майор Северин!

— Это я, — раздался виноватый голос Наташи.

— Ты где была? — строго спросил он и, взволнованно: — Я тебе раз двадцать звонил!

— Я знаю, но там, где я была, не принято пользоваться мобильными телефонами.

— В театре, что ли, — съязвил Северин, постепенно приходя в себя.

— Нет, не в театре. Я вам потом объясню, если вы пожелаете выслушать меня. Если вы меня простите. Если вы нас всех простите.

— Посмотрим, — сказал Северин, но уже с нарочитой строгостью.

— А не глядя никак нельзя? Просто простить кающуюся грешницу.

— Воистину ли ты раскаялась, дочь моя? — пророкотал в трубку Северин, окончательно воспрявший духом, и тут же осекся.

«Что я горожу? Какая дочь! На дочь не согласен! Черт с ним, пусть будет племянница!»

Вполне возможно, что он не только подумал это, но и проговорил, потому что с той стороны раздался легкий смешок.

— Прощаю, прощаю, не знаю что, но все прощаю! — поспешно прокричал он. — Когда мы увидимся?

— Я поэтому и звоню, — сказала Наташа посерьезневшим голосом, — нет-нет, неправильно, я не поэтому звоню! Но и поэтому тоже. У меня просьба к вам есть, Евгений Николаевич. Понимаете ли, у меня завтра на утро назначена одна встреча, меня пригласили, очень настоятельно пригласили, а я боюсь…

— Так не ходите! — воскликнул Северин, вдруг перейдя на вы.

— Не могу! Так еще хуже может выйти! Он был какой-то невменяемый, я не знаю, что он может сделать, если я не приеду, он все, что угодно, сделать может! А если мы с вами приедем, то, может быть, и разговора никакого не потребуется, он как вас увидит, так сразу и успокоится, мы развернемся и уедем. И все будет кончено.

— Да кто — он-то? — закричал Северин.

— Каменецкий, Борис … Яковлевич, Бяка, — тихо сказала Наташа.

— Так, понятно, выезжаю немедленно, — голос Северина зазвучал по-деловому, пришло время действия, не до раздумий, тем более не до эмоций.

— Сейчас не надо, прошу вас. Я ужасно устала, вы не представляете, как я устала. Я не досижу до вашего приезда, я уже сплю.

— Понимаю. Итак, закройте двери на все замки и на цепочку, никому не открывайте, даже если в доме случится пожар. Если что, звоните мне на мобильный, вы поняли, на мобильный!

— Завтра, в восемь утра, на мобильный…

Наташа отключилась, похоже, во всех смыслах.

Ждать утра Северин не намеревался, он поедет сейчас, мало ли что, береженого Бог бережет. Вряд ли, конечно, Каменецкий в преддверии встречи решится на какие-то импульсивные действия, но с олигарха станется, ошалели они от власти и безнаказанности. Этим словесным флером Северин пытался стыдливо прикрыть свой порыв, давно забытый, юношеский, неподобающий солидному мужу, порыв быть возле своей …, своей кого? Быть верным рыцарем на страже у чертога своей прекрасной дамы, так несколько витиевато, но в целом ловко вывернулся Северин из непростой ситуации. Ему показалось, что ловко.

Насколько серьезной в глазах Северина была угрожавшая Наташе опасность, доказывает хотя бы то, что он первым делом отправился в ванную комнату, — угроза испугать девушку поутру небритой помятой физиономией была много весомей. Он принял душ, побрился, даже подправил виски, предательски седеющие, потом переменил белье, рубашку, натянул джинсы, свитер, короткую кожаную куртку, кроссовки, чай, не на прием поедем. Хорошо, что пистолет лежит в сейфе на работе, не надо мучиться, брать, не брать, все одно не взял бы, к прекрасной даме — и с пистолетом! Была бы шпага, шпагу конечно бы взял. Да время сейчас не то, не романтическое сейчас время, хотя как посмотреть…

* * *

Во двор дома на Ленинградском проспекте Северин заехал наудачу, в предыдущие его визиты узкая дорожка, идущая вдоль подъездов, была плотно заставлена припаркованными автомобилями, но сегодня в веренице иномарок зияли бреши, вероятно, многие обитатели дома поспешили укрыться за городом от шума и суеты великого праздника. Он выбрал место чуть поодаль от нужного подъезда, чтобы не светиться, выключил движок и фары, осмотрелся. Хорошо, что в доме нет черного хода, подумал он, сталинские архитекторы были весьма предусмотрительны, закутки для домработниц выгородили, а черные лестницы, предназначенные для них и прочего подлого люда, похерили, чтобы враги народа, воспользовавшись нерасторопностью пришедших арестовывать их слуг народа, не ускользнули от ответа. А других жильцов в таких домах и не было, только враги народа, настоящие или потенциальные, плюс члены их семейств.

Северин вылез из машины, прошелся по дорожке, посмотрел на темные окна квартиры Биркиных, потом вышел сквозь арку на Ленинградский проспект, задрал голову, убедился, что в гостиной, кабинете и спальной Семена Михайловича света тоже нет, и вернулся обратно. Подумав, решил подняться наверх, посмотреть, как там на лестничной площадке. Набрал код замка (нарочно запомнил, когда они были здесь с Наташей), нешироко приоткрыл дверь, только чтобы протиснуться, бесшумно закрыл ее за собой, осторожно заглянул в холл. В кабинке консьержки мирно посапывала в кресле древняя старуха, одетая в две или три кофты, с деревенским платком на голове. «Охрана, едрена вошь! — зло подумал Северин. — Ей бы еще табельную берданку!»

Он на цыпочках поднялся по ступенькам к лифтам и, миновав их, так же тихо взлетел по лестнице на четвертый этаж, осмотрелся, подошел к дверям биркинской квартиры. Ничего подозрительного. Тем же путем спустился вниз. Проходя мимо консьержки, бросил на нее последний взгляд — спит, паскуда! Нижняя челюсть отвисла, в прорезь неплотно прикрытых век видны пожелтевшие от старости белки глаз, только что не храпит.

— Да вы не беспокойтесь, товарищ майор, — неожиданно раздалось из провала рта старухи, а в амбразуре век мелькнули черные, блестящие бусинки зрачков, — все в порядке с вашей кралей, пришла в… — бусинки упали вниз, к журналу на столе, — в ноль двадцать четыре, одна, никто ее не провожал, поднялась наверх, вам позвонила и спать легла в свою девичью кроватку.

— Откуда вы знаете, что она мне звонила? — спросил несколько ошарашенный Северин.

— Нам по службе положено, — ответила старуха.

— А-а, — протянул Северин, — благодарю за службу, сержант!

— Сержант… — недовольно пробурчала старуха, — я когда сержантом-то была, при Отце Родном! Теперь я старший сержант.

— Извините, старший сержант!

— То-то же! А вам наша благодарность за то, что лифтом не стали пользоваться, скрипит он, мочи нет, дремать мешает и шаги заглушает, на шаги-то я чуткая. Так что за кралей вашей я присмотрю и сменщицам накажу. Если номер телефона оставите, так и позвоню, ежели что.

— Спасибо, не надо.

— Воля ваша, — сказала старуха и широко зевнула, закатив глаза, да так и застыла.

Вдвойне успокоенный, Северин вышел из подъезда, еще раз обошел дозором прилегающую территорию и расположился в автомобиле. Бдеть оставалось недолго, менее шести часов, при некоторой тренировке — плевое дело, а при его работе сетовать на отсутствие тренировок не приходилось, скорее уж на их избыток. Тут главное — не думать, не думать о серьезном, глубоко личном, очень приятном. Так что ночь Северин провел в подсчетах: количества камней в тротуарном бордюре, количества металлических секций в обрамлении цветников, количества окон на каждом этаже, количества этажей в доме. Результат раз за разом сходился, это радовало, это внушало надежду на незыблемость бытия. Бывают случаи, когда приятно думать, что в мире ничегошеньки не происходит. Вот кончится дежурство, тогда пусть и происходит, а сейчас не надо, ни плохого, ни хорошего, чтобы по справедливости.

Вот и северинская вахта подходила к концу. Не случилось ничего, даже ни одна тень подозрительная не мелькнула во дворе, ни одна тень подозрения не мелькнула в голове. Потому и не случилось, что я тут бдел, подумал Северин, кабы не бдел, так непременно бы случилось. Да, ничего не произошло, ничего и не происходило, даже того, что должно было происходить, ни одна собачница не вывела на прогулку своего питомца, ни один похмельный жилец не выбежал за спасительным напитком, никто не устремлялся с рюкзаком и саженцами на фазенду, спеша воспользоваться погожим выходным днем. Дом как вымер.

Да шут с ним, с домом, но ведь и в биркинской квартире ничего не происходило, не зажигался свет, не колыхались задвинутые шторы. Северин нервно посмотрел на часы, 7.55, он дождался назначенного времени, но телефон молчал, он терпеливо выждал еще две бесконечно долгих минуты и сам набрал номер.

— Да, — раздался после седьмого гудка сонный наташин голос и тут же вскрик, — ой, проспала! Женя, ты? Когда ты сможешь приехать? Самое быстрое?!

— Да я никуда не уезжал, — сказал Северин, облегченно выдыхая, — как приехал ночью, так уж и не уезжал. Карета подана, принцесса!

— Тогда уж княжна, — опять сонное бормотание и вновь вскрик, — ты что, всю ночь под окнами простоял? Сумасшедший! Я сейчас спущусь. Вот только накину что-нибудь.

Северин довольно улыбался. Конечно, девушка спросонья и в волнении, но тем ценнее и показательнее. Женя, ты, сумасшедший — мы, однако, быстро продвигаемся! На «сейчас» он отвел полчаса, быстрее «накинуть что-нибудь» у женщин не получается. Наташа спустилась с опережением графика, почти на четыре минуты. «Что-нибудь» удивительно повторяло одеяние Северина, разве что на шею был повязан шелковый платок, а волосы покрывала пузырчатая кепка из шотландки, заломленная набок как берет. Но более всего удивили Северина термос и набитая бутербродница в наташиных руках.

— Извините, что задержалась, — сказал Наташа, сделала легкий книксен и юркнула в распахнутую Севериным дверь машины, — но вы же, наверно, ничего не ели и не пили всю ночь, вот я и сделала, — бутерброды будете есть на светофорах, вот, положите на колени, — она открыла и протянула усевшемуся на водительское место Северину коробку с бутербродами трех сортов, — кофе пить будьте через термостойкую трубочку, у меня все отлажено, осталось приладить, — и чуть погодя, повозившись с термосом, — видите, как я вчера устала, я даже не почувствовала, что вы всю ночь были рядом.

Тон с лихвой искупал официальность обращения. А уж суть!.. Северин надавил на педаль газа — и полетел.

Глава 23

Дорога к храму

Подмосковье, Одинцовский район, 8 мая 2005 года, десять часов утра

Чем отличается следователь от женщины? Женщины задают вопросы беспрерывно с известной только им целью, следователи же задают вопросы только тогда, когда им надо что-то выяснить. Из этого отнюдь не следует, что женщин-следователей не бывает. Как уверяют нас литература и телевидение, бывают, и даже очень успешные. Им главное — заполучить в свои руки подозреваемого, это нетрудно, подозреваемых обычно больше, чем улик, а уж дальше подозреваемый сам во всем признается, в чем угодно признается, не вынеся пытки бесконечного допроса. Мужчины-следователи тоже используют этот прием, но с гораздо меньшим успехом, они, обессиленные, передают подозреваемого с рук на руки, как эстафетную палочку, тем самым показывая ему, что они слабее его. Женщина же всегда бьется в одиночку, так утверждая свое превосходство.

Это лирическое отступление нам понадобилось только для того, чтобы скоротать время в пути. Как уже было сказано, следователи задают вопросы только тогда, когда им надо что-то выяснить, если же им все ясно или они имеют веские основания полагать, что ответы на их вопросы могут быть им неприятны, они предпочитают молчать. У Северина была в запасе пара-тройка вопросов, благосклонные ответы на которые весьма бы скрасили его жизнь, например: «Не соблаговолите ли, мадемуазель, отужинать со мной в уютном тихом месте?» Но время для подобных вопросов, тем более для благосклонных ответов еще не пришло. Тем больше оснований молчать. Северин покорно следовал указаниям Наташи, повинуясь жестам и не вслушиваясь в слова, не стараясь запомнить дорогу, более полагаясь на свой автопилот водителя с двадцатилетним стажем.

Впрочем, скучать за рулем ему не пришлось. Появление на Рублево-Успенском шоссе подержанной девятки с затемненными стеклами, сквозь которые смутно виднелись силуэты двух молодых людей в кожаных куртках, вызвало понятную нервозность госавтоинспекторов. В связи с великим праздником и прибытием в Москву глав государств крупнейших стран мира, милицию и ГАИ перевели на усиленный режим патрулирования, изрядно застращав угрозой терактов, так что их на двадцатикилометровом участке останавливали десять раз, ровно по числу мест, где густые кусты подступали к дороге, как бы нарочно для скрытной засады автоинспекторов. Служебное удостоверение Северина не вызывало ни малейшего пиетета, на этой трассе в ходу были более весомые документы, но не вызывало и настороженности с желанием более детально проверить личность подозрительного водителя — настоящие террористы документами «уголовки» брезгают, предпочитая удостоверения сотрудников контртеррористических служб или помощников депутатов Государственной думы. Так что Северина быстро отпускали.

— Предупредили бы по линии, чтобы попусту не останавливали, — говорил он каждый раз напоследок.

— Не положено, — отвечали ему, — усиленный режим. Должны бы знать!

— Сколько можно?! Мы безобразно опаздываем! — возмущалась Наташа, так она пыталась скрыть свое все усиливающееся волнение.

— Ну вот, приехали, — сказала она наконец.

Северин и сам догадался, что они прибыли к месту назначения — новая асфальтовая дорога вильнула в сторону от изрытого старческими морщинами шоссе, прошила полосу тополей, пересекла по-весеннему ярко зеленеющий луг и уперлась в глухие ворота из вороненой стали с замысловатым узором, в котором, зная имя хозяина, можно было вычленить вензель БК.

— Что делаем? — спросил Северин.

— Ждем, — коротко ответила Наташа, — сейчас откроют, — она показала на камеру наблюдения на столбе у ворот.

Они прождали несколько минут, вот и птицы, потревоженные их приездом, уже вновь запели, а из поместья не доносилось ни звука, ни шороха.

— Похоже, нас тут не ждут, — заметил Северин.

— Ждут, ждут, — с непонятной досадой сказала Наташа и, опустив стекло и высунувшись в окно, показала поместью язык.

Северину показалось, что видеокамера укоризненно покачала головой. Тут же ворота вздрогнули и медленно поплыли в сторону. Сразу за воротами, справа, находилась сторожка охранников, своим огромным окном, обращенным к подъездной аллее, напоминавшая пост ГАИ. Ни в сторожке, ни возле нее никого не было.

— Странно, а где охранник? — пробормотала Наташа.

«Действительно странно», — подумал Северин. За спиной раздалось тихое поскрипывание. Он посмотрел в зеркало заднего вида — сзади была сплошная чернота, ворота закрылись. «Назвался груздем, полезай в кузов», — он тряхнул головой и медленно двинулся по дороге, внимательно оглядываясь.

Дом, находившийся метрах в семидесяти от ворот, производил ужасающее впечатление. Вероятно, именно такое впечатление на окружающих и должен был производить образец, с которого он был срисован, потому что в средневековой Англии в тюдоровские времена царил беспредел почище нашего нынешнего, новорусского. Так же было понятно, откуда взялся на нашей земле этот монстр, — крепко, видно, запала в душу урюпинского мальчика Бори Каменецкого картинка, увиденная в романе какого-нибудь Вальтера Скотта, так что, возмужав и оперившись, он воплотил в жизнь свою мечту.

Мечта была темно-красного кирпича, квадратной, с круглыми башнями по углам, с крышами над каждой башней, напоминавшими шляпы вьетнамских крестьян, и непременными коваными флюгерами. Парадный вход, судя по всему, располагался с левой стороны квадрата, потому что там раскинулся французский парк. По голубой глади прямоугольного пруда плавали непременные же лебеди. Вот только требуемой высоким французским парковым каноном перспективы не получалось, потому что взгляд упирался в высоченный глухой забор, над которым вздымался расположенный в неопределимой дали еще один замок, на этот раз белый. «Для симметрии замок должен быть во французском стиле с английским парком вокруг», — подумал Северин и, оторвавшись от лицезрения местных достопримечательностей, повернул голову вправо. На широких ступенях, поднимающихся к монументальным дверям дома, стоял Борис Яковлевич Каменецкий, собственной персоной.

Северин вылез из машины, двинулся в обход, к правой дверце, разглядывая по дороге своего противника. Если бы кто попросил Северина назвать навскидку три самых ненавистных ему детали мужского туалета, он бы ответил: черные лакированные штиблеты, черные брюки в обтяжку и перстни на руках. Каменецкий как нарочно подгадал, даже руки на груди сложил так, чтобы бросался в глаза перстень с черным камнем на мизинце левой руки. Тьфу, фат!

— Ба, майор Северин! — воскликнул Каменецкий. — Никак решили принять мое предложение! Вынужден вас разочаровать, Евгений Николаевич, опоздали, набор служащих временно прекращен. Вы упустили свой шанс стать человеком, — добавил он ехидно.

— Я здесь по просьбе Натальи Ивановны, — сказал Северин, давший твердый зарок не реагировать ни на какие выпады Каменецкого, — она любезно попросила меня сопровождать ее.

Он распахнул дверь машины. Наташа, решительно выдохнув, выбралась наружу и гордо выпрямилась, смотря в глаза Каменецкому.

— Ну, здравствуй, Наташа, — сказал тот, — эх, надо было послать за тобой лимузин! Зря я тебя послушал. А в этом формате, боюсь, разговора у нас не получится.

— Его ни в каком бы случае не получилось, — сказала Наташа.

— Как знать, как знать, — усмехнулся Каменецкий.

— Я приехала только для того, чтобы последний раз сказать, что все кончено! — воскликнула Наташа.

— Ты, наверно, имела в виду: показать, что все кончено.

— И потребовать, чтобы вы оставили меня в покое!

— Цо-цо-цо, требовать мы умеем! Ха-ха, мы все умеем требовать, — лицо Каменецкого исказила нервная судорога, он замолчал, посмотрел ненавидящим взглядом на Наташу, на Северина и вдруг расплылся в улыбке, — вот и поговорили. Здравомыслящие, культурные люди всегда договорятся. Не говорю — современные, современные как раз договариваться и не умеют. Тут уж вы мне поверьте, я к моему глубокому сожалению только с ними, с современными, и общаюсь. Да-с, совершенно не умеют договариваться, с порога наезжать начинают. Вот как я сейчас. Вы уж меня извините, с кем поведешься, от того и наберешься. Плюс эффект неожиданности, никак я не ожидал, что мой скромный дом посетит столь блестящее, а главное, многочисленное общество. Но я всегда рад гостям. Прошу в дом!

— Мне кажется это излишним, — сказала Наташа.

— Ну, зачем ты так, Наташа? Даже с врагом обсуждают условия капитуляции, а ведь мы друзья, не так ли? Милые бранятся — только тешатся. Посидим рядком, поговорим ладком. Да и спутнику твоему интересно будет. У Евгения Николаевича, как мне кажется, ко мне много вопросов имеется. Он хоть и завершил победоносно свое последнее расследование, получил медаль на грудь, звезду на погоны, но дело в архив сдавать не собирается, потому что не удовлетворен, такое вот у него беспокойное сердце и длинный нос. Хочется ему сунуть этот нос в мой дом, ох, как хочется! И правильно хочется! О, сколько нам открытий чудных!.. Не нам, конечно, а ему… Но сулит, это уж я обещаю. Да и для тебя, Наташа, у меня есть сюрприз. Тебе понравится, хотя теперь он тебе и ни к чему. Ну так глянешь одним глазком. Да вы проходите, проходите, не стесняйтесь, будьте как дома, гости дорогие.

Впоследствии Северин уверял, что им двигало только любопытство и служебное рвение, вот только он никак не мог вспомнить, как очутился в громадном холле замка. Только увидев бело-золотую отделку холла, столь контрастирующую с кирпично-красной суровостью наружных стен, он пришел в себя. «Картинка из другой детской книжки!» — подумал он и, весело подмигнув стоявшим с двух сторон рыцарям в полном рыцарском облачении, перестал сдерживать рвущийся наружу хохот, разгоняя смехом наваждение. «Ой, спасибо, — шепнула ему на ухо Наташа, на мгновенье прижавшись к нему, — а то я была сама не своя, шла, как ребенок за звуками дудочки».

— Ну вот, мы уже смеемся, нам уже весело, — воскликнул Каменецкий, — и Наташа вышла из ступора, так много лучше. А дальше будет еще лучше, еще веселее, это я вам обещаю. Пойдемте, я покажу вам дом. Только прошу заранее извинить меня, слуг нет. Никого не будет в доме… — запел он.

— Что так? — прервал его пение Северин.

— Разбежались, все разбежались, забыв о выходном пособии. Бегут крысы с корабля! У меня, знаете ли, проблемы, я вам, помнится, говорил. Но — забыли о проблемах! Они нисколько не могут уменьшить радость от вашего приезда. Вот, пожалуйте в малую гостиную, располагайтесь, я сейчас приготовлю напитки. Вы что желаете, Евгений Николаевич?

— Воды, простой воды, — ответил Северин.

— Лучшей! — воскликнул Каменецкий. — Так, Наташины вкусы мы знаем… Да вы присаживайтесь, присаживайтесь. Я мигом, одна нога здесь, другая там.

Тем не менее он дождался, пока Северин с Наташей уселись в кресла, и только после этого покинул комнату, плотно прикрыв за собой дверь, но почти сразу вновь распахнул ее.

— Совсем забыл! Закуски? — спросил он, заглядывая в гостиную.

— Не обременяйте себя, — снисходительно ответил Северин, еще вольготнее раскидываясь в кресле.

«А вот теперь пора!» — подумал он, когда дверь за Каменецким закрылась. Наташа порывалась что-то сказать ему, но он приложил палец к губам, на цыпочках подбежал к двери, чуть приоткрыл ее, проследил в щелку, куда скрылся Каменецкий, осторожно высунул голову в коридор, потом быстро двинулся вслед за олигархом, приложил ухо к дверям нужной комнаты. Изнутри доносились тихие голоса. Отдельные различимые слова не складывались в осмысленные фразы, да и слова были самые обыкновенные, не из тех, что вмиг озаряют все вокруг светом гениальной догадки. Но Северин все равно был доволен результатом своей экспедиции — говоривших было трое, да и голоса были легко узнаваемы, легко узнавать ожидаемое. Тихо звякнули стаканы о поднос. Он поспешил обратно в гостиную.

— Здесь есть… — начала Наташа, когда Северин возник на пороге, но он вновь приложил палец к губам и в прежней позе раскинулся в кресле.

— Прошу меня извинить, но без обслуги как без рук, — сказал Каменецкий, входя в комнату минутой позже, — к хорошему быстро привыкаешь! Пока найдешь, что выпить, от жажды помрешь! Ваш ерш, мадемуазель! Ваша вода, суперинтендант! Моя водка, уф, наконец-то! Ваше здоровье! — он влил в себя содержимое большого бокала и опустился в кресло.

Наташа попробовала свой коктейль и капризно надула губы.

— Опять водки перелил, что за плебейские вкусы! — сказала она и, поднявшись, подошла к изящному буфету в стиле Людовика Пятнадцатого, открыла дверцы, явив разноцветное изобилие бара, придирчиво выбрала вермут, добавила немного в свой бокал, многозначительно глядя на Северина.

«Молодец, умная девочка», — Северин послал ей в ответ ободряющую улыбку. Он всегда придерживался правила, что подчиненных надо поощрять за разумные тактико-технические действия, даже бесполезные. А то он не догадывался, что здесь бар есть! Он бы скорее удивился, если бы его здесь не было.

— Вот что значит порода, Евгений Николаевич! — воскликнул Каменецкий, нисколько не смущенный. — Одним словом меня на место поставила, одним движением вам сигнал послала. Только того не учла, что воды-то в этом баре и нету! Не держим-с! Можете проверить! Так что ради гостя дорогого пришлось мне в лакейскую сбегать, они у меня воду пьют, у меня с этим строго. Только они и пьют. Но мы не о том с вами говорим. Вы только оглянитесь. Мы с вами сидим в историческом месте. Точная реконструкция малой гостиной из замка Фонтенбло, именно в этой гостиной, вот на этом самом столике, — Каменецкий постучал по лакированному восьмиугольному наборному столику, — Наполеон подписал свое отречение.

— Ладно, пусть не на этом самом, тот мне не продали, но это точная копия, даже вот эта маленькая трещинка, давшая впоследствии основание историкам утверждать, что у Наполеона в тот момент дрожала рука, и та заботливо воссоздана. Но это мелочь, важно другое. Последний акт драмы жизни двух великих людей разыгрывается в одинаковой обстановке — как это символично! Я всегда ощущал невероятное сходство наших судеб, не удивлюсь, если впоследствии докажут, что я есть реинкарнация Наполеона. Как и у него, у меня за этим крахом последует феерический взлет, и те, кто сохранят мне верность, вознесутся вместе со мной к вершинам…

Северину надоело слушать хвастливую болтовню Каменецкого и он принялся разглядывать гостиную, с этого станется точно воссоздать обстановку Фонтенбло, а мы когда еще туда попадем, если вообще сподобимся. Но что-то тут было не то, даже на его не шибко искушенный взгляд. Императорские пчелы стремились к королевским лилиям, срывались с обивки кресел и летели к гобеленам. Северин так увлекся их полетом, что даже расслышал мерное гудение. Оказалось, что это гудел самолет, где-то очень далеко, в комнате же стояла гробовая тишина. Северин посмотрел на Наташу, та понимающе улыбнулась ему. Каменецкий же молча переводил взгляд от кресла к гобелену и обратно.

— За что купил, за то продаю, — сказал он наконец с некоторым раздражением.

— А мне кажется, в убыток себе продаете, — ответил ему Северин.

— Если вы такой умный, так пойдемте в спальню, там Наташа целых семнадцать несоответствий нашла, может быть, вы ее переплюнете.

Северин бросил быстрый взгляд на Наташу, та отрицательно покачала головой, но тут же отвела глаза. Потупила из стыдливости, так охарактеризовал Северин это движение, удерживая себя в образе верного рыцаря прекрасной дамы.

— Не смею состязаться с Натальей Ивановной, — сказал он.

— И правильно, все равно проиграете. Кто может сравниться с Натальей… — запел Каменецкий и тут же оборвал себя. — Чьей? До недавнего времени, а если быть совсем точным, то два часа назад я питал надежду, что моей.

— Разве я давала вам основания для такой надежды? — с царственным величием спросила Наташа.

— Эх, Наташа, Наташа, ты задумывалась когда-нибудь над тем, что объединяет Веру, Надежду и Любовь? Их объединяет то, что для них не нужны основания, никакие разумные основания. Весь разум остался у матери их Софьи. У мужчин как? Три сына, два умных, третий дурак. А тут три дочери и все дуры! — Каменецкий одним махом перешел от задушевности к крику.

Господи, как же тяжело было с ним разговаривать! Но вот маятник качнулся в обратную сторону, и Каменецкий вновь заговорил нежно и ласково, обращаясь к Наташе и не замечая Северина.

— О, Наташа, задумывалась ли ты когда-нибудь над тем, что объединяет веру, надежду и любовь, три чувства, живущие в моем сердце? Их объединяешь ты. Я люблю тебя, Наташа, я надеюсь, что ты поедешь со мной, я верю, что мы будем счастливы, всю нашу долгую будущую жизнь, — казалось, что в комнате зазвучали флейты, но Северину сквозь прекрасную мелодию чудился незамысловатый мотив дудочки. Но вот вступили трубы.

— Наташа, оставим все это, устремимся вместе вперед, к сверкающему будущему. Мы созданы друг для друга, мы предназначены Творцом друг для друга, наш союз записан на скрижалях судьбы. Мы не можем противиться воле Творца, потому что мы не просто люди, мы два начала, два великих начала, кровь и плоть, красота и сила, русская душа и еврейский ум, Богоносица и Богоизбранный, переменчивая женственность и твердая мужественность, Эликсир бессмертия и Философский камень, которые, слившись, завершат Великое Творение. Я сделаю тебя царицей мира, Наташа, ты займешь место, предназначенное тебе от века, в тебе сойдутся все чаянья человечества, и люди склонятся перед тобой, царицей мира, они склонятся перед нами!

Фанфары гремели вовсю, но и они не могли заглушить звуков дудочки. Северин с беспокойством посмотрел на Наташу, она сидела как зачарованная, как будто в этом бессвязном и бессмысленном бреде содержалось нечто понятное ей и даже привлекательное. Северин вдруг ощутил себя Адамом, подслушивающим разговор Змия с Евой. Но в отличие от наивного Адама он уже съел свое яблоко с древа познания и представлял, что может произойти дальше, если вовремя не вмешаться.

— Правильно ли я вас понял, Борис Яковлевич, что вы собираетесь покинуть пределы нашей многострадальной державы? — громко спросил он. — Вернее, что некие злобные силы вынуждают вас сделать это? И куда же вы направите свои стопы, пардон, шасси своего самолета? Будете как ваш великий предшественник копить силы для феерического возвращения, сидя между исторической родиной и бывшей империей? Вашей Эльбой станет Ницца, последнее прибежище богатых русских изгнанников? Или вы все же постараетесь преодолеть довлеющую наполеоновскую карму и отправитесь прямиком в Лондон, самое популярное ныне место тусовки опальных олигархов? С Лондо́ну выдачи нет, так, кажется, отвечают свободолюбивые темзские казаки русскому царю.

Наконец и Наташа пришла в себя.

— Тяжела шапка Наполеона! — рассмеялась она. — От судьбы не уйдешь! Хочется простого человеческого счастья, да она, великая, обязывает. Реконструкция так реконструкция, вплоть до трещинки. Придется вам отправляться в изгнание в одиночестве.

— Значит — нет? — зло прохрипел Каменецкий.

Наташа только развела руками в ответ.

— Нет, значит, нет, — сказал Каменецкий, как-то на удивление быстро успокаиваясь, — честно говоря, я сразу, как вас увидел, понял, что все кончится этим «нет». Но попытаться стоило, не так ли, Евгений Николаевич? Вы-то меня понимаете! Ради такой красы!.. Вот и Наташа не в обиде, она скорее бы обиделась, если бы я не попытался, ведь так, Наташа, признайся, я ведь тебя насквозь вижу, что уж говорить о товарище следователе. Вот, улыбнулась, так и надо, мы же друзья, мы все добрые друзья. Но что же мы тут сидим, я же собирался вам дом показать!

— Да что вы все дом да дом, у вас, я слышал, зверинец имеется, — заметил Северин.

— Промашка вышла, товарищ следователь, не могли вы такого слышать, потому что зверинца у меня нет, не было и никогда не будет. Не люблю я зверье в клетках, сам свободу превыше всего люблю и других ее не лишаю. Посидели бы годик в клетке, тогда бы поняли. Только и была у меня одна птичка, но и ту выпустил, да вы знаете.

Последняя фраза Северину очень не понравилась. О годе в заключении Каменецкий случайно проговорился, как бы невольно компенсируя северинскую промашку. Но орла он помянул вполне осознанно. Что это, вызов, демонстрация силы, желание поставить назойливого следователя на место, пренебрежение всякой осторожностью в связи с отъездом? Вряд ли.

Единственное, что может испортить ему комфортное существование на Западе, это обвинение в банальном уголовном преступлении, все остальное будет трактоваться как преследование по политическим мотивам, это мы уже проходили и не раз. Остается предположить, что у него от неприятностей последнего времени крыша поехала, немного, но достаточно, чтобы потерять адекватность восприятия действительности. Вся эта дерганость, быстрые смены настроения, смешки, песенки — клиника, чистейшей воды клиника! Додумать эту мысль до конца Северин не успел, потому что Каменецкий любезно и в то же время настойчиво пригласил их с Наташей следовать за ним.

В глаза била вызывающая роскошь, но роскошь, созданная руками опытных дизайнеров по лучшим образцам. Это, кстати, наводило на мысль о том, что самое ценное из дома вывезено. Пустые пространства стен требовали, чтобы их заполнили картинами, сиротливо стояли подставки для ваз, сервская пастушка безнадежно взывала к отсутствующему дрезденскому принцу, тоскливо трубили нефритовые слонята, призывая родителей. Вдруг в открытой двери одной из комнат мелькнула знакомая картина.

— Точная реконструкция из Бондианы? — спросил Северин, без спроса вторгаясь в комнату.

Всю дальнюю стену занимали мониторы, под ними тянулась сборка видеомагнитофонов, посередине комнаты стоял громадный футуристический агрегат с множеством тумблеров и разноцветных лампочек, перед ним крутящееся кресло с высокой спинкой, рядом — вскрытая коробка с видеокассетами, у стены справа — столик второго дежурного, стул, стеллаж, уставленный подписанными кассетами, огромная схема поместья, испещренная какими-то значками.

Впрочем, в комнате никого не было, а из множества мониторов светились только четыре, являя стоп-кадры: вид из камеры над воротами на дорогу до самой лесозащитной полосы у шоссе; подъездная аллея, упирающаяся в закрытые черные ворота; внутренность гаража с угловатым «хаммером» и известным всей Москве серебристым бронированным «мерседесом» Каменецкого; и почему-то какой-то ничем не примечательный холл, который Северин с Наташей точно не посещали, вероятно, из-за его непримечательности.

— Обычная комната слежения, — сказал Каменецкий, — вот только следить некому. Пришлось самому поутру сидеть, все глаза проглядел, Наташу ожидаючи, — он подошел к коробке с видеокассетами, достал четыре штуки, прошел к дальней стене, посмотрел на таймеры видеомагнитофонов, — спасибо, что напомнили, менять пора.

Северин поднял голову, по дороге от шоссе к поместью неспешно трусила большая собака со свалявшейся шерстью. «Надо же, не стоп-кадр», — отметил Северин.

— Теперь ваш приезд навсегда останется в истории, как раньше писали: хранить вечно, — Каменецкий уже сидел за маленьким столиком и надписывал наклейку на видеокассете, — мог бы, конечно, вам подарить, но порядок есть порядок. Да и зачем вам? А мне какая-никакая память.

— А сейчас-то зачем все это работает, коли следить некому, — подначивая, спросил Северин, — или вы хотите запечатлеть на память наш отъезд.

— Нет, я хочу запечатлеть для истории свой собственный отъезд, — абсолютно серьезно ответил Каменецкий, — все этапы, поэтому включены именно эти четыре камеры, вас ведь это интересовало, Евгений Николаевич? Так я ответил со всеми присущими мне открытостью, искренностью и чистосердечием. А теперь давно обещанный сюрприз! — вдруг закричал он. — Прошу следовать за мной!

Они быстро миновали несколько коридоров, поворачивая то налево, то направо, один раз поднялись по лестнице, два раза спустились, прошли темным коридором и, наконец, через узкий и невысокий дверной проем вступили в странное помещение. Оно было круглым, метров семи в диаметре, на мозаичном полу расходились от центра вложенные одна в другую разноцветные пятиконечные звезды, посередине стал большой черный параллелепипед, около метра в длину и по полметра в высоту и ширину, плоскости его были отшлифованы до зеркального блеска, нет, не зеркального, как блестит только черный мрамор. Вот и блеск двух позолоченных, возможно даже золотых курильниц, стоявших по обе стороны от алтаря, безнадежно соперничал с ним в яркости и благородстве.

Стены, поднимавшиеся на несколько метров, были облицованы большими керамическими плитами, покрытыми таинственными письменами и знаками, впрочем, таинственными они были для Северина, Наташа разглядывала их с большим вниманием и, судя по мерному движению головы, даже читала. Северин же устремил взгляд вверх, где шел ярус высоких стрельчатых окон. Венчал конструкцию круглый купол, расписанный под древнюю карту звездного неба с символическими изображениями планет и зодиакальных созвездий. Но Северина и тут заинтересовал сугубо практический вопрос: где они находятся, вернее, где находится это странное помещение. Точно не в угловой башне, в них, как успел заметить Северин, никаких стрельчатых окон не было.

— Вы не представляете, каких трудов стоило мне встроить этот храм в замок, — ответил на его немой вопрос Каменецкий, — но результат, как вы можете убедиться, стоил этих трудов. Без хвастовства скажу: выдающийся, уникальный сплав древней традиции и самых современных технологий. Здесь должны были совершаться сложнейшие магические ритуалы, здесь должны были открыться врата в высшие сферы духа, здесь великая жрица должны была сорвать последнюю печать, здесь я надеялся постичь Душу Мира, — в голосе его прозвучала искренняя грусть, — надеялся… Теперь все придется начинать с начала.

Рулада мобильного телефона показалась в этом вместилище высших сил каким-то нелепым анахронизмом, атавизмом грубой материальной эпохи.

— Прошу меня извинить, — сказал Каменецкий, вынимая трубку из кармана, — дела, даже в такой день не отпускают.

Он, прижимая трубку к уху, поспешил к дверям. Наташа метнулась к Северину, на миг прижалась к нему, зашептала на ухо: «Пойдемте отсюда! Нехорошее это место! Я чувствую, как черные силы опутывают меня! Пойдемте же быстрее!»

Северин краем глаза видел, как на проем наплыла дверь, это понятно, мелькнула мысль, человек хочет поговорить без свидетелей, вот и прикрыл. Да чтобы он совсем пропал и не нарушал этот сладостный миг, который хотелось продлить в вечность! «Быстрее!» — шептала Наташа, да и он вдруг осознал, что дверь прикрывала не человеческая рука, человек порывист и резок, а такая монотонность и неотвратимость свойственна машине или…

Расстояние до двери Северин покрыл в два прыжка и, даже не пытаясь втиснуть носок кроссовки в истончившуюся щель, обрушился на дверь всей своей девяностокилограммовой массой. С тем же успехом он мог атаковать стену. Собственно, это и была стена, плита, исписанная таинственными письменами и знаками, лишь ноги отразившего как мячик и свалившегося на пол Северина указывали на то место, где недавно был проем. Стена издала короткий смешок — это защелкнулись запоры.

Северин быстро вскочил на ноги и, потирая ушибленное плечо, громко крикнул: «Эй, что за дурные шутки?!» Наташа подбежала к нему, вновь прильнула, шепнула заботливо: «Тебе очень больно?!» И лишь потом завопила во все горло: «Бяка, немедленно открой дверь!» Ответа не последовало. Наташа сделала несколько пассов руками над плечом Северина и вдруг остановилась, с некоторым недоумением глядя на стену за его спиной, потом продолжила движения.

— Как рукой сняло! — воскликнул удивленно Северин, нисколько не лукавя, и для убедительности несколько раз резко крутанул плечом.

— Рукой и сняла, — просто сказала Наташа, немного отодвигаясь, — делать-то что будем?

— Будем ждать. Пока, — ответил Северин и прошел к алтарю, — садись, еще набегаемся, если повезет, — и, показывая пример, опустился на пол, привалившись спиной к камню.

— Или если не повезет, — сказала Наташа, опускаясь рядом.

Она выглядела подавленной и понурой, гадая, чего можно ожидать от отвергнутого и оскорбленного (повинуясь Наташе, мы опускаем существительные), а ожидать от Каменецкого можно было чего угодно, это она хорошо уяснила за относительно непродолжительное время их знакомства.

Если бы она поделилась своей тревогой с Севериным, тот бы ее, несомненно, утешил и успокоил, с величайшей радостью, снисходительно улыбаясь в душе — ох уж эти женщины! Происходящее он рассматривал именно как дурную шутку, выхлоп мелкой бессильной злобы, что же до его «если повезет», то это была уже его шутка, тоже не шибко удачная. Но гипотетическая возможность того, что им придется застрять здесь надолго, существовала, с Каменецкого станется укатить в прекрасное далеко, бросив их здесь. Вызывать спасателей Северину не хотелось по многим причинам, хотя бы потому, что это разрушало образ неустрашимого рыцаря, защищавшего прекрасную даму. Надлежало самому найти путь спасения!

Отсюда, с пола, стены казались неприступно высокими, чтобы разрушить оптическую иллюзию, Северин встал, подошел к стене, поднял руку. Иллюзия разрушилась, его собственная — чтобы достать до окон, ему нужен был двойник. Не помешала бы и подставка. Северин подошел к алтарю, попытался сдвинуть его с места — куда там, даже не шелохнулся. Оставались курильницы, приобретшие вдруг сходство с палицами. Но и они оказались намертво вмурованными в пол. Раскачивая их, Северин получил возможность разглядеть их получше. Помимо небольшого углубления для благовоний, в венчающем их шаре имелось еще множество маленьких отверстий, это еще зачем?

Северин опустился на пол рядом с Наташей. Он не сильно расстраивался из-за того, что в голову не пришло ни одной конструктивной идеи. Так уж устроен человеческий мозг, что спасительные идеи он выдает только в экстремальной ситуации, то же и тело… Ишь, алтарь не сумел сдвинуть. Да если припрет, он этим камушком и этими курильницами жонглировать будет. Если припрет… Д-да, кстати…

— Я писать хочу, — шепнула Наташа.

— Как я тебя понимаю, — со смешком ответил ей Северин и громко закричал: — Эй, гад, открой дверь, нам в туалет надо! — Тишина. — Придется немного потерпеть, — сказал он.

— А что потом?

— Потом — прекрасные дамы направо, верные рыцари налево.

Наташа с некоторым недоумением воззрилась на него, но затем понимающе кивнула головой и даже попыталась улыбнуться.

— Он нас не выпустит, — зашептала она после некоторого молчания, — я его знаю. Ты не думай, у нас ничего не было, ну, почти ничего, серьезного, легкое увлечение. Он вообще-то лучше, чем кажется… Чем хочет казаться… Может казаться лучше… Что-то я совсем запуталась. Все так сложно. Или, наоборот, просто, но объяснить сложно. А ведь действительно просто. Понимаешь ли, в какой-то момент мне показалось, что его интересую не я, а моя семья… — Наташа замолчала.

Отвлекая себя от путаных признаний Наташи, Северин заставил себя думать о Семене Михайловиче Биркине. Чем он мог заинтересовать Каменецкого? Принимая во внимание этот идиотский храм, можно предположить, что специфическими знаниями. Но ведь знания у Биркина именно что специфические, разоблачительные, разрушительные, он всю эту затею с самого начала бы высмеял. С другой стороны, и Биркин проявлял недвусмысленный интерес к Каменецкому, выходит, были у них какие-то совместные дела или хотя бы намечались.

— А при чем здесь дед? — спросил он.

— Дед здесь ни при чем, — зашептала Наташа, — я своей настоящей семье говорю. То есть дед — он тоже настоящий, но я о другой семье.

— А-а-а, — протянул Северин, постепенно осознавая, что у любого человека есть два деда и, соответственно, две семьи, и что у Наташи…

— Бросьте шептаться! — раздался голос Каменецкого. — Все равно я все слышу. Я могу даже услышать, как бьются ваши сердца. Вот, — в храме зазвучали глухие удары молота и дробный стук кастаньет, — я же говорил, — сказал Каменецкий, убавляя звук, — чудо современных технологий, тут таких примочек куча, сами убедитесь, скоро.

— Чего ты прячешься?! — крикнул Северин. — Выходи, выговорим как мужчина с мужчиной. Или боишься?! Боишься! Трус! Слабак! Тряпка!

Где-то наверху раздался легкий щелчок, распахнулось стрельчатое окно, в проеме показался Каменецкий во весь рост, потом он сел, свесив ноги внутрь храма.

— Да кто ты такой, чтобы тебя бояться? — спокойно сказал он. — Я таких, как ты, пачками на завтрак ем, вместо мюсли.

Прыжку Северина позавидовал бы сам Брумель, но здесь нужен был Бубка или хотя бы его шест — рука Северина царапнула стену где-то на метр ниже ступни Каменецкого. Только досадой от неудачи можно объяснить следующий, столь нехарактерный для Северина жест — он запустил руку под куртку, где…

— Да не шарьте вы под мышкой, Евгений Николаевич, — довольно рассмеялся Каменецкий, — нет там у вас ничего, ваш табельный пистолет лежит в сейфе в МУРе, а другого оружия у вас отродясь не было. Вы же себя за крутого держите.

— Эх, надо было тебе морду набить там, в доме! Благо, было за что! — воскликнул Северин.

— Это еще бабушка надвое сказала, кто кому набил бы, — огрызнулся Каменецкий.

Словесная перепалка несколько успокоила Северина, сбросив давление. Возвращаясь на свое место рядом с Наташей, он даже успел подивиться на странное расположение храма и порадоваться тому, что окна наверху не глухие и вокруг них снаружи есть какая-то галерея — это могло пригодиться.

— А ты, Наташа, не права, — заговорил между тем Каменецкий, — интересовала меня именно ты и только ты. Никогда не поверю, что ты искренне думаешь, что кто-нибудь, повстречавшись с тобой, может интересоваться кем-то другим. Вот и товарищ майор заинтересовался. За это я его не осуждаю. И семьей твоей он бы непременно заинтересовался, если уже не заинтересовался. Нет, судя по тупому выражению на лице, искусно маскируемому под суровую непроницаемость, не заинтересовался. Впрочем, откуда ему знать, ты ведь, Наташа, удивительно скрытная особа, из тебя любые сведения клещами вытягивать надо. И все же в этом пункте ты, Наташа, опять ошиблась. Я не твоей семьей интересовался, а семьей совсем другого человека.

— О, вот и товарищ майор оживился, ушки на макушке! Чувствует, волк позорный, что добыча близка. Не разочарую. А то что же, такой путь проделал и все зазря. Рвение надо поощрять, конфетой. Так вот, о другом человеке. Приходит как-то раз, сам, обратите внимание, приходит, один сумасшедший, называется Димитрием Ивановичем, именно Димитрием, а не Дмитрием, и просто так, без фамилии, потому что великим князьям фамилия ни к чему, рассказывает дикую историю и делает еще более дикое предложение.

— Справедливости ради замечу, что пришел он не ко мне, хотя меня тоже много проходимцев домогается, некоторые даже прорываются, обманув охрану своим внешним видом и звучными регалиями. Тут фифти-фифти, на одного мошенника один изобретатель, понятное дело, сумасшедший, все рассказывают дикие истории и все в конце денег просят. Мошенников — в шею или в директора, но без права финансовой подписи, а вот изобретателям деньги иногда даю и даже немалые, да вы видели. Но этот не ко мне пришел, до меня только история его дошла, — чувствуя, что завладел всеобщим вниманием, Каменецкий всячески оттягивал продолжение рассказа, еще более подогревая интерес к нему, — и я ей, единственный из всех, взял да и поверил. Еще не видя человека, поверил.

— А уж как увидел!.. Потому что человек уверял, что он прямой потомок Христа, мало ему великокняжеского титула! И представляете, с одной стороны на него глянешь — ну вылитый Мессия, с другой — истинный великий князь и царь Всея матушки-Руси, Иван Грозный времен опричнины и Александровой слободы, когда тот под монаха косил. Опять же денег не просил. Я ведь ему денег предлагал, можно даже сказать, навязывал, из своеобразного чувства противоречия и чтобы испытать его, не какие-нибудь там чеки, против посулов да бумажек многие устоять могут, а против налика, пачек в банковских упаковках и гор золотых монет, самых натуральных, никто не устоит, даже и я.

— А этот не то что устоял, но даже не дрогнул, отвел сей хлеб насущный как тлен земной пренебрежительным жестом, отвел так, как мог бы отвести только пророк или царь. Он и меня самого пытался отвести таким же жестом, потому что я ему в его деле был не нужен, но у меня не забалуешь, коли попался на крючок, так уж и все, не уйдешь, лучше не трепыхайся, только себе больнее сделаешь. Пытались-то и до него многие, только вот сорваться пока никому не удавалось. И не удастся!

— Да он и сам вскоре понял, что без меня никуда. Это ведь только ему и только поначалу казалось, что все просто, он-де все продумал, все просчитал, раз — и готово, по щучьему велению, по его хотению Иисус во плоти по грешной земле шествует. А, изумились! Не тому изумляетесь. Вы о том подумайте, каково мне было после великого князя и потомка Иисуса еще и это на веру принимать. Но — принял, такой я человек. Если верю человеку, то уж до конца. А если не верю, то уж с самого начала. Опять же он очень убедителен был. Как Иисус. Тому тоже пришлось евреев переубеждать, не одного, а тысячи, не позавидуешь.

— Ладно, не буду вас больше томить. Что этот Димитрий Иванович придумал? Прознал он и уверовал, это он так говорил, манера у него такая была, что существует метод воскрешения из мертвых, что метод этот наиболее эффективен, когда дети участвуют в воскрешении родителей или в общем случае потомки своих предков. Что чем больше людей желают воскресения, тем оно более вероятно. И что воспроизведение обстоятельств гибели или смерти человека позволит молящимся лучше настроиться на переживания ушедшего, войти с ним в контакт и вытащить его с того света. Таким образом, если прямой потомок Иисуса взойдет на крест в день Святой Пасхи, когда сотни миллионов людей восклицают «Христос воскрес!», то он воистину воскресе. Такая вот у него была идея.

— Гладко было на бумаге… Да забыли про овраги… Но там и до этого хватало проблем. Это ему казалось все просто, но мы не могли рисковать, такой уникальный эксперимент требовал соответствующей подготовки, чтобы все было тип-топ. Это какую-нибудь Матрену Ивановну можно на раз-два-три воскресить, а если и не воскресишь, невелика беда, пусть ждет своей очереди, а тут никаких осечек допускать было нельзя, другой возможности могло и не представиться. Честно говоря, в воскрешение неведомой Матрены Ивановны я и сам не верил, а тут — чем черт не шутит, могло и выйти. Опять же очень хотелось, потому что очень надо было.

— Но вы не думайте, что я такой легковерный, я, конечно, все проверил. В первую очередь самого этого Димитрия Ивановича. В наше время никому не позволительно без фамилии жить, даже если ты явился неведомо откуда, как этот. Фамилию и прочие детали узнали, пусть и с трудом, но узнали, тут и рассказывать нечего, обычная розыскная работа, товарищ майор понимает. Но в тьму веков мои оперативники проникнуть никак не могли. И тут я подумал о господине Биркине, мы ведь тогда с тобой, Наташа, уже знакомы были, и о деде своем ты довольно много рассказывала всякого интересного, о нем-то ты свободно рассказывала, без всяких хитрых подходов и клещей. И выходило по этим рассказам, что дед твой в моем деле самый подходящий человек.

— Но дело-то уж очень тонкое было, поэтому я сначала навел о господине Биркине независимые справки и выяснил интереснейшие детали, нет, Евгений Николаевич, не о том, о чем вы подумали, не о работе в КГБ, это, право, такая мелочь, я имею в виду его семейные связи, вот Наташа меня прекрасно понимает. Интересный у нас разговор получается, одно товарищ майор понимает, другое Наташа, но ничего, потом обменяетесь, восполните, так сказать, пробелы, если, конечно, будет желание и … возможность. После этого открытия я, естественно, к Биркину не пошел, нашел другого эксперта, да будет ему земля пухом, шучу, шучу. И Наташу порасспрашивал, вы представить себе не можете, Евгений Николаевич, сколько всяких сведений хранится в этой прекрасной головке! А теперь вдруг выясняется, что Наташа совершенно неправильно поняла мой вполне естественный интерес. Ведь естественный с учетом Димитрия Ивановича, признай, Наташа! Молчит. Ответ — фунт презрения. Не заслужил!

— А почему — не заслужил? Ведь для Димитрия Ивановича я все сделал в лучшем виде, все как он просил и как другие просили. Вы думаете, это просто было? Одна птица во что стала! Или эти книги! Вишь ли, надо уточнить некоторые моменты! Что-то там о Големе — я правильно произношу, Наташа? — и еще о чем-то столь же животрепещущем. Все я организовал, им оставалось только прийти на все готовое и забрать книги.

— А в том, что эксперимент неудачным вышел, в том моей вины нет. Он сам умер, неожиданно быстро. А ведь здоровым мужиком казался! Наверно, сердце. Так что же, мне еще и спецкомиссию ему в Звездном городке надо было устраивать? Он же не в космос собирался, а совсем даже наоборот. И вот ведь как удивительно устроен мир! Тот второй, Жмурик или как там его, который непонятно зачем там очутился, он ведь совсем доходягой был, только на наркоте и держался, и надо же — этот выполз! Но ведь этого вы мне в вину ставить не будете, не так ли, Евгений Николаевич, это, согласитесь, как-то глупо.

Собственно по делу Каменецкий не сообщил Северину ничего принципиально нового, разве что заполнил, по его же выражению, некоторые пробелы и расставил все по своим местам. Поначалу развязная откровенность Каменецкого только удивляла, теперь же насторожила, и впервые за день в душе шевельнулось какое-то нехорошее предчувствие. Вот и Наташа как-то вся сжалась, втиснулась к нему под мышку, только огромные глаза, наполненные болью, испугом, тревогой, смотрели вверх, на изгаляющегося в оконном проеме человечка. Нет, эти игры пора заканчивать, пока не поздно! Северин еще не успел додумать, что ему надлежит сделать, а рука уже непроизвольно скользнула в карман куртки, к мобильному телефону.

— Никак ОМОН хотите вызвать? — рассмеялся Каменецкий, заметив это движение. — Милости прошу, только учтите — net fail.

— Чего нет? — рассеянно спросил Северин, вынимая телефон.

— Net'у нет. В свете свет, а net'у нет, ох, умора! — казалось, еще немного и Каменецкий свалится вниз от приступа хохота.

«Вот бы хорошо!» — подумал Северин и посмотрел на дисплей телефона. Индикатор сети стоял на нуле.

— Миру — мир, а net'у — нет! — выдал новый слоган Каменецкий. — Я вас предупреждал, Евгений Николаевич, о пире современных технологий. Это же храм, он предназначен для общения с тонким миром, для улавливания легчайших флюидов, для материализации невесомых субстанций, для проникновения в Душу Мира, — с придыханием в голосе проговорил он и вдруг рявкнул: — Так должен же я был убрать электромагнитные помехи! Могу подавлять, могу не вмешиваться, — он взмахнул рукой, и столбик на дисплее северинского телефона стал набухать, — могу усиливать! — воздух наполнился беспорядочными звуками. — Фликкер-шум, — пояснил Каменецкий, — непрерывный космический код, мелодия Бога, я, с вашего позволения, убавлю, страшная какофония, ни одного повтора, ни одного припева, кроме одного — деньги давай, это уже ученые, которые его по моему заданию изучают. Так, на чем мы остановились? Ах, да, на смерти, что ж, смертью все заканчивается, как это ни прискорбно. Все заканчивается смертью. Вот и наш разговор…

«Нет, шалишь! Мы еще поговорим, — подумал Северин, — говорить будем долго, сколько получится. Мало ли что случиться за это время может, даже мысль какая-нибудь спасительная может вызреть в подкорке. Эх, не учат нас на переговорщиков, это в Америке, если фильмам верить, есть профессиональные переговорщики, которые кому угодно зубы заговорят. Ну да ничего, не Боги горшки обжигают!» И, не давая Каменецкому закончить его мысль, подозрительно неприятную, Северин поспешил перевести разговор в форму диалога.

— А позвольте полюбопытствовать, Борис Яковлевич, почему же вы свой э-э-э эксперимент, не побоюсь сказать, эксперимент века, я узнал о его сути только сегодня и просто потрясен, какой размах, какой полет мысли! (Конечно, не Боги горшки обжигают, но те, которые обжигают, в отличие от всеведущих Богов делу своему учатся. Северину приходилось осваивать тонкости новой профессии по ходу дела, так что немудрено, что он зарапортовался. К чести его, быстро исправился.) Но все же удивительно, почему вы свой эксперимент проводили не в этом храме тонких высоких технологий, где в вашем распоряжении были все магические средства современной науки, а в деревенской избе, в антисанитарных, осмелюсь заметить, условиях?

Каменецкий, который уже закинул одну ногу на подоконник, намереваясь встать, опустил ногу вниз, устроился поудобнее и соблаговолил ответить.

— Понимаете ли, гражданин начальник, храм сей был замыслен для несколько иных ритуалов, для общения с силами, так сказать, другой природы, не той, которая потребна была в нашем эксперименте, храм сей есть врата, но врата не в тот мир, где обретается искомый нами фигурант. Я понятно выражаюсь? А вот та самая изба, по утверждению людей знающих, представляет … не скажу врата, потому что врата там, по утверждению других знающих людей, совсем другой конфигурации, но калитку, одну из многих, ведущих к престолу Господа вашего, Иисуса Христа. По научному канал называется. Его еще, кстати, найти требовалось.

— А знаете, почему ваш эксперимент не удался? — закинул удочку Северин.

— Почему? — немедленно клюнул Каменецкий.

— Да потому, что перекладинку вы снизу не прибили, упор для ног. Сердце здесь ни при чем, ваш Димитрий Иванович элементарно задохнулся, асфиксия по-научному. Но это все же как, а не почему. Произошло же это потому, что вы, Борис Яковлевич, доверились сумасшедшему, шарлатану, недоучке, фальшивому академику, липовому доктору наук, туфтовому профессору, наперсточнику, мошеннику, проходимцу, деревенскому знахарю, дикому шаману, фельдшеру, коновалу…

Северин накручивал эпитеты и оскорбления, справедливо полагая, что коли вышло раз, так выйдет и другой. Действительно, вышло, вернее, вышел — раздался легкий щелчок, распахнулось еще одно окно, и в проеме появился Юрий Павлович Погребняк. Он опустился на край, как Каменецкий, свесив вниз ноги и явив вид рифленых толстых подошв своих башмаков, носящих непоэтичное название говнодавов.

— Зачем вы так, Евгений Николаевич? — сказал он тихо, укоризненно покачивая забинтованной головой. — Мы, помнится, очень мило с вами беседовали, я даже оказал вам маленькую услугу, и вдруг такое отношение. Право, обидно.

— Так появились бы сразу, на сумасшедшем бы и остановился. Сумасшедший не оскорбление. Впрочем, извините, с коновалом я действительно несколько переборщил, — примирительно сказал Северин и даже приветливо кивнул Погребняку головой. Почему-то к этому человеку он не испытывал таких отрицательных чувств, как к Каменецкому. Можно даже сказать, что он был ему чем-то симпатичен. Кабы не обстоятельства…

— Юра, а он по-моему совсем не удивился твоему появлению, — донесся сверху голос Каменецкого, — может быть, это у него от недостатка воображения?

— Воображение у него в норме, для шестерки, конечно, — ответил Погребняк.

— Эк он вас, товарищ майор, — ехидно сказал Каменецкий, — правильно, не будете ругаться зазря.

— А я не обижаюсь, — откликнулся Северин, — потому что не хотел он меня обидеть, у него просто своя шкала, отличная от вашей. Но ругался я все же не зря, потому что вы, Юрий Павлович, человека убили, пусть не нарочно, не сознательно, по неосторожности, по незнанию, наконец, но убили.

— Ничего вы не понимаете! — вдруг загорячился Погребняк. — Все произошло именно что нарочно, осознанно, по великому знанию. На смерть именно и шли, Димитрий Иванович сам на смерть шел, только так порог жизни можно переступить, уйти, чтобы вернуться. Но — не вернулся… Ведь до последнего момента все правильно делали, да я никогда в жизни так к воскрешению не готовился, как к этому, даже к самому первому. Помню, сделал тогда все как-то походя, коряво, сам потом удивился, что получилось. А тут ну все-все предусмотрели, все возможные усиливающие элементы включили и — на тебе! И не в перекладинке дело, хотя, признаю, здесь маху дал, произошло все из-за этого слишком быстро, но поймите вы, твердолобый, — это должно было произойти! Обязательно! А вот другое, ну, возвращение, необязательно. С кем угодно другим произошло бы, а с Ним — не вышло.

— Если честно, я с самого начала сомневался. Ведь Димитрий Иванович ко мне пришел, не к нему, — Погребняк кивнул головой на Каменецкого, — да и с чего бы ему к нему-то приходить, он о нем даже не слышал, такой человек был. А обо мне слышал и все мои книги прочитал, и на лекциях, как выяснилось, бывал. Димитрий Иванович все сам и придумал, от а до я, и ко мне с готовым решением пришел, сам-то он, один, не мог, понятно, все сделать. А я его прогнал, хоть и очень он был мне интересен. И не потому прогнал, что третировал он меня как бы свысока, отводя мне роль ассистента, а потому что в идею его не поверил.

— Этот, морда жидовская, — опять кивок в сторону Каменецкого, — потому и поверил, что на Христа ему наплевать, дай ему волю, он бы его опять распял и не поперхнулся. Он другому богу поклоняется, а вернее, другим силам. Но я-то человек православный, пусть не ортодоксального толка, и в Спасителя нашего Иисуса Христа верую свято, кто и что я без этой веры? Как же я мог совершить такое деяние святотатственное?! Но Димитрий Иванович меня в конце концов убедил, тут Бяка прав, убеждать он умел. А уж по части теологической казуистики он нам всем сто очков вперед даст. Давал… — Погребняк замолчал, понурившись.

— Что приходится терпеть! — рассмеялся Каменецкий, нисколько не обиженный. — Не поверите, Евгений Николаевич, скоро пятнадцать лет терплю, потому что люблю подлеца, потому что гений и жизнь мне спас.

— Да, знаю, в Узбекистане, в лагере, — небрежно бросил Северин, когда стреляешь наугад, тщательно прицеливаться бессмысленно.

— Все-то вы знаете, Евгений Николаевич, — спокойно сказал Погребняк, — как это скучно, не так ли? Признайтесь, скучно вам живется? Не стесняйтесь, я вас пойму, я вас понимаю.

— Нет, не скучно, — словоохотливо ответил Северин, радуясь новому поводу затянуть разговор, — потому, наверно, что знаю я далеко не все, о кое-что и вовсе в толк взять не могу. Вот объясните мне, зачем вам понадобилось музей Федорова грабить? Эта же молитва в любой книге Федорова приведена.

— В книге — это не то, — ответил Погребняк, — тут важно, что собственноручная запись, она несет ауру автора. Это как с картинами. Подходишь к картине Леонардо да Винчи или Рафаэля и чувствуешь мощнейшее поле. А от изумительной по точности копии ничто не исходит, мертвый холст. Тот листок нам как усиливающий элемент был нужен, я уж вам рассказывал.

— Так ведь это ж была ксерокопия! — воскликнул Северин.

И подумал: «Это ты бабкам мозги пудри!»

— Много понимаете! — с некоторой обидой сказал Погребняк. — А я открыл, у меня, между прочим, и свидетельство об открытии есть, что при копировании с помощью лучей аура переносится. Если срисуете картину или текст на компьютере набьете, то не переносится. А тут излучающее поле, электромагнитные волны в качестве переносчика, бумага как приемник, что тут непонятного, любая неграмотная бабка поймет. Все просто, только никто до меня додуматься не смог.

Каменецкий во все время этого диалога молчал, думая о своем, мрачнея и явно наливаясь обидой. Наконец прорвало.

— Да что он может понимать, морда ментовская! — завопил он, передавая эпитет как эстафетную палочку. — Для него если побывал человек в лагере, так уж и преступник. И нет ему дела до того, когда посадили и за что. Что когда в столице молодой капитализм, урча и чавкая, отрывал первые лакомые куски госимущества, на окраинах сажали за хищение социалистической собственности в виде царских времен и к тому же неисправного пресса для отжима семечек. Когда по центральному телевидению дурил народ Кашпировский, в провинции сажали экстрасенсов и мануальных терапевтов за незаконное занятие лечебной практикой, за лечение конкретных людей.

Погребняк неожиданно протянул руку, взял Каменецкого за запястье, подержал немного, и тот быстро успокоился.

— Ладно, это дело прошлое, — примирительно сказал Северин, — я его в расчет не принимаю, да и то сказать: воздал вам обоим Бог за несправедливое, это признаю, заключение. Еще как воздал! Эка вас высоко занесло, что одного, что другого, вы, если честно, даже и мечтать о таком не могли. С другой стороны зайдем. Если бы вас тогда не посадили, достигли бы вы того же? Ох, сомневаюсь. Особенно вы, Борис Яковлевич, рисковали, непременно ринулись бы раньше времени в свалку из-за лакомых кусков и погибли под чьим-нибудь копытом. А так оказались не только в нужном месте, но что важнее — в нужное время. Еще одно: встретились бы вы иначе друг с другом? Тоже вряд ли. А так каждый приобрел друга верного, проверенного, это дорогого стоит. Получается, что отсидка вам обоим даже на пользу пошла. Неисповедимы пути Господни! Что это мы вдруг о Боге заговорили? Ах, да, Борис Яковлевич, все спросить хотел: с чего это вы вдруг решили Иисуса воскресить?

— Разочаровываете, Евгений Николаевич! Не так уж вы и хороши! Потому что говорил я уже вам об этом, открытом текстом говорил, помните, на презентации? Не помните! А вот Наташа наверняка помнит, хоть и изображала в тот вечер, по непонятной для меня причине, круглую дуру. Специально для вас повторяю, как раньше говорили, по многочисленным просьбам трудящихся. Я не стремлюсь к вечной жизни, по крайней мере, пока не оговорено четко, что это такое и на каких условиях предоставляется.

— Мне вообще нравится настоящее, нравлюсь я сам, настоящий, нравятся мои дела и планы, и мне совсем не нравится то, что может разрушить это прекрасное настоящее, а именно смерть. Как правильно говорил один известный литературный персонаж, человек смертен, но это еще полбеды, плохо то, что он иногда внезапно смертен. И вот эта внезапность угнетает меня больше всего. Тем более что некоторые люди мне эту внезапность готовы в любой момент устроить, потому что им почему-то не нравятся ни моя персона, ни мои дела, ни мои планы. Люди же эти таковы, что если им что в голову западет, то непременно исполнят.

— Что делать? Я увидел два выхода. Первый — смерть, не удивляйтесь, именно смерть, но не внезапная, а, так сказать, плановая и естественная, в конце концов, принять яд в приятной компании, подобно римским патрициям, и даже пустить себе пулю в лоб, но по собственному желанию, лучше, чем томительно ожидать, пока кто-то нажмет кнопку дистанционного взрывателя. Второй, тут вы еще больше удивитесь, воскрешение. Не в далеком будущем, а через несколько часов после, когда шум уляжется. Идея, признайтесь, здравая и красивая, Юра так и сказал, но к этому хотелось еще и гарантий, а он их дать не мог. То есть он что-то говорил о девяноста трех процентах, но меня это не устраивало, мне нужно было сто. Да и в эти девяносто три процента я не очень верил. Юрка — врач гениальный, как говорится, от Бога, туберкулез, язву, триппер лечит не глядя, это я вам говорю! А вот с огнестрельными ранениями хуже, вон, сидит с забинтованной головой, как сапожник без сапог! С воскрешением еще хуже. Рассказывает-то много чего, да вот до самого процесса никогда не допускал, даже меня, а уж как просил! Вот я и решил, что Иисус понадежнее будет.

— Так ведь чтобы Христа воскресить, все равно без Юрия Павловича не обойтись! — воскликнул Северин, невольно увлекшись.

— Это вы верно подметили, — иронично протянул Каменецкий, — но одно другому не мешает, и один другому не мешает. Да и почему бы не попробовать, коли случай такой уникальный подвернулся? Если бы не вышло, что я терял? Юра при любом раскладе у меня бы остался. А эксперименты я ставить люблю, вот только не люблю, когда на мне экспериментируют.

— Теперь понятно, — кивнул Северин, — вы решили завести карманного Иисуса, универсального Спасителя для личного употребления.

— Ничего вы не поняли! А потому не поняли, что неправильно меня оцениваете, держите за тупого урку и узкого человека, все норовите меня каким-то исчадием ада представить или жлобом, который все под себя гребет. А я ведь не такой, Евгений Николаевич! Я, быть может, о благе человечества побольше вашего думаю, широко думаю, высоко. И еще я добрый и щедрый, не нежадный, а именно щедрый, это две большие разницы, если вы можете это понять. И Иисус ваш нужен мне был не для личного, а для временного употребления. Даже не для употребления, а так, для страховочки. А как миновал бы этот острый период, а он очень быстро минует, так я Иисуса бы к людям отпустил, немедленно бы отпустил, пользуйтесь, люди добрые, вашим любимым Иисусом, мне не жалко. А пуще всего слушайте, мне почему-то кажется, что этот, воскресший, совсем не то стал бы говорить, что его первому воплощению приписывают.

Что-то похожее Северин уже читал, совсем недавно, он стал судорожно вспоминать, что именно, настраиваясь на продолжение разговора. Как удачно разговор завернул! О божественном можно говорить бесконечно долго, не вызывая опасных ассоциаций с современностью. Пусть вещают, что угодно, ему, как убежденному атеисту, все равно, он со всем согласится, ничем не оскорбится, у него сейчас один бог — Время.

И тут с небес раздался трубный глас.

— Время пришло! Пора кончать!

Глава 24

Плановая смерть

Подмосковье, Одинцовский район, 8 мая 2005 года,

два часа дня

Говорившего не было видно, да он и не стремился явить свой лик. Слова его были тихи, и обращался он только к Каменецкому и Погребняку, но такова уж была акустика этого сооружения, помимо всяких современных исхищрений, что все сказанное наверху было прекрасно слышно внизу и наоборот — тихая молитва, произнесенная снизу, возносилась к самым небесам. Трубным же гласом этот свистящий шепот обернулся для одного лишь Северина, потому что он давно ожидал его, с той самой минуты, когда подслушал разговор троих знакомцев в неведомой комнате замка. Тогда он лишь самодовольно ухмыльнулся, восторгаясь собственной проницательностью, жалея лишь о том, что не может немедленно набить его обладателю морду и, скрутив, бросить в багажник своей машины.

С тех пор много воды утекло, если кого и скрутили, так его самого, так что теперь он ожидал появления этого персонажа с трепетом и опаской, потому что ничего хорошего им с Наташей оно не сулило. Без свидетелей, да и при свидетелях, Каменецкий мог сколько угодно откровенничать без малейших для него последствий. Погребняк тоже, чай, не с того света явился, свободный человек, которому даже обвинения никакого не предъявлено, может находиться, где пожелает, хотя бы и в храме в замке Каменецкого, проводя время в беседе с молодой девушкой и майором милиции не при исполнении, приехавшими туда по собственной воле. Только для третьего Северин представлял смертельную угрозу, потому он и держался в тени. И Северин отнюдь не жаждал встречи, поэтому сделал вид, что не расслышал голоса и не догадывается ни о чьем присутствии. Но у Каменецкого, видно, были другие планы.

— Кто же так говорит: пока кончать, — с нарочитым неудовольствием сказал он, — а еще интеллигента из себя корчит! Да и гости наши дорогие могут невесть что подумать… — он сделал длинную паузу, — например, то, что в этом доме ты отдаешь приказы и выносишь приговоры. А это не так. В этом мире отдаю приказы и выношу приговоры — я! Поэтому я говорю: пришло время покинуть эту обитель, пора заканчивать этот балаган, прощайтесь.

Погребняк с готовностью поднялся.

— Прощайте, Евгений Николаевич, — сказал он спокойно, — жаль, что наше знакомство было столь мимолетным. Еще более жаль, что мне не удалось познакомиться с вашей прекрасной дамой. Надеюсь, Наталья Ивановна не сочтет фамильярностью то, что я скажу: богоподобная, я восхищен глубиной ваших мыслей и образностью выражений. Еще раз примите мои искренние сожаления, — сказал он, отступая в глубь галереи.

Роковые слова были сказаны. Если у Северина и оставались какие-то проблески надежды на то, что Каменецкий ограничится словесной пикировкой и угрозами, то теперь они иссякли. Судьба их была решена несколько часов назад, решена окончательно и бесповоротно, и все, что происходило здесь, в этой башне, было всего лишь балаганом.

— Я вижу, вы удивлены, Евгений Николаевич, — сказал главный паяц, видно, еще не наигравшись, — с чего это вдруг? Или вы думали, что покидая родину — временно покидая! — я оставлю за собой такой хвост? И не в том дело, что знаете вы слишком много, а в том, что не угомонитесь. Другие и знают побольше вашего, и работать могут получше вашего, но соблюдают правила игры, место свое знают, черту не переступают, с доводами убедительными соглашаются, умные, одним словом, люди, современные. А вы прете по прямой, не разбирая дороги, не замечая препятствий и предупредительных знаков, как танк, нет, как бронтозавр. Вы, Евгений Николаевич, ископаемое, допотопное ископаемое, и место вам даже не в музее, в земле. Туда и отправляйтесь.

«И как же ты это сделаешь, голуба? — подумал Северин. — Приказ отдать — это вы все мастера, кнопку нажать можете, сидя в уютном кресле, а вот чтобы своими руками по живой мишени да с контролькой — это не про вас, кишка тонка. Для этого у вас исполнители имеются. А сколько их у тебя осталось? То-то же, один. Может, конечно, по голове отоварить и из пистолета стрельнуть, но чистоплюй, да и жидковат. Наезжаем!»

— Александр Борисович, что вы там стыдливо жметесь в тени, как девочка, — громко крикнул он, — покажитесь!

— Охота была! — проворчал Сечной, наполнив рокотом башню.

— Уважьте последнюю просьбу приговоренного, Александр Борисович! Ни сигареты не прошу, ни бокала вина, ни икры, хочу напоследок на вас посмотреть. Хочу образ ваш, такой умный и современный, в памяти сохранить. Больше-то я вас не увижу. Даже на ваших похоронах. Потому что если ваши останки когда-нибудь и найдут, то будут они безо́бразные или, если угодно, обезображенные.

— Чего? Ты чего это городишь? — спросил Сечной, несколько обескураженный таким резким поворотом, и наконец появился в проеме окна, как будто для того, чтобы лучше слышать и понимать услышанное.

— На ты так на ты, я не сноб, — сказал Северин с усмешкой и тут же сменил тон на задушевный: — Понимаешься ли, Шурик, пахан твой отваливает за бугор, дует щеки, что временно, но мы-то с тобой знаем, что навсегда, сколько их уехало, а вернулись единицы, да и те в наручниках. Тебя он с собой не возьмет, ты ему там не нужен. А здесь он не может оставлять хвостов. Если уж меня, следака тупого, зачистить собирается, то что о тебе говорить, ты ведь намного больше меня знаешь. Юра-то тоже много чего знает, но они с Бякой давние кореша, на соседних шконках парились, ты для них не то что фраер, а сука позорная. Я-то, Бог даст, вывернусь, а вот у тебя шансов нет. Вернее, есть один-единственный…

— Ну все, хватит, — грозно прикрикнул Каменецкий на Северина и оборотился к Сечному: — Видишь, Саша, какой человек, на ходу подметки срезает, а ты еще сомневался! — голос его задушевностью, пожалуй, превзошел северинский. — Он потому и злобится на тебя, что на место, тебе обещанное, метил, сюда ради этого приехал, а как понял, что облом выходит, шантажировать меня удумал. Ладно, ты иди, у вас еще много дел, а мы тут сами управимся.

«У вас, мы — это больше троих получается! — вихрем пронеслось в голове Северина. — Эх, дурья моя голова! Конечно же, водитель! Все тут собрались, как в пасхальную ночь! Господи, как же его зовут? Ведь нарочно запрашивал и на листке в кабинете записал! Посмотри, Господи, на перекидном календаре за позавчерашний день и мне шепни!» Господь снизошел к страстной мольбе.

— Иди, иди, Шурик, там тебя Андрюшка Лохов поджидает, — крикнул он вдогонку исчезнувшему Сечному, — его пахан ваш нарочно вызвал, а для чего? Сечешь, Сечной? Ты — Никонова-Дохлого, он — тебя, а потом его, лоха, очередь придет. Принцип домино, слышал о таком?

— Ну чё ты надрываешься, — сказал Каменецкий, — ушел он уже. А если бы не ушел, все равно тебя бы слушать не стал. Потому как ошибка вышла, гражданин начальник, — он повысил голос, — ты сказал, что не возьму я Сашу с собой, ан нет, возьму, потому что он человек нужный, умный, толковый, не тебе чета. И Андрея возьму, потому что верными людьми не разбрасываются, — еще громче, специально для находящегося вдали, — я умею ценить верность. Да и водитель он классный, равных ему нет.

— Ну что, всем сестрам по серьгам раздал? — спокойно сказал Северин, надеясь втайне, что его усилия не пропали даром и семена посеянного им сомнения еще дадут всходы. — Ладно, сдаюсь, твоя взяла. Делай со мной, что хочешь, черт с тобой! Только не забудь, что здесь Наташа. Ее-то ты выпусти! Она и так обмерла со страху, себя не помнит, не то что того, что ты здесь наговорил.

— Обмерла, говоришь, — со злой ухмылкой сказал Каменецкий, — поделом ей, за все. Но я зла не помню, я добрый. Пожалуй, что и выпущу.

Наташина рука нашла руку Северина, слегка сжала ее. «Дорогая, не бойся, я спасу тебя!» — сказал ей Северин ответным пожатием.

— Выпущу, если согласится по доброй воле со мной поехать, — продолжил после некоторой паузы Каменецкий.

— Да будь ты проклят! — закричала Наташа. — Чтоб тебя на мелкие кусочки разорвало!

— Но-но, ты словами-то такими не бросайся! — в голосе Каменецкого послышался непритворный испуг, впрочем, он быстро справился с ним и продолжил язвительно: — Вот она, благодарность! Эти благодарности не знают, все как должное принимают, голубая кровь! Горбатого могила исправит! — крикнул он. — Не мне, так никому не достанешься!

Каменецкий вскочил и принялся закрывать окна. «Значит, не пуля, — подумал Северин и, чуть наклонившись, шепнул Наташе, чтобы подбодрить ее, — не бойся, я спасу тебя!» Он не был испуган и вполне контролировал себя, поэтому и приглушил рвущееся наружу — дорогая. Впрочем, и Наташа не казалась испуганной, она подняла ясные глаза к Северину, ласково, хотя и несколько вымученно улыбнулась и приложила палец к губам.

— Другой вас именно что на мелкие кусочки бы порвал, — донеслось до них бормотание Каменецкого, — а я нет, я добрый, вы умрете легко, даже с приятствием. Вот я сейчас нажму кнопочку…

Раздалось легкое шипение, из многочисленных отверстий курильниц вырвались тонкие струйки газа, окутавшие их легкими, прозрачными облаками тумана. Два облака стремительно распространялись, быстро сойдясь над сидевшими у алтаря девушкой и мужчиной. Защипало в носу, голова пошла кругом. Северин вскочил, задержав дыхание, и, подхватив Наташу, бросился к стене, подальше от одурманивающего облака.

— Нравится? — донесся голос Каменецкого. — Еще бы не понравилось! Чистейший продукт, мечта наркомана, очень расширяет сознание! Но не будем спешить!

Шипение сменилось другим звуком, как будто великан глубоко вдохнул воздух. Башня мгновенно очистилась от тумана.

— Скорость замены атмосферы — шестьдесят объемов в минуту, — деловито пояснил Каменецкий, — при магических ритуалах запахи играют важнейшую роль, создавая нужный настрой, а я тут могу исполнить симфонию запахов. Та-та-та! — пропел он.

В башню ворвался ветер с летнего луга, принося с каждым порывом то медовый аромат клевера, то горечь полыни, то пряность свежескошенной травы.

— Вы как предпочитаете продукт употреблять, в чистом виде или на фоне? — поинтересовался Каменецкий.

Северину вдруг вспомнилось незабвенное: «Тебя, Сухов, сразу убить или чтоб помучиться?» — «Лучше, конечно, чтоб помучиться». Воспоминание взбодрило — ведь недаром же вплыло, товарищ Сухов выкрутился, глядишь, и им удастся.

— Лучше, конечно, на фоне, — ответил он, — хочется последние полчаса на лугу поваляться.

— Полчаса не дам, но пятнадцать минут, может быть, и протянете. Я добрый. Успеете при желании последнее удовольствие получить. Я вам специально запаха сена добавлю, чтобы не просто на лугу, но еще и в стогу, как романтично!

— Тебе это с рук не сойдет! — крикнул Северин.

— Сойдет, еще как сойдет! Великосветская шлюха и продажный мент приехали развлечься на уик-энд в имение олигарха и переборщили с дозой. Банальная история.

— Господа, все давно готово. Мы выбиваемся из графика, — донесся далекий голос Сечного.

— Да-да, сейчас идем! — ответил ему Каменецкий.

— Да не расстраивайтесь вы так, Евгений Николаевич, — неожиданно проявился Погребняк, — и вы, Наташа, не убивайтесь. Смерть у вас будет легкая, да и нет ее, смерти. Мы вас воскресим. Вот как только довершим разработку юридических вопросов о статусе воскрешенных, создадим необходимую инфраструктуру, так сразу же и воскресим, в первых рядах. Ненадолго расстаемся.

«Все-таки сумасшедший! — подумал Северин. — Надо же так промахнуться!»

— Ненадолго расстаемся! — крикнул он. — Я вас, козлов, достану!

В бессильной ярости крикнул. Бессильная, она нисколько не устрашила Каменецкого.

— Это сколько угодно! — засмеялся он. — У тебя на это есть целых пятнадцать минут. Время пошло!

00

Газ с ласковым шипением заструился из отверстий курильниц, быстро донеся до них ароматы летнего луга.

«Эх, зря я эту ботанику затребовал, — подумал меланхолично Северин, — теперь не понять, есть ли там наркотик». Но тут в носу знакомо защекотало — есть!

— Ты был великолепен, дорогой, — прошептала Наташа, — ты сражался как истинный рыцарь.

— К сожалению, без толку, — сказал он.

— Ты выиграл время, — вновь прошептала она, — они сейчас спешат прочь, у них какие-то срочные дела, они сюда больше не вернутся, — и как бы подтверждая это, она заговорила в полный голос, — ты что-нибудь придумаешь, а я помогу тебе. Ну не сиди же! — она уже кричала.

01

Крик подхлестнул его, и он вскочил. Выход был один — окна наверху, не помешал бы и свежий воздух. Он сунул руку в карман, нащупал телефон, выхватил его и что есть силы запустил в окно, инстинктивно опустив и прикрыв голову. Осколков не посыпалось, стекло лишь тонко рассмеялось, отразив снаряд. Он исхитрился поймать его и запустил вновь, в другое окно, потом в третье. Рассыпался телефон, выплюнув SIM-карту. Он зачем-то поднял ее, положил в карман.

«Черт бы подрал этот научно-технический прогресс, — подумал он, — раньше и стекла бились, и мобильники были весом с булыжник. А этим и воробья не сбить!»

02

Он обернулся и застыл, пораженный открывшимся видом. Наташа стояла к нему спиной, чуть наклонившись. Куртку она скинула, оставшись в одной водолазке. Рядом с ней валились джинсы, кроссовки, сама же она, выпятив ягодицы, стягивала колготы. Он завороженно смотрел, как она подняла одну ногу, потом вторую, сдернула колготы, распрямилась, держа их в руках.

«Какие ноги!» — подумал он, чувствуя далеко не легкое возбуждение. Пусть его осуждает тот, кто равнодушен к точеным лодыжкам, круглым коленям и крутым бедрам! Ведь и верные рыцари несомненно испытывали те же чувства, узрев случайно щиколотку своей прекрасной дамы. И следующая пронзившая Северина мысль прилетела из тех, давних времен: «О, как прекрасно было бы встретить смерть в объятиях такой девушки!»

03

Девушка явно придерживалась другого мнения. Наташа подбежала к курильнице и принялась обвязывать ее круглую головку колготами. Северин посмотрел в сторону, на вторую курильницу, та уже была одета в наташину куртку.

— Как мертвому припарки! — разочарованно воскликнула Наташа.

— Припарки телу не дают остыть, нам прибавляют время! — воскликнул Северин, принимая эстафету оптимизма. — Хватай кроссовки и быстро ко мне!

— Зачем кроссовки? — только и спросила Наташа.

— Чтобы не поранить руки, колотя по стеклу!

04

«А ведь Волочкова тяжелее, много тяжелее!» — убеждал себя Северин, но вытянутые вверх руки протестовали бурно, до дрожи. Удерживать Наташу помогало воспоминание, как она прильнула к нему, взбираясь, и как ее лоно, прикрытое ажурными трусиками, прошлось по его лицу. Трусики можно было и забыть, но вот запах! Сумасшествие какое-то!

— Я не могу, оно все время уплывает! — воскликнула Наташа.

— Кто уплывает?

— Окно.

«Это уплывает сознание», — подумал он.

Она спустилась, медленно соскользнув по нему. Он подхватил ее руками под ягодицами, задержав на мгновение, прижавшись лицом к…

— Отпусти, тебе тяжело. И мне.

05

Он посмотрел вверх, потом отбежал чуть в сторону, наконец, понял. Глухие жалюзи выплывали из стены — то-то звук наташиных ударов менялся! Выплывали медленно, сейчас где-то наполовину, закрывая от них свет. Еще пять минут и они погрузятся во тьму, предвестник вечности. Зачем Наташа одевается? Это нервное, это женское.

06

— Если ты выломаешь курильницу, я смогу достать до окна, — сказала Наташа, — ты сейчас ее выломаешь, я знаю, а я тогда разобью стекло.

Северину вдруг вспомнился давний случай. Он с какой-то женщиной, она почему-то гневно указывает ему на текущий кран на кухне, струйка совсем тонкая, но она почему-то женщину раздражает, вызови сантехника, он в перманентном запое, ты что, не мужчина, он мужчина, он идет в магазин, покупает кран, он плюет на то, что вентиль, перекрывающий линию горячей воды, прикипел намертво, всех-то дел, что свинтить один кран и тут же вставить другой, он отвинчивает кран, из трубы бьет струя кипятка, кипяток не газ, от него страдают только соседи снизу.

— Я не буду ломать курильницу, — сказал он, — это — сразу.

— Сразу не надо, — сказала она.

07

Она привалилась возле него к стене.

— Я где-то читала, что во время войны люди спасались в душегубках, дыша сквозь тряпки, смоченные мочой.

— Ты предлагаешь попробовать?

— Почему нет?

— Тогда мы умрем в выгребной яме. Мне это не нравится.

— Мне тоже.

08

«Господи, и зачем я зашел в этот дом? Сам не помню как», — донеслась мысль.

Наступило то самое «впоследствии», предвестник happy end’а, в котором читатель никогда не сомневается, с трепетом следя за развитием сюжета. Но только это «впоследствии» наступило слишком рано, когда сюжет отнюдь не завершен. Когда не только главные герои, но и автор не знают, как он завершится.

— Я во всем виновата. Теперь ты погибнешь, из-за меня, — сказала она.

Он умилился. Большинство женщин в этой ситуации плакали бы, некоторые обвиняли бы во всем его, мужчину, единицы бы восклицали: почему ты меня не остановил! Она, единственная, подумала о нем.

09

— Хочешь, я расскажу тебе анекдот, один из самых мною любимых? — спросил он.

— Если из любимых, то расскажи.

— Идет мужчина по мосту, вдруг снизу доносится крик о помощи. Он смотрит, внизу в воде барахтается мужчина. Ему никак не помочь, мост высокий, а обегать далеко. А тот, который внизу, думает, что стоящий на мосту его не понимает, и начинает взывать к нему на разных языках, на английском, французском, немецком. На испанском призыве он тонет. «Лучше бы плавать научился», — говорит мужчина на мосту и идет дальше.

— А почему он на разных языках кричал? Это что, за границей случилось?

— Может быть. Какая разница?

10

Она начала хохотать.

— Я поняла! В некоторых случаях практическое умение важнее книжных знаний. Какой толк от того, что я умею читать надписи на этих стенах? Лучше бы я научилась открывать замки.

11

— Какие замки?

— Тот, который на двери.

— Там есть замок?

— Конечно. Должны же собравшиеся на радение в храме как-то отсюда выходить.

— Я не видел никакого замка.

— Видел, но не понял. Я сама только что поняла. Там есть одна неправильная картинка, пирамида с цифрами. Это замок, кодовый замок, надо набрать код. Дед говорит, что кодов нет. А вот и есть! Несколько правильных цифр — и ты жив, ты воскрес.

12

— Код воскрешения?

— Пусть так.

— Где этот замок?

— Пирамидка?

— Да.

— На двери.

— А где дверь.

— Не знаю.

— У тебя зажигалка есть?

— Есть, в куртке.

— А где куртка?

— Исполняет роль припарки. Я поняла, я сейчас принесу. Доползу. Жаль, что ничего не видно.

— Для этого и нужна зажигалка. Я буду хлопать в ладоши, чтобы ты не заблудилась.

13

— Наташа, ты где?

— Вот она я!

В воздухе возник язычок пламени и поплыл к Северину.

— Где же эта пирамидка? Ах, вот она!

14

— Мне Погребняк при нашей встрече рассказал странную историю, о кодовом замке. Если набираешь код правильно, дверь открывается. Если ошибешься в одной цифре, предоставляется вторая попытка. Но если ошибешься в двух цифрах или ошибешься при повторном наборе, то из замка вырывается струя парализующего газа, и ты падаешь на пол, терпеливо ожидая приезда полиции.

— Не бойся. Даже если там парализующий газ, хуже не будет.

— Будет лучше! Так мы дождемся приезда милиции.

Он рассмеялся.

15

Он последовательно нажал на кружки с цифрами, 8-1-2-1-9-9-2-5-8. Код воскрешения, выведенный рукой Каменецкого на листке в злополучном доме. В конце концов, что он терял? Ничего.

Сзади раздалось недовольное шипение. И тут же щелкнул замок. Дверь медленно поплыла. Или это он медленно поплыл?..

* * *

Они лежали на полу в коридоре, ведущем к храму.

— Нам надо убираться отсюда. Эта дрянь вытекает сюда.

— Ползем вверх.

Они поднялись по лестнице, вывалились в коридор, потом закатились в первую попавшуюся комнату. Дурман постепенно выветривался из их голов.

— Я знала, что все хорошо закончится, что ты непременно что-нибудь придумаешь, — сказала Наташа.

— Почему знала? — спросил Северин.

— У тебя должно быть три сына, Ванечка, Митенька и Васенька. У тебя ведь нет пока трех сыновей?

— Ни одного, насколько я знаю.

— Вот видишь!

— А что у тебя?

— На себя гадать нельзя, — серьезно ответила она.

— Как ты угадал код? — спросила она через какое-то время.

— Он был написан на том листке, с которым я в первый раз приехал к вам.

— Как просто! Ты очень умный! Но как ты его запомнил?

— Это то, что было бы в прежние времена выбито на могиле моего отца: скончался восьмого декабря 1992 года в возрасте пятидесяти восьми лет, 812199258.

— Отец во второй раз дал тебе жизнь.

— Спасибо, папа.

Он был очень серьезен.

Вдруг до них донеслись голоса.

— Ну, все, как говорится, с Богом, — сказал Каменецкий, — двигаемся по плану, с интервалом в пятнадцать минут, встречаемся на аэродроме. Талисман не потеряй, он счастливый.

— Вам удачи, — ответил Сечной.

— К черту!

— Попались, сволочи! Порву! — воскликнул Северин, вскакивая.

И порвал бы, но его вдруг повело в сторону, он врезался в стену и кулем свалился на пол.

— Ты сейчас не готов, дорогой, — заботливо сказала Наташа, — передохни, они от тебя не уйдут.

— Не уйдут.

«Уедут», — подумал он, слушая удаляющийся шум автомобиля.

Четверти часа ему хватило. Голова просветлела, мышцы налились силой и стали адекватно реагировать на сигналы мозга.

— Как ты? — спросил он.

— Я в полном порядке, — ответила она.

— Тогда вперед!

На это раз Северин все сделал по правилам, осторожно приоткрыл дверь, выглянул в коридор, жестом приказал Наташе следовать за ним. Далеко впереди виднелся знакомый холл с рыцарями, они бегом отправились туда, к спасительному выходу. Вдруг в тишине дома раздались звуки чьих-то шагов, Северин схватил Наташу за руку и юркнул в комнату по левой стороне. Оказалась та самая, из фильмов о Джеймсе Бонде. По-прежнему светились четыре экрана, являя неподвижную картинку.

— Вот они! — тихо вскричала Наташа, хватая одной рукой руку Северина, а другой указывая на средний экран.

В гараж вошли двое. Первый был одет в длинный черный кожаный плащ, из-под которого едва виднелись узкие черные брюки, на ногах черные лакированные штиблеты, на голове черная широкополая шляпа. Второй походил на туриста — ботинки на толстой подошве, джинсы, короткая куртка, тирольская шляпа на голове. Черный подошел к мерседесу, распахнул заднюю дверь, блеснув черным камнем на мизинце левой руки, вальяжно раскинулся на заднем сидении и захлопнул дверь. Турист юркнул на водительское место.

Через минуту машина исчезла с экрана, чтобы появиться на другом. Она медленно подъехала к воротам, услужливо распахнувшимся, и раздвоилась, более крупная заполнила четверть экрана, соединенного с надвратной камерой, мелкая неспешно удалялась по дороге, ведущей к шоссе. На полпути машина вдруг подпрыгнула и озарилась огнем, огненный шар метался внутри, пытаясь вырваться наружу, и не найдя слабого места, поднатужившись, вышиб разом все стекла, разбросав далеко вокруг осколки, ошметки, останки.

Глава 25

Музыка небесных сфер

Подмосковье, Одинцовский район, 8 мая 2005 года, четыре часа дня

Наташа в ужасе прильнула к Северину.

— Это было его кольцо, — сказала она чуть погодя, — он никогда с ним не расставался, говорил, что оно приносит ему удачу.

— Сегодня ему крупно не повезло, — сказал Северин.

— Я его предупреждала, это был не его камень, он ошибся.

— Он очень сильно ошибся.

— Наверно, надо позвонить в милицию, — сказала Наташа.

— Ни в какую милицию мы звонить не будем! — решительно сказал Северин, приходя в себя после увиденного. — Милиция сама будет здесь через полчаса, после такого тарарама. Но нас здесь не будет, не хватало нам еще многочасовых разбирательств после всего. Нас здесь вообще не было! — он метнулся к стеллажу, схватил последнюю в ряду видеокассету. — Не было и все!

Чуть подумав, он подбежал к стойке видеомагнитофонов, выключил работавшие и извлек еще четыре кассеты, те, на которых был запечатлен «последний парад» Каменецкого, а ну как они случайно попали на одну из них, на ту, что с холлом, времени же разбираться не было. Кроме того, оставался еще их собственный отъезд.

— Здесь есть другой выезд? — крикнул он Наташе.

— Есть, я покажу.

— Теперь главное, чтобы машина была на месте.

Девятка терпеливо ждала их у парадного подъезда. «Ну, давай, ласточка, не подведи!» — взмолился Северин, поворачивая ключ зажигания. Почему-то всегда в самый критический момент машины не желают заводиться, даже и не наши. Ласточка не подвела.

Он объехал дом, свернул на аллею, продолжение той, по которой они приехали, в конце ее зиял открытый зев автоматических ворот, на этот раз серых и без прибамбасов. Будка охранника была много меньше, чем при парадном въезде, и тоже пустой. Все вместе производило ощущение брошенности. На дороге виднелся мокрый след от проехавшей недавно машины. «Наверно, Сечной с водилой», — подумал Северин.

При выезде на проселок, шедший по задам новорусских поместий, след свернул направо, в сторону дороги, по которой можно было проехать… Куда проехать? Ну, конечно, во Внуково, кратчайшим путем! Внуково первым пришло на ум, они ведь говорили об аэропорте. Внезапно вспыхнувший азарт погони чуть было не затмил благоразумное решение держаться подальше от всей этой истории, но тут на его руку легла наташина рука, она показывала ему направление налево, к Москве. Северин покорно повернул налево, чуть попетляв, выбрался на шоссе и немного нервно нажал на педаль газа. Машина, взревев, рванулась вперед. И почти тут же, через полминуты, через километр, на дороге появился недреманный страж с полосатым жезлом в руке.

— Капитан Закустоцкий. Нарушаем, — сказал он с той свойственной всем гаишникам механической манерой, исключающей любые интонации.

Северину он сразу не понравился. То есть в любой другой ситуации он ему скорее всего понравился бы, но не в этой. Сейчас он предпочел бы молодого, нахрапистого, алчного, в общем, обычного, которому наплевать на все, кроме собственного кармана, с такими разговор короткий. Этот же состарился на своем посту, выглядел основательным и неспешным, в глазах грусть-тоска, опять же в чинах, хм, капитан, за провинность за какую-нибудь брошен на дорогу или по чрезвычайности праздничных дней — все одно, нехорошо, не любят они этого. Впрочем, в возрасте постового был один положительный момент, память о стародавних временах проявилась в уважительности, с которой он разглядывал удостоверение Северина.

— Дело, конечно, ваше, товарищ майор, — сказал он, — но вообще-то не дело.

— Виноват, но спешу, — коротко сказал Северин, — дело, дело есть дело.

— Понимаю, но я не об этом. Нехорошо за рулем … употреблять.

— Ни грамма! — искренне воскликнул Северин.

— Тогда еще хуже, — вздохнул капитан.

— Давайте обойдемся без воспитательной работы, — Северин постарался сказать это как можно мягче, даже добавил: — пожалуйста.

— А в салоне, это девушка ваша или по работе, — спросил дотошный капитан.

— Девушка, — нейтральный ответ.

— Поругались?

— Почему вы так решили?

— Плачет.

— Нет, не поругались, скорее наоборот.

— Странная молодежь пошла… — все с той же неспешностью протянул капитан. — Кстати, не заметили, что там на дороге случилось, вроде как что-то взорвалось.

— Ничего не видел, — ответил Северин, возможно, с излишней поспешностью.

— Странно… И звука не слышали? Сильный взрыв был.

— И звука не слышал. А когда это было? — Северин уже весь подобрался.

— С четверть часа.

— Как же я мог услышать? Я тогда где был!

— Где?

— Ох, далеко.

— И машин подозрительных по пути не встречали?

— Машины как машины, у них на лобовом стекле не написано, что бандитские.

— Странно, а вот мимо меня ни одной за это время не проехало. Праздник, все уже за столом сидят. Даже спросить не у кого. Значит, ничего не видели, ничего не слышали. Что ж, поезжайте, коли так, только вы уж поосторожнее, видик у вас того … нехороший.

Северин поспешил отъехать, но уже метров через сто привалился к обочине.

— Ну что ты, что ты? — он принялся поглаживать по голове, по плечам зарыдавшую в голос Наташу, приговаривая: — Все уже позади. Все прошло. Все пройдет. Это шок. Это реакция после шока.

— Это я во всем виновата, — в который раз всхлипнула Наташа.

— Мы оба виноваты, никто ни в чем не виноват, главное, что все закончилось.

— Я не о том, я о взрыве, это я его прокляла, я пожелала ему быть разорванным на мелкие кусочки, вот его и разорвало.

— Ты же умная девочка, ты же понимаешь, что твое проклятие тут ни при чем, взрывают не слова, а бомбы, и ставят бомбы человеческие руки, и кнопку они нажимают. Заранее ставят, твои слова запоздали. Ты просто произнесла то, что носилось в воздухе.

До последней фразы Северин не особо вдумывался в то, что он говорил. В таких стрессовых ситуациях важен непрерывный поток слов и тон, ласковый и в то же время уверенный. У каждого в запасе есть свой набор утешительно-подбадривающих фраз, который при необходимости подкорка услужливо выдает на-гора и, если нужно, запускает по кругу, как заезженную пластинку. Последней произнесенной фразы в арсенале Северина не было, не могло быть в его четком, конкретном, рациональном, сугубо материальном обиходе, он так никогда не выражался. Но именно эта фраза донеслась до сознания Наташи, и она как-то на удивление быстро успокоилась.

— Ты, наверно, прав, ты несомненно прав. Я с первой минуты ощутила в этом доме ауру преступления. Не давнего преступления, да и не было там раньше ничего подобного, дом как дом, новодел, а преступления будущего, готовящегося. В этом доме замышлялось и готовилось преступление, именно что взрыв. Это носилось в воздухе, явственно, как запах. Я никогда такие проклятия не посылала — чтоб тебя на мелкие кусочки разорвало! Понимаешь, никогда, мне такое в голову не проходило, не могло прийти!..

— Понимаю, понимаю, — успокоительно сказал Северин и тут же доказал, что миг понимания давно миновал, уцепившись за привычное слово «запах», он спросил: — А ты не могла почувствовать запах взрывчатки?

— А она пахнет? — удивленно спросила Наташа.

— Конечно, если собаки ее находят.

— Но они, наверно, знают, как она пахнет.

— Да, конечно, — рассеянно сказал Северин, думая уже о другом, — ты говоришь, что преступление готовилось в доме, но ведь в момент взрыва в доме никого не было!

— Никого, кроме нас, — подтвердила Наташа.

Мысль, наверняка чрезвычайно умная, мелькнула в его голове и тут же бесследно исчезла, потому что он, пригнувшись к девушке, вдруг увидел в зеркале заднего вида страшное мужское лицо. Волосы всклокочены, в подглазьях чернота, сливающаяся с бровями в круг, как на фотографии того злополучного орла, и нос такой же, как у орла, хищный, заострившийся, глаза кажутся огромными, потому что зрачки сжаты в булавочную головку, щеки запали, натянув кожу на скулах, лишь вокруг рта какая-то нездоровая одутловатость, будто нарочно для того, чтобы подчеркнуть глубину стекающих от крыльев носа морщин.

Северин быстро обернулся назад. Там никого не было. Он испытал не облегчение, разочарование. Значит, это все-таки он. То-то капитан смотрел как-то странно, мягко говоря. Северин перевел взгляд на Наташу. Она выглядела как всегда, разве что чуть бледной и осунувшейся, в далекие времена это бы даже назвали интересным, прическа если и пребывала в некотором беспорядке, то в таком, что достигается искусными стараниями хороших мастеров, даже недавние бурные рыдания оставили лишь легкую припухлость век, да и та быстро спадала, согретая сиянием ясных, лучистых глаз.

«Эх, недаром ее Биркин княжной назвал! — подумал он. — Вот так и должна проявляться порода!»

«Какая порода! При чем здесь порода? — раздался внутренний голос. — Это — молодость!»

— Иди к черту! — зло сказал Северин.

— Это ты кого так? — спросила Наташа.

— Да так, одного ехиду. Ладно, пора ехать. Куда?

— Домой, ко мне. Я ужасно устала.

— Мигом долетим!

— Не надо лететь, прошу тебя.

Москва, 8 мая 2005 года, пять часов дня

Северин стал перестраиваться, чтобы свернуть с Рублевского шоссе в Крылатское и через Нижние Мневники и улицу Народного Ополчения выскочить напрямую к Соколу, но Наташа вдруг крикнула в самое ухо: «Ты куда! Нам прямо!» «Хорошая девочка! Другая бы за руль схватилась», — подумал Северин и покорно двинулся прямо, дорожное столпотворение не лучшее место для споров, лишь затормозив у первого, засветившегося красным светофора, он спокойно заметил:

— Так было намного короче, а теперь через Садовое, большой крюк плюс возможные пробки, хотя какие сегодня пробки, — примирительно добавил он.

— Зачем нам на Садовое? — удивленно спросила Наташа. — Мы же ко мне едем. Это все время прямо. Уже недалеко.

Несколько часов назад Северин неожиданно для себя открыл, что у Наташи есть другая семья, что ж, есть, должно быть, и другой дом, это уже не открытие, простое следствие, чему тут удивляться? И дому он удивляться не стал, что он, не видел его, что ли, тысячу раз видел, десятки тысяч раз видел, проезжая по Кутузовскому проспекту, да и нет в нем ничего особенного, обычный сталинский ампир, ничем принципиально не отличается от биркинского, разве что чуть-чуть, в деталях. Вот, например, шлагбаум на въезде во двор, но это сейчас многие ставят.

Охранник, сытая харя, с пренебрежением смотрит на его старушку-трудягу. Ну, он ему сейчас задаст! Но Наташа уже выпархивает из машины, что-то кричит охраннику, приветливо машет рукой, тот радостно улыбается, будто его стольником одарили, и тут же услужливо поднимает шлагбаум, делает широкий приглашающий жест, не сводя с Наташи вожделеющего взгляда.

Машин во дворе мало, есть куда приткнуться, но Наташа показывает рукой вглубь, на линию гаражей, не каких-то разнокалиберных алюминиевых ракушек, а кирпичных, солидных, как и все в этом доме. И машины в гаражах, наверно, под стать. Из какой-то несвойственной ему раньше вредности, мелкой, детской, женской, пролетарской, захотелось вдруг припереть машиной одни из гаражных ворот. Наташа уловила его порыв, согласно хихикнула и показала рукой подходящее место, видно, у нее самой был счетец к владельцу этой недавно отремонтированной машинной будки.

И охранник в подъезде был не чета заслуженной старшей сержантке, подремывавшей в доме на Соколе, годился он ей во внуки и бдел во все глаза, вот только глаза были пустые, такие впервые внимательно разглядывают человека только в прорезь прицела. Впрочем, и на него появление Наташи произвело магическое действие, в глазах что-то мелькнуло, губы раздались на вершок, обнажив крупные зубы, и растянулись почти до ушей — радушнейшая из улыбок, Шварценеггер бы обзавидовался.

Насколько тяжело далось Наташе это порхание и эманация женских чар, Северин понял, когда они вошли в квартиру. Наташа хотела захлопнуть рукой входную дверь, но вдруг привалилась к ней спиной, поплыла вместе с ненадежной опорой, а потом сползла вниз, на пол. Все там, на дороге, в машине, было шоком, реакция наступила сейчас, в привычной домашней обстановке, когда все страшное действительно осталось позади, далеко.

Как успокоить девушку в незнакомой квартире, в прихожей, когда за спиной только темные коридоры да закрытые двери. Где ванна со спасительной струей холодной воды? Где кухня с аптечкой с валерьянкой или хотя бы стаканом той же воды из-под другого крана? Где гостиная с поблескивающими в серванте или новомодном баре бутылками, отрезвляющее содержимое которых просится в тот же стакан? Где, наконец, спальня с кроватью, на которую можно уложить ослабевшую девушку, чтобы сбегать за стаканом с чем-нибудь?

Рыдания накатывали волнами, в мгновения затишья Северин принимался оглядываться, определяя верное направление для короткой отлучки за укрепляющими и успокаивающими средствами, но тут вздымался новый вал, и он оставался нести свою рыцарскую вахту. Допускаем, что он нарочно упускал предоставлявшиеся возможности, потому что вахта была ему не в тягость, совсем даже наоборот.

Как можно успокоить содрогающуюся в рыданиях девушку? Крепко обнять, прижать к себе, шептать всякие ласковые слова, нежно поглаживая по голове, по волосам, по спине, как получится. Есть опасность, что вас неправильно поймут, и вы получите по физиономии, но на это не надо обижаться, это будет означать лишь то, что истерика прекратилась, вы ведь только этого и добивались. В конце концов, ведь и вы для прекращения истерики были морально готовы дать пару пощечин девушке по ее прекрасному в иной обстановке личику, если бы более мягкие средства не сработали, и она бы никак на вас за это не обиделась, может быть. Формально вы квиты.

Северин за свою уже довольно долгую жизнь, отягощенную милицейской службой, в каких только ипостасях не побывал, чаще, конечно, утешал мирно, но, случалось, и его били по физиономии, и он по личикам. Бывало и такое, что утешение переходило в иное действие, со стороны похожее на яростную схватку, обычно это происходило в тех случаях, когда утешению предшествовала другая яростная схватка, в которой Северин выступал в роли воина-спасителя, а утешаемая в роли спасаемой жертвы.

Случившееся сегодня как нельзя более полно и точно соответствовало этой стандартной ситуации, но никогда еще Северин не испытывал такого страстного желания довести ее до логического конца и в то время никогда так яростно не противился своему желанию. Его зародившееся чувство к Наташе говорило ему, что это не нужно, сейчас не нужно, что это все испортит, навсегда испортит. Это станет преградой, которую он никогда не сможет преодолеть, потому что преодолевать ее надо вдвоем, а Наташа, даже если и захочет, не сможет. Это женское, перед тайнами женской психологии и физиологии Северин пасовал.

Изнемогая в борьбе с самим собой, давно растеряв рыцарские доспехи и забыв кодекс служения прекрасной даме, он пустился на последнюю недостойную увертку, пытаясь пробудить в себе отцовские чувства к этой девушке, представить себе, что это его собственная дочь — а ведь у него вполне могла быть дочь такого возраста! — ищет на его груди утешения в ее молодых сердечных невзгодах, ищет зашиты от зла этого мира, неожиданно открывшегося ей. Потому и обхватила его ручонками за шею, как маленькая девочка, и прижалась заплаканным лицом к его лицу, и целует как-то по девчоночьи, тыкается мягкими губами в щеки, нос, подбородок, лепечет какие-то слова, где-то слышанные, которые и понимать-то еще не может. И хочется подхватить ее на руки, как маленькую девочку, и нести на руках, укачивая и нежно прижимая к себе ее тельце, и ведь действительно тельце, такое легкое, да и сам он вдруг стал таким легким, что оторвался от земли и полетел, и вот они летят вместе, прижимаясь друг к другу, куда летят? вперед, вверх, вниз? — не понять.

Москва, 8 мая 2005 года, десять часов вечера

Он открыл глаза. Полная темнота. Из звуков слышно только тихое неровное дыхание, это Наташа, она жива, ей тоже снятся страшные кошмарные сны. По привычке первыми пошевелил пальцами ног, потом ногами, почувствовал, что спеленаты. Он попробовал сесть, но едва приподнял голову, как огромный кулак врезался в лоб и опрокинул его назад, огромный, он зацепил еще и переносицу, и глаза, все откликнулось болью. Он инстинктивно двинул правой рукой, чтобы нанести ответный удар. Дернулся лишь кулак, плечо было придавлено неподъемной тяжестью. Вдруг тяжесть стала спадать.

— Проснулся? Который час? Зажги свет, так торшер, рядом, — раздался сонный голос Наташи.

Ему потребовалось какое-то время, чтобы понять, где он находится. Хорошо еще, что ему, как убежденному атеисту, не приходилось выбирать между тем светом и этим. Что-то понял, но не все. Кровать, Наташа — объективная реальность, данная ему в ощущении. Окружающая действительность, квартира, дом, Москва, Россия, Земля, существовали только в сознании. Непрерывная стрела времени и вовсе распалась на кванты, которые прилетали в прихотливой последовательности. «Это похмелье, — подумал он, — или после наркотиков не бывает похмелья? Только ломка? Но какая же это ломка?» Тело откликнулось необычайной легкостью, довольством, даже радостью.

Он пошарил свободной рукой около кровати, нащупал выключатель, щелкнул кнопкой. У тут же огромный кулак вновь врезался ему в голову, опрокинув на подушку, он чуть приоткрыл зажмуренные глаза и успел увидеть, как на него, загораживая зажегшийся свет, вновь надвигается что-то большое, страшное.

— Потерпи минутку, — донесся голос Наташи, — я сейчас сниму.

Большое и страшное обернулось наташиной ладонью, которая сделала несколько вращательных движений у него над головой, ухватила что-то цепкими пальцами и отбросила в сторону, брезгливо тряхнув несколько раз кистью. Его голова пришла в гармонию с телом, с его легкостью, довольством, даже радостью, сразу вспомнилось если не все, то самое главное.

— Я успел сказать, что люблю тебя? — спросил он.

— Успел, — с ласковой улыбкой сказала она, — ты поступил как порядочный человек, ты не мог обидеть девушку, ты ответил на ее признание.

«Порядочные люди так не поступают, я не должен был этого делать, прости меня, я не должен был отвечать ни на какие признания, ты была не в себе», — все это пронеслось в его голове, излившись простым и вечным:

— Я люблю тебя.

— Музыка небесных сфер, — прошептала Наташа, прижимаясь к нему, но почти сразу отпрянула, — нет-нет, не сейчас, — и тут же навалилась на него грудью.

— Ты нарочно дразнишься, — выдавил он.

— Нет, я смотрю время, — ответила она, поднеся к глазам мобильник, — уже десять!

— Утра или вечера? — удивленно спросил он. — Ах да, конечно же вечера, темно.

— Темно из-за штор, они у меня плотные.

— Так как же ты определила?

— Потому что двадцать два. Хорошо, что вечер, — она потянулась, зевая, — можно еще спать да спать. Но это потом. Сначала в душ. Иди первый, даю тебе пятнадцать минут, в ванну не ложись, заснешь. Утром поплещемся. А я пока подремлю.

Он сел на кровати, ощутил свою обнаженность, оглянулся в поисках каких-нибудь своих вещей, кое-какие обнаружил, на границе светового круга.

— Какие вы мужчины стеснительные! — хихикнула Наташа. — Да иди ты, иди, я не смотрю. Я вот даже нарочно спиной повернусь.

Кровать чуть колыхнулась и скрипнула, в спину ему уперлось что-то круглое и мягкое. Он встал, прошлепал босиком по полу, в дверях оглянулся. Наташа уютно свернулась под одеялом, обняв подушку и укрыв ее копной своих волос. Кровать была узкая, односпальная, «девичья» — как они только на ней разместились?! Спасло, наверно, то, что кровать стояла у стены, на стене был пушистый ковер — спина и плечо незамедлительно с благодарностью вспомнили его нежную мягкость. С другой стороны у кровати стоял торшер, заменявший слабосильный ночник, видно, Наташа любила читать на ночь в кровати. Под торшером тумбочка, на ней три книги, стопкой, названий не разобрать, да мобильный телефон. Все остальное тонуло в темноте. И хорошо! Мало ли что там понапихано, понавешано! А так — милая картина! Общечеловеческая.

Он легко нашел ванную комнату, по пути зажигая свет в коридорах, благо выключатели сами ненавязчиво подмигивали. В ванну он и без Наташиного предупреждения не полез бы, да и не ванна это вовсе, а суперагрегат с множеством хромированных деталей, ими еще надо уметь пользоваться, то ли дело добрый старый душ да со славными немецкими распылителями. Ах, как сечет, даже не поймешь, горячая вода или холодная, нарочно пустил поочередно ту и другую, отреагировали только ступни. Повернул головку, попал под сильный летний ливень, тоже хорошо.

Вы когда-нибудь пробовали думать, несясь в открытом поле под сильным ливнем? Правильно, почему-то не думается. Вот и Северин не думал, зачем ему это сейчас? Так бы стоял и стоял. Лучше, наверно, только лежать в той штуковине, ах да, вспомнил, джакузи называется, и не одному лежать, вот и Наташа намекала… Ишь, замечтался, а Наташа ждет. Он поспешно выскочил из душа, наскоро вытерся, схватил другое полотенце, примерился, маловато будет, выбрал самый толстый сверток с полки, оказалась махровая простыня, накинул как тогу, нашел на отдельной полочке набор мягких тапочек, выбрал самые большие, расчесал волосы и поспешил в спальню.

«Буржуинство имеет, конечно, свои удобства, но так как-то милее», — подумал он, останавливаясь на пороге. Наташа лежала все в той же позе, неслышно дыша, лишь одеяло едва заметно подымалось и опускалось, мягко светил торшер, тишина, уют, покой… Но что-то не так, не так, как было, когда он уходил.

Он осмотрелся, верный многолетней привычке. На настенном ковре проступили сказочные жар-птицы, ну, эти-то всегда здесь паслись. Он перевел взгляд влево, в полутьме в воздухе плыл белый головастик с огромной круглой головой, это Наташин лифчик, брошенный на спинку невидимого стула, еще дальше стояла тонкая, переливающаяся разноцветными красками игла, это щель между шторами на окне. Нет, не так далеко. Он вернулся взглядом в освещенный круг.

Тут Наташа перевернулась на спину, вытянула руки в стороны, потянулась, села, так что одеяло свалилось вниз, обнажив тяжелые груди.

— Как я сладко поспала! — сказала она, зевая. — Как провалилась. Ничего не слышала, ни как ты ушел, ни как пришел. Ты давно там стоишь?

— Только что зашел, — ответил он ласково, — боялся шагу ступить, чтобы тебя не разбудить.

— Теперь моя очередь! — бодро воскликнула Наташа, вскакивая с кровати.

Северин только тихо охнул от открывшегося вида. В памяти ничего такого не осталось, видно, все происходило как-то по-другому, такое бы он не забыл, никогда не забудет. Есть женщины в русских селеньях! Не перевелись!

— А чего это мы в темноте сидим? — сказал Наташа и прошла мимо остолбеневшего Северина, лукаво посматривая на него, включила верхний свет, еще раз прошлась, покачивая голыми бедрами, выдвинула ящик комода, достала большой банный халат.

— Тога вам идет, император, но халат все же удобнее, — сказал она, протягивая ему халат, — а мой в ванной. Ну, я пошла, — и она вновь продефилировала мимо, остановилась в дверях, — я надолго, захочешь выпить, пиво в холодильнике, более крепкое в баре в гостиной, кофе без меня не вари, я выйду, сама все сделаю, — и, не удержавшись, прижалась к нему на мгновение, поцеловала в уголок рта. — Ты так вкусно пахнешь!

Он как мальчишка, вернее, как теленок, двинулся за ней, но Наташа остановила его — все потом. Он вернулся в спальню, автоматически выключил верхний свет, воссоздавая прежнюю картину. Что-то ведь было не так, будет потом свербеть и зудеть, знает он себя, лучше сразу отделаться. Наконец понял. Мобильник — он не так лежал. Когда уходил — вдоль стопки книг, теперь — перпендикулярно. Ничего особенного в том, что Наташа в его отсутствие кому-то звонила, не было, он даже готов был дать руку на отсечение, что он знает, кому — деду, чтобы не волновался. Но зачем Наташе это было скрывать?

Нет, его волновала только судьба собственной руки, поставленной на кон, он подошел к телефону, проверил последние звонки. Ну вот, точно, 22.15, Дед. Спасенная рука готова была захлопать в ладоши, но вторая, занятая и безразличная к судьбе товарки, ее не поддержала. Имелась, впрочем, и еще одна запись, 22.20, дядя Вася. Тоже, наверно, можно как-то объяснить. «Любопытно, я у нее в записной книжке тоже иду как дядя?» — усмехнувшись, подумал Северин, недрогнувшей рукой перебирая строчки меню. Нет-нет, он не хочет вызнать никаких девичьих тайн, ему просто интересно, да и что? — его собственный номер, вон он, против него запись: Северин Евгений Николаевич.

Все точно, ни к чему не придерешься, но как-то неприятно. Что это за официоз — Евгений Николаевич. Он был уже согласен и на дядю. Почему этот Василий Иванович — дядя, а он… Нет, ну почему он — дядя? Потому что дядя, донесся язвительный голос. Какой еще дядя? Обыкновенный, родной. Да у Биркиных одна дочь была! При чем здесь Биркины?

Внутренний диалог прервался еще одним воспоминанием — еще какой-то важный предмет он видел в комнате. Тут уж он включил свет, огляделся. Вот он, вернее, она, сумочка Наташи. Тут же услужливо явилась следующая, более отдаленная картина: в машине по дороге туда Наташа открывает сумочку, а там книжечка в кожаной обложке, паспорт.

«Нет, мне просто интересно, должен же я знать, с кем… — мысль сбилась, тем более что тело на понукание не откликнулось, — но я же мент, — нажал он, — невежественный мент, плюющий на общепринятые правила поведения, — ноги задвигались, — бесчувственный чурбан, для которого нет ничего святого», — заводил он себя. Руки сами открыли сумочку, достали паспорт, открыли его. С фотографии смотрела Наташа трехлетней давности. «Она еще больше похорошела с тех пор», — умилился Северин и, подняв глаза, прочитал: Шибанская Наталья Ивановна. Он сложил паспорт, положил его в сумочку, задернул молнию, защелкнул замок клапана, поставил сумочку на место, даже зачем-то погладил ее рукой.

«Да я и не сомневался, я просто хотел удостовериться, — оборвал он заикнувшийся о чем-то внутренний голос, — а любимым надо доверять, тут вопроса нет, я и доверяю, сказала бы мне Наташа, что она, положим, Биркина, поверил бы, но я не спрашивал, она не говорила, а мне любопытно…»

Неудержимо захотелось выпить, но не пива. Он вышел в коридор, толкнулся в одну комнату, она оказалась заперта, потом во вторую — оказалась обетованная гостиная. В баре было не очень богато, но это с чем сравнивать. Из коньяков только Курвуазье, Камю и армянский. Быстро опрокинул стопку армянского, это для разгулявшихся нервов, им все равно, для себя же налил в пузатую рюмку Курвуазье, поболтал, вдохнул аромат, принялся смаковать, неспешно передвигаясь по гостиной.

На длинной стене две картины, довольно большие, пятьдесят на семьдесят, где-то так, в золоченых резных рамах, на одной изображение какого-то монастыря, возможно, Троице-Сергиевой лавры, тут он не эксперт, на другой обычный русский пейзаж, ранняя осень, разноцветная роща, неширокая спокойная речушка, потемневшая от времени часовенка у дороги, ничего особенного, но почему-то потянуло туда, в пространство картины, побродить в тишине и покое.

Между картинами большой поясной портрет сурового мужчины в странном одеянии, как в фойе театра, подумал Северин, артист такой-то в роли царя такого-то, только шапки Мономаха не хватает, зато подпись в вычурной виньетке подходящая — Иоанн Васильевич. Еще фотографии, десятки фотографий в рамках, несколько больших — на той же стене, другие за стеклом горок и шкафчиков, на разных тумбочках, полочках и подставках. Мужчины, женщины, дети, вместе и поодиночке, семья, Наташина семья, та, другая.

Вот эта пухлая кроха с лукавым личиком в наряде снежинки с огромным, больше головы, белым бантом — несомненно маленькая Наташа. Опять она, на руках у молодого, весело улыбающегося мужчины, рядом молодая женщина. Даже если бы Северин никогда не видел фотографии дочери Биркиных, он бы сразу узнал ее, хотя она, казалось бы, мало походила на родителей, да и сами они являли полную противоположность. Покойная Вера Васильевна была женщиной пышной, как и положено блондинке, и высокой, особенно на фоне мужа, черты же лица имела некрупные и даже слегка размытые. Дочь взяла у матери рост и отчасти стать, у отца же масть и черты лица, лишь немного смягченные. При этом являла собой истинную и несомненную дочь собственных родителей, более того, удивительно подходила мужчине, стоявшему с ней рядом на фотографии. Не то чтобы они были внешне похожи, но как-то сразу становилось понятно, что эти двое созданы друг для друга, что они две половинки одного целого, что с годами они и станут неразличимы, как две половинки. «Удивительная вещь — генетика! — подумал Северин. — Как подбираются пары, чтобы в итоге создать совершенство». Совершенством была, конечно, Наташа.

Он перевел взгляд на следующую фотографию. Трое молодых, не старше двадцати пяти лет, мужчин с несомненным семейным сходством, которое не могли заглушить даже разные прически и разное одеяние, родные братья, возможно, даже погодки.

Первым Северин определил того, кто стоял справа, потому что только что видел его на другой фотографии. Отец Наташи, Иван, как нетрудно догадаться, без усов и бороды, аккуратно подстриженный, в строгом костюме, светлой рубашке и тщательно повязанном неброском галстуке, бизнесмен, вернувшийся с совета директоров, впрочем, тогда, когда была сделана эта фотография, никаких советов директоров не было.

Стоявший посередине, вероятно, старший из братьев, также несильно изменился, его Северин сразу узнал. Василий Иванович еще не обрел солидности и осанистости профессора и походил, скорее, на молодого доцента со склонностью к экстравагантности — бритая наголо голова, курчавая бородка, длиннополый пиджак, даже не пиджак, а старорежимный сюртук в цветастых разводах, узкие брюки (или панталоны?), на безымянном пальце левой руки все тот же аляповатый перстень. В отличие от широко улыбающегося Ивана, Василий суров, даже надут — или это называется надменностью? — но как-то нарочито, как будто готов в следующее мгновение рассмеяться.

А вот и третий, судя по всему, младшенький. Ни в чем старшим братьям не уступает, ни в росте, ни в мощи, но шалопай, сразу видно. Замшевая куртка с бахромой, рубашка в крупную цветастую клетку, джинсы, высокие ковбойские сапоги, длинные волосы, вместо бороды густая недельная щетина, бороду он потом отпустил…

— Дядя Митя, — сказала Наташа, неслышно подошедшая сзади и пахнувшая свежестью, — он веселый был, заводной, с ним интересно было. Жаль, что он очень редко появлялся, все носился с какими-то, как сейчас говорят, проектами. А позавчера мы его хоронили. Ты извини, что так все получилось.

— Что тут извинять? — спросил Северин, поворачиваясь и привлекая Наташу к себе.

— У тебя, наверно, неприятности были. И вообще… — сказала Наташа.

— Житейское дело, — сказал Северин.

Ему на глаза попался другой парад фотографий. На передней была изображена Наташа в обминку с каким-то прыщавым, много о себе думающим юнцом на фоне Эйфелевой башни.

— Это Париж? — спросил он.

— Конечно Париж. Ты бываешь иногда удивительно смешным, — сказала Наташа с улыбкой и добавила: — Оставайся всегда таким, мне это нравится.

— Нет, ну, всякое бывает, нарисуют какой-нибудь задник или костюм бутафорский наденут, — Северин смешался и нашел единственно правильный выход, поцеловав Наташу. Удовлетворенный ответом, нашел в себе решимость спросить: — А это кто?

— Базиль, — ответила Наташа и поспешно добавила: — Кузен, сын дяди Васи.

— А-а-а, — протянул Северин. Юноша вдруг обернулся вполне симпатичным малым, с открытым умным лицом, немного надутым, но, с другой стороны, чуть наивным. Рядом, как назло, была другая фотография, тоже Париж, легко узнаваемый Собор Парижской Богоматери, на его фоне опять же Наташа, а с ней писаный красавец, раньше бы даже сказали, роковой красавец, в глазах кокаиновая томность, длинный ус щекочет Наташину щеку. — Тоже кузен? — не удержался Северин.

— Да какой кузен?! — отмахнулась Наташа. — Можно сказать, даже и не родственник, так, седьмая вода на киселе. Сашка Юрьевский.

— Князь, — сказал Северин, то ли спрашивая, то ли утверждая.

— Конечно, князь, — легкомысленно ответила Наташа, — у нас все знакомые — князья, — и тут же, спохватившись и немного сконфуженно, — все французские знакомые… так получается….

— А вот я не из князей, — сказал Северин, нисколько этим не сконфуженный, но, впрочем, и не гордый.

— Это мы еще проверим! — воскликнула Наташа.

— Да тут и проверять нечего, — ответил Северин, — все давно проверено, в нашем-то ведомстве, да я и сам видел анкеты дедов, из крестьян, оба.

— Ну, коли видел, тогда, конечно, из крестьян, — рассмеялась Наташа, — видел бы ты их, если было бы написано «из князей», вернее, из дворян. Если бы они так написали, тебя бы и свете не было. Опять же то деды, а есть еще бабушки, анкеты, поди, не заполнявшие, они, наверно, неграмотными представлялись. О, тут вариантов много, да я и так чувствую.

— Что ты чувствуешь? — спросил Северин.

— Чувствую, что кофе нам надо выпить, просто выпить, а еще поесть. Пойдем на кухню. Хозяйка из меня никакая, — говорила она несколько позже, уже на кухне, но Северин и сам это видел, холодильник был почти пуст, все съедобное находилось в морозильнике, но в их положении и это могло считаться съедобным. — Если хочешь, можно заказать, через полчаса привезут, — сказала Наташа.

— Не надо, — благодушно сказал Северин, — что-нибудь придумаем. У меня по части заморозок и фаст-фуда большой опыт. А ты кофе займись, хоть и не женское это дело, и поперек графика. И не говори, что у тебя растворимый Нестле, «отличное начало».

— Обижаешь, — ответила Наташа, — я тебе такой кофе сварю, что ты все забудешь, нет, такой не сварю, а то ты меня забудешь, — она прижалась к Северину, потерлась щекой о его щеку, притворно ойкнула, — уже колючий, — и вернулась к своему занятию, продолжая говорить: — Это ведь родительская квартира, я и жила-то здесь, не считая детства, меньше года. Как в институт поступила, так и перебралась, чтобы совсем взрослой себя чувствовать. А как бабушка Вера ушла, так я опять назад на Сокол переехала, не могла же я деда одного оставить, тяжело ему было. А сюда заезжаю раза два-три в неделю, цветы полью, пыль протру, откуда и берется, иногда с подружкой какой посижу, иногда просто так остаюсь, даже на ночь, почему-то когда поплакать захочется. Захожу в родительскую спальню, она вообще-то всегда закрытой стоит, с того страшного дня, ложусь на их кровать и плачу, часто сама не знаю о чем.

Кофе, равно как и блинчики «Раз и готово», подоспели весьма кстати, перебив грустную тему. Кофе был отменно хорош, вот только он в противоположность уверениям Наташи не гасил воспоминания, а пробуждал их.

— Почему Базиль? — спросил Северин.

— Потому что Василий и во Франции живет, — ответила Наташа, — жил бы в Англии, был бы Бэзилом.

Северин хлопнул себя ладонью по лбу, ну и идиот, Saint Basil Cathedral, Собор Василия Блаженного, в зубах со школы навязло, а он!.. Что ж, исчезла еще одна маленькая неясность в деле, которого уже нет.

— Базиль большая умница, в Эколь курс проходит, на лошади сидит так, что мог бы на соревнованиях выступать, хоть в конкуре, хоть в выездке, а все одно — рохля, — продолжала между тем Наташа, — у нас в семье все Василии — рохли, как от рождения припечатаны.

— Неужели и Василий Иванович — рохля? — скептически покачал головой Северин. — Мне что-то так не показалось, по мне так крепкий мужик.

— Это с кем сравнивать, если с людьми обычными, даже и необычными в большинстве своем, то дядя Вася — кремень, а если, например, с его отцом, дедом моим, Иваном Васильевичем, то куда там! Тот был по рассказам ох как крут, я-то его не помню, но наслышана, шепотком, даже после смерти боялись, но у нас в семействе так уж повелось, как Иван Васильевич, так грозен без меры.

— Это его портрет в гостиной? — спросил Северин.

— Его, он там благостный (Северину это определение показалось совсем неподходящим), папа рассказывал, что художник случайно это выражение уловил и на портрет перенес. А дядя Вася — тот всегда благостный, у него, наоборот, выражение суровости нарочно ловить нужно. А как заметишь, так сразу под лавку забиваться, его в этом состоянии даже тетка Настасья боится.

— А тетка Настасья это кто? — спросил Северин с улыбкой.

— Благоверная супруга, мегера страшная, ну да она из Шуйских, — Наташа сказала это так, как будто это все объясняло, — я ее боюсь, у меня даже ни одной ее фотографии в доме нет. А она меня как бы и не замечает, у нее это очень хорошо получается, смотрит сквозь тебя, даже пройти пытается сквозь, а если вдруг зазеваешься и она на тебя наткнется, то — ах, это ты, милочка!

— Чего это она вдруг?

— У нее свои закидоны, чистота крови, генеалогия, степень родства, я для нее гнилой побег на величественном древе.

Тут в разговоре наступил небольшой перерыв, потому что Северин принялся доказывать Наташе, что никакой она не гнилой побег, а совсем даже наоборот, прекрасный цветок, украшение рода, не какого-то отдельно взятого рода Шибанских, а всего рода человеческого, неземной идеал, вершина эволюции, высшее творение Господа. Выразить все это словами было Северину весьма затруднительно, поэтому он воспользовался средствами более простыми и надежными, язык поцелуев много доходчивее и выразительнее.

— Да, как я понимаю, Василию Ивановичу не позавидуешь, — сказал, наконец, Северин, унимая сбившееся дыхание, — как это его угораздило?

— Кто ж его спрашивал? — с искренним удивлением спросила Наташа. — Отец сказал: будет так и весь сказ.

— Домострой какой-то! — воскликнул Северин. — А он, ты права, рохля!

— При чем здесь Домострой? И в чем, в чем, а в этом дядя Вася совсем не рохля. Доля у него такая, тяжелая, и несет он ее с твердостью, — Наташа говорила совершенно серьезно, — все заранее было расписано, вот и Базилю уже расписано, последнее лето догуливает, как невестушке восемнадцать стукнет, так сразу под венец. Видела я ее, так себе девица, а уж нижняя челюсть!.. Ну да у них это наследственное.

Нижние челюсти неизвестных девиц Северина нисколько не интересовали.

— А братец твой двоюродный, Базиль, учиться, что ли, во Францию поехал? Странно как-то, сейчас, как я слышал, все больше в Англию, а если в университет, так в Америку.

— Зачем ему куда-то ехать, тем более в Америку? Живет он во Франции, с матерью с Анастасией Федоровной и живет, — просто сказала Наташа.

— Это как? — удивился Северин. — Василий Иванович здесь, а они там?

— Так получилось. Тетка Настасья, еще когда замуж выходила, наотрез отказалась в Россию ехать, в этом ее понять можно, она во Франции родилась и выросла, а тут страшно, тут большевики и КГБ, это ведь в те времена еще было. Мы-то ведь тоже во Франции жили, то есть семья наша жила, еще с революции. Это дед, Иван Васильевич, все переменил. Он всегда в Россию рвался, говорил, что только здесь нам место, но сложилось лишь в начале шестидесятых, тут какое-то потепление, во Франции де Голль, дружба навек, под это и перебрались. Дядя Вася здесь уже родился, и папа, и дядя Митя, для них Россия — настоящая родина, во всех смыслах. Только видишь, как все вышло…

Пришла пора Наташе немного поплакать, а Северину ее успокаивать. Вспомнилось из недавно услышанного или прочитанного: жизнь продолжается.

— Жизнь продолжается, любимая, — повторил он вслух, — родилась ты, божественный цветок на древнем древе, цветок принесет прекрасные плоды, так определено, определено природой, которая выше нас.

— Ты все-таки ужасный материалист, — сказала тихо Наташа, успокаиваясь, — но понемногу исправляешься, еще один шажок, еще чуть-чуть переставить слова и ты скажешь: все предопределено Свыше. Ты об этом с дядей Васей поговори, он тебя просветит. Он, например, искренне верит, что браки совершаются на Небесах, поэтому супругу свою Анастасию Федоровну боготворит и любит, хотя и предпочитает делать это на некотором расстоянии. А когда папа встретил маму, то тоже сказал: она суждена мне Небесами. Дед-то, понятно, против был, купеческие внучки нам не по рангу, а папа ему знай свое: браки совершаются на Небесах. Тут два Ивана схлестнулись, а нашем роду это что-то страшное, но Иван Иванович, это папа, деда Ивана Васильевича перемог, хотя тот до самой смерти так и не смирился. Конечно, то помогло, что папа вторым сыном был…

Они еще какое-то время разговаривали, перескакивая с одного на другое. У Северина, спавшего за последние двое суток от силы часа три и испытавшего столь много, от смертельной опасности до высшего блаженства, голова пошла кругом, все рассказанное Наташей походило на одну бесконечную сказку, в которой только она сама являлась реальным персонажем. Все вернулось по кругу к тому моменту, когда он проснулся, и он постарался воспроизвести все в точности, благо, и Наташа этому не противилась. Они очутились все в той же кровати, которая, возможно, была узковата для вольготного сна, но достаточно широка, чтобы с нее, как со стартовой площадки, воспарить вверх, к небесам.

Глава 26

Искусство заметания следов

Москва, 9 мая 2005 года, девять часов утра

Они вернулись из горних высей на грешную землю. Процесс не самый приятный, но необходимый, ведь живем-то на земле и грешим, кстати, тоже, вновь воспаряя. Неприятность же процесса связана с тем, что помимо сладкого греха на земле существуют еще работа, заботы, дела и боль, в частности, головная.

На улицах Москвы набирал обороты праздник, гром литавров пробивался к ним сквозь тройные стеклопакеты окон и плотные шторы, их же ожидали дела отнюдь не праздничные, будничные, многие из которых перекочевали из дня предыдущего.

Северин позавидовал героям голливудских боевиков, которые, сокрушив всех своих врагов, в последнем кадре сливаются в долгом поцелуе с героиней, напарницей или спасенной жертвой, нисколько не заботясь о том, что на следующий день им придется нести ответ за порушенные здания, выжженную землю, покореженную технику, десятки трупов не предупрежденных об их гражданских правах людей. У него размах был не голливудский, и отвечать ему вроде как было не за что, но это как посмотреть, вернее, кто и как посмотрит, а уж наследил он предостаточно.

— Мы наследили, — тихо сказала Наташа.

— Ответственность всегда несет мужчина, — ответил он, нисколько не удивляясь, что она проникла в его мысли.

Северин встрепенулся. Счастье, только-только начавшееся, оказалось под угрозой. Он должен действовать!

— Да, пора, нам предстоит тяжелый день! — сказала Наташа, сползая с его плеча.

Северин наскоро принял душ, провел тыльной стороной ладони по щекам — побриться бы, с сомнением посмотрел на соответствующее женское приспособление в дерзком розовом цвете, наверно, так же смотрел бы ежик на тот Жилетт, которого лучше для мужчины нет. Северин решил не экспериментировать, в конце концов, выхода в свет сегодня не ожидалось, он не ожидал. Банный халат был с презрением отброшен, чтобы не расслаблял. Он облачился в джинсы, рубашку не первой свежести, ну да другой все равно нет, свитер. Кожаная кираса осталась пока висеть на вешалке и была разве что осмотрена на предмет пробоин и пятен крови.

Ничего похожего не обнаружилось, зато в кармане нашелся какой-то странный предмет, тонкая прямоугольная пластинка размером с ноготь его большого пальца, с одним срезанным углом, покрытая легкомысленным рисунком, разноцветными шариками. Что-то детское, с недоумением подумал Северин и перевернул пластинку. На обратной стороне золотился другой прямоугольник, вдвое меньшего размера, расчерченный несколькими прямыми линиями. SIM-карта, догадался он наконец, возможно, даже его, но как она попала к нему в карман? Это вспомнить не удалось, тем более что мысли, оттолкнувшись от телефона, быстро приняли практическое направление — надо позвонить в разные места, чтобы прояснить обстановку. Он поспешил в Наташину комнату.

— У тебя есть второй мобильник, ненужный мобильник, какой-нибудь старый, но работающий мобильник? — спросил он.

— Звони с обычного, — ответила Наташа, все еще лежавшая в постели, несмотря на свой бодрый призыв.

— Да я на службу, не хочу твой номер светить, мало ли что, — обтекаемо сказал он, — а я тут в кармане какую-то SIM-карту нашел, вставлю, авось заработает.

— А PIN-код на ней случайно не был записан? — спросила Наташа, посмеиваясь. — Ладно, твоя эта карта, я видела, как ты ее поднял там, в башне, после того, как телефон в ярости расколотил, — к радости Северина произнесла она эти слова совершенно спокойно, есть все же в девичьей памяти положительные моменты, — а трубку мою возьми, другие-то вместе с зарядниками у деда. Сможешь сам вставить или помочь?

Наташа протягивала ему мобильник. Северин тупо посмотрел на него. Именно с него начались вчерашние поздневечерние открытия и откровения. Бог с ними, с семейными историями, как будто какой-то роман прочитал, но было два конкретных момента, которые нуждались в уточнении, потому что имели непосредственное отношение к дню сегодняшнему.

— Слушай, я только сейчас подумал, наверно, надо Семену Михайловичу позвонить, волнуется, поди, дед, внучка дома не ночевала, — как можно непринужденнее сказал он.

— А ты, оказывается, ревнивец! — Наташа притворно надулась. — И хитрец! Пробуешь окольными путями выяснить, насколько часто я здесь одна ночую. А то дед-то уж сам и не звонит, потревожить боится и привык, знать? Как, мой Эркюль, работают у меня серые клеточки? — рассмеялась она.

— Да я что, я ничего, — замялся Северин.

— Прощаю, на первый раз, — с дурашливым великодушием сказала Наташа, — все равно ты не мог знать, что деда дома нет. Мы же позавчера — Господи, как же давно это было! — на похоронах дяди Мити были, — продолжила она, и тон ее сразу изменился, — а там же все по канону: литургия, отпевание, панихида. Я-то ног под собой не чуяла от усталости, а дед совсем скис. Он так и остался на все эти дни у дяди Васи, в монастыре, вернее…

— В Даниловском? — перебил ее, уточняя, Северин.

— Почему в Даниловском? — изумилась в ответ Наташа.

Пришлось Северину поведать ей небольшой эпизод его позавчерашней розыскной деятельности.

— Нет, дядя Вася в Троице, в Лавре обитает, — сказал она, — у него там свои апартаменты, библиотека под боком, святость вокруг, службы, курс в академии. Есть у него и отдельный дом в Посаде, он к нему от деда Ивана Васильевича перешел, но он там не любит жить, там сейчас тетка Настасья с Базилем, ну и дед, наверно. Несчастненький! Хотя при Базиле легче, он любопытный и деда с пристрастием обо всем расспрашивает, а тетка с этим мирится, третируя деда как домашнего учителя. Да, так о дяде Васе. Он в Москве часто бывает по всяким делам и вот его как-то остановили на улице, милиция. Он, наверно, единственный раз за многие годы оказался вот так один, на улице, и надо же! Приняли за лицо кавказской национальности, борода длинная, голова бритая, лицо, ну, ты видел, одежда необычная, в общем, пристали, стали регистрацию требовать, а он, по-моему, и слова-то такого не знает. Потом долго извинялись, другие, конечно. Говорят, сейчас документ выпишем, вы где в Москве пребывать изволите во время своих посещений? Дядя Вася и скажи: в Свято-Даниловой обители. Как есть, так и сказал, они без звука и вписали. Мог сказать: в Кремле. Тоже бы скушали…

Северин почувствовал в голосе Наташи какую-то несвойственную ей скованность и отнес ее к тому, что неприятности у Василия Ивановича были связаны с милицией. Но вот Наташа замолчала, как бы собираясь с духом, и продолжила, тихо и осторожно:

— Они нас ждут.

— Кто — они? — не понял сразу Северин.

— Ну, дядя Вася… Я ведь деду позвонила, после всего… Вчера вечером, когда ты в душе был. Сказала… О нас с тобой… Спросила, можно ли мне с тобой приехать. Сегодня ведь девять дней. Мне быть надо. А дед сказал, что он ничего не решает и посредником в таких делах быть не может, что я должна сама с дядей Васей объясниться, как со старшим в роду. Пришлось звонить дяде Васе… — она тяжело вздохнула. — В общем, он сказал, чтобы приезжали вместе. Но после всего, то есть после службы, нам ведь в храм все равно нельзя.

— Знаешь, так даже лучше, — проскочив топкое место, она заговорила много оживленнее, — у тетки сегодня самолет, после обеда, так что тебе сильно повезло, чем позже ты с ней познакомишься, тем тебе же спокойнее. С Базилем не попрощаюсь, но ничего, он простит. Мы к ним как-нибудь летом в гости съездим, Ницца все сгладит, солнце, море, ветерок, пальмы…

Пилюлю, конечно, надо подслащивать, но он же не ребенок, так что Северин последний пассаж пропустил мимо ушей. Его гораздо больше интересовало другое.

— А Семен Михайлович, ну, как он ко всему отнесся? — спросил он.

— Вздохнул, — Наташа опять тяжело вздохнула, возможно, она пыталась воспроизвести реакцию деда, — но ты же знаешь, он к тебе хорошо относится, даже, можно сказать, любит…

— Но, полагаю, в другом качестве, не… — он не стал развивать скользкую тему и поспешил уцепиться за другое: — А почему нам в храм нельзя? — спросил он, улыбкой давая понять, что примет любое объяснение.

— Как почему? — Наташа, похоже, несколько смутилась. — Потому что после этого нельзя. Только на паперти. Дядя Вася в этих делах строг, блюдет старые обычаи.

— Это не обычаи, а дискриминация какая-то, — шутливо сказал Северин. — Я еще понимаю, когда вас после этого в церковь не допускают, но мы-то, мужчины, здесь при чем?

— А это уже мужской шовинизм! — воскликнула Наташа, тоже приходя в веселое расположение духа. — Прав все же дядя Вася: Бог справедлив, перед ним все равны.

— Это точно, все равно грешны!

— Ой, грешны! Да, чуть не забыла, надо будет приодеться соответствующе, все же в монастырь едем, опять же девятины и вообще. Джинсы со свитером там неуместны. Но это я решу, подберу чего-нибудь.

— И когда нас ждут?

— К шести.

— Что ж, постараемся, — сказал Северин и, посмотрев на наручные часы, задумался, лицо его приняло озабоченное и даже мрачное выражение. — Будем надеяться… — протянул он.

Наташа сразу поняла причину озабоченности.

— Ой, а я там колготки свои забыла! — воскликнула она и, испуганно: — Это улика?

— Улика, если найдут, — ответил Северин.

— Колготки?

— Да нет, тебя. Так что давай, вставляй SIM-карту, авось, заработает, — повторил он, закругляя разговор.

Северин относил микрочипы к величайшим загадкам современности. Штука, кто бы спорил, сложнейшая, производство требует каких-то невероятных требований по чистоте, кажется, дунь на них и все, конец. Практический же опыт говорил о том, что они чего только ни выдерживали, брось в грязь под гусеницу ползущего танка, потом найди, протри носовым платком, отнюдь не стерильным, и — в дело. «Высокие технологии, — разъяснял загадку их эксперт Санек и пояснял многозначительно: — Хай-тек!» Хай или нехай, но работали, в этом Северин немедленно убедился — телефон ожил и тут же разразился настойчивым звонком.

— Евгений Николаевич, наконец-то! — раздался в трубке голос Максима. — Я вас обыскался, вчера полдня до полуночи, сегодня с утра с восьми, и по домашнему, и по мобильнику…

— Убыл в законный запой! — прервал его излияния Северин. — Отключился от мира.

— Это понятно! — радостно откликнулся Максим. — А у нас тут такое творится!..

Северин на всякий случай выглянул в окно. Люди на улицах бодро и весело втягивались в праздник, значит, творилось не в стране, а у них на службе. Нетрудно догадаться что, коли началось вчера во второй половине дня.

— Что ж, олигархов такого масштаба, как Каменецкий, не каждый день убивают, — сказал он, — это даже не Погребняк, тот больше для бульварных газет.

— Вот, даже вы знаете, а говорили, что отключились от мира.

— Ну, не совсем же, радио-телевизор слушаем, — несколько рассеянно сказал Северин.

— Эх, Евгений Николаевич, вот всегда вы так! Четвертый год с вами вместе работаем, а вы меня все за мальчика держите, право, обидно! Я же не прошу, чтобы вы раскрывали мне свои источники информации, это святое, это я понимаю, но хоть не темните каждый раз на ровном месте. Вот ведь знаете, что ничего о покушении не сообщалось, а все равно удержаться не можете.

«Так, стоп, надо собраться! — одернул себя Северин. — Надо же так проколоться! Нет, Максим, это не я тебя за мальчика держу, сам ты в нашем деле еще пацан. Будем учить, так работать нельзя! — и тут же усмехнулся своей мысли, раньше подобные мысли ему в голову не приходили, раньше он, как всем известно, лямку тянул. — С чего это вдруг? Но — стоп! — вновь одернул он себя. — Сейчас не об этом!»

— Ну, извини, Максим, вторая натура, — примирительно сказал он, — но все-таки странно, центральным телеканалам могли и приказать, чтобы не портили картиной теракта идиллию праздника, но вот другие, особенно, «Эхо Москвы» иже с ними…

— Получается, и с ними поработали, и с нами поработали, чтобы никому ни-ни, ни полслова. Да и те, кто все это совершил, тоже все точно рассчитали, самое то время подгадали. Ловить бесполезно. Всякие «Перехваты» да «Антитерроры» действуют, только когда задействуются, а если они уже действуют, то можно сказать, что и не действуют. (Северин молча согласился с этой глубокой мыслью.) И расследовать некому, при таких авралах, как нынешний, когда все круглосуточно на работе, на работе никого нет.

Можно было и дальше удивляться чеканности формулировок молодого опера, но Северин прервал поток афоризмов.

— Кто ведет следствие?

— Удальцов.

— А-а, Вячеслав Ильич встал на юбилейную вахту.

— Что? — Максим по молодости не знал старорежимных оборотов.

— Взял повышенные обязательства, — объяснил Северин, — он же ведет уже одно дело, то, с Погребняком.

— Так объединили! — воскликнул Максим. — Потому что в этом деле вдруг Погребняк объявился, ненадолго, правда, — хохотнул он, — он в машине с Каменецким был. Так что в одном деле труп Погребняка, в другом деле труп Погребняка, сам Бог велел объединять. А нас всех, кто под руку попался, в бригаду удальцовскую включили.

— Ну и как работается с новым начальником? — спросил Северин.

— Да какая эта работа! То ли дело с вами, Евгений Николаевич! (Нынешняя молодежь льстить старшим по званию не приучена и не умеет, поэтому Северин самодовольно ухмыльнулся.) А с другой стороны, даже полезно вот так, с другим следователем поработать, — продолжал Максим, — сразу все ошибки видишь. Этот же Удальцов на мелочи внимания не обращает и ищет не там, даже кажется, что и ищет он не то, не улики и преступников, а что-то совсем другое.

— Так у Каменецкого избушка, поди, поболее той, в которой мы последний раз работали, — чуть подтолкнул его Северин к раскрытию тайн следствия.

— Побольше, конечно, раз в сто, но что это меняет? Количество же не переходит в качество. Опять же там прислуга, чистота, порядок, все протерто, но в большинстве комнат тоненький слой пыли, он на этом всеобщем блеске очень четко виден, понятно, что там никого в последние пару дней не бывало, но Удальцов все подряд шерстит, мне кажется, все какие-то сейфы тайные ищет или мешки с деньгами, — вновь хохотнул Максим, — а на места, где люди-то как раз и были, ноль внимания.

— Там такое странное помещение есть, вроде как храм, все стены какими-то иероглифами исписаны, а посередине каменный кубик, весь потными руками захватанный, мечта Санька, одним словом. Я Удальцову показываю, а он мне женские колготы вонючие в нос тычет, тут у них, говорит, было место для сексуальных оргий, это нас не интересует. А я ему: а телефон? Там еще мобильник валялся, — пояснил Максим, — а ему все по барабану, кому, говорит, он нужен, тем более разбитый и неработающий, ладно бы какая-нибудь эксклюзивная модель, а то самсунговский ширпотреб, таких сотни тысяч. Пришлось с ним согласиться, да и то сказать, чего в этом мобильнике такого уж примечательного? Вот и у вас точно такой же, даже точно так же потерт с одного угла.

— Или другое место, типа гостиной, — продолжал откровенничать Максим, — там явно в тот день выпивали, культурно, втроем, разное, там еще напитки на донышке оставались, то есть испариться не успели. Вот, говорю, гости какие-то у Каменецкого сегодня были, надо бы копнуть. А он: да у него этих гостей!.. Взорвали его, понимаешь, а не зарезали, не пристрелили, такие специалисты предварительно с жертвой чаи не гоняют. В общем, тоже в чем-то верно, но все же ниточка… Да и то сказать, момента взрыва никто не видел, кто его знает, что там произошло на самом деле.

— Как так? А охрана? — Северин надеялся, что он не слишком переиграл, изображая удивление.

— Ха-ха, оказывается, не все ваши информаторы знают! — радостно завопил Максим. — Не было никакой охраны! Тут другая странность, можно даже сказать, клубок странностей! День этот показался очень удобным не только организаторам покушения, но и самому Каменецкому. Только он, конечно, совсем по-другому планировать его провести. Слинять он собрался по-тихому. Для того, наверно, и всю охрану с утра распустил, то есть взял и уволил оптом всю смену, всех до единого, включая начальников. А что толку? Те, кому надо было знать, и так знали о его планах. Его же жаба задушила просто так слинять, мало ему зарубежных счетов, захотелось ему непременно увезти с собой всякие мелочи, там, картины, статуэтки, монетки разные, он же большой коллекционер. Был. А это в кармане не унесешь! Полсамолета забил, самолет его ждал к Домодедово.

— А ребята из Конторы, не будь дураками, этот самолет и пасли, тем более что было заранее известно, что Каменецкий туда должен прибыть — на въезде был оформлен пропуск на летное поле двух автомашин, одна из них — личный мерс Каменецкого, тот самый бронированный. Пасли плотно и, можно сказать, в открытую. Под видом таможенников перетряхивали весь груз, хоть и не национальное достояние, а сугубо личное, легально купленное и преимущественно на западных аукционах, но попытаться придраться всегда можно. Время подходит, машин нет, Каменецкого нет, командир экипажа спокойно приказывает всем покинуть самолет, потому что пора взлетать. Тут уж чекисты наши засуетились: как же без шефа? А командир этот, он то ли эстонец, то ли вообще финн, говорит врастяжку, что его дело взлетать и садиться вовремя, а если он сейчас не взлетит, то еще три дня на земле куковать будет, потому что из-за этих праздничных визитов все время строго наперед расписано. Так и улетел.

— Действительно странно, — согласился Северин. — И что, ему никто не звонил, не давал никаких сигналов?

— Нет, абсолютно точно, на нем все время чуть ли не висели, ни на мгновенье из виду не упускали.

— Но чекисты-то куда смотрели? Нашли проблему — вылет задержать! Слава Богу, не в Европе живем.

— Так перестарались! Этот Каменецкий все казалось бы предусмотрел, у него там в самолете находились два западных корреспондента, он им, видно, обещал эксклюзивный скандальчик, какой-то европарламентарий, из вонючих, юрист и два художественных эксперта, а к ним чемодан всяких справок, сертификатов, разрешений и актов экспертиз. Придирались-то к грузу, а с грузом оказалось все нормально, так тщательно все проверили, что напоследок ничего и не оставили. А кроме груза ничего и никого не было! Как тут задерживать? Такой бы шум поднялся — необоснованное задержание, полицейское государство, возвращение к толи… тоту…, тьфу черт, не выговоришь, понятно, что гадость! И в такие дни! Да это хуже, чем даже взрыв в элитном районе около правительственной трассы.

— Да, все предусмотрел, — сказал Северин, — кроме взрыва. Подожди, ты что-то насчет Погребняка говорил, он-то где здесь?

— Он — в машине! — радостно ответил Максим, но тут же сменил тон. — Хотя и здесь какие-то странности. Вроде так получается, что он на водительском месте сидел, потому что если Каменецкий сзади, а в машине было двое, то только он за рулем мог быть. Опознавать там нечего, все разворотило, но каким-то неведомым образом уцелел паспорт на имя Погребняка, немного обгоревший, но эксперты сказали: подлинный. Каменецкий — в мелкие клочки, самый крупный клочок — в мизинец, точнее, самый крупный идентифицированный кусок и был мизинцем, с кольцом, кольцо — подлинное, олигархическое. Ну, и машина — его, Каменецкого. А более ничего.

— У меня, Евгений Николаевич, имеется стойкое убеждение, что не я один сомневаюсь в гибели Каменецкого. Или в том, что дело именно так происходило. Положили два трупа в машину посреди дороги, а потом уж взорвали. В общем, мутное какое-то дело. Потому, возможно, и жмут информацию. Хотя фээсбэшникам-то все должно быть известно! Тут ведь что, Евгений Николаевич! Когда мы прибыли, все камеры слежения были выключены, но кассеты исчезли, как раз от тех, что подъездную дорогу контролировали, ту самую, где все произошло. Значит, кто-то был в доме после взрыва! Киллерам это вроде как без надобности, остаются чекисты.

— Возможно, ты и прав, — сказал Северин и, с усмешкой: — Сейчас проверим. Ладно, давай. Если что узнаю, позвоню, а не узнаю — извини.

Он действительно сделал несколько звонков, но ни один не касался случившего происшествия. Вряд ли кто-нибудь мог сообщить ему больше, чем Максим в его несколько бестолковом, но полном важных деталей рассказе. И уж точно никто, даже хорошие знакомые, не стали бы откровенничать с ним о ведущемся следствии по телефону. Он бы, к примеру, не стал. Да и подозрительно расспрашивать о деле, к которому ты не имеешь никакого отношения, о котором ты и знать-то в принципе не должен, потому что нет тебя на службе и весь сегодняшний день не будет. Потому что имеет, в конце концов, человек право на законный выходной после успешно завершенного расследования! С этим и звонил. В этих самых выражениях.

Лишь завершив операцию «прикрытие», Северин позволил себе расслабиться — спокойно и неспешно подумать, состыковать все увиденное и услышанное вчера с рассказанным Максимом. Стыковалось плохо. Тайность бегства — с нарочито обстоятельной, громоздкой подготовкой, которую не засек бы только ленивый; громогласно и многократно декларируемые опасения за собственную жизнь — с роспуском охраны в самый критический момент. Особенно не давали покоя две машины, отправившиеся в разное время в одном направлении и обе не доехавшие до места назначения, какая-то школьная задачка по арифметике наоборот! Пары людей в этих машинах можно было тасовать как угодно, люди могли меняться документами, кольцами, личинами, наконец, но зачем было все это, если ни одна из машин так и не доехала и самолет улетел без главного груза?

Нет, Северин не забыл о кассетах, лежавших в его машине, он просто не видел в них нужды, ведь самое главное, то, что служило камнем преткновения для следователей во главе с подполковником Удальцовым, он наблюдал лично, воочию: как люди, похожие на Каменецкого с Погребняком (он уже так выражался!), садятся в бронированный мерседес, как тот выруливает на дорогу, как взрывается изнутри. Тут вдруг вспомнился ответ Каменецкого на его вопрос, зачем работают камеры слежения: «Хочу запечатлеть на память все стадии своего отъезда». На какую такую память, а главное, на чью, если он не собирался возвращаться в дом? Потому что очень быстро после его отъезда, а ведь он допускал, скорее, даже не сомневался в слежке, в доме должны были появиться другие люди, которые не оставили бы своим вниманием видеокассеты, по крайней мере, последние.

Люди во главе с подполковником Удальцовым и появились, хотя, возможно, Каменецкий рассчитывал на неких других людей, как бы то ни было, они остались с носом, кассеты исчезли, а с ними и документальное свидетельство «последнего парада» Каменецкого. «Похоже, я своим вмешательством испортил какую-то игру, — подумал Северин, — вопрос — кому? Хорошо, если Каменецкому, от него какие претензии? Хуже, если кому-то другому, тут могут быть неприятные последствия».

— У тебя видик есть? — спросил он Наташу.

— Тебе кассетный нужен или DVD, пишущий или плейер? — откликнулась Наташа и вдруг рассмеялась. — Извините, герр майор, ответ: да.

— Это хорошо. А как у тебя с соседями? То есть я хочу сказать, ласточка моя внизу еще жива или ее какой-нибудь разгневанный сосед, владелец гаража, превратил в металлолом?

— Соседи у меня люди тонкие и их эстетическое чувство, конечно, оскорблено видом… — Наташа осеклась. — Извините, герр майор, все в порядке.

— Так я спущусь. Может быть, хлеба купить?

— Хлеба? У нас?! — рассмеялась Наташа. — Нет, за хлебом — в супермаркет, на машине. Но у меня есть, долгоиграющий.

«Удивительная девушка, даже не спросила, что мне нужно в машине!» — подумал Северин, спускаясь на лифте вниз. Машина оказалась на месте, в целости и сохранности, видеокассеты лежали на заднем сидении, на виду, никто ими не соблазнился, не те времена или не тот двор. Из предосторожности Северин положил кассеты в захваченный с собой пластиковый пакет и вернулся в квартиру, по дороге коротко кивнув охраннику в подъезде — вольно! Наташа вновь удивила — к его приходу настроила видеосистему, но от просмотра кассет уклонилась, нежелание заново переживать вчерашний ужас пересилило женское любопытство, так решил Северин.

На просмотр пяти трехчасовых кассет у него ушло часа полтора, какие-либо действия на них почти отсутствовали, так что даже ускоренный просмотр проявлялся лишь в легком дрожании картинки на экране. Потом в обычном режиме просмотрел избранные отрывки, когда действия все же происходили. Все сразу встало на свои места. Для порядка оставалось еще раз просмотреть все, чтобы проверить версию. Он начал с кассеты, запечатлевшей их собственный приезд, к делу она не имела никакого отношения, ему просто хотелось посмеяться над гримасой, которую Наташа скорчила в камеру. Сзади раздалось хихиканье — Наташа, как всегда, появилась в самый нужный момент.

— Во всем разобрался, дорогой? — спросила она, обнимая сзади Северина за шею.

— Да, — ответил он, закинул руку назад, потрепал Наташу по волосам, потом вынул кассету из видеомагнитофона, вставил другую, прибавил звук. — Помнишь, мы удивлялись, что на одном экране высвечивается какой-то ничем не примечательный холл или большая комната? А в ней оказался ключ к разгадке. Смотри.

В холл быстро вошли двое. Первый был одет в длинный черный кожаный плащ, из-под которого едва виднелись узкие черные брюки, на ногах черные лакированные штиблеты, на голове черная широкополая шляпа. Второй походил на интуриста — ботинки на толстой подошве, джинсы, короткая куртка, тирольская шляпа на голове. Они уселись в глубокие кожаные кресла, лицом к камере. Первый снял шляпу, провел левой рукой по волосам, сверкнув перстнем на мизинце. Второй предпочел остаться в шляпе, но закинул голову назад, как бы нарочно открывая полностью лицо для зрителей, несколько раз повел головой из стороны в сторону и широко, смачно зевнул.

— Обрати внимание на таймер, — сказал Северин, инстинктивно приглушая голос, — в это время мы еще находились в храме.

— Они действительно очень спешили, — ответила Наташа, так же тихо.

— И куда так спешили? — раздался в комнате голос Погребняка, пробивающийся сквозь зевоту.

— Зато все сделали, — ответил ему голос Каменецкого, громкий, четкий, командный.

— Парься теперь полчаса!

— А ты шляпу сними! В аэропорт нам раньше времени приезжать без мазы. Прибудем как запланировано, точно к вылету, пусть попробуют задержать.

— Пошли выпьем, что ли, на дорожку, все время быстрее пролетит.

— Это кто выпьет! — усмехнулся мужчина в плаще. — Ты за рулем, тебе нельзя.

— Еще скажи, ГАИ задержит, права отнимут! — турист рассмеялся и, запустив руку за пазуху, извлек тонкую книжицу в кожаной обложке, судя по размеру, паспорт и пластиковую карточку водительского удостоверения. Паспорт вернулся на прежнее место, а карточка полетела на пол. — А я им не отдам! А я им не отдам! — турист вскочил и, явно дурачась, исполнил подобие бабуинского танца, топча тяжелыми башмаками ни в чем не повинную карточку. При этом он так размахивал руками, что сбил набекрень свою шляпу, но тут же, спохватившись, поправил ее.

Северин добродушно усмехнулся, наблюдая эту немного мальчишескую выходку, теперь, когда все благополучно закончилось, для них с Наташей благополучно, он вновь поддавался своеобразному обаянию Погребняка. Тут он остановил пленку, отмотал чуть назад, нашел нужный кадр.

— У него повязка на голове, — сказал Северин.

— Да, я заметила, — ответила Наташа.

— Первый раз вижу, чтобы права носили просто так в нагрудном кармане, — продолжил он, нажимая кнопку пульта и возобновляя просмотр.

— Наверно, ты прав, женщины уж точно не носят, у нас нет нагрудных карманов, не считая бюстгальтера, — усмехнулась она, — но по сценарию права необходимо было бросить на пол, чтобы их потом нашли.

— Так ты считаешь, что это спектакль?

— Можно подумать, что ты считаешь иначе, — фыркнула Наташа, — но постановка какая-то неаккуратная, вероятно, они не ожидали, что просматривать кассеты будешь ты.

— Да, просматривать их должны были другие люди. Кому-то мы спутали все планы! — он озвучил свою исходную мысль.

— Понятно кому, им, — Наташа кивнула в сторону экрана, где двое мужчин покидали холл. — Ну-ка, останови! — воскликнула она, заметив, что турист впервые за все время на мгновение повернулся спиной к камере. — Странно, ничего не замечаю, но что-то не так.

— Ты была права насчет неаккуратности, — сказал Северин, — нечего ему было так руками махать, теперь из-под шляпы выглядывает повязка.

— Это важно?

— Еще как!

Дверь за туристом закрылась, на экране возникла старая картинка пустого холла, разве что посередине на полу лежала пестрая пластиковая карточка. «Странно, почему Максим мне ничего о ней не сказал? Или не знал? Или запамятовал?» — подумал Северин.

— Странно, почему он оставил права, а не паспорт? — сказал Наташа.

Это, положим, Северин знал, но промолчал. Прав все же был Максим, не любил его непосредственный начальник почем зря разбрасываться информацией. Северин вставил в видеомагнитофон новую кассету, отмотал чуть назад, включил воспроизведение. На экране появилась картинка внутреннего помещения гаража с громадным мерседесом на заднем плане.

— Оперативное время пятнадцать сорок пять, — прокомментировал Северин, — мы уже полчаса как выбрались из храма, Сечной уже попрощался с Каменецким и уехал, судя по всему, на своей машине, потому что «хаммер» тоже наличествует.

— Нам казалось, что этот твой прокурор уехал, — сказала Наташа.

— Да, нам так казалось.

В этом момент, вынырнув из-под камеры наблюдения, на экране появились двое и молча зашагали к мерседесу. Первый был одет в длинный черный кожаный плащ, из-под которого едва виднелись узкие черные брюки, на ногах черные лакированные штиблеты, на голове черная широкополая шляпа. Второй походил на туриста — ботинки на толстой подошве, джинсы, короткая куртка, тирольская шляпа на голове. Шляпа, вероятно, была лихо надвинута на самые брови, зрителям же оставалось только любоваться крепким затылком и свежей стрижкой, ничем не прикрытой. Северин показал на затылок пальцем, Наташа понимающе кивнула. Турист на шаг опередил черного и распахнул перед ним заднюю дверь мерседеса.

— Это водитель, — тихо сказал Северин Наташе, — Погребняк бы ни в жизнь не стал этого делать, и этот не должен был делать, да рефлекс сработал.

Черному, судя по всему, тоже не понравилось такое действие туриста, он как-то нервно махнул ему левой рукой, потом положил ее на открытую дверь, блеснув черным камнем на мизинце, вальяжно опустился на заднее сидение, придерживая правой рукой шляпу. Когда он заносил в салон ногу, между задравшейся штаниной и лакированным ботинком мелькнули пестрые носки.

— Какой кошмар! — воскликнула Наташа. — Бяка никогда бы не надел такие носки!

Северин одобрительно похлопал ее по руке — он не заметил эту деталь. И тут же изменил версию. Вероятно, Каменецкого изображал все же водитель Лохов, а Сечной — Погребняка, казус же с открыванием двери был вызван не рефлексом, а волнением. Турист между тем юркнул на водительское место, и через минуту мерседес плавно тронулся с места.

— Ну, вот и все! — сказал Северин.

— Как это все? — удивилась Наташа. — Тут еще две кассеты.

— Я подумал… — замялся Северин.

— Ну что ты! Это же кино! А в кино и не такое еще показывают!

«Хорошее кино! — подумал Северин. — Два неидентифицируемых трупа!» Но спорить не стал и поставил следующую кассету.

— Интервал — минута, — сказал он, показывая на таймер, — только-только, чтобы вырулить, — машина поплыла к воротам, — рассказывали, что этот танк выдерживает выстрел из базуки, а днище — взрыв противопехотной мины.

— А почему не противотанковой? — рассеянно спросила Наташа, не отрывавшая взгляда от экрана.

— Так что взять его можно только изнутри, — продолжил Северин, не обращая внимания на глупый женский вопрос, — там и подложили заряды, два, одно под заднее сидение, другое под водительское, или в подголовники…

Он не успел закончить разбор вариантов, потому что в подтверждение его слов мерседес дважды, с интервалом в доли секунды вздрогнул.

— Это чтобы никаких следов не оставлять, — сказала Наташа, впившаяся взглядом в экран.

«Да уж, чистая, можно сказать, ювелирная работа!» — подумал Северин, наблюдая разлетающиеся во все стороны окровавленные ошметки, и решительно нажал на «стоп». Следующую кассету, на которой все выглядело еще более впечатляюще, он ставить не стал, да Наташа и не настаивала.

— По-моему, ты нисколько не удивлена, — сказал он чуть погодя.

— Нисколько, — ответила Наташа, — мне вспомнилась одна бякина фраза, помнишь, когда он сказал о том, что один из выходов из его тупиковой ситуации — это смерть, но не внезапная, а плановая. После этого он еще начал что-то городить о самоубийстве. Бяка и самоубийство — анекдот! Так что пока ты тут кассеты просматривал, я провела собственное расследование.

— И что же ты расследовала? — с улыбкой спросил Северин.

— Изучала бякину линию судьбы, — серьезно ответила Наташа.

— Нумерологически, — поддел Северин.

— Не только. Я еще гороскоп составила. Все сошлось! Да еще как! Такого удачного дня, как вчерашний, у Бяки давно не было и не скоро будет, поразительно удачный день, не только в том, что все его собственные начинания осуществятся, но и в том, что любые козни его врагов потерпят провал. Поэтому он этот день и выбрал!

— Угу, именно поэтому, — сказал Северин, даже не пытаясь спрятать улыбку, — все последние дни только тем и занимался, что за звездами наблюдал.

— Зачем же наблюдать? Он заранее все рассчитал. Бяка и перед менее важными делами в гороскоп заглядывал. В этом он понимал, не так чтобы очень, но побольше, чем в камнях. К тому же у него собственный астролог был, так он говорил.

— Ты это серьезно? — на всякий случай уточнил Северин.

— Абсолютно! — ответила Наташа.

— Ну, теперь понятно, как люди олигархами становятся, а то я все удивлялся, вроде бы люди как люди, не умнее других, а поди ж ты! — усмехнулся он. — Но вот чего я никак понять не могу, так это как Каменецкому удалось этих двух баранов в мерседес засадить, да еще в чужой, то есть в своей одежке. Ребенку же ясно, к чему дело катилось! А Сечного я так прямо предупредил. И ведь не дурак, должен был понять!

— Прозомбировали, чего тут непонятного? — удивилась Наташа.

На лице Северина мгновенно отобразилось все, что он думает о зомби и зомбировании.

— Я тебя понимаю, я сама это слово не люблю, — поспешила исправиться Наташа, — правильнее сказать: зачаровали.

— Это сильно меняет дело! — рассмеялся Северин. — И кто же выступил в роли злого волшебника? Или правильнее сказать — мага? Ну да, конечно, Погребняк! Теперь понятно, зачем он Каменецкому потребовался. У него, наверно, и магический кристалл с собой был, такой походный, складной вариант.

— Складной кристалл — это хорошо! — рассмеялась в ответ Наташа. — Но я думаю, что все без магии обошлось и без Погребняка. Тут Бяка сам справился. Существуют числа, которые напрочь отключают мозги у человека, у него это число в ушах постоянно звенит и перед глазами стоит, а сам он бездумно делает, что ему велят, одно слово — зачарованный.

— А-а, числа, — протянул Северин, — помнится, Погребняк что-то говорил об этом, эдакий универсальный код на все случаи жизни или, как в нашем случае, универсальный ключик к любому человеку. Знаешь магическое число и — крути людьми как хочешь!

— Да нет, ты не понял, — сказала Наташа, — что это тебя все время на мистику тянет!

— Меня, значит, тянет?

— Конечно, тебя, не меня же! А тут все просто, по-земному просто. Никакой это не код и не универсальное число, совсем наоборот, для каждого человека число свое. Вот смотри, — она схватила ручку, сорвала с пачки сигарет целлофановую обертку и начала выводить на пачке цифры, — пишем единичку или какую-нибудь другую цифру, но лучше все же единичку, потом начинаем пристраивать к ней нолики, один, второй, третий, четвертый, пятый, шестой, на шестом почти у всех мозги отшибает, все ж таки миллион, но для твоего прокурора, вероятно, еще один нолик потребовался, но не больше.

— Не больше, — согласился Северин и, усмехнувшись, — если ты такая умная, то скажи, сколько для меня нужно?

Вместо ответа Наташа зачеркнула все нули и жирно обвела единицу, увеличив ее до самых краев.

— Ты как всегда права, моя единственная, — сказал Северин, привлекая к себе девушку.

— Всегда помни об этом, мой единственный, — ответила Наташа, устраиваясь у него на коленях и обнимая его за шею. На какое-то время в комнате установилась тишина, потому что их уста были заняты более приятным делом. Потом Наташа тихо спросила: — А сколько будет один плюс один?

— Два, — автоматически ответил Северин.

— Ответ неправильный. Три. Ванечка, Митенька и Васенька.

— Как же я мог забыть о Васеньке?! — тихо воскликнул Северин, еще крепче прижимая к себе Наташу.

— Это ты вовремя напомнил! — она выбралась из его объятий. — Дядя Вася! Не дай Бог, опоздаем! Не любит он опозданий. И без этого… — она поежилась.

— Ты что, боишься его? — спросил Северин.

— Нет, дядю Васю я не боюсь, я за нас с тобой боюсь. У дяди Васи свои принципы и свой взгляд на все.

— Какие свои?

— Точно такие же, как у отца, Ивана Васильевича. Я тебе рассказывала.

— А-а, ты об этом. Так ведь справились же с Иваном Васильевичем, и мы справимся. Да и чего волноваться, ведь все же предопределено, все наперед расписано, в твоих книгах, — он улыбкой подбодрил Наташу.

— Так-то оно так, а все равно боязно, — сказала она.

Глава 27

Основы конспирологии

Москва, 9 мая 2005 года, три часа дня

Наташа вновь предстала перед ним в облике неземного создания, но совсем иного толка, чем на давешней презентации. Тогда эпитет «неземная» служил синонимом божественной, теперь же — не от мира сего. Доминировал черный цвет, длинное бархатное платье не подчеркивало, а скорее скрадывало прекрасные формы фигуры, верх сапожек из черной замши целомудренно прятался под подолом, на плечи была наброшена короткая накидка без рукавов, закрывавшая руки до самых кистей, название ее Северин так и не вспомнил, то ли палантин, то ли мантилья, но никак не легкомысленная по звучанию мантилька. Мех, из которого она была сделана, тоже не поддавался идентификации, черный цвет, по глубокому убеждению Северина, был противен живой природе, собаки и лошади не в счет, их специально выводят, люди.

Голову покрывал платок, вернее, шаль из искусно сплетенного, но чрезвычайно плотного кружева, сквозь которое невозможно было определить даже цвет волос, оставалось только удивляться, куда пропали их пышность и тугие локоны. Никакой косметики, что, кстати, порождало мысли о каком-то особом, хитроумном макияже, настолько странно смотрелось это ровно белое, как у мраморной статуи, лицо с широкими бровями вразлет, пушистыми, ничем не отягощенными ресницами и нежно-розовыми, матовыми губами.

— Ну и как? — спросила Наташа, проведя кончиком языка по губам, отчего они приобрели привычный блеск.

«Все-таки боится и очень волнуется, за нас волнуется» — с каким-то умилением подумал Северин, но тут же вспомнил, что едут они все же не на смотрины, а на девятины, и не куда-нибудь, а в монастырь.

— То, что надо, — сказал он, — ты великолепна, — добавил он, нежно целуя ее в щеку.

Действительно, никакого макияжа, даже пудры, промелькнула мысль. Видно, какая-то клеточка сознания привычно бдела, несмотря ни на что. Краем глаза он поймал свое отражение в большом зеркале. Он, конечно, тоже был еще вполне ничего, вот только…

— Я там тебе кое-что подобрала, в тон, — несколько смущаясь, сказал Наташа, — парадное одеяние отца, вы с ним одного роста и комплекции, тебе очень пойдет. Вот увидишь!

Северин и смотреть не стал. Не то чтобы он брезговал чужим одеянием, но именно это слово — одеяние — его и насторожило. Тем более парадное. Он подозревал, кстати, совершенно справедливо, что это будет нечто не совсем традиционное в современном понимании. Палантин или как там ее, мантилья, требовали сюртука или мундира. Мундир, положим, у него самого есть, вот только по фасону и цвету он явно не подходил. Есть еще выходной костюм, почти новый от редкого употребления, серый, ничего, сойдет. Найдется и неброский галстук.

— Спасибо, но мне все равно надо заехать домой, подбриться, взять кое-что, — сказал он, — я Василию Ивановичу обещал его рукопись вернуть сразу по прочтении! — воскликнул он, радуясь удачно найденному поводу.

— А мы не опоздаем? — обеспокоенно спросила Наташа. — Сегодня день такой…

— Самый тот день! Главное, в центр не соваться и правила на трассе не нарушать, а так — никаких пробок, вмиг домчимся.

— Ты мужчина, тебе виднее, — покорно сказала Наташа.

«Заранее входит в образ смиренной, благовоспитанной девицы», — усмехнулся про себя Северин.

— Всегда помни об этом, — сказал он, продлевая улыбку, — и у нас будет самая прочная семья на всем свете, ты будешь всегда права, а мне будет всегда виднее. И никаких споров!

* * *

— Только давай без споров! — сказала Наташа, когда они вышли из подъезда. — У тебя прекрасная машина, но поедем мы все же на моей. Так надо. Дяде Васе это будет приятно, это его подарок.

«Но выбирала, конечно, ты», — подумал Северин, пытаясь представить, что это будет, что-нибудь небольшое, вычурное и непременно «дерзкого», то есть совершенно непотребного цвета, то ли дело его сизокрылая ласточка!

Вот и она, легка на помине.

— Отодвинь ее в сторону и открой гараж, — сказала Наташа, протягивая ему ключи.

Так объяснилось, почему никто не прыгал разгневанно возле его машины и не пинал яростно, включая сигнализацию. Он послушно все исполнил, распахнул створки гаражных ворот и…

— Достойный агрегат, — сказал он через некоторое время, придя в себя от лицезрения огромного, блестящего черной эмалью «Лексуса-470».

— Дядя Вася непременно хотел мне подарить к двадцатилетию машину, — затараторила Наташа, — подозреваю, чтобы лишить меня отговорок для редких приездов в Лавру, а дед возражал, ну, ты понимаешь почему, говорил, что он будет чувствовать себя спокойно, только если я буду сидеть за рулем танка, на крайний случай, бронетранспортера. Это, — она показала рукой на машину, — компромисс.

— Хороший компромисс, — только и смог выдавить Северин.

— Хорошим был бы, если бы меня спросили, — несколько обиженно сказала Наташа, — я бы такое чудище ни в жизнь не выбрала. Мало того, что большой и тяжелый, так еще и черный, бр-р-р. Я его боюсь. Ездить на нем боюсь. Спасает только то, что другие его еще больше боятся. Тебе хорошо, ты мужчина, ты ничего не боишься.

— Волков бояться, в лес не ходить, — сказал Северин, откликаясь более на свои собственные мысли.

Он забрался на водительское место, осмотрелся в непривычном салоне, автоматически сунул руку под сиденье, чтобы сдвинуть его чуть назад. Рычажка не нашел, пришлось призвать на помощь Наташу, заодно разобрался и со всем остальным. Не «Жигули», конечно, все намного проще, для водителя проще, вот только автоматическая коробка передач немного раздражала.

— Да сними ты, наконец, с нее руку, — сказала Наташа, когда они уже ехали по Кутузовскому проспекту, — а то она все время напрягается, все хочет передачу переключить. Еще переключишь ненароком.

— А куда я руку дену? — несколько озадаченно спросил Северин. Наташа с готовностью придвинула свое колено. — Нет, это слишком соблазнительно, — сказал он, — я ее лучше на руль положу, как на трассе.

* * *

По пути они почти все время молчали. Только на выезде из Москвы Наташа вдруг сказала.

— Знаешь, иногда он чем-то напоминал мне деда.

Это она о Каменецком, догадался Северин. Он представил Биркина, не только его лицо и фигуру, но и то, как он говорит, ходит, как напевает себе под нос, как увлеченно рассказывает какую-нибудь историю, часто отклоняясь в стороны, перескакивая с одного на другое. Подобных воспоминаний о Каменецком было много меньше, но они были свежее и ярче. Действительно, что-то общее есть, можно даже сказать, что многое.

— Они оба любят напевать, — выбрал он самое нейтральное.

— Да, Бяка иногда ни к селу ни к городу вдруг пропевал какую-нибудь строчку, — согласилась Наташа.

— Ты говоришь о нем в прошедшем времени, — несколько удивленно сказал Северин.

— А в каком еще времени я могу говорить о нем? — удивилась в ответ Наташа.

— Надеюсь, я тебе никого не напоминаю, — сказал он, уводя разговор в сторону от малоприятной темы, и продолжил, уже с веселой улыбкой, — как всякий простой человек я тешу себя иллюзией своей уникальности и неповторимости.

— Ты напоминаешь мне отца, — сказала Наташа просто и серьезно.

После этого и воцарилось многокилометровое молчание. Наташа о чем-то сосредоточенно думала, скорее даже не думала, а именно что сосредотачивалась перед встречей с дядей и дедом, она непритворно боялась этой встречи, страх раздумьям не помощник. Северин, полагая, что Наташа погрузилась в воспоминания о погибшем отце, тактично не встревал в святые переживания и обратился к своим, куда менее святым, не забывая о дороге.

Своих хватило ненадолго. Последняя фраза Наташи, произнесенная, скажем, вчерашним утром, могла натолкнуть его на бесконечные размышления о быстротечности бытия, об излете жизни, о дороге с ярмарки и тому подобных грустных вещах. Сегодня же, после всего случившегося, эти слова могли лишь преисполнить его гордостью. Даже безотносительно того, что по всем отзывам, да и по портретам — собственным впечатлениям Северин доверял больше, чем сторонним отзывам — погибший Иван Иванович Шибанский был достойным человеком, отец в глазах Наташи должен быть самым лучшим, эталоном мужчины. Теперь часть этого совершенства вместе с восхищенным отношением и преклонением перенеслась на него, есть от чего возгордиться, это дорогого стоит. Вот он, например, никогда не говорил ни одной женщине или девушке, что та напоминает ему его мать. Не говорил, не думал, не напоминали. Вот и Наташа другая, самая прекрасная, самая любимая, но другая, созданная специально для него и только для него, как мать была создана для отца и идеально подходила ему.

Как видно, фрейдистские комплексы Северина не беспокоили, ни в себе, ни в других. Зигмунд Фрейд со своими теориями занимал в его жизненной шкале ценностей место чуть выше йети и зомби, не наше все это, либидо, конечно, есть и, Бог даст, еще долго будет, а всякие комплексы и тем более психоанализ — это не про нас и не для нас. У нас другие методы, если вдруг заплохеет на душе, иногда по непонятной причине, так по ноль-семь на брата в узком кругу старых друзей — как рукой снимет. Главное же, что для объяснения поступков других людей, тем более преступников, Северин прекрасно обходился куда более простыми мотивами и комплексами.

Освобожденный от высоких раздумий и забот о послушной машине, которая, казалось, сама прокладывала себе путь, Северин принялся обозревать окрестности дороги, которые по русской традиции и по близости к Москве были почти сплошь заняты деревнями и дачными поселками с редкими вкраплениями рощ, лугов и пойм малых речушек. И пришел к неожиданному выводу: «А ведь весна!»

Последний раз он вот так всматривался в окружающую природу неделю назад, во дворе злополучного дома, когда только-только проклюнулись почки на смородине, калине и березах, в тенистых местах еще лежали сугробы ноздреватого снега с траурной каймой осевшей за долгую зиму городской пыли по краям, на открытых участках земля была укрыта бурым слоем слежавшейся за зиму листвы. Сейчас же все вокруг было зелено нежной весенней зеленью, кое-где первые цветы, обгоняя в росте траву, выбрасывали вверх свои бутоны, покрывая землю пушистыми желтыми и сиреневыми ковриками. И люди проснулись от зимней спячки, всюду виднелись следы их праздничных трудов, влажно блестели свежевскопанные грядки, на клумбах уже вовсю цвели нежные нарциссы и крокусы, свободно дышала очищенная от палой листвы земля, почти у каждого участка дымились огромные кучи прошлогоднего праха. Людей, правда, почти не было видно, разве что выйдет какой-нибудь мужчина поворошить костер, замрет ненадолго, глядя на разгорающийся огонь, и поспешит обратно, к накрытому столу. Несмотря на безлюдность, последовал еще один неожиданный вывод: «Жизнь кипит!»

Но почему-то этот оптимистичный возглас породил грустные мысли, которые счастливо миновали Северина чуть раньше, когда они, казалось бы, были более уместны. Мысли о том, что жизнь кипит, но как-то в стороне, что вот уже несколько лет, как жизнь его превратилась в какую-то рутину, череда дел на службе, череда подруг, которые не забывались, но и не западали глубоко в сердце, периодические, не редкие и не частые, выходы в свет, в театры, на концерты, спонтанные встречи с немногочисленными старыми друзьями, встречи, которые все чаще напоминали те самые психотерапевтические сеансы с ноль-семь на брата. «Наша, мужики, жизнь — это хаос без направляющего вектора», — сказал кто-то, Северин не помнил точно кто, на одной из таких встреч.

Ему бы в этот момент посмотреть направо, на сидящую рядом Наташу, все его грустные мысли как рукой бы сняло, даже без всяких пассов. Вот он — направляющий вектор, вот он — смысл жизни, вот она — сама жизнь! Но он продолжал смотреть влево, тем более что череда садовых участков вдруг сменилась негустым сосняком, прошитым лучами клонящегося к закату солнца. «Как красиво! — подумал Северин. — Просто, безыскусно, но удивительно красиво. Почему же я эту-то красоту перестал замечать?! А ведь раньше замечал».

Вспомнилось, как в его школьные годы родители во всякий свободный день стремились «на природу» и как он радовался этим поездкам, как сам, повзрослев, частенько, один или с компанией, уезжал куда-нибудь подальше от Москвы, чтобы просто побродить по лесу, посидеть у костра на берегу какой-нибудь речушки, поговорить с друзьями о высоком, на природе почему-то всегда говорилось только о высоком, или, расстелив на траве предусмотрительно захваченную отцовскую плащ-палатку, поваляться на ней с подружкой, не без этого. Даже с «бывшей» ездил, первые года два после свадьбы. Потом как отрезало. Не то чтобы он безвылазно пребывал в Москве, превратившись в классического «человека городского», падающего в обморок от воздуха без примеси автомобильных выхлопов и испытывающего приступы агорафобии в отсутствие каменных коробок вокруг и толпы людей. Нет, он выезжал, и нередко, но уже не на природу, а «на шашлыки». Жизнь концентрировалась вокруг мангала и стола, все остальное было фоном, фоном, который он перестал сначала различать, а потом замечать.

Московская область, город Сергиев Посад, 9 мая 2005 года, пять часов дня

Лексус, радуясь свободе и задумчивости ездока, мчался привычной дорогой, никуда не сворачивая, все вперед и вперед. Промелькнула табличка «Сергиев Посад», Ярославское шоссе незаметно превратилось в Московское, потом в проспект Красной Армии. И тут ездок вдруг очнулся, властно бросил его вправо и заставил остановиться на обочине.

Северин не очнулся, скорее наоборот, остолбенел. Перед ним, в некотором отдалении, стремилась ввысь, переливаясь всеми цветами радуги, Лавра в окружении нежно-зеленого, прозрачного кружева высоких деревьев. «Почему я и этого раньше не видел? — продлилась прерванная мысль. — Или видел, но забыл. Ведь я проезжал здесь не один раз, должен был проезжать, мчался мимо, не поворачивая головы, спеша по каким-то делам, думая о каких-то делах. Ну, не может же такого быть! Конечно, не может, — услужливо подсказало сознание, привычно ища рациональное объяснение, — здесь, наверно, есть объездная дорога, ты просто не заметил указатель. Да, наверно так, — покорно согласился он, — указатель, уводивший меня в сторону, на какую-то объездную, нужную кому-то другому дорогу, замечал, а вот этого не замечал. А может быть, дело в том, что из джипа лучше видно, чем из твоей девятки, — ехидно заметил внутренний голос, — помнится, один твой подследственный что-то говорил по этому поводу. Ну уж нет, — резко ответил он, — как раз наоборот, вообще, лучше всех видят и все замечают те, кто ходит пешком».

— Это ты вовремя сообразил, — донесся до него голос Наташи, — а то я что-то отключилась. Да где же он?! — воскликнула она, роясь в сумочке.

— Его ищешь? — сказал Северин, протягивая телефон.

Наташа схватила телефон, несколько раз нажала на кнопки, все более недоумевая, потом понимающе кивнула и быстро набрала номер.

— Дед, это я, — радостно возвестила она, — мы приехали. Какие указания? — из трубки донеслось возмущенное квохтанье. — Ну да, с Жениного звоню, мой испортился… Да, понимаю, что ты волновался… Что весь день звонил… Ну, так получилось… Все хорошо, все просто прекрасно… Да, рядом, не хочешь?… Поняла, поняла… Все, ждем! Все, едем!

Последнее адресовалось Северину, но он не спешил трогаться с места. Он и разговор-то Наташи с дедом слушал вполуха, как зачарованный глядя на две, стоящие почти вплотную церкви, находившиеся прямо напротив него, метрах в ста от стены Лавры. Были они просты и безыскусны, но почему-то брали за сердце.

— А почему две церкви рядом, у самых стен монастыря? — спросил он, почувствовав легкий толчок в бок, вполне материальный, от Наташиного кулачка.

— Здесь раньше, очень давно, еще один небольшой монастырь был, это все, что от него осталось, — с готовностью ответила Наташа, — как его только в летописях не называют, Пятницкий, Введенский, Подольный, Дольный, Нижний, то он мужской, то женский. Но мне почему-то хочется верить, что здесь было одновременно два монастыря, один мужской, другой женский, и церкви относились каждая к своему монастырю. Хотя скорее всего это не так, по сути, эта одна церковь, та, что побольше, Введенская, Введения во храм Пресвятой Богородицы, вторая, хочешь, называй ее теплой или приделом, это Пятницкая, во имя святой великомученицы Прасковьи, нареченной Пятницей.

— Они мне почему-то напоминают нас с тобой, — сказал Северин, пребывая в удивительном для него сентиментальном настроении.

— Неужели я выгляжу такой старой? — притворно изумилась Наташа. — Им ведь по четыреста пятьдесят лет, они почти в одно время были построены, еще при Иване Четвертом, при Иване Васильевиче.

— Что для них четыре или пять веков? — пожал плечами Северин. — Главное, что все время вместе. Вот бы и нам так.

— Ты, конечно, та, что побольше, понятно, Введенская, — подхватила Наташа, — а я при тебе, теплым приделом.

— Ты моя великомученица, — ласково сказал Северин.

— Я твоя Пятница, — не менее ласково поправила его Наташа, притянула его голову, поцеловала в щеку и тут же решительно отстранилась. — Все, пора ехать, так мы никогда не уедем.

Но Северин по-прежнему не трогался с места.

— Знаешь, я ведь никогда не был в Лавре, — сказал он тихо, будто признаваясь в постыдном грехе на исповеди.

— Как же так? — искренне удивилась Наташа.

— Да не моя эта епархия, ну, в смысле, по работе, — пояснил он, — а если и проезжал мимо, то именно что мимо, стоит где-то в отдалении какой-то монастырь, много их тут по дороге на Север, где колония малолетних преступников была, где мастерские какие-нибудь или склады, в этих-то я бывал, по конкретным делам, теперь стороной объезжаю, со стороны они лучше выглядят.

— Сейчас в Троицу даже школьников из Москвы возят на обязательную экскурсию, — укоризненно сказала Наташа.

— Сейчас возят, — вздохнул Северин, — и правильно делают, наверно. А когда я был школьником — не возили. И родители не возили, — сказал он, упреждая замечание Наташи, — у отца на работе это не то что не приветствовалось, но грозило большими неприятностями, тем более что немедленно и неминуемо было бы доложено, кем и куда следует, уж отец-то это точно знал. Так что когда мы в восьмидесятом с экскурсией по всему Золотому кольцу проехали, то Загорск стороной объехали, хотя родители, особенно мать, очень сильно по этому поводу сокрушались. А вот теперь и разрешено все, и проблем никаких, сел в машину и вперед, и даже время есть, у отца, помню, никогда времени свободного не было, его всегда приходилось выкраивать, а у меня есть, иногда даже с избытком, но вот ни разу не съездил, — грустно закончил он.

— Теперь часто ездить будешь! — заверила его Наташа с несколько преувеличенной бодростью. — Вперед! Едем!

Едем — слишком громко сказано, через пару сотен метров Северин уже заворачивал на платную стоянку напротив Лавры. Он доходчиво объяснил охраннику, что джип они оставляют здесь не просто так, а чтобы найти по выходу, и, зажав папку с рукописью под мышкой, поспешил за Наташей через обширную площадь, которая, как ему тут же объяснили, называлась ни много ни мало Красной.

Перед монастырскими воротами, вернее, перед длинным сводчатым входом Наташа поправила шаль на голове, осенила себя широким крестом и поклонилась в пояс. Северин же ухватил взглядом объявление, что Лавра открыта для посещений до семнадцати часов, посмотрел на часы, убедился, что время вышло, и поэтому без всякого удивления воззрился на двух мордоворотов, преграждавших вход. Рядом с ними смиренно стоял молодой парень в длинном черном одеянии, монастырский служка, так определил его Северин. В глазах служки, обращенных к девушке, не было ни грана чисто мужского интереса, а только безмерное поклонение с примесью скромного одобрения ее действий, Северин же удостоился гневного, но приличествующего иноческому статусу осуждения. Наташа раскрыла сумочку и принялась торопливо рыться в ней. Наверно, у нее есть какой-нибудь пропуск, подумал Северин. Но служка уже что-то зашептал охранникам, и те послушно расступились.

Ступив на мостовую Лавры, Северин застыл в изумлении. «Господи, какая красота!» — воскликнул он про себя. Первое слово было не более чем фигурой речи, зато остальные являлись слабым и неумелым выражением искренних чувств. И ведь, казалось бы, он был подготовлен к этому, но почему-то из машины вид переливающейся яркими красками Лавры на фоне голубого безоблачного неба воспринимался как рекламный постер, за которым, как подсказывал его опыт, непременно скрывается что-то не слишком презентабельное, блеклое, даже серое, по-монастырски серое, так он сам определял свои ожидания. И вдруг — буйство света и цвета.

— Как детская игрушка, — сказал он.

— Да, в городе есть музей игрушки, очень интересный, сходим как-нибудь, — откликнулась Наташа, вновь погрузившаяся в свои думы, тревоги или даже молитвы.

Они неспешно двинулись к большому белокаменному собору. «Где-то я видел что-то очень похожее», — подумал Северин, но не стал долго напрягать память, чувствуя, что не вспомнит, а если вспомнит, то, скорее всего, ошибется. Он перевел взгляд чуть выше, где блистающий золотом центральный купол окружали четыре кобальтовых, усыпанных золотыми звездами. Прищурив глаза, он сфокусировал взгляд на одной из звезд, пересчитал длинные острые концы, вышло десять, какое-то странное число.

— Знаешь, мне синие купола больше нравятся, чем золотые, — сказал он.

— Мне тоже, — ответила Наташа, — но у золотых есть одно преимущество — с них краска не облупливается, и они не ржавеют.

Северин между тем перевел взгляд еще выше и вправо, на бело-голубую колокольню, потом и вовсе задрал голову. Издалека, вырываясь вверх из широкой и отнюдь не приземистой Лавры, колокольня не производила такого впечатления, как отсюда, от подножья, когда становился понятным истинный масштаб.

— Высокая, — только и сказал он.

— Самая высокая в России, — ответила Наташа.

— А я всегда считал, что самая высокая — Иван Великий.

— Нет, эта на шесть метров выше, и главный колокол не уступает кремлевскому Царь-колоколу, только висит и звонит.

— Да, я что-то слышал, не так давно в Питере отливали.

— Оно и четыреста, и пятьсот лет назад отливали, не хуже, даже лучше, потому что злата-серебра не жалели.

— Ну, тогда вообще ничего не жалели, ни денег, ни трудов, ни людей, ни земли. Вон как здесь — широко, просторно. Хорошо! — сказал Северин, отчасти откликаясь на собственные ощущения, отчасти радуясь, что ему вновь удалось разговорить Наташу и немного отвлечь ее от тревожных мыслей.

— Просторно, — с непонятным для Северина вздохом сказала Наташа, — а можно сказать: голо, пустынно, неуютно. Раньше не так было, совсем недавно, я хорошо помню. Вот как мы шли, тут была как бы дорога, обнесенная чугунной оградой или, как ее часто называли, балюстрадой, она шла туда дальше, мимо Михеевской церкви к Троицкому собору, — она показала рукой влево, — а все оставшееся пространство было занято газонами не хуже английских, клумбами, кустами и деревьями.

— Теперь все снесли, даже оградки на кладбище за Духовской церковью. Все свободное пространство где асфальтом закатали, где вот этой плиткой тротуарной заложили, как на вокзале. Раньше здесь все дорожки и площади перед соборами были вымощены старыми каменными плитами, ох, и кляла же я их, когда шла по ним на шпильках, а теперь без слез вспомнить не могу.

— Что уж о деревьях говорить! Только и остались, что три ели перед Троицким Собором, вон они выглядывают. А там еще было несколько старых кудрявых кленов, под ними половину лета цвели и благоухали пионы, я таких крупных и красивых нигде не видала, а в сентябре на смену им приходили разноцветные кленовые листья, их, конечно, каждый день сгребали, но от этого еще красивее делалось, получалось такое желто-красное кружево на темно-зеленом фоне, все это так хорошо сочеталось и с надкладезной часовней, и с Михеевской церковью, и с Трапезной палатой, и с Ризницей. А вот тут, у Успенского собора, и дальше, огибая его справа и как бы отделяя от Академии, стояли липы, столетние, а может быть, и двухсотлетние. Как они цвели, какой дух стоял! Спилили… Теперь ничто не загораживает вид, фотографироваться стало удобнее, для туристов.

Рассказывая, Наташа несколько раз со все увеличивающейся тревогой оглядывалась назад.

— Вот и дед, наконец, — с облегчением сказала она, но судя по тому, как судорожно ее рука сжала руку Северина, облегчение испытала лишь какая-то, небольшая часть ее души. Северин полагал, что вежливость требует пойти навстречу Биркину, но оказалось, что ноги Наташи не менее судорожно вцепились в плитку монастырского двора.

— Извините, не рассчитал время, рванул как молодой шестидесятилетний пенсионер и — спекся, — сказал Семен Михайлович вместо приветствия, подходя к ним.

— Досталось тебе, бедненькому, — ласково сказала Наташа.

Выглядел Биркин действительно неважно, на фоне ярких красок Лавры его лицо смотрелось землисто-серым, губы бескровными, глаза выцветшими, волосы не отливали благородным серебром, а казались припорошенными грязной придорожной пылью. Дышал он тяжело, даже с какими-то хрипами.

— С панихиды вел тяжелые арьергардные бои, — во второй раз попытался пошутить Биркин.

— Уехала тетка Настасья, — то ли спрашивая, то ли утверждая сказала Наташа.

— С Василием тоже с каждым годом все труднее, — заметил Биркин.

Последовало еще несколько таких же отрывочных, кое-как сцепленных между собой фраз. Разговор иссяк, нисколько не развеяв возникшую с первого мгновения общую неловкость. Северин и вовсе молчал, неожиданно для самого себя не сумев сложить ни одной приличествующей случаю фразы, так и ограничился легким поклоном, не смея первым протянуть руку старшему для традиционного мужского приветствия. То, что старик не сделал это сам, пришлось списать на Наташу, которая повисла на правой руке Северина, находя в ней опору и одновременно утверждая деда в мысли, что эта опора не временная, а постоянная, на всю жизнь.

— А что это у вас, Жен…, Евгений Николаевич? — нашелся, наконец, Биркин, указывая на папку, которую Северин держал в левой руке. — Если не ошибаюсь, рукопись Василия Ивановича.

— Да, рукопись, — поспешил ответить Северин, — я обещал вернуть по прочтении Шибанскому, — он мысленно похвалил себя за то, что успел вовремя проглотить «гражданину», и тут же смягчил сухость определения, добавив: — Василию Ивановичу.

— Прочитали? — в голосе Биркина пробились первые искренние нотки.

— Да, достаточно внимательно, — ответил Северин и продолжил, как бы поясняя, а более пытаясь разговорить и себя, и собеседника: — У меня выдался незапланированный выходной, потому и дел никаких на него намечено не было, так и просидел весь день дома, читая, — «у телефона» Северин опять благоразумно проглотил.

— Ну и что, помог вам этот исторический экскурс в вашем расследовании? — в Биркине явственно пробудилось свойственное ему любопытство. — Я на это сильно рассчитывал, потому и добыл для вас эту рукопись.

— Не могу сказать, чтобы очень помог, — честно признался Северин, — дело к тому времени было уже завершено и сдано в архив, — последние слова вылетели как-то сами собой, — вот если бы дня на два пораньше, тогда, вероятно, течение некоторых событий можно было бы изменить, но только последующих событий, которые почти не влияли ни на расследование конкретного преступления, ни на определение круга преступников, ни на основные выводы.

— Даже на выводы?! — Биркин уже улыбался, его глаза заблестели лукавством.

— Я говорю сейчас только о выводах, которые могли бы войти в будущее обвинительное заключение, что же до остального… — Северин лихорадочно подбирал слова, чтобы как можно мягче высказать свое отношение к прочитанной рукописи, — Данное сочинение, — хоть и подбирал слова, а вырвалось неудачное, судя по тому, как поморщился старик, — скорее не заставляет делать выводы, а порождает вопросы, мысли, выходящие за пределы данного повествования. О тайнах, о заговорах, о тайных обществах.

По одобрительному пожатию Наташиной руки Северин догадался, что ему в конце концов удалось найти правильные слова, зацепил он старика. Биркин сразу приободрился, напав на благодатную тему, и со все возрастающим воодушевлением пустился в долгие рассуждения.

— Тайны! Заговоры! Тайные общества! Должен заметить, что вы, Евгений Николаевич, вернулись на грешную землю, вероятно, это говорит только о том, что ваше мистическое расследование действительно подошло к концу. После ваших предыдущих вопросов все эти так по-земному просты, хотя местами и занимательны. Сложность одна — в необъятности материала. Тайны, заговоры и всякие общества существовали всегда, всю историю человечества, собственно, истории как таковой еще не было, а тайны, заговоры и всякие общества уже были, ибо существовал человек, который без всего этого просто не может существовать, без этого он превращается во всеядное животное, склонное к беспорядочному и перманентному совокуплению.

— Первой вы упомянули тайну. Но я бы начал с заговоров, это самое простое и самое распространенное, зайдите на любую коммунальную кухню и вы немедленно попадете в центр заговора, прислушайтесь к тихому разговору нескольких мужчин за столиком ресторана и вы ухватите план заговора, откройте любую газету и обязательно найдете хотя бы одну статью о каком-нибудь всемирном заговоре, естественно, в соответствии с профилем и направлением газеты, даже в вашей настольной книге, я имею в виду Уголовный Кодекс, это слово многократно упоминается, замаскированное под сговор.

— Простота же анализа проблемы заговоров заключается в том, что заговор подразумевает результат. Заговорщики убивают императора Павла I — результат, Александр III раскрывает заговор о подготовке покушения на его жизнь и вешает заговорщиков, включая старшего брата Владимира Ильича, — результат. Нет результата, так и нечего говорить о заговоре, этот заговор существует только на словах или, для последующих поколений, на бумаге, которая все стерпит.

— Именно по критерию отсутствия результата я отметаю все теории многовековых всемирных заговоров. Целью такого заговора может быть только мировое господство, всемирный порядок, управляемый из одного центра, мы же жили и живем, к счастью или к несчастью, во всемирном бардаке. Возьмите столь популярную теорию всемирного еврейского заговора. Учитывая широкую распространенность, сравнительно большую численность, сплоченность, огромные финансовые ресурсы, евреи при наличии всемирного заговора, то есть четкой цели и скоординированных действий, должны были давным-давно захватить власть над миром или хотя бы над какой-то его значимой частью.

— История являет нам множество примеров того, как власть приобретается при гораздо меньших возможностях и отнюдь не в результате многовекового заговора, а вследствие быстро составленного комплота и молниеносного переворота или блицкрига. Рассуждения о тайной власти евреев отметаются опять же историческими примерами — все их могущество изничтожается росчерком пера. В конце тринадцатого века их изгнали свободолюбивые англичане, на триста пятьдесят лет, между прочим, до Кромвеля, в четырнадцатом — французы, утряслось все только при Наполеоне, в конце века пятнадцатого Фердинанд Арагонский избавил от их присутствия Испанию, Италия и Германия следовали примеру западных соседей, тогда же великий князь литовский Александр Ягеллон повелел «жидову з земли вон выбити», конец цитаты. Куда бедному еврею податься? Разве что в Швейцарию? Так оказывается, что в семи кантонах тишайшей Швейцарии до середины девятнадцатого века не было ни одного еврея — не пускали.

— Да и в новейшей истории имеется достаточно примеров решения еврейской проблемы. Адольф действовал радикально, Сталин подготовил более гуманный вариант, узелок — «столыпин» — Биробиджан, Брежнев мог решить ее все тем же росчерком пера, стоило разрешить свободный выезд, если уж при всех немыслимых и, признаем, бесчеловечных препонах уехала половина тайных властителей, то уж в распахнутую калитку утекло бы подавляющее большинство. Даже в нынешней слабосильной России, управляемой, как всем хорошо известно из патриотической печати, доморощенными еврейскими олигархами и вашингтонским обкомом во главе с неоконсерваторами еврейского происхождения, власти исхитряются тем или иным образом расправляться с неугодными, чересчур зарвавшимися олигархами. Гусинский, Березовский, Ходорковский, на очереди, вероятно… — Биркин споткнулся, — ну, это неважно, главное, что очередь есть, — и, решительно, — все, закончили о евреях, тема бесконечная, а мы обсуждаем заговоры вообще.

— Введенный мною критерий результата отнюдь не абсолютен, к нему следует относиться с осторожностью, ни в коем случае не ставить знака равенства между заговором и результатом, не принимать как данность наличие между ними жесткой причинно-следственной связи. Чтобы не ходить далеко, вспомним знаменитые открытые сталинские процессы. Результат был — заговорщики получили по пуле в затылок, их участие в заговоре было убедительно доказано, в частности, царицей доказательств — признанием собственной вины, но никакого заговора, как мы понимаем, не было, не было, скорее всего, даже мыслей о таком заговоре.

— Или другой пример, тоже вам знакомый, — Биркин показал глазами на папку в руках Северина, — смерть генерала Скобелева. Результат несомненен — смерть при весьма подозрительных обстоятельствах, так же несомненно, что многие из тогдашней правящей верхушки были недовольны его излишней, как им казалось, активностью и резкими высказываниями, они, конечно же, обсуждали варианты, как приструнить «белого генерала», вполне вероятно, что составлялся даже заговор по его физическому устранению. И в то же время нельзя исключать, что смерть генерала последовала от естественных причин. Подозрительные обстоятельства, если посмотреть на них с этой точки зрения, оборачиваются обильным ужиным, непомерным употреблением горячительных напитков и любовными утехами с известной жрицей любви, вот сердечко-то и не выдержало. Никаких доказательств противного, таких доказательств, которые, как вы изящно выразились, могли бы войти в обвинительное заключение для беспристрастного суда, до сих пор не обнаружено.

— Тут мы сталкиваемся еще с одной проблемой. Заговоры провалившиеся и раскрытые оставляют по себе довольно много документов и свидетельств, заговоры же, доведенные до логического завершения, почти всегда окутаны туманной дымкой, а то и непроницаемой завесой. Возьмем крайний случай — убийство. Убийство, даже убийство тирана, нельзя рассматривать как достохвальное деяние, здравомыслящие люди никогда не будут бравировать прямым или косвенном участием в этом деле, более того, постараются уничтожить все документальные свидетельства своего участия, а подчас и самих свидетелей вместе с непосредственными исполнителями. Тут и соображения морали, и забота о своей незапятнанной репутации, и боязнь мести со стороны родственников и приверженцев убиенного, и многое другое.

— Чем меньше сведений, тем шире поле для всевозможных спекуляций. Уверяю вас, под любой известный результат я могу составить несколько хорошеньких заговорчиков. Дайте мне месяц, и я докажу, что, например, убийство Павла I было на самом деле организовано тамплиерами, скрывавшимися полтысячелетия в глубоком подполье и опасавшимися усиления конкурирующего Мальтийского ордена, чьим гроссмейстером незадолго до этого стал всемогущий российский император. Я укажу имена конкретных организаторов заговора и докажу их принадлежность к ордену тамплиеров, я приведу документальные подтверждения их прибытия в Россию с конкретными датами и местами проживания в Петербурге. Выдержки из писем и записок Панина и других участников цареубийства неопровержимо засвидетельствуют факты тайных встреч и переговоров с посланцами тамплиеров, непременно обнаружатся и следы огромных сумм, истраченных тамплиерами, вернее, истраченных людьми, подкупленными тамплиерами. Все будет сцеплено так, что комар носа не подточит.

— При таком подходе к делу и при определенной сноровке любой факт можно объявить результатом, а под него составить заговор. Многочисленными исследованиями убедительнейше доказано, что развал Советского Союза стал результатом заговора ЦРУ, так же доказано, что русский народ споили евреи.

— Что уж говорить о смертях известных людей. Смерть всегда внезапна, неожиданна, загадочна, даже если ей предшествует долгая тяжелая болезнь, наступление которой тоже всегда внезапно, неожиданно и загадочно. Был человек здоров и вдруг болен, или умер, очень подозрительно. Непременно убийство, а какое убийство без заговора? Это же не простой муж, которому жена всыпала мышьяку в суп, это муж государственный! Тут никак нельзя обойтись без заговора, разветвленного, тщательно спланированного. Отсутствие прямых доказательств никого не смущает, потому что, как мы уже говорили, заговорщики хитры, осторожны и дальновидны, но есть улики косвенные, которые прекрасно подтверждают наперед заданную версию. Получившийся продукт с пылу с жару подается публике, читателям и телезрителям, пипл хавает — хорошо, горячо!

Биркин как-то странно повел головой и с прежним энтузиазмом продолжил.

— О заговорах все. Надеюсь, все понятно. Теперь о тайне. О, это великая сила! Тайна притягивает, тайна удерживает, тайна застилает разум, завораживает, заставляя верить в невозможное и совершать безумные поступки. С другой стороны, обладание тайной дает власть над людьми. Не буду ссылаться на Евангелия, возьмем более близкий по времени литературный источник, «Великого Инквизитора» Федора Михайловича Достоевского, мне кажется, что это произведение более свежо в вашей памяти, — Биркин обращался почему-то исключительно к Северину, избегая встречаться взглядами с Наташей. — Что ставил Великий Инквизитор в вину Иисусу? То, что он отверг чудо и тайну как средства подчинить себе совесть людей, что он хотел, чтобы люди шли за Ним свободно и осознанно. Как мы знаем, не пошли. Они пошли за Церковью, созданной именем Христовым, за Церковью, которая дала людям чудеса и убедила их в том, что знает Тайну.

— И таких «я знаю тайну» в истории было множество, и люди слетались к ним, как мухи на дерьмо. Как расклассифицировать это множество? Возьмем первый срез: есть тайна — нет тайны. Поймите меня правильно, я не отрицаю в принципе наличие тайн, их, как говорится, много на земле и выше, вопрос в том, знает ли на самом деле возглашающий какую-нибудь тайну. И вот тут мы упираемся в стенку, ибо проверить это в большинстве случаев невозможно. Тайна объявленная перестает быть тайной и теряет все вышеозначенные свойства: привлекательность, притягательность, очарование, наконец, силу. Поэтому из века в век повторяется следующий диалог. «Идите за мной и делайте, как я говорю». «Почему мы должны верить тебе, идти за тобой и делать, как ты говоришь?» «Я знаю тайну!» «Что это за тайна?» «Это тайна».

— Самое удивительное, что люди удовлетворяются таким объяснением и идут за новым пастырем, и делают, как он говорит. Потому что хотят стать счастливыми или богатыми, попасть в рай, обрести вечную молодость или власть, идут, наконец, чтобы просто идти вместе с другими к какой-то цели, обрести таким образом смысл своего существования на земле. Тайна не может умереть. Не разглашенная, она, как объект нематериальный, бессмертна. Но стоит ей совлечь свои покровы, как она теряет свою силу, умирает, подвергается, так сказать, публичной казни. Так что тайна при надлежащих условиях хранения бессмертна, но проникший-то в нее, пророк или мудрец, смертен. Что делать? Передать ближайшему последователю или последователям? Но недаром у немцев есть поговорка: знают двое — знает и свинья. Мало того, что разгласят, так еще и переврут. Допускаю, что Иисус знал Тайну, допускаю также, что он передал ее апостолам, так эти безграмотные рыбаки и раскаявшиеся налоговые инспекторы несомненно все к черту извратили.

Тут даже Северин быстро огляделся, нет ли поблизости какого-нибудь монаха, а Наташа и вовсе испуганно воздела руку, будто намереваясь зажать старику рот.

— Дед, ты бы не поминал здесь… — с легкой укоризной сказала она.

— Нечистого? — тут же откликнулся Биркин. — Извини, не буду, с языка сорвалось.

— Хорошо бы и Спасителя не поминать, по крайней мере, в таких выражениях, — нажала Наташа, — а лучше вообще ни в каких не поминай, они у тебя все выходят какими-то кощунственными.

— Сколько раз замечал, что в этих стенах ты вдруг впадаешь в благочестие и ортодоксию, — проворчал Биркин, — но — слушаюсь и повинуюсь, о Нем больше ни слова, благо, и других предостаточно, я имею в виду примеров. Итак, изустно передать тайну невозможно, но и похоронить вместе с собой никак нельзя, потому что тайна-то великая и непременно понадобится потомкам, поэтому остается только записать ее на какой-нибудь скрижали, естественно, суперхитроумным шифром, а скрижаль либо спрятать в тайном месте, снабдив дорогу к нему столь же хитроумными указателями, либо отдать на сохранение верным людям, ближайшим сподвижникам, наказав им передавать скрижаль из поколения в поколение. Так что когда эти люди говорили, что они владеют тайной, они никого не обманывали, тайной они действительно владели, но не знали ее. Они даже не знали и не могли знать, а есть ли там на самом деле тайна.

— Зато какой простор для охотников за тайнами! Добросовестных, которые годами ищут указатели-знаки, тайное хранилище, что-то находят, еще более долгие годы тратят на попытки расшифровать найденное. Они этим живут, в этом смысл их существования, у меня не поворачивается язык осуждать их, даже если они занимаются заведомой пустышкой. Есть и недобросовестные, типа описанных мною в разделе о заговорах, они живут не этим, а с этого. В принципе, любой древний манускрипт можно объявить вместилищем или хранилищем какой-нибудь тайны, назвать неизвестное ранее имя истинного автора, с несомненностью установить его связь с каким-нибудь древним братством, обладавшим значительной властью, явной или тайной, можно недрогнувшей рукой описать историю до его обнаружения, древние манускрипты, знаете ли, обычно обнаруживаются, случайно, в более поздние века. Забыв слово «случайно», можно красочно описать историю обнаружения, борьбу, развернувшуюся за обладание им, и так далее, в общем, роман, настоящий роман, листов на 25–30, естественно, печатных, для перевода в привычные книжные страницы умножьте на 16.

— Роман сей выдается за научное исследование, с обильным цитированием исторических документов, в том числе обнаруженных лично автором в различных архивах, с многочисленными ссылками на исследования других историков, авторитетных или выдаваемых за таковых, со схемами, картами и прочими иллюстрациями. Для придания пущего наукообразия можно предложить собственный вариант расшифровки — из любого текста путем некоторых манипуляций можно извлечь несколько более или менее связных фраз, туманных и преисполненных непонятным, но очень глубоким смыслом, как предсказания оракула. Тут вмешаются другие исследователи, которые будут оспаривать использованный метод расшифровки и предлагать свои собственные, нисколько не подвергая сомнению всю предшествующую историю. По прошествии недолгого времени мысль о том, что в манускрипте зашифрована какая-то великая тайна, прочно закрепится в массовом сознании, перейдет в разряд фактов общепризнанных, что для подавляющего большинства людей эквивалентно научно доказанным.

— То же и с тайнами истории. Можно взять какой-нибудь средневековый приключенческий роман, приключенческие романы, знаете ли, под разными названиями писали во все века, и объявить его, по безграмотности или осознанно, истинным описанием каких-либо конкретных исторических событий. Ничего не стоит доказать, в кавычках, естественно, что автор был свидетелем или непосредственным участником описанных событий, что под персонажем А скрывается историческое лицо Б, а под персонажем В столь же историческое лицо Д, место действия по понятным причинам изменено или по-другому названо, но… — Биркин неожиданно заговорил в нос, — проведенный нами семантический анализ, а также обнаруженные нами схемы и карты, представленные на иллюстрациях, неопровержимо доказывают, что… И так далее.

— Можно чуть удлинить цепочку. Взять какой-нибудь псевдоисторический роман, например, девятнадцатого века, повествующий о событиях, скажем, века шестнадцатого, и показать, что фабулу и основных персонажей автор взял, списал, содрал из другого романа, повести, рассказа, пьесы, написанных по следам событий их свидетелем или непосредственным участником. Далее — по накатанной схеме, описанной ранее. Следуя этим путем, ничего не стоит доказать, что все произведения Александра Дюма-отца являются точнейшей реконструкцией исторических событий, официальная же история сфальсифицирована другими участниками тех давних событий, скрывавшими свои неблаговидные деяния.

— О, сколько жгучих исторических тайн скрывается в сентиментально-романтических бреднях девятнадцатого века! И все они ждут своих исследователей, даже, не побоюсь сказать, открывателей. Возьмем один из любимейших сюжетных ходов — подмену ребенка, крадут чужого или спасают своего от гибели, — тут Северин почувствовал, как напряглась Наташа, но не успел даже задаться вопросом почему, потому что Биркин резво понесся дальше: — Это ведь не бразильцы с мексиканцами выдумали для своих сериалов, а как минимум древние греки. Но одно дело крестьянский сын или даже сын владельца гасиенды, который через двадцать лет приходит предъявить права на имущество и отомстить обидчикам отца или матери, и совсем другое — если это царский сын и наследник… — Биркин вдруг остановился в замешательстве, — нет, пример, конечно, правильный, но неудачный, согласен, — он метнул какой-то виноватый взгляд на Наташу и тут же вновь обратился к Северину, заговорил суетливо и невпопад.

— Вообще, тайны раскрывать просто. Главное — придумать что-нибудь звонкое, чтобы обывателя до печенок проняло. Мудрецы Шамбалы владели тайной бессмертия! Древние майя владели тайной межзвездных путешествий! Древнеегипетские жрецы владели тайной лечения СПИДа! Далее под все это годами подводится доказательная база, излагаемая в бесконечных публикациях и книгах: описание собственных путешествий, истинных или выдуманных, к средоточию тайны, подробная запись бесед с аксакалами, длиннейшие цитаты из малоизвестных произведений, схемы и карты. По ходу дела осуществляется легкая подмена понятий, говорится не о сущности тайны, а только об ее наименовании, как если бы вам дали книгу, показали название и сказали: теперь вы знаете, о чем эта книга. Что толку с названия? Умберто Эко немного издевательски назвал свой первый толстый роман «Имя Розы», никакой Розы, даже в виде цветка, вы в романе не обнаружите, но будете терпеливо читать, ожидая разгадки до последней страницы. Так и в описанных исследованиях: все вокруг да около, а разгадка тайны обещается в следующей книге.

— Последуем их примеру и перейдем к тайным обществам. Срез тот же, дважды испытанный: есть общество — нет общества. Потому что случается так: есть манифест общества, открыто провозглашающий какую-нибудь высокую цель, высшее знание или там мировое господство, есть многочисленные следы его деятельности, есть неоспоримые свидетельства его тайного могущества, газеты полны измышлений о членах общества, широкая общественность заинтригована, шокирована и временами впадает в истерию и панику, а общества между тем нет. Пример: Братство Розы и Креста, попросту розенкрейцеры. Не спутайте эту Розу с той Розой, о которой я упомянул минутой раньше, между временем действия «Имя Розы» и появлением манифестов розенкрейцеров имеется зазор в пару веков.

— Есть основания предполагать, что эти манифесты анонимно написал Иоганн Валентин Андреэ, тот, который опубликовал под своим собственным именем «Химическую свадьбу Христиана Розенкрейца», предпослав ей эпиграф, удивительно подходящий к теме нашей сегодняшней беседы, — Биркин закатил глаза и замогильным голосом процитировал: — Раскрытые мистерии скоро увянут, сила их духа замрет оскверненно, поэтому не мечите бисер перед свиньями и не рассыпайте розы перед ослами. «Химическая свадьба» — произведение серьезное и глубокое, но манифесты Андреэ написал, похоже, в шутку, желая разыграть почтеннейшую публику, а публика взяла да и поверила, и все остальное без помощи автора домыслила.

— Но мифичность того или общества отнюдь не означает, что у этого общества не найдется приверженцев и последователей, которые самоорганизуются по описанному шаблону, самозародятся, как вши в грязном белье. Вот ведь и российская социал-демократическая рабочая партия, прародительница КПСС, отнюдь не была насаждена в России эмиссарами европейских социалистов, сами начитались марксовых творений, творчески освоили и — основали. Во многих случаях не обходится без эмиссаров, приезжает некто, восклицает что-нибудь типа «Есть такая партия!» и предлагает организовать нечто подобное. Вы «Двенадцать стульев» Ильфа и Петрова читали? Конечно, читали. Остап Бендер использовал там похожий прием: «Тайный союз „Меча и орала“! Делайте ваши взносы, господа!»

— Но это мелкое мошенничество, в истории множество примеров афер куда более основательных и продолжительных. При наличии определенных организаторских способностей устроить новую ячейку, филиал, ложу и тому подобное относительно несложно. Людям вообще свойственно желание собраться в стадо, а уж прослышав о тайном могуществе общества они повалят гурьбой. Тут важно жестко ограничить прием — только для избранных! Избранным же пообещать приобщение в будущем к великой тайне. Все это приправляется соусом мистических ритуалов, звучных должностей, какой-нибудь Великий Магистр Шестой Печати, строгой иерархии и постепенного возвышения в соответствии с табелью о рангах.

— Участники с увлечением играют в эту игру. О, большинство из них, даже и неофиты, прекрасно отдают себе отчет в том, что это игра, потому что среди избранных почти нет наивных идеалистов, все это люди тертые, так или иначе приближенные к власти. Если они и питают поначалу какие-то иллюзии относительно приобщения к великой тайне, то вскоре осознают, что эта великая тайна — власть, к ней они и стремятся приобщиться. Потом оказывается, что иного пути, кроме как через это общество, к власти и не существует, потому что все высшие сановники состоят в этом обществе, тут уж воленс-ноленс будешь пробиваться туда всеми правдами и неправдами. Так что рассказы о великом могуществе некоторых тайных обществ имеют под собой веские основания.

— Другое дело, что тайных обществ не существует в принципе, тайна и общество под одной крышей не живут, как было убедительно показано ранее. О них может быть не известно широкой общественности, но широкой общественности вообще мало чего известно из того, что выходит за пределы сообщаемого средствами массовой информации, но уж министерству-то внутренних дел это должно быть известно, иначе какое же это министерство внутренних дел. Так что верховная власть обычно отечески присматривает за играми своих подданных. Если заиграются, много возомнят о себе или, не дай Бог, заговор какой удумают, то можно и разогнать простым указом, как иллюминатов в Баварии. Запрещено — и весь сказ! Или по-другому, как поступил в Германии король Фридрих II, недаром прозванный Великим. Когда масоны в его землях уж слишком расплодились, он просто взял и объявил себя их гроссмейстером. Такое получилось идиллическое тайное общество — все высшее и среднее чиновничество вкупе с прагматичными интеллектуалами и король во главе, прямо какая-то «Единая Россия», право.

— Случалось иногда, что министерство внутренних дел той или иной страны недорабатывало, не проморгало, конечно, тайное общество, но и не донесло своевременно о масштабах его деятельности. Верховной власти это сулило неприятные сюрпризы. Как вы помните, в декабре 1825 года в России произошла попытка военного переворота. Неопытный, свежеиспеченный император Николай I, руководствуясь донесениями полиции, наивно полагал, что круг заговорщиков исчерпывается вышедшими на Сенатскую площадь, и повелел провести формальное расследование дела перед скорым, но милосердным судом. И тут все эти боевые офицеры и генералы, столь пекущиеся о дворянской чести, вдруг начали с такой готовностью закладывать своих подельников, что император уж и сам не рад был начатому расследованию и не знал, как его остановить. Многочисленность и высокое положение противников власти уязвляло монаршее сердце, кроме того, пришлось для острастки применять крутые меры, мало подходящие для начала царствования.

— Но несмотря на то, что тайных обществ не может существовать в принципе, широкая публика не желает примириться с этим прискорбным для нее фактом, потому что широкая публика обожает всякие тайны и особенно их разоблачение. Откликаясь на этот социальный запрос, многие, с позволения сказать, исследователи и плодят свои творения. Составить тайное общество где-нибудь в далеком или не очень далеком прошлом отнюдь не труднее, чем состряпать заговор. Даже легче, поскольку заговор, как мы знаем, подразумевает конкретный, обычно кровавый результат, а общество может быть создано под достаточно абстрактную идею.

— За доказательствами дело не станет, потому что такое общество по определению должно включать известнейших людей своего времени, известных широкой публике, а такие люди даже и в средние века так или иначе были связаны друг с другом и состояли в переписке. «Дорогой Исаак! Помнишь ли ты, о чем мы говорили с тобой в прошлый раз за кружкой эля. По зрелому размышлению я пришел к выводу, что время этому еще не пришло», — такая строчка из письма Лейбница Ньютону может породить трехсотстраничное исследование, поднимающее завесу над очередным тайным обществом. Еще более подозрительно отсутствие связей между современниками. Лев Толстой и Достоевский жили в одно время, многократно одновременно бывали в Москве и Петербурге и при этом ни разу лично не встречались и вообще никак не общались. Это с несомненностью указывает на наличие сверхтайного общества, имеющего целью, например, утверждение христианства на новых началах, во главе которого и стояли Толстой с Достоевским, не общавшиеся из соображений конспирации.

В процессе рассказа Биркин еще несколько раз делал странное движение головой, как будто разминая затекшую шею, но Северин наконец догадался, что шея тут ни при чем, просто старик смотрел на часы на колокольне, дальнозоркость — одно из немногого положительного, приобретаемого в старости. Затем Биркин оставил это занятие и принялся разминать ноги, вроде бы топчась на месте, но при этом каждый раз смещаясь чуть в сторону и увлекая за собой Наташу с Севериным, так что в конце концов те развернулись спиной к воротам. Похоже, что этим воротам или надвратной церкви старик и адресовал теперь свой рассказ, потому что именно туда был направлен его взгляд. Биркин рассказал еще парочку исторических анекдотов и вдруг как бы спохватился.

— Что же это я вас, Евгений Николаевич, все баснями-то кормлю! — воскликнул он. — Вас ведь наверняка интересуют не общие рассуждения, а вполне конкретные тайны, заговоры и общества. Вы уж извините старика, заболтался, три дня не имел такой возможности, соскучился. Итак, вернемся к рукописи глубокоуважаемого Василия Ивановича, которую вы держите в руках и которая дала толчок нашему разговору. В ней ведь тоже есть указание на тайну, я бы даже сказал, на несколько тайн, не равновеликих, но все же великих, по крайней мере, две из них вполне могут быть к ним причислены.

— Не буду называть их, вы и сами это знаете. Чего вы не знаете и что хотите узнать — насколько они истинны. Постараюсь по мере сил удовлетворить ваше любопытство. Вот только одно маленькое затруднение — Наташа запретила мне произносить имя Спасителя, а хронологически начинать надо именно с этого. Я нахожусь в некоторой растерянности, даже не знаю, как и быть, боюсь, что если вести рассказ не в хронологическом порядке, вам будет не совсем понятно, вернее, покажется неубедительным. Но все же попытаюсь. Итак, начнем!

Глава 28

«Мифотворчество продолжается»

Московская область, город Сергиев Посад, 9 мая 2005 года,

половина седьмого вечера

— Рад приветствовать вас в святой обители, — голос за их спиной прозвучал как набольший колокол, наполняя низким гулом всю площадь.

Северин быстро повернулся всем телом, благо, Наташа, прилепившаяся к нему, не мешала привычному уставному движению и, казалось, облетела его по воздуху. Перед ними, заметно возвышаясь, стоял Василий Иванович Шибанский. «Почему-то здесь он выглядит совсем не так, как в кабинете Биркина, — пронеслось в голове Северина, — там был профессор, здесь…» Сформулировать свое впечатление Северин не успел, потому что Шибанский протянул ему руку, как-то непривычно вывернув кисть тыльной стороной вверх. Почувствовав, как с его правой руки спала тяжесть, Северин ответил рукопожатием. Рукопожатие вышло крепким, истинно мужским. При этом Северину почему-то вспомнился Тургенев из рукописи Шибанского, наверно, потому, что ему, в отличие от Тургенева, не была дана скидка на возраст, так что теперь он точно знал, сколько у него косточек в кисти. Потом Наташа сделала шаг вперед и чуть приподнялась на носках, подставляя лоб для поцелуя.

— Храни тебя Господь, Наташа, — сказал Шибанский, приложившись губами к белому лбу.

Наташа радостно поклонилась ему, вероятно, уловив какие-то особые, ласковые нотки в голосе дяди. Северин ничего такого не уловил.

— Добром ли доехали? — спросил Шибанский.

— Лексус ласточкой долетел, — ответила Наташа.

— Ласточкой? — удивленно поднял брови Шибанский. — Ах, ну да. Хорошо.

— Что, самолет задержали? — подал голос Биркин.

Но голос был настолько слаб, что за эхом от собственного приветствия Шибанский вполне мог его и не расслышать.

— Нам не помешает небольшая прогулка перед ужином, прошу следовать за мной, — возвестил он вместо ответа на суетный вопрос, — вам же, Евгений Николаевич, это будет еще и интересно. Перед вами главный корпус нашей Духовной Академии, — сказал он двумя минутами позже, указывая на богато украшенное, двухэтажное, но казавшееся высоким здание, со встроенной в правую от них половину церковью, которая вздымала высоко вверх золотую маковку. — Его по традиции называют Царскими Чертогами, потому что до начала девятнадцатого века это был царский дворец, в котором останавливались государи и государыни российские, приезжавшие в Лавру на богомолье.

— Но традиция уходит намного дальше вглубь веков. Именно на этом месте царь Всея Руси Иван Четвертый, великий поборник веры православной, столь много сделавший для возвеличивания Троице-Сергиевой обители, повелел возвести дворец для себя и своей семьи. Позднее здесь несколько лет жил его брат, великий князь Юрий Васильевич. Сейчас это трудно представить, но в те времена дворец окружал довольно большой парк, в котором были и липовая аллея, и яблоневый сад, и посадки плодовых кустарников, и огород, и даже пруд. Впоследствии все это многократно переделывалось и сокращалось, пока не дошло до нынешней скудности. К сожалению, не сохранились даже четыре кедра, посаженные у самых Царских Чертогов другим ревнителем веры православной, великим князем Иваном Дмитриевичем. Случилось это знаменательное событие в октябре 1878 года, незадолго до его трагической гибели.

«Так, мифотворчество продолжается, — подумал Северин, послушно следуя за Шибанским, — вот только зачем? Или он так завуалированно укоряет меня за то, что я не рассыпался в восторгах от его рукописи немедленно по встрече? — он бросил быстрый взгляд на Наташу, потом на Биркина. — Странно, они восприняли эти слова как должное, как многократно слышанное, а не как неожиданную импровизацию».

— Храм Успения Пресвятой Богородицы, — сказал между тем Шибанский, показывая на белокаменную громаду, сказал так, как будто его спутники впервые увидели собор, а не стояли почти час возле него в ожидании встречи, — возведен по завету царя Ивана Четвертого в значительной мере попечением его благоверного брата великого князя Юрия Васильевича. При строительстве за образец взяли храм Успения в московском Кремле, но этот храм, как и колокольня, превосходят размером кремлевские. По преданию в ближнем к нам углу храма рядом с королевной Евдокией погребены останки благоверной супруги князя Юрия, великой княгини Иулиании, скончавшейся здесь же, в Лавре. Несколькими годами позже там же была погребена мать Евдокии, троюродная племянница великого князя Юрия, королева ливонская Мария Владимировна, урожденная княжна Старицкая.

Но Северина гораздо больше заинтересовало другое захоронение, находившееся прямо перед ним, у самых стен собора. «Усыпальница Годуновых», с некоторым удивлением прочитал он и пересчитал белые мраморные таблички — четыре.

— Царь Всея Руси Борис Федорович после своего злодейского убийства был погребен в великокняжеской усыпальнице, в храме Михаила Архангела в Кремле, — сказал Шибанский, заметивший, видно, направление его взгляда, — перед торжественным въездом в Москву царевича Димитрия Ивановича опричная чернь осквернила останки, выкинув их из могилы и из храма, в тот же день были злодейски умерщвлены супруга покойного царя, царица Мария, и его юный сын, царь Всея Руси Федор Борисович. Их бренные останки были подобраны великим князем Юрием Васильевичем и погребены сначала в Варсонофьевском девичьем монастыре в Москве, а чуть позднее его же стараниями были со всеми почестями перенесены сюда и погребены у стен храма Успенья Пресвятой Богородицы. С тех самых пор служатся в храме панихиды по невинно убиенному царю, последняя, торжественная, служилась десять дней назад, 28 апреля, когда исполнилось четыреста лет его смерти. Ну, а четвертая плита относится к сестре царя Бориса Федоровича, царевне Ксении, скончавшейся многими годами позже, в иночестве, под именем Ольги.

Посчитав, вероятно, что он дал исчерпывающие разъяснения, Шибанский двинулся дальше. Северин пошел за ним, еще более недоумевая. Он ни в коей мере не относил себя к знатокам отечественной истории, даже и к интересующимся, но основные вехи все же знал, что говорится, в объеме школьного курса. В этом курсе опричная чернь с царем Борисом Годуновым никак не стыковалась. Или взять этого самого князя Юрия Васильевича, которого Шибанский не один раз помянул и в своей рукописи, и во время короткой экскурсии здесь, в Лавре.

О том, что у Ивана Грозного был слабоумный младший брат, Северин помнил, на него ссылались, объясняя странные выверты в психике великого царя, вспоминался и какой-то дурачок-князь в исполнении Кадочникова из классического фильма Эйзенштейна, его, пускающего слюни и бездумно смотрящего на мир широко распахнутыми глазами, злобные бояре двигали на трон во время смертельной болезни Грозного.

Более того, анализируя рукопись Шибанского и уточняя последовательность русских великих князей и царей, Северин залез-таки напоследок в исторический справочник и наткнулся там на сведения об этом самом князе Юрии. Действительно, был такой, без ума и, как написано, даже «без языка», дурачком же из фильма Эйзенштейна оказался совсем другой исторический персонаж, двоюродный брат Ивана Грозного, князь Владимир Старицкий. Кстати, эта неведомая Мария Владимировна, королева ливонская, урожденная княжна Старицкая, не его ли дочь? Хотя какая дочь у слабоумного, да, помнится, и зарезали его в молодости, перепутав с Грозным, опять же согласно фильму.

Да шут с ним, со слабоумным, или каким он там был, князем Старицким. Дело в князе Юрии. Все предыдущие упоминания Шибанского о нем как-то не связывались с конкретным временем, но тут вдруг всплыли смерть царя Бориса Годунова и воцарение Дмитрия-Самозванца, эти даты Северин помнил точно, и было все это через сорок лет после смерти брата Ивана Грозного, если верить справочнику. Так кто кого хоронил? Была в рассказе Шибанского еще какая-то неувязка, совершенно явная, нет, не термин «убийство» применительно к смерти Годунова, что-то другое, но у Северина уже не было ни сил, ни желания копаться в своей памяти.

Так размышляя, Северин пропустил часть рассказа Шибанского и попал в него только во время описания Троицкого собора. Рассказ об остальных достопримечательностях, которых вокруг было предостаточно, как-то выпал. Или не выпал?

— Мне кажется или твой дядя действительно обращает внимание только на глубокую древность, а весь новострой восемнадцатого-девятнадцатого веков просто игнорирует? — спросил он Наташу.

Как ни тихо старался говорить Северин, Шибанский его услышал.

— У вас создалось ложное впечатление, Евгений Николаевич, — сказал он. — Лавра мне дорога вся, как она есть, все эти храмы, все постройки, когда бы они ни были возведены, осенены Господом, но мой главный интерес лежит, конечно, в древнем времени, предшествующем даже не восемнадцатому, а семнадцатому веку. Да вы оглянитесь вокруг! Надеюсь, вы меня поймете. Вот храм Пресвятой Троицы, вот Церковь Сошествия Святого Духа на апостолов, вот храм Успения Пресвятой Богородицы, — указывал он рукой на храмы, — пятнадцатый-шестнадцатый век, во всем строгость, целомудрие, аскетизм. А вот вам Трапезная палата с церковью Святого Сергия, вот вам Накладезная часовня, Надвратная церковь Рождества Иоанна Предтечи, те же Царские чертоги, это уже век семнадцатый, причем конец. Идем дальше. Церковь Явления Божьей Матери, Ризница, Колокольня, Церковь Смоленской иконы Божьей Матери, это век восемнадцатый. Чувствуете, как все меняется, к суетливой пестроте, показной пышности, изысканности, склоняющейся к изнеженности, как все устремляется к земному, плотскому, удаляясь от божественного, духовного. Но это, конечно, тяжело ощутить вот так сразу, с налету, чаще бывайте в Лавре, Евгений Николаевич, и Святой Дух рано или поздно сойдет на вас. Пока же наша прогулка подошла к концу. Прошу в палаты.

Вообще-то Северину послышалось «в мои палаты», но он был занят другой ернической мыслью: «Хороша прогулка перед ужином, пятьсот шагов!» И тут же внимание его переключилось на дом, к которому направился Шибанский. Был он в два этажа, широкий, метров, наверно, около тридцати пяти по фасаду, единственный подъезд украшен портиком с белыми колоннами, над портиком длинный балкон, обрамленный изящной кованой решеткой, стены выкрашены зеленой краской приятного оттенка, как березовые листья ранним летом.

— Симпатичный особнячок, — Северин постарался шепнуть это в самое ушко Наташе.

— Патриаршие покои, — также тихо ответила Наташа, — патриарх по статусу является настоятелем монастыря и во время своих приездов в Лавру располагается именно здесь. Дядя работает вместе с патриархом, поэтому ему тоже выделено тут несколько комнат. Но даже в отсутствие патриарха дядя предпочитает жить здесь, а не в доме в Посаде, да я тебе, кажется, говорила.

* * *

Помещение, в котором они в конце концов оказались, следуя за Шибанским, язык не поворачивался назвать комнатой. Палата и есть, определил Северин. И именно что личная палата Василия Ивановича, в которой он был не гостем, а полноправным хозяином. Причем давним, потому что палата разительно отличалась от тех, которые они миновали по дороге сюда.

Северин уже достаточно уяснил пристрастия Шибанского, поэтому не удивился исчезновению богатой лепнины и барочной росписи потолков. Стены наверху были гладко закруглены, создавая иллюзию сводчатого потолка, ровно оштукатурены и покрыты излишне темным, как показалось Северину, растительным орнаментом, чем-то напоминавшим парчовую ткань. На стенах, впрочем, висело с десяток картин среднего размера с вполне мирскими сюжетами, но внимание Северина привлекли не они, а висевший наособь небольшой портрет. Он был Северину известен, это был… да! копенгагенский портрет, единственное, как уверял Шибанский, сохранившееся изображение царя Ивана Грозного. Может быть, и так, все другие изображения, включая виденное несколько минут назад в так называемой Царской палате Патриарших покоев, и близко на него не походили, принципиально разнясь при этом между собой в соответствии с воображением и пристрастиями художников. Конечно, это не копенгагенский портрет, а своеобразно выполненная копия с него, подумал Северин, портрет … это портрет, а это скорее икона, хотя и необычная — в толстой доске было выдолблено ступенчатое углубление, на самом низу которого и было нанесено красками изображение головы царя Ивана.

— Сколько ему здесь? — спросил он, обращаясь к Шибанскому.

— Двадцать три, написан тогда же по заказу брата царя Юрия Васильевича и именно в таком виде, — так ответил Шибанский, как будто уловив мысли Северина.

«Двадцать три, тогда понятно, тогда он еще был не Грозным, а благостным», — подумал Северин, вслух же сказал другое:

— Я не очень хорошо, то есть совсем плохо знаю правила, но разве можно изображать живого человека на иконе?

— Очень верное замечание! — воскликнул Шибанский и впервые с каким-то даже интересом посмотрел на Северина, но от дальнейших объяснений уклонился и сделал широкий жест рукой: — Прошу к столу!

Стол был велик, под стать палате. Шибанский занял место во главе стола, Наташе было указано место напротив, Биркину по правую руку от хозяина дома, Северину по левую, разделение носило сугубо символический иерархический смысл, потому что дотянуться друг до друг руками сотрапезники никак не могли, равно как и тихо переговариваться.

«Что ж, узнаем, наконец, что значит есть на серебре», — подумал Северин, оглядывая столовые приборы. Особое внимание привлекали чарки нескольких размеров, серебряные, с позолоченной внутренней полостью и тонко выгравированным гербом на внешней поверхности. Не новодел, сделал вывод Северин, углядев две короны над головами орла и еще одну, большую, выше. Вид самого двуглавого орла не вызвал подозрений, за последние годы Северин видел столько различных его изображений, что уловить тонкие нюансы не было никакой возможности.

Откуда-то материализовались двое служек в черном монашеском одеянии, поставили перед каждым нехитрую закуску: соленые огурцы, маринованные грибочки, сопливые опята и крепкие цельные боровички, моченые яблоки. Повинуясь молчаливому приказу хозяина и не спрашиваясь у гостей, наполнили перед каждым меньшую из чарок водкой под край.

— Помянем раба Божьего Димитрия, да простит Господь его прегрешения и примет в чертоги Свои, — сказал Шибанский, напоминая о грустном поводе их собрания. Слова эти прозвучали естественно и просто, в голосе слышалась искренняя печаль.

Все молча выпили до дна. Северин искоса посмотрел на хозяина — что он будет делать дальше, каковы тут правила? Шибанский подцепил вилкой боровичок и отправил его в рот. Северин последовал его примеру, сделав выбор в пользу огурчика. И далее обед протекал без какого-то особого протокола, вернее, протокол, конечно, был, но какой-то ненавязчивый, по крайней мере, Северина он нисколько не стеснял.

Он вдруг почувствовал сильнейший голод и не обинуясь принялся утолять сначала его, а потом разгоревшийся аппетит. Утолять было чем. Блюда были вроде бы и простые, но удивительно вкусные. Лапша, мясной студень, заливная белорыбица, разварная осетрина, нежная, слабосоленая лососина, черная икра, паштет из гусиной печени, что-то фаршированное, настолько многокомпонентное, что составляющие не поддавались идентификации, какая-то дичь, тут Северин тоже спасовал, несмотря на наличие перьев, одно можно было сказать твердо — не лебедь, молочные поросята, которых Северин вообще-то не любил, до этого вечера. Ко всему этому разнообразные соления, даже крупные сизые сливы и те оказались солеными.

В питии после первой обязательной чарки воцарилась полная свобода. Северин поначалу половинил, а потом и вовсе перестал пить, все ж таки за рулем. Наташа не пила ничего, кроме какого-то духовитого пенящегося напитка. Биркину без всяких просьб и указаний стали наливать коньяк, видно, его вкусы здесь хорошо знали. Один хозяин крепко держался исконно русского напитка и начальной дозы, что, впрочем, не оказывало на него никакого видимого воздействия. И отсутствием аппетита, как отметил Северин, Шибанский не страдал, легко убирая богатырские порции.

В промежутках он произносил тосты и предавался воспоминаниям. Как-то так получилось, что за столом говорил только он один, заполняя голосом всю палату, но Северина это нисколько не стесняло, даже отчасти радовало. Тосты было достаточно коротки и в меру витиеваты, рассказчиком же Шибанский оказался отменным.

Впрочем, воспоминания его о покойном брате касались почему-то исключительно детских лет и против ожиданий Северина, немного заинтригованного вчерашним рассказом Наташи о своей семье, в них не было ничего таинственного и загадочного, ничего, сильно выбивающегося из обычных воспоминаний детства. Нормальное детство, счастливое, веселое, проказливое. Слушая Шибанского, Северин даже пожалел, что у него не было двух братьев-погодков, то-то бы они развернулись! Верные друзья-одноклассники — это, конечно, хорошо, но у каждого своя семья, свои установленные дома правила, да и летом — самое золотое время! — все разлетались в разные стороны, кто на дачу, кто в деревню, кто к морю с родителями.

И еще один вывод, совсем другого сорта, сделал Северин из рассказов Шибанского. Дмитрий, хоть и младший, был у них главным придумщиком, в исполнении в первую очередь отличался Иван, будущий отец Наташи, все шишки же доставались Василию, как старшему. Но никакой обиды за давние, подчас суровые и при этом незаслуженные наказания в рассказах Василия Ивановича не звучало, равно как и какой-то особой гордости за заступничество за младших братьев, так и должно быть, как бы подчеркивал он, и никак иначе.

А в конце застолья у него вырвалось, возможно, даже помимо воли: «Эх, не уберег я братьев!» Наташа тихо заплакала. Василий Иванович встал со своего места, подошел к ней, чтобы приласкать и успокоить. И очень быстро успокоил, но назад уж не вернулся, поминальный ужин закончился.

Оказалось, что Василий Иванович не во всем следует дедовским обычаям. Он пригласил их за другой, стоявший у окна стол, казавшийся крошечным по сравнению с тем, за которым они только что сидели. Но на нем доставало места для десятка бутылок с ликерами и наливками, пузатой бутылки коньяку, бесчисленных вазочек с конфетами, орехами, засахаренными фруктами и прочими сладостями, для четырех кофейных чашек и даже пепельницы!

Вокруг стояли четыре покойных мягких кресла, так что Северину вдруг вспомнился «укромный уголок» из «Записок» незабвенного Путилина. Стол обязывал. Мужчины остановили выбор на коньяке, Наташа на вишневой наливке. Служка внес на подносе четыре турки, распространявшие аромат чудного кофе. Шибанский молча священнодействовал с коньяком, потом с кофе. Несмотря на то, что обстановка стала более интимной, никто не выказывал желания нарушить молчание. Первым не выдержал Биркин.

— Перед самым вашим приходом, дорогой Василий Иванович, мы обсуждали с Евгением Николаевичем интереснейшую тему литературных и исторических мифов, всякого рода тайн, заговоров и тайных обществ. Ваш «Заговор литераторов» породил у Евгения Николаевича множество вопросов…

— Ознакомились? — безразличным голосом спросил Шибанский, повернув голову в сторону Северина.

«Надо признать, что он весьма искусно делает вид, что не заметил собственной рукописи в моих руках», — подумал Северин, утвердительно кивая головой.

— Хорошо, — только и сказал Шибанский, но Северин вдруг явственно почувствовал, что все, тема закрыта. Шибанский же между тем продолжал: — Что касается высказывания глубокоуважаемого Семена Михайловича, то сим хитрым манером он хочет втянуть вас в наш давний спор о мифах, хотя ума не приложу, о чем тут можно спорить. Семен Михайлович считает, и небезосновательно, что большая часть печатной продукции, художественной, исторической, научной, научно-популярной и просто популярной, из широкого пласта, проходящего через его руки, представляет собой миф, не имеющий к действительным событиям жизни никакого отношения. Литература — сама по себе, жизнь — сама по себе, как в недавнем прошлом, когда произведения социалистического реализма никак не соотносились с реалиями социализма.

— Но если зайти с другой стороны, то окажется, что вся наша так называемая действительная жизнь не более чем миф. То есть каждый отдельный человек проживает свою, вполне конкретную жизнь, но жизнь эта протекает в некоем мифическом, выдуманном или, как сейчас говорят, виртуальном мире. Ложные цели, извращенные идеалы, перевернутые оценки происходящего, безверие в вечное и преклонение перед сиюминутным. И свойственно это не только нашей стране в наше межеумочное время, это наблюдается и в других странах, наблюдалось и у нас на протяжении последних двух, а скорее трех веков.

— Ответственность за это несет, как ни странно вам это покажется, литература, литература в широком понимании, художественная, историческая, научная и так далее, литература, которая, казалось бы, должна сеять разумное, доброе, вечное. Она и сеет, преломляя жизнь, но преломляя не тонко, как свет посредством призмы, а грубо, через колено. И из обломков выстраивает на страницах произведений новую жизнь, отвечающую идеалам автора, или запросам публики, или требованиям власть имущих.

— Особенно в этом мифотворчестве отличилась великая русская литература. Другие тоже внесли свою лепту, возможно, у других народов тоже есть свой особый счет к их национальной литературе, но нас в первую очередь трогает русская, потому что она определяет не только нашу жизнь, но и отношение к нам других наций. Что же мы имеем? На что потратил свой великий талант Гоголь? На то, чтобы представить Россию скопищем моральных уродов. А длинная галерея «лишних» людей, Онегин, Печорин, Рудин иже с ними? Какое произведение, дожившее до наших дней, ни возьми, везде одно и то же: мужики ленивы и вороваты, мелкие чиновники безграмотны и продажны, высшие — тупы и корыстолюбивы, генералы бездарны, министры отличаются только угодливостью, верховная власть лишь тормозит общественное развитие, ну и все, конечно, пьют без меры. Чехов, доехавший до самого Сахалина, только это и увидел в России и, похоже, даже не задумался над тем, а откуда он взялся в России, остров Сахалин, кто поставил города, которые он посещал по пути, кто провел железную дорогу, по которой он ехал, неужто герои его рассказиков, повестюшек и пьесок?

— Но талдычат со времен Петра: воевать русские не умеют, строить не умеют, торговать не умеют, художеств своих не имеют, даже веселиться не умеют. Во всем надо на выучку к иноземцам идти, кое-как, по скудоумию природному, перенимать иноземные образцы. Такую вот нам вычертили линию жизни, такой составили код жизни, — слово «код» Шибанский нарочито выделил, как бы в пику Биркину или в наказание ему за то, что вылез вперед с неуместным разговором, — и не надо думать, что подвержены его пагубному воздействию только люди читающие и думающие. Эти-то как раз могут ознакомиться и с другими взглядами, и задуматься. Все же прочие впитывают этот код с молоком матери, живут бездумно в этом мифе, смирившись с ролью вечных неудачников и неумех, иные же устремляются в поисках лучшей жизни за границу, от рождения уверенные, что здесь, в России, ничего хорошего быть не может, и не стоит она их трудов. Так что первостепенная задача наша состоит в исправлении этого неверного кода жизни, мы должны явить истинную историю Россию во всем ее величии, показать истинный уклад жизни русской и утвердить его в сознании людей, и на этой основе возродить Россию.

— Ага, создать код воскрешения, — иронично заметил Биркин, тоже нарочито выделив слово «код», как бы подчеркивая мифичность, невозможность идеи.

— Именно! — воскликнул Шибанский и так строго посмотрел на оппонента, что тот как-то нервно заерзал, сжался, стушевался.

Опять воцарилось молчание. Но вот Наташа встала и певуче сказала:

— Что-то голова закружилась, наверно, от наливки. Дозволь, дядюшка, прилечь на полчаса.

— Приляг, отдохни с Богом, ты знаешь где, — ответил Шибанский.

— А я рядышком посижу, чтобы Наташе нескучно было, — тут же поднялся Биркин, — если ты, конечно, не возражаешь, — обернулся он к Наташе.

Наташа не возражала, и они скрылись за дверью в боковой стене. Северин почувствовал, что пришел и его черед заговорить, тем более что Шибанский сидел молча, как будто чего-то ожидая.

— Вероятно, вы хотите знать, как погиб Дмитрий Иванович? — спросил Северин.

— Вы хотите рассказать об этом здесь и сейчас? — с каким-то даже удивлением переспросил Василий Иванович. — Что ж, готов выслушать.

Северин рассказал все сжато, но достаточно подробно, не опустил ни предысторию дела с приходом Дмитрия Ивановича к Погребняку и кражей книг из Государственной публичной библиотеки, ни последующие события, включая визит к Каменецкому, в ходе которого раскрылись многие детали и подтвердились предположения, их с Наташей заточение в храме, чудесное спасение и проведенное сегодняшним утром частное расследование. Из рассказа выпал лишь относительно короткий промежуток времени между их выездом из поместья Каменецкого и утренними следственными действиями, но Шибанский никак не отреагировал на этот пробел. Он вообще выслушал почти весь рассказ молча, не отрывая внимательного взгляда от лица говорившего, лишь несколько раз сделав короткие замечания.

Первое — когда Северин рассказал, с чем пришел Дмитрий Иванович к Погребняку.

— Да, Димитрий всегда носился с разными фантастическими проектами, — только и сказал Шибанский, скорбно качая головой, предоставив Северину возможность самому решать, к чему относить определение «фантастический».

Второе — когда Северин вознамерился все же найти точное определение случившемуся и принялся перечислять различные формулировки, прозвучавшие в ходе расследования, — убийство по неосторожности, несчастный случай, чистое… Слово «самоубийство» Шибанский не дал ему произнести, резко воздев руку.

— Прошу вас никогда не употреблять этого слова применительно к моему брату, ни в мыслях, ни на бумаге, ни в разговоре.

Третье — когда Северин описывал храм в доме Каменецкого.

— Бесовщина! — пробормотал Шибанский, и Северин полностью с ним согласился.

О деталях их спасения Северин и так за недостатком времени и по другим причинам ничего не собирался рассказывать, но Шибанский сам подыграл ему, перескочив через кошмарные пятнадцать минут.

— Но вам удалось выбраться, — просто сказал он и чуть погодя добавил: — Мы все очень признательны вам.

Только тут Северин понял, что первое «вам» относится к нему, и вдруг почувствовал, что оно может сыграть, нет, сыграет решающую роль в их с Наташей будущей судьбе.

И в самом конце, когда Северин скороговоркой рассказал о бегстве Каменецкого с Погребняком, квалифицировав по привычке, что они скрылись от ответственности, Шибанский веско заметил:

— От суда Божьего еще никому не удавалось скрыться! — потом, смягчив интонацию, добавил: — Ваш искренний рассказ объясняет все. Ваше поведение в ходе этого дела было весьма достойно. Благодарю за все, — и замолчал.

— Что я могу сделать для вас в связи с этим делом? — спросил, наконец, Северин и натолкнулся на недоуменный взгляд Шибанского. — Я могу, например, исключить эпизод с участием покойного Дмитрия Ивановича в краже книг. Естественно, я никак не буду упоминать о том, что Дмитрий Иванович сам пришел к Погребняку и с каким предложением. В принципе, можно полностью исключить из дела упоминание имени Дмитрия Ивановича, ведь формально на данный момент личность погибшего так и не установлена.

— Понимаю, вы заботитесь о репутации фамилии Шибанских, — сказал Василий Иванович, — признателен, но нас это мало трогает. С обыденной точки зрения из всех деяний моего покойного брата только кражу можно отнести к поступкам предосудительным, но ведь участвовал он в ней не корысти ради, так что и здесь он неподсуден суду земному. В этом деле вы вольны поступать, как вам угодно, как вам велит ваш долг или ваша совесть. Нас же намного больше беспокоит другое — суд Божий. Затея Димитрия кощунственна, несмотря на лучшие побуждения, которые, несомненно, двигали им. Мы будем каждодневно молить Господа о прощении и уповать на Его милосердие. Мою надежду укрепляют и следующие прекрасные строки: «Не напрасно, не случайно жизнь от Бога нам дана. Не без воли Бога тайной и на казнь осуждена».

— Это Пушкин? — с удивлением спросил Северин.

Удивление было вызвано не тем, что Шибанский вдруг вспомнил Пушкина, для русского человека и в какой-то мере литератора это довольно естественно, даже сам Северин, далекий от литературы, изредка вворачивал в свою речь пушкинские слова, вот и эти строки он знал, только звучали они, помнится, немного по-другому: «Дар напрасный, дар случайный, жизнь, зачем ты мне дана иль зачем судьбою тайной ты на казнь осуждена?»

— Нет, это святитель Филарет, ответ Александру Сергеевичу на его вопрос, который вы только что вспомнили, — ответил Шибанский.

Северин испытал неприятное чувство, в последние дни кто только ни читал его мысли, это же никуда не годится! Хоть не думай! Но без мыслей и слов не находилось. Молчал и Шибанский. Но вот он, наконец, встал и сказал:

— Наташа, полагаю, отдохнула. Вам пора ехать, время позднее, а дорога не близкая.

Северин и не подумал обижаться на такую бесцеремонность. Тут и Наташа, как будто расслышав слова Шибанского, появилась на пороге.

— Уже поздно, дорогой, нам пора ехать, — сказала она, — ты извинишь нас? — обратилась она к дяде.

«Дорогой», пробный шар, был пущен Наташей нарочно для дяди, но тот и ухом не повел.

— Езжайте с Богом! — коротко сказал он, но, повинуясь долгу хозяина и обычаю, проводил их до выхода из дома. — Дальше идите сами. Привратная стража будет извещена, вас выпустят беспрепятственно, — он перекрестил их и скрылся в покоях.

Одиннадцать часов вечера

— Все вышло по писанному! — сказал Биркин. — 2 мая 2005 года, князь, казнь, закон в лице сорокалетнего следователя, его молодая, красивая и чрезвычайно умная помощница, любовь.

— Значит, по писанному. Да не как по писаному! — воскликнул в ответ Шибанский и добавил досадливо: — Эх, Семен Михайлович, Семен Михайлович, ведь просили же вас ничего не записывать! Теперь расхлебывай!

— Записал, каюсь! — голова Биркина упала на грудь, оголив жилистую длинную шею, как бы нарочно для топора или меча. Впрочем, старик не стал долго длить искушение и воздел голову. — Но теперь-то что говорить! Завязано накрепко.

— Да, похоже, все идет к тому, что он войдет в семью, — согласился Шибанский.

— Он войдет в общество, чтобы узнать тайну и принять участие в заговоре, — сказал Биркин.

— Это вы о чем? — удивленно спросил Шибанский.

— Это так, коньячок в голову ударил, не обращайте внимания. Я просто хотел сказать, что он имеет право все знать.

— Да, имеет. Хотя он и так все знает. Весьма неглупый молодой человек.

— Я бы не утверждал это со всей уверенностью, — сказал Биркин, — я имею в виду не его характеристику, а его знание. Мне показалось, что ваш труд он посчитал не более чем литературным произведением.

— Язычника может убедить только чудо.

— Современного язычника, тем более этого, только факты!

— Верю вашему мнению, как эксперта в области мышления современных язычников, — сказал Шибанский, — но хочу обратить ваше внимание на одну тонкость. У меня прозвучало: чудо, в единственном числе. Вы сказали: факты. Потому чудеса и предпочтительнее, что одно маленькое чудо может перевесить гору самых убедительных и якобы строго доказанных фактов.

— Но у вас и за фактами дело не станет, за горой фактов, самых убедительных и без всяких «якобы» доказанных. Именно поэтому я предпочитаю факты. Чудо — что? Мгновение! Случилось и прошло. А изучение фактов, равно как их создание или выдумка, способно заполнить долгие годы жизни.

— В вашем рассуждении, глубокоуважаемый Семен Михайлович, есть один маленький логический просчет. Говоря о мгновенности чуда, вы забыли, что главное чудо, явленное Господом, — это жизнь.

— В сущности, то же мгновение, — с легкой грустью сказал Биркин, — но — сдаюсь.

— Согласен, самое время прервать наш бесконечный спор. Надо отдохнуть, у нас были тяжелые дни. А отдохнув, перейдем к представлению фактов.

— Если уже не случилось чудо…

* * *

А молодые люди между тем шли по пустынной Лавре. (Молодые, применительно к Северину, — отнюдь не оговорка. Что молодость? Состояние души. Он и ощущал себя молодым, а своего ровесника Василия Ивановича записывал в старики, так и думал, слегка посмеиваясь: ну, будет сейчас о чем без нас старичкам посудачить! Самое удивительное, что в этот же самый момент и Шибанский оговорился, назвав Северина молодым человеком.)

— Мне кажется, все хорошо прошло, — деловито сказала Наташа.

— Нормально прошло, — согласился Северин, — посидели, поговорили, без всяких, — и потянулся, что обнять Наташу.

— Нет-нет, не здесь! — испуганно отстранилась она. — Потерпи до ворот, а лучше до машины.

— Потерплю, — с видом христианского мученика сказал Северин и даже дал негласный обет дотерпеть, чего бы это ему ни стоило.

Не вытерпела Наташа. Посреди Красной площади она обхватила Северина руками за шею и буквально впилась губами в его губы. Застыли надолго, так что даже бронзовый Сергий Радонежский, поначалу возмутившийся, успел успокоиться и под конец снисходительно кивнул головой. Но вот Наташа отстранилась, впрочем, недалеко, так и не сняв рук с плеч Северина.

— Первого мы назовем Ванечкой, — сказала она с чрезвычайно серьезным видом, — и не спорь!

— Иван — хорошее имя, — Северин изобразил покорность, это ему не стоило больших усилий, сдержать улыбку оказалось труднее.

Тут Наташа опустила правую руку и легонько постучала пальцами по низу живота.

— Ванечка, ты слышишь? Папа согласен, — сказала она с прежней серьезностью.

— Уже! — улыбка вырвалась наружу. — Откуда ты можешь знать?

— Женщина всегда знает!

Глава 29

Главное чудо

Москва, 19 мая 2005 года, два часа дня

Начал Шибанский все же с маленького чуда — их всех беспрепятственно пропустили в Кремль, закрытый в тот день для посещений.

— Куда мы идем? — тихо спросил Северин у Наташи, когда они миновали Троицкие ворота и Кремлевский дворец съездов.

— Мне кажется, что дядя хочет показать тебе Благовещенский собор, он наблюдает там за реставрационными работами, — ответила Наташа.

Северин покопался в памяти. В Благовещенском соборе он, кажется, не бывал, вот в Архангельском, том, что завиднелся вдали, бывал точно, там гробницы русских великих князей и царей до Петра I, и вот в этом, что стоял по правую руку, бывал, это, как он теперь твердо знает, Успенский, действительно, один в один с тем, что в Лавре, только размером поменьше и часовенок по углам нет. Тут он увидел еще один, многоголовый, облитый сверху золотом, белокаменный собор. Нет, в нем он почему-то не бывал.

Шибанский остановился у высокого, сложенного в виде усеченной пирамиды крыльца, снял шляпу, широко перекрестился, поклонился собору. Наташа, поправив платок на голове, последовала его примеру. И вдруг правая рука Северина поднялась вверх и сотворила крестное знамение. Он с некоторым смущением скосил глаза на Биркина, но и тот перекрестился, как-то суетливо, мелко, неумело. «У меня, чай, получше вышло, кокарда — пряжка ремня — правый погон — левый погон», — Северин постарался иронией перебить смущение от несвойственного ему и непроизвольного движения. На первый раз удалось.

Шибанский поднялся на крыльцо и первым вступил в распахнутую дверь, они последовали за ним. Первое, что отметил Северин, ступив под сень собора, это то, что реставрационные работы тут действительно велись. Памятуя давнишние впечатления от кремлевских соборов, он ожидал увидеть блеклые, частью выбитые фрески, темные иконы, крошащиеся стены и истершийся пол, здесь же все пребывало в порядке, и даже бледность красок некоторых фресок выглядела уместной, подчеркивая их древность.

Особенно поразил портал, ведущий, вероятно, во внутреннее помещение собора. Две пары изящных колонн поддерживали тяжелую арку, стены портала постепенно загибались внутрь и перекрывались двустворчатыми золотыми дверями. «Нарочно закрыли, чтобы вы могли оценить красоту», — донесся голос Шибанского. Северин кивнул, но более своим собственным мыслям: «Да, пожалуй, золото на голубом или синем мне больше всего нравится». Он еще раз окинул взором портал и подошел ближе. Надо же, не лепнина, резьба по камню, очень искусная! Двери оказались все же не золотыми, а медными, состоящими из десяти пластин, на каждой из которых был нанесен свой рисунок. Но техника письма была удивительной, чрезвычайно тонкой и четкой, тем более удивительной, что непонятной, как будто рисовали золотом, именно золотом, а не золотой краской, по меди. Северин отступил на несколько шагов назад, почти до самой противоположной стены и не отказал себе в удовольствии еще раз полюбоваться порталом.

Потом поднял глаза чуть выше и наткнулся на фреску, трое юношей стояли в каком-то корыте, о чем-то оживленно разговаривая, невзирая на прозрачные круглые шлемы, подобные космическим, охватывавшие их головы, над ними, ласково смотря на них, возвышалась красивая, довольно молодая женщина. «Три отрока в пещи огненной», — пояснила Наташа. Действительно, из корыта высовывался кусок чего-то красного, который теперь можно было назвать языком пламени. Северин еще раз посмотрел на отроков, они были приблизительно одного возраста и очень похожи друг на друга, горбоносые, с чуть пухлыми губами, братья-погодки.

— Ванечка, Митенька и Васенька, — продолжил он вслух свою мысль, — а над ними их мать, которая всегда их защитит и спасет, даже и из печи огненной.

— Не кощунствуй! — тихо сказал Наташа, впрочем, без всякого осуждения.

Тут Северин повернул голову налево и обомлел — над дверями, через которые они вошли в собор, помещалась огромная, больше самих дверей, фреска, всю ее заполняло одно лицо, лицо человека сравнительно молодого, лет тридцати — тридцати пяти. Высокий лоб, широкие брови, пронзительные глаза, тонкий, длинный, наверняка с заметной горбинкой нос, тонкий рот в обрамлении усов и спускающейся широким клином бороды, длинные пышные волосы расчесаны на прямой пробор и заплетены в две развевающиеся косицы.

— Спас Нерукотворный. Именно таким Он и был, — тихо сказал оказавшийся вдруг рядом Шибанский.

Сказал как человеку, впервые зашедшему в христианский храм и узревшему лик Спасителя. Собственно, так оно и было, вынужден был признать Северин, перед его глазами стояли многочисленные картины распятия, смертных мук, заслоняя этот, тоже, несомненно, многократно виденный лик, который он теперь воистину впервые узрел. В некоторой растерянности он поднял глаза еще выше, к своду, расписанному странной многофигурной картиной с явственно видным древом, опирающимся на образ Христа.

— Древо Иессеево, — тут же подсказал Шибанский.

— Древо — кого? Иисуса? — переспросил Северин.

— Называется — Иессеево — с едва заметной улыбкой ответил Шибанский, — Иисус ведь по преданию прямой потомок библейского царя Давида, отец которого носил имя Иессей, так и объясняют это древо, — и тихо добавил: — По-другому у них не получалось. Иисус непременно должен был стоять в конце, но никак не в начале…

Но Северин уже оторвался взглядом от картины, разобраться в которой не было никакой возможности, и перевел его вновь на фреску над дверью.

— Все так, Он был сильный, — сказал он, ни к кому не обращаясь.

Кто-то слегка коснулся его локтя. Северин обернулся. Шибанский делал приглашающий жест рукой. Тяжелые металлические двери были уже распахнуты, и они вступили в центральную часть собора. Не давая Северину оглядеться, Шибанский сразу подвел его к главному иконостасу, указал на большую двухметровую икону над царскими вратами, где Иисус был изображен в полный рост, с раскрытой книгой в левой руке и с правой рукой, поднятой для благословения.

— Так и называется, «Спас в силах», понимайте, как хотите, хотя бы и в только что высказанном вами духе, — сказал Шибанский, — это — самый ранний из таких образов, выполненный, предположительно, Феофаном Греком, образ, обязательный для Деисусов в русских храмах. Возможно, ваше внимание привлечет и следующая икона, — Шибанский указал на большую икону, расположенную справа от царских ворот, — называется «Спас на престоле», один из самых распространенных образов древнерусского искусства.

Северину не пришлось сильно поднимать глаза, чтобы встретиться взглядами с сидящим на троне человеком. Тот же строгий тонкий лик, те же пронзительные глаза, те же пышные, расчесанные на прямой пробор волосы, собранные сзади в косицы. Для классического образа могущественного и мудрого властителя не хватало только короны на голове, впрочем, нет, поправил себя Северин, Ему корона не нужна, она тут была бы лишней.

На этом посещение центральной части собора закончилось. Они покинули ее через другие двери в противоположной иконостасу стене, точной копии тех, через которые они вошли. И галерея, в которой они оказались, чем-то напоминала ту, со Спасом Нерукотворным. Разве что в ней виднелись следы недавних работ: на полу были сложены детали разборных лесов, да еще стояли два софита, направленные на свод. Был тут и монашек с испитым лицом и навечно въевшейся в руки краской.

— Все сделал, как наказывали, Василий Иванович, — сказал он с низким поклоном.

— Да воздаст тебе Господь! И от меня спасибо. Включи свет и ступай с Богом, — ответствовал Шибанский и, дождавшись, когда монашек включит софиты и покинет галерею, обратился к Северину: — Проникновение в следующую картину потребует от вас некоторых усилий и даже определенной удачи, потому что открывается она далеко не всем, — он показал левой рукой вверх, на еще одну многофигурную композицию, — называется она «Собор апостолов», но по сути служит продолжением «Древа Иессеева», по крайней мере, так она была задумана царем Иваном Четвертым, заказавшим роспись галерей в 1547 году.

Возможно, и продолжением, согласился про себя Северин, даже чуть более простым и понятным, хотя разобраться, кто тут изображен, ему, по дремучести в библейских делах, все равно не светит.

— Аналогичными по смыслу картинами, но чуть более откровенными и прозрачными по содержанию, были в то же время расписаны стены Грановитой палаты, но те фрески, именно из-за их ясности, не дожили до нашего времени и были затерты еще первыми Романовыми, — продолжал между тем свой рассказ Шибанский.

Он так и стоял с воздетой левой рукой, направляя взгляд Северина, вдруг кисть его немного развернулась, и большой камень его аляповатого перстня брызнул вокруг ярким светом. И тут Северин — увидел!

Перед ним было Древо, Древо Жизни, это он почему-то знал абсолютно точно. Он нисколько не удивился его появлению, он хорошо знал этот тип картин, оптических иллюзий, когда линии одной картины вдруг складываются в голове по-другому, и ты видишь перед глазами иную картину, столь же четкую и однозначную. Сразу вспомнился какой-то пейзаж, обернувшийся после получаса внимательного всматривания портретом Вольтера, больше всего тогда поразило то, что пейзаж так и не удалось восстановить.

Если что и удивило немного Северина в открывшейся картине, так это то, как он раньше-то до всего не додумался. Потому что было перед ним самое что ни есть классическое и даже тривиальное генеалогическое древо, с множеством ветвей, иногда переплетающихся, с фигурными картушами, похожими на плоды. Если что и отличало его от многократно виденных аналогов, так это форма. Собственно, основная часть, накладывавшаяся на древнюю картину, была вполне обычной, с пышной, развесистой кроной, но сверху отходил узкий длинный побег, извивавшийся змеей и огибавший древо в виде затейливого орнамента.

Северин чуть прищурил глаза, на картушах проступили надписи, буква в обрамлении цифр, первая буква имени и годы жизни, догадался он. Он прошелся взглядом по стволу дерева, переходившему в длинный побег. Тут картуши были увенчаны какой-то приземистой нашлепкой. Знакомый ряд — I I Д В В I В I I Д I I I I Д I B I Д Д B I B В. Впрочем, нет, последняя буква лишняя, а, может быть, и не лишняя, потому что без нашлепки. От последнего I отходило два коротких отростка, на них были картуши с I и Д. Та, что с Д, блестела свежей краской. Северину показалось, что он различает числа, 1966 и 2005.

— Ты видишь Древо? — спросил он тихо Наташу.

— А тут разве есть что-нибудь другое? — удивилась она.

— Во всех нас есть святая кровь Иисуса Христа, — донесся до него голос Шибанского.

«Какая красивая аллегория! — подумал Северин. — Все люди — братья и сестры!»

— И в ваших детях будет та же кровь, святая, царская кровь!

Голос едва доходил, как будто источник находился бесконечно далеко от него, Северину даже послышалось слово «возможно» — «в возможных детях», «возможно будет». Он возмутился. Никаких «возможно»! Все точно будет, и дети, и святая кровь! Шибанский продолжал что-то говорить, непривычно горячо, потом вступил Биркин, что-то о каких-то фактах и доказательствах, схватил Северина за плечо, заставил посмотреть вверх, а на что там смотреть, на скопище неизвестных бородатых мужчин? Северин отвел взгляд.

— Нет, не видит! — воскликнул Шибанский.

— Нет, не верит! — откликнулся Биркин.

Все он видел! Все, что ему надо было, видел. Видел Наташино лицо перед собой, видел ее глаза, с любовью смотрящие на него. С верой было сложнее. Да и легко ли вот так сразу поверить, что все это счастье происходит с ним, что оно нежданно свалилось на него — как? почему? за что? И как странно ощущать эту свежую, молодую кровь, бегущую по жилам. И чувствовать себя воскресшим, воскресшим к новой жизни.

Прав все же в чем-то Погребняк, воскрешение — это совсем просто, нужен человек, жаждущий воскресения, и еще один человек, призывающий первого, и они должны быть как одно целое.

И не во всем прав мифический князь, пусть и великий, Юрий Васильевич. Жизнь не только продолжается, она иногда еще и начинается!

Примечания

1

Банкнота в 100 рублей.

2

Банкнота в 200 рублей.

3

Золотая десятирублевая монета.

4

Сороковка, или четушка, или четверть штофа — 0,31 л.

5

Крючком при продаже вина в розлив назывался черпак емкостью в чарку (0,12 л), укрепленный на длинной рукоятке с крючком, с помощью которого его подвешивали на край бочки или ведра.

6

Банкнота в 10 рублей.

7

Необъяснимая ошибка Путилина. Граф П.А.Шувалов скончался в 1889 году. А в указанное время, в 1879 году он был без объяснения причин отозван из Лондона, что многими было воспринято как «политическая смерть».

8

Генрих Четвертый (фр.)

9

«Заведение Телье» (фр.)

10

Макияж (фр.)

11

а-ля черт побери (фр.)

Content

Генрих Эрлих
Древо жизни

Глава 1 «Ой, дед, придумай какой-нибудь код!»

Глава 2 Дохлый висяк

Глава 3 «Маятник Фуко»

Глава 4 Дохлый, еще один

Глава 5 «Таинственное убийство князя Ш.»

Глава 6 Магическая сила неформальных связей

Глава 7 Воскрешение умерших — это не шутка!

Глава 8 Техника сыска

Глава 9 «Он хуже Бен-Ладена!»

Глава 10 Бяка

Глава 11 «Мне бы таких свидетелей!»

Глава 12 Практическая магия

Глава 13 Стрельба по живым мишеням

Глава 14 «Я убил!»

Глава 15 Разбегающиеся трупы

Глава 16 «Заговор литераторов»

Глава 17 Щекотливое задание

Глава 18 Спасители Отечества

Глава 19 Тайны византийского двора

Глава 20 Нечистая сила

Глава 21 Крах

Глава 22 Ночной дозор

Глава 23 Дорога к храму

Глава 24 Плановая смерть

Глава 25 Музыка небесных сфер

Глава 26 Искусство заметания следов

Глава 27 Основы конспирологии

Глава 28 «Мифотворчество продолжается»

Глава 29 Главное чудо

Примечания