Элой Морено

Невидимка

Героем может быть любой. Даже обычный человек, который просто накидывает куртку на плечи ребенка, чтобы тот знал, что мир не погиб.

Бэтмен

«Темный рыцарь»

Не нужно обладать рентгеновским зрением, чтобы увидеть, что что-то идет не так.

Супермен

Eloy Moreno

INVISIBLE

© 2018, Eloy Moreno

© 2018, Penguin Random House Grupo Editorial, S. A. U.

© Баттиста В.Д., перевод на русский язык, 2019

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

Уже больше пяти минут она стоит на углу дома на другой стороне улице, глядя на дверь и не зная, как быть: войти сейчас или вернуться завтра с теми же сомнениями.

Сделав глубокий вдох, она решается. Переходит улицу, едва оглянувшись по сторонам, и с опаской открывает дверь.

Вот и все.

Ей предлагают сесть на диван у входа и говорят, что скоро ею займутся.

Чтобы скоротать ожидание, она начинает рассматривать рисунки на стенах комнаты: такие не встретишь в музеях, но их может видеть огромное количество людей.

Но только не в ее случае. Это увидит только она и никто больше. По крайней мере, так она думает сейчас.

Через несколько минут ее приглашают в другую комнату, не такую большую, не такую светлую, более камерную…

И, войдя, она тут же видит его.

Лежащего на столе, большого – достаточно большого, чтобы закрыть собой всю ее спину, – гигантского дракона.

Ей снова объясняют этапы процесса, рассказывают, сколько потребуется времени и какую технику они будут использовать. Предупреждают, что если на обычной спине это доставляет немало боли, то ей будет больнее в разы.

Она снова размышляет несколько секунд.

Решает не отступать.

Снимает футболку и брюки, затем бюстгальтер и, практически обнаженная, ложится лицом вниз на кушетку, открывая спину, один взгляд на которую вызывает нестерпимую боль. Спину, изрезанную шрамами от ожогов, тех, что росли и расползались по коже женщины, которая много лет назад, еще совсем ребенком, побывала в аду.

«Приступим», – раздается голос.

Она вздрагивает и закрывает глаза так крепко, что тут же переносится в прошлое, в тот момент, когда все случилось.

Прошло уже много времени, но ей по-прежнему тяжело и страшно думать об этом. Это невозможно стереть из памяти. За прошедшие годы она поняла, что некоторые воспоминания могут вызывать такую жгучую боль, будто все случилось только вчера.

И постепенно на этой рельефной коже, от каждого миллиметра которой веет прошлым, начинает оживать дракон.

В течение нескольких часов ее сознание путешествует из настоящего в прошлое и обратно, как маленькая пташка, которая боится садиться на землю не меньше, чем лететь дальше. Наконец, женщина встает и смотрит на себя в зеркало.

Вот оно – рождение дракона, ее дракона. Он поднимается с основания поясницы и всего через несколько дней, когда будет полностью закончен, завершит свое восхождение на самой верхней точке шеи.

Она делает вдох и улыбается. Наконец-то она решилась.

Она пока еще не догадывается, что в какие-то моменты этот дракон будет просыпаться и она не всегда сможет его контролиров ать.

Она не знает, что это вовсе не она выбрала себе татуировку дракона: это он отыскал свое пристанище, нашел для себя тело, в котором смог наконец поселиться и ожить.

Невидимка

Опять со мной происходит то же самое.

Я просыпаюсь от того, что весь дрожу, сердце колотится, будто вот-вот выпрыгнет из тела, и кажется, что на груди сидит огромный слон.

Иногда мне так тяжело дышать, что я боюсь задохнуться, если не открою рот пошире.

Хорошо, что теперь я знаю, как поступить. Мне объяснили это в первый же день, когда я попал сюда. Ну, ладно, в третий, поскольку про первые два дня я вообще ничего не помню.

Нужно начать считать от одного до десяти и одновременно медленно дышать, стараясь, чтобы понемногу тело успокоилось, сердце вернулось на место и слон убрался восвояси.

Один, два, три… вдох и выдох.

Четыре, пять, шесть… вдох и выдох.

Семь, восемь, девять и десять, вдох и выдох…

И все сначала.

И еще важно, чтобы, просыпаясь, я не впадал в панику. Как мне сказали, я должен напомнить себе, что нахожусь в безопасном месте и у меня нет причин нервничать… чтобы не повторилась опять первая ночь, когда, открыв глаза, я испугался и начал кричать.

Именно так я и делаю: стараюсь не пугаться и жду, пока глаза начнут различать окружающий меня свет, пока этот свет поможет разглядеть то, что находится рядом.

Один, два, три, вдох и выдох…

Четыре, пять… вдох и выдох…

Шесть, семь…

Похоже, действует – я уже не дрожу, сердце стучит медленнее и слон, который сидит у меня на груди, начинает подниматься.

Я лежу спокойно.

Уже успокоившись, я начинаю различать отдельные звуки: шаги где-то вдалеке, очень неторопливые… словно ноги движутся отдельно от тел; голоса, шепот, непонятные слова; странные звуки, которые напоминают сдерживаемый плач, как будто люди стараются спрятать его за ладонями; иногда тишину, а иногда чьи-то крики… и еще тысячу других звуков.

И среди всех этих звуков есть один мой. Он неустанно раздается внутри меня. Это похоже на громкий сигнал, такой пронзительный, будто огромная игла пронизывает мою голову от уха до уха. Он огромной волной накатывает на меня, а потом отступает. И так целый день. Хотя больше всего он мешает мне по ночам, когда все вокруг замолкает.

Один, два, три… вдох и…

Перестаю считать, потому что кажется, что мне уже лучше.

Теперь, когда внутри все успокоилось и я понимаю, где нахожусь, я начинаю двигаться. И в этот момент приходит боль.

Я шевелю пальцами, медленно сжимая и разжимая кулаки: сначала на левой руке, потом на правой, потом обе ладони вместе. Я пытаюсь подвигать шеей и чувствую боль, невыносимую боль, но все же стараюсь понемногу поворачивать голову в разные стороны.

Продолжаю.

Начинаю шевелить ногами: сначала левой, потом правой…

Пытаясь согнуть правую ногу, я вдруг понимаю, что чья-то лежащая на ней рука не позволяет мне этого сделать.

Я снова впадаю в панику.

Начинаю дрожать.

Слон опять вернулся.

Один, два, три… вдох и выдох.

Четыре, пять, шесть… вдох и выдох.

Семь, восемь, девять…

Пытаюсь распрямить ногу, но чья-то рука не позволяет этого сделать.

Стараюсь изо всех сил вспомнить, что происходит: почему эта рука вообще здесь, почему я постоянно слышу этот оглушительный звук, почему я в постели, почему иногда у меня ощущение, будто я нахожусь под водой и тону…

Взглядом ищу на противоположной стене небольшие часы, чьи цифры можно рассмотреть даже в полной темноте: 02:14. Приблизительно как и в прошлые ночи. Похоже, что, несмотря на все таблетки, я не могу спать больше трех-четырех часов подряд.

Но дела явно идут на поправку, грех жаловаться: я уже не кричу, когда просыпаюсь, уже не плачу от боли при каждом движении и намного быстрее вспоминаю, где вообще нахожусь. А самое главное: люди теперь видят меня.

Думаю, что с момента, когда все случилось, я больше не могу быть невидимкой. Возможно, удар изменил что-то внутри меня, а может, суперспособности уходят так же незаметно, как и приходят. Я уже пять дней здесь, и пока стать снова невидимкой не получилось.

Попробую немного поспать, хотя бы часок. Потому что один час тоже очень важен.

Закрываю глаза.

Считаю от одного до десяти.

Дышу медленно.

Пока чья-то рука продолжает сжимать мою ногу.

Рука с сотней браслетов

В то время, пока тот, кто раньше был невидимкой, пытается заснуть, примерно в пяти километрах от него, в небольшой комнате, расположенной где-то внутри шестиэтажного здания, просыпается рука, украшенная множеством браслетов. Вместе с ней просыпается и все тело.

Вот уже пять дней она не может спать спокойно. С того момента, когда все произошло. Она по-прежнему принимает лекарства, и они по-прежнему не помогают.

Она просыпается ночью от какого-то нервного сна, начинает бродить по комнате, не переставая смотреть в окно, вглядываться в это черное небо. Такое же черное, как ее совесть сейчас.

Вот уже пять дней жизнь течет перед ней, как будто в тумане, будто пелена из слез превратилась в очки, которые она надела и никак не может снять. Вот уже пять дней она пишет письма о своей любви – они начинаются с ярости и заканчиваются ненавистью. Письма о любви, которые, возможно, никогда не дойдут до адресата, а так и останутся между мусорным ведром и забвением.

Она смотрит на экран мобильного телефона, предательски молчащего уже давно. Открывает фотографии и листает на несколько месяцев назад, чтобы отыскать те снимки, которые сейчас больше всего ее интересуют.

Вот первая, где они, все трое, весело улыбаются на пляже.

Вот вторая, где он, уже один, подмигивает ей издалека.

Вот еще одна, сделанная не так давно, во время его последнего дня рождения, где он задувал свечи с такой силой, что почти улетел сам торт.

И четвертая, и пятая, и еще, и еще, и еще… Чем быстрее палец скользит по экрану, тем сильнее подступают слезы и ярость, и чувство беспомощности, и боль… потому что в конце концов она неизменно возвращается.

Она бросает телефон на пол в тщетной попытке исправить прошлое. А потом падает на кровать.

Именно в этот момент, оказавшись в плену простыней и боли, она наконец принимает решение, которое вынашивала в себе уже несколько дней.

Опять меня будит этот жуткий сигнал в голове, как будто кто-то поместил огромный гудок прямо в мое ухо и не перестает гудеть в него.

Я подношу руки к голове, изо всех сил стараюсь заткнуть уши, закрываю глаза и широко открываю рот, насколько это возможно… Но сигнал продолжает греметь у меня внутри.

Медленно дышу, пока не начинает казаться, что все проходит. Похоже, что звук затихает, но это не так: он лишь прячется, чтобы снова разбудить меня, как только я засну.

Открываю глаза.

Смотрю на противоположную стену: 06:26.

Думаю, что сегодня уже не засну.

Я помню все, что происходило в течение нескольких недель до случившегося, и ничего из того, что было потом. Иногда ко мне возвращаются странные ощущения: будто я тону, захлебываясь водой, будто лечу по небу, будто внутри меня все горит, будто мое нутро заполняет невыносимый гул…

А затем я очнулся здесь, на этой кровати, в этой комнате, и мне сказали, что я проспал целых два дня.

Но то, что было до того… я помню абсолютно все и понимаю, как кардинально изменилась моя жизнь за какие-то несколько месяцев. Эта жизнь напоминала американские горки, их виражам не было ни конца ни края, но они в одночасье оборвались пять дней назад.

С того момента люди не переставали навещать меня. Ко мне заглядывали друзья: и те, что всегда были рядом, и те, о существовании которых я даже не догадывался. Ко мне в несметном количестве приходили родственники, хотя часть из них я до этого не видел ни разу в жизни.

Но самое главное – меня стали навещать люди, которые раньше меня не видели, но, узнав, что я стал героем всех новостей, решили лично удостовериться в том, что я перестал быть невидимкой.

И конечно, приходит много журналистов, включая тех, что работают на телевидении, но им не разрешают общаться со мной. Я знаю, что обо мне пишут и говорят постоянно: в газетах, на радио, в телевизионных программах… но слушать и смотреть все это мне не разрешают. Для меня доступ закрыт.

Странно, но именно теперь, когда я перестал наконец быть невидимкой, я ощущаю себя еще более потерянным.

06:46.

В окно начинают пробиваться первые лучи, а это означает, что жизнь вокруг закипит с новой силой. И только я по-прежнему буду здесь, еще один день. И рука, сжимающая мою ногу, или руку, или ладонь, тоже останется тут, в этом я могу быть уверен.

Лицо со шрамом на брови

В одной из комнат квартиры, расположенной в центре города, часы так же показывают 06:46. Там в кровати ворочается тело, которому сон дается с таким же трудом, как и бодрствование. Угрызения совести.

Тело встает, не проронив ни звука, заходит в ванную и смотрит на свое отражение в зеркале – на правую бровь, где виден небольшой шрам. Дотрагивается до него и вспоминает, откуда он взялся: уже два года, парк, два велосипеда, гонка.

От этого воспоминания на глаза наворачиваются слезы, потому что последние несколько месяцев эта небольшая метка на лице была единственным, что их связывало.

Он выходит из ванной и снова возвращается в кровать.

Эти пять дней прошли в жутких сомнениях: сказать уже что-то или прикусить язык, как было всегда. Что это: трусость или просто желание выжить?

Он, конечно, ходил к нему в больницу, но они едва поговорили. Все выглядело как-то неловко, будто ты вновь повстречался с тем, с кем никогда не расставался Странное ощущение.

После стольких лет дружбы, встретившись сейчас, они вдруг не знали, как посмотреть друг на друга: все было по-прежнему, но слова почему-то не находились.

– Привет, – произнес он с трудом, пытаясь скрыть впечатление, которое на него произвела побритая голова, раны на лице и зонд на его руке.

– Привет, – ответил тот.

– Ты как? – спросил он снова тоном человека, рассуждающего об очевидных вещах: что до неба не достать, что снег белый, а зимой бывает холодно.

– Ну, лучше немного…

– Вот, я тебе принес, – и тело со шрамом на брови протянуло сверток.

– Спасибо, – ответил тот, медленно его распаковывая.

Повисла гробовая тишина, которую несколько бесконечных минут нарушало лишь шуршание упаковочной бумаги. Неловкое молчание, окончания которого всегда ждешь и никогда не знаешь, как его прервать.

– Кажется, таких у тебя еще нет? – наконец спросило тело со шрамом на брови.

– Нет, таких у меня нет, спасибо большое, – соврал тот, рассматривая содержимое пакета.

Снова смотрю на эту руку, которая не перестает держать меня все пять ночей, пока я здесь.

Думаю, она не отпускает меня, поскольку все еще боится, что в один прекрасный миг я снова стану невидимкой и она уже не сможет меня найти. Держа меня вот так, за ногу, она, по крайней мере, четко знает, где я.

Мне и самому нужна эта рука. Именно поэтому, когда я ощущаю ее на себе каждую ночь, мне сначала становится страшно, а потом я понимаю, что нуждаюсь в ней. Мне нужно знать, что, если я вдруг снова исчезну, хотя бы кто-то будет знать, где меня искать.

Достаю свою руку, кладу поверх той руки и ощущаю тепло ее кожи, сжимаю ее крепко, чувствую, как в пальцах бьется ее сердце… И тихонько говорю ей то, что никогда бы не решился сказать, если бы она не спала: «Мама, я люблю тебя».

Мать

В палате находится не только мальчик, в один прекрасный день вдруг ставший невидимкой. Здесь еще и его мать, которая с того несчастного случая не перестает задавать себе один вопрос: в какой момент она перестала видеть собственного сына?

Вот почему ночь за ночью она держит на его теле руку, своего рода якорь, позволяющий им оставаться вместе. Как это было до его рождения, когда можно быть неразлучными, даже не видя друг друга. Потому что порой, находясь вместе на уровне ощущений, не обязательно видеть само тело.

Рука, которая так долго не могла до него дотянуться, теперь старается компенсировать свое отсутствие, закончившееся этим проклятым несчастным случаем.

В объятьях ночи мать плачет о том, что могло бы произойти. Ведь иногда лишь миллисекунды отделяют друг от друга жизнь и смерть, вчера и завтра, возможность разбудить своего заснувшего сына или навсегда занавесить пеленой своих слез его опустевшую кровать. Иногда один лишь маленький импульс в сознании несет ответственность за то, какой она будет – картина будущего.

В тот день, когда это случилось, мать вышла из дома, даже не взглянув на него и не отдавая себе отчета, что для нее его тело давно слилось с домашней мебелью.

Она спит, но этот сон не приносит ей покоя. Хотя глаза ее закрыты, ее раны – внутренние раны – продолжают кровоточить в ожидании, что когда-нибудь шрам времени приглушит эту боль.

Несмотря на весь страх, пережитый несколько дней назад, когда, проснувшись, ее сын заявил, что он обладал сверхъестественными способностями, что он был невидимкой и летал на драконе… она может наконец улыбнуться, услышав, как этот ребенок тайно признается ей в любви в тишине ночи.

Девочка с сотней браслетов на руке

Девочка с огромным количеством браслетов на руке встала с кровати, подняла с пола мобильный телефон и вытерла слезы рукавом пижамы.

С трудом переставляя ноги, она направляется в комнату родителей, чтобы сказать им, что она готова, хотя на самом деле это совсем не так.

Она идет босиком по холодному полу коридора, медленно открывает дверь и несколько минут наблюдает за двумя спящими телами, отвернувшимися друг от друга. Она подходит к той половине кровати, где спит мать, поскольку она расположена ближе к двери, и останавливается, прислушиваясь к дыханию: едва уловимому движению груди и тоненькому звуку, издаваемому выходящей из приоткрытого рта струйкой воздуха…

В этот момент раздается звонок будильника, заставляющий ее подпрыгнуть от неожиданности.

Она слегка нервничает, не зная, что делать: то ли бежать со всех ног, то ли будить…

– Дорогая, что ты тут делаешь? Что-то случилось? – спрашивает мать, чей сон как рукой снимает.

– Сегодня, – отвечает она.

Молчание.

– Ты уверена? – снова спрашивает мать, выпутывает руки из-под простыней и протягивает их к дочери, приглашая ее лечь рядом.

– Да, я готова.

– Что ж, значит, сегодня.

Мать чуть отодвигается, чтобы дочери со всеми ее браслетами хватило места. Она знает, что девочка не готова, ни одна из них не готова к этому, но это будет сегодня.

Сегодня.

И вдруг ее рука отпускает мою ногу.

Я внимательно слежу за тем, как она пытается изобразить, будто зевает, как открывает глаза, глядит на меня и улыбается.

– Привет, малыш! – говорит она, и я ощущаю на своем лбу поцелуй, который кажется бесконечным. – Как ты сегодня спал?

– Лучше. Думаю, за всю ночь я даже ни разу не проснулся, – обманываю я.

И вижу, что моя маленькая ложь вызывает улыбку. Она обнимает меня.

– Что ж, вот и здорово, на один день меньше, – говорит она, с трудом поднимаясь на ноги.

Уже слышен звук тележек, развозящих завтрак, чей-то смех и еще чей-то плач, разговоры в соседней палате… Все начинается заново. Быстро, очень быстро, здесь все делается быстро. Быстро раздается завтрак, быстро раздается обед, а за ним и ужин… вот только ночи почему-то тянутся бесконечно медленно.

Моя мама, как и каждое утро, провожает меня в туалет, что вызывает у меня чувство огромной неловкости. Она, конечно, ждет снаружи, но дверь остается полуоткрытой, чтобы зонд, соединяющий мою руку с аппаратом, не сломался.

Если надо сходить по-маленькому, еще куда ни шло, но вот когда дело доходит до другого… Тут я готов от стыда сквозь землю провалиться из-за этой открытой двери. Особенно когда у меня газы, а они бывают практически всегда из-за лекарств, которые я принимаю.

– Умойся там хорошенько! И наведи красоту, потому что сегодня к тебе придет гость! – кричит она снаружи.

Точно, гость, я и забыл совсем.

Такой нежданный гость, что моя мать даже не решается назвать его имя.

Гость, который мне совсем не нужен, которого я не звал и видеть не хочу.

Провались оно все.

Мальчик со шрамом на брови

– Кажется, таких у тебя еще нет? – сказал наконец мальчик со шрамом на брови.

– Нет, таких у меня нет, спасибо большое, – соврал его друг, рассматривая содержимое пакета: шесть или семь комиксов.

И на этом разговор двух друзей, которые еще несколько месяцев назад могли болтать часами, оборвался.

Наступила гробовая тишина, которую родители обоих поспешно заполнили дежурными фразами: «Что ж, похоже, ему уже лучше», «Да, уже лучше», «Уверен, что вы очень скоро поправитесь», «Ты очень сильный…».

Минут десять они продолжали этот неловкий диалог, то и дело проваливаясь в бесконечно длинные паузы и не зная, за что зацепиться взглядом.

– Ну, нам пора… выздоравливай поскорее, – сказала мама мальчика со шрамом на брови. Она мечтала уйти как можно скорей из страха, что разговор переключится на тему, о которой ей совсем не хотелось говорить.

– Спасибо, спасибо, что пришли, – ответила мама бывшего мальчика-невидимки.

Никто ни о чем не спрашивал, никто не проронил ни слова о несчастном случае, как будто каждый день любой ребенок может перенестись из домашней постели на больничную койку и это абсолютно привычно и естественно.

Никто об этом не говорил.

Одни родители молчали, потому что догадывались, что они могли реально что-то сделать, другие – потому что не сделали ничего, чтобы хотя бы догадаться.

Один мальчик молчал, потому что сделал все возможное, чтобы не замечать происходящего, другой – потому что понимал, что обвинять других, после того как ты сам решил стать невидимкой, просто нечестно.

Визит

Конечно, я не забыл. Как я мог забыть о приходе этой гостьи?

Еще вчера вечером, сразу после ужина, родители завели один из этих неловких и трудных разговоров… Они оба очень нервничали, особенно мой отец, который начал говорить первым.

– Видишь ли, – сказал он, не глядя мне прямо в глаза, – завтра придет этот доктор… специальный.

– Еще один? – уточнил я.

– Да, еще один, но это уже не связано ни с ранами на лице, ни с ударом головы, ни с потерей памяти, потому что это уже более или менее начинает приходить в норму.

– Так кто же тогда? – спросил я уже в полной растерянности.

– Ну, это доктор, который занимается лечением других видов ран.

– Каких?

– Психологических травм.

– Так это психолог? – догадался я.

– Да, он самый, – признался отец.

– Но, пап, мам… – я смотрел на них в полном недоумении. – Ведь я не сумасшедший, – сказал я, теперь уже сильно нервничая.

– Конечно нет, дорогой, ты вовсе не сумасшедший, – ответила мама, крепко держа меня за руку. – Психологи помогают людям, с которыми произошло что-то плохое. Самое главное, чтобы ты рассказал доктору все, что тебе хочется сказать. Можешь говорить все что угодно, ничего не бойся.

– Все что угодно?

– Абсолютно все, чем тебе хочется поделиться, – повторила мама.

– А если мне ничем не хочется делиться?

– Послушай… не надо так, это для твоего же блага.

– Можно рассказать о своих суперспособностях?

– Расскажи все, что захочешь.

Этот последний ответ мне совсем не понравился: расскажи все, что захочешь… Ей осталось добавить: даже если ни одному твоему слову не поверят, даже если будут думать, что ты свихнулся.

На этом неловкий разговор закончился, и мы больше не возвращались к этой теме. И вот теперь меньше чем через час «специальный доктор» придет на меня посмотреть.

Я довольно сильно нервничаю. Я понятия не имею, что этот доктор хочет узнать, какие вопросы будет мне задавать и захочу ли я вообще отвечать на них.

Потому что правда – не всегда лучший вариант. Особенно если она настолько невероятна, что ее легко принять за ложь.

Так что я буду врать. Не то чтобы врать, просто не стану рассказывать ни о чем, что со мной произошло. Я не буду говорить, что все мои суперспособности проявились в тот день, когда я превратился в человека-осу. О том, что могу дышать под водой столько времени, сколько захочу, бегать с такой скоростью, что люди улавливают лишь проносящийся мимо ветер. И, конечно, не скажу, что на спине у меня есть панцирь – как у черепашки-ниндзя, – который защищает меня от ударов, что я могу предугадывать движения людей и превосходно видеть в темноте… Ведь мне все равно не поверят и будут думать, что я сумасшедший.

Думаю, лучше всего притвориться, что со мной все нормально, абсолютно нормально.

И еще я не расскажу о своей способности вычислять монстров, чувствовать их, когда они прячутся за дверью, под столом или между припаркованными машинами…

Безусловно, я не буду говорить о моей самой главной суперпособности, которая и привела меня сюда: о том, что путем упорных тренировок я смог в один прекрасный день стать невидимкой. Хотя, возможно, об этом доктор уже знает из последних новостей.

В дверь стучат.

Уверен, что это он.

Даже не представляю, что ему говорить.

Она

В итоге это оказался не доктор, а докторша.

И это меня еще больше смутило, потому что она была очень симпатичной. А я стоял перед ней как есть: в убогой больничной пижаме, без волос на голове и со шрамами на лице…

Она вошла улыбаясь, представилась и, поговорив несколько минут с моими родителями, осталась со мной один на один.

Села в кресло, на котором каждую ночь спит моя мама.

Сначала объяснила мне, что она психолог и чем вообще психологи занимаются.

Я слушал, не говоря ни слова, пока она не спросила, есть ли у меня какие-то сомнения или вопросы. И тогда, сам не знаю почему, я выдал:

– Я не сумасшедший.

Как только последний звук сорвался с моих губ, я об этом пожалел, потому что, думаю, такие слова обычно служат лучшим подтверждением обратного.

Между нами повисло молчание, которое казалось бесконечным.

Она посмотрела на меня пристально, а затем вдруг засмеялась.

– Нет-нет, я знаю, что ты не сумасшедший, – ответила она, улыбаясь. – Мы, психологи, помогаем и нормальным, абсолютно нормальным людям, так что об этом даже не переживай.

– Ну так значит я, нормальный, – ответил я.

– Что ж, хорошо, а нормальный – это какой? – снова спросила она.

– Очень-очень нормальный, ну, по крайней мере, всегда был таким, пока не научился превращаться в неви…

– Превращаться в кого?

И тут я замолчал.

Мальчик с девятью с половиной пальцами

Пока бывший мальчик-невидимка общается в своей палате с психологом, в одной из комнат квартиры, расположенной на окраине города, другой мальчик, с девятью с половиной пальцами на руке, лежит в кровати.

Он думает сейчас о том, о чем не переставал думать последние несколько месяцев. Он думает о последствиях и начинает догадываться, что они неизбежно наступают вслед за поступками.

Он напуган, как никогда в своей жизни, хотя не признается в этом. Сила его характера старается убедить его в обратном: что ему совершенно все равно, но это не так.

Он часами напролет смотрит в потолок, как будто там, на белой поверхности, он может отыскать решение всему, что случилось.

Садится на кровать, разжимает кулаки и смотрит на свои пальцы. Он не может избавиться от этой привычки вот уже много лет, хотя проявляется она только тогда, когда он остается один. Ему никогда бы в голову не пришло разжать кулаки в школе, перед всеми остальными.

Девять целых пальцев и один, которому не хватает половины.

А вот шрамом на груди, прямо под сердцем, он любит похвалиться. И тут уже не важно, что шрам довольно большой: ему кажется, что с ним он выглядит более крутым и брутальным. Возможно, через несколько лет он украсит его татуировкой.

– Нет, ничего. Просто я нормальный, – продолжил я, – как и все остальные нормальные люди. Я не высокий, как жираф, и не маленький, как хоббит, не толстый, как сарделька, и не худой, как макаронина… ну, в общем, нормальный.

Мне кажется, я минут двадцать старался объяснить, в чем заключалась моя нормальность, сравнивая себя с одноклассниками.

Сказать по правде, еще несколько месяцев назад меня можно было смело считать самым нормальным из нормальных. Любой, кто наблюдал бы за мной какое-то время, не нашел бы ни одной черты, которая заслуживала бы особого внимания окружающих.

Например, я не ношу очки и зрение у меня почти идеальное – я вижу даже самую маленькую букву на доске практически из любой точки класса. А после того случая с осиным гнездом я заметил, что зрение у меня стало намного лучше, чем у других людей: я могу различать с дальних расстояний вещи, которых больше никому не разглядеть, а еще умею видеть в темноте. У меня есть и такая способность… но, конечно, об этом я не говорю ни слова.

Я не ношу всякие металлические приспособления на зубах: ни маленькие, ни большие, как были у Вилли Вон-ка а детстве. Правда, у меня два передних резца немного велики и кривоваты: левый смотрит вправо, а правый – немного влево, но это почти незаметно, а когда рот закрыт, так и вообще не видно. С закрытым ртом я это замечаю, когда там застревают кусочки еды, и я несколько минут шевелю языком, чтобы достать их оттуда.

Так что я нормальный, такой нормальный, что даже представить себе не мог, как со мной случится то, что случилось, и как за короткий срок я превращусь из кого-то обычного в кого-то настолько… особенного. Я вполне себе нормальный практически во всем – я говорю «практически», потому что у меня все-таки есть один недостаток, но об этом я ей не расскажу.

Это немного странный недостаток, поскольку о его существовании я ничего не знал… Вернее, так: я знал, но не думал, что это считается недостатком. А оказалось, что считается, и в зависимости от того, где он проявляется, он может быть очень большим.

Этот недостаток сразу не различить. Чтобы о нем узнать или его заметить, надо провести со мной какое-то время, возможно целый день, и то сразу не догадаешься. Хотя я быстро понял, что это недостаток. Он влияет на очень многие вещи в моей жизни: на то, как я говорю, как пишу, как общаюсь с остальными… Недостаток, из-за которого, в общем, я и оказался на больничной койке.

Девочка с сотней браслетов на руке

Браслеты не перестают двигаться на ее руке.

Она сидит на диване, глядит – не видя – на часы в своем мобильном телефоне, притворяется, что смотрит телевизор, хотя на самом деле ее мысли витают где-то очень далеко.

Она еще не знает, что ему сказать, но точно уверена, что хочет пойти и встретиться с ним сегодня, хотя внутри все умирает от страха, хотя все ее тело дрожит, когда она заходит в палату, хотя слова не выходят изо рта, хотя ее сердце разбивается на мелкие осколки… Но она должна пойти и встретиться с ним. Дальше так продолжаться не может, у нее больше нет сил сидеть запершись в своем доме, а главное – в своих мыслях.

Сейчас он стал снова видимым, но вдруг так будет не всегда? Вот почему она так торопится увидеться с ним: вдруг он опять превратиться в невидимку и она уже не сможет сказать ему все, что происходит у нее внутри?

Снова смотрит на экран мобильного телефона.

Уже скоро, уже сегодня днем.

Пересматривает фотографии, на которых они вдвоем, но вроде как не вместе. И теперь, когда она почти потеряла его, присмотревшись внимательнее к снимкам, она вдруг понимает, что везде и всегда их взгляды – и их улыбки – пересекались.

Она хватается за карман брюк, чтобы убедиться, что письмо, которое она писала столько дней, все еще там. Единственное, чего она не знает, так это хватит ли ей сил его отдать.

Она нервничает.

Очень.

И пока она не готова к этому, но сейчас она об этом, конечно, не знает.

Еще я ничего не рассказываю ей о моей способности становиться невидимым. Хотя она об этом наверняка слышала, ведь это показали по всем новостным каналам. Вернее, она знает саму историю, поскольку по закону о защите несовершеннолетних мое лицо по телевизору показывать нельзя.

На этом все, мы больше ни о чем таком не говорили. Она сказала, что сегодня мы просто познакомились друг с другом, а завтра встретимся снова и что впереди нас ждет еще много дней, когда мы сможем поговорить, даже после того, как я выпишусь из больницы.

Не знаю, хочу ли я разговаривать так много, особенно с человеком, которого практически не знаю, тем более что этот человек – женщина, к тому же такая красивая. И главное: она психолог, а я вовсе не сумасшедший.

Она встала, попрощалась со мной до завтра и поцеловала меня в щеку.

А когда дверь за ней закрылась, мне почему-то вдруг сильно захотелось плакать.

Я слышу, как мои родители разговаривают с психологом за дверью, но не понимаю, о чем идет речь. Думаю, они нарочно говорят шепотом, чтобы я ничего не смог разобрать. Тем не менее, я знаю, что много раз подряд было произнесено слово «время». Время, время, время…

Потом они прощаются, и дверь в мою палату снова открывается.

Мама подходит ко мне и, посмотрев мне в глаза, крепко обнимает. Она ничего не спрашивает, просто крепко сжимает меня в своих объятиях.

Они не понимают до конца, что произошло. С самых первых минут они все воспринимали как несчастный случай, и я старался подыграть им. Я воспользовался частичной потерей памяти, которой страдал в первое время, чтобы притвориться, что многого не помню. Но беда в том, что я помню, прекрасно помню все, что происходило до этого несчастного случая.

Они не решаются спросить меня сами и для этого позвали психолога. Я маленький, но не глупый.

Проблема в том, что внутри меня живет ощущение, которое мне совсем не нравится: как будто я проглотил маленького ежика, он становится все больше и больше и бегает по всему телу, от головы до пяток. Ежик, от которого жутко болит в животе всякий раз, когда я говорю неправду, когда я что-то скрываю.

И больше так продолжаться не может, я больше так не могу.

Я столько думаю о том дне… и до сих пор не могу понять, почему именно в тот момент я перестал быть невидимкой. Может, из-за дождя? Может быть, но все же…

Вот уже несколько дней один папа и одна мама задают бесконечный вопрос: что же случилось на самом деле? Им известна версия, официальная версия, которую они рассказывают всем, озвучивают родственникам, друзьям, журналистам… версия, в которой они сами сомневаются, но заставляют себя в нее поверить: это был несчастный случай, но, к счастью, все обошлось.

Но эти отметины на спине? В них вообще нет никакого смысла, они никак не укладываются в общую схему несчастного случая. Их так много, и, что самое главное, им не один день.

Они пока не решаются ни о чем его спрашивать, не знают, как подойти к этой теме. Возможно, они не готовы услышать ответы. Поэтому они прислушались к советам и передали все в руки психолога, чтобы тот смог добраться до истины.

Снова та же больничная еда без вкуса и запаха.

После нее наступает момент затишья, когда все вокруг замирает. Время послеобеденного отдыха, столь необходимое, особенно для моей мамы, которая практически не спит по ночам. Она говорит, что кресло слишком неудобное, но я уверен, что причина в другом, потому что она не перестает разговаривать во сне, шевелиться и даже плакать, как это было прошлой ночью. Мне кажется, у нее, как и у меня, внутри поселились монстры и она тоже не знает, как от них избавиться.

Пока она спит, я читаю комиксы, которые мне на днях подарил мой друг, и, хотя почти все они у меня уже есть, я перечитываю их заново. Мне нравятся истории про супергероев, я всегда мечтал стать одним из них, обрести какую-нибудь суперпособность… и в итоге получил сразу несколько.

И вот так, в дреме и чтении, мы коротали свой день, пока не раздался стук, вернувший нас обоих в реальность: ее – из мира снов, а меня – из моих приключе ний в небе.

Дверь медленно открылась, и вошел он: человек, кото рый спас мне жизнь.

Луна

Луна вошла единственным способом, которым умеет передвигаться по жизни, – бегом.

Она затормозила только перед самой кроватью, едва избежав столкновения. Она чуть не опрокинула капельницу и не вырвала иголку, воткнутую в мое предплечье.

Мама подхватила ее на руки и посадила рядом со мной на кровать. Она сидела и смотрела на меня странно, как будто не узнавая, хотя в этой пижаме, с головой без волос и лицом… что ж, я ее понимаю.

Луна – моя младшая сестра, которой только что исполнилось шесть лет и которая знает меня лучше всех на свете, хотя сама не догадывается об этом. А еще она единственный человек, который всегда, всегда, всегда мог меня видеть.

Странно, что в последние несколько месяцев я превращался в невидимку абсолютно перед всеми, но никогда – перед ней. Я много раз практиковал свои суперспособности дома и становился невидимым, сидя на диване, стоя в кухне или спускаясь по лестнице… и все шло прекрасно, пока не появлялась она. В этот момент мои способности пропадали: ей всегда удавалось меня отыскать. Она смотрела прямо на меня, улыбалась и бежала мне навстречу.

И еще только ей одной известно все, что происходило с первого дня. Возможно, именно поэтому во время несчастного случая только она пришла мне на помощь, только она смогла спасти меня. Хотя, конечно, в свои шесть лет она об этом даже не догадывается.

– Тебе больно? – спросила она, широко распахивая глаза.

– Да, но все уже прошло, – ответил я, беря ее за маленькую ручку.

А потом, не раскрывая рта, откуда-то изнутри, я сказал ей: «Спасибо». К горлу подступил комок, мне жутко захотелось заплакать и рассказать все как есть, рассказать маме про наш секрет.

Луна пришла навестить меня впервые с тех пор, как я тут оказался, и для меня это очень важно. Мама пыталась объяснить мне, что маленьким детям лучше не приходить в больницу, что они могут подхватить какой-нибудь вирус и поэтому Луна не может навещать меня так часто, как мне бы хотелось.

Мы с Луной посидели какое-то время вместе: я показал ей, как поднимать и опускать кровать при помощи пульта управления, нарисовал карандашом сердце на ее ладони, посмотрел вместе с ней рисунки в комиксах. Но ее посещение очень быстро подошло к концу, и где-то через час папа заявил, что им пора идти. Именно тогда она вдруг сказала что-то, о чем я уже позабыл.

– Я потеряла свою овечку…

– Ту, с черными пятнами на ногах?

– Да, эту.

– Не переживай, я знаю, где она, – ответил я тихо.

– Да?! – воскликнула она.

– Да, как только я выйду отсюда, мы ее найдем. – Я посмотрел на маму, а она на меня. И я увидел, что она чуть не плачет.

– Ладно, уже поздно, нам пора уходить, – прервал нас папа.

Луна поцеловала меня, папа поцеловал меня, а мама осыпала поцелуями Луну. А потом вдруг папа поцеловал еще и маму, и это было так странно, потому что дома они никогда так не делают. Мне кажется, после того, как я оказался в больнице, они стали любить друг друга как никогда раньше.

Папа с сестрой ушли. Мама рассказала, что Луна сейчас ночует у дедушки с бабушкой.

Объяснения были излишними, поскольку я знаю, что жизнь моих родителей несколько осложнилась в последние дни по моей вине. Один из них всегда здесь, и это мама. А папа только и делает, что ходит туда-сюда: с работы в больницу, из больницы домой, из дома к дедушке и бабушке, оттуда снова в больницу, из больницы на работу…

Когда папа с Луной ушли, мама вышла в туалет.

Она вернулась очень быстро, поцеловала меня и снова уселась в кресло. Включила телевизор и начала смотреть одну из тех программ, где все друг на друга кричат, а я вернулся к чтению комиксов, герои которых постоянно сражаются.

Сказать по правде, дни тут проходят очень медленно и каждый день похож на предыдущий. Анализы, результаты и ожидание следующего дня со всеми его обследованиями.

Вечерами бывает спокойно, лишь изредка открывается дверь, и входит медсестра, чтобы спросить, не нужно ли чего, проверить капельницу или просто поздороваться, поскольку теперь я знаменитость.

Но сегодня все не так.

Я услышал, как звякнул мамин телефон, и подумал, что это очередное сообщение от родственника, друга или журналиста. Но, увидев ее лицо, я понял, что что-то произошло.

– Что случилось, мам? – спросил я.

– Ничего, совсем ничего, – ответила она, отвечая на сообщение и даже не взглянув на меня.

Я заметил, как тряслись ее пальцы, пока она набирала текст.

– Мам, что происходит?

Вместо того чтобы мне ответить, она положила телефон в карман, встала передо мной и попросила меня сесть на кровати. Она застегнула мою пижаму, поправила подушку и заправила, насколько это было возможно, простыни.

– Да что происходит? – продолжал настаивать я.

– Подожди минутку, подожди тут, я сейчас вернусь. – Она выбежала, вся на нервах.

А я продолжал сидеть, напуганный. Что могло случиться? От кого было это сообщение? Может, снова от полиции?

Я положил комикс на кровать и уставился на дверь.

И тут услышал шаги.

Дверь распахнулась.

Я застыл в молчании.

Кири

И вошла Кири.

Ее мама.

А следом за ними – моя мама.

Все трое подошли к моей кровати, медленно, как будто опасаясь причинить мне боль.

– Смотри, кто пришел тебя навестить… – сказала мама. Кири протянула мне руку, даже не глядя на меня, не

произнося ни слова. Ее мама начала разговор с обычных вопросов, которые задают больному или, как в моем случае, пережившему несчастный случай.

Кири продолжала стоять, рассматривая капельницу, потом кровать, потом пол… Мне кажется, она смотрела куда угодно, только не на меня.

Когда дежурные фразы иссякли и все погрузились в молчание, моя мама попыталась исправить эту странную ситуацию.

– Может, выйдем попить кофе? – спросила она. Мама Кири, видя, что дочь продолжает молчать, на

какую-то долю секунды заколебалась. Но они посмотрели друг на друга и на этом молчаливом языке, понятном только матерям и дочерям, договорились, что одной из них стоит принять приглашение.

– Да, конечно, пойдем что-нибудь выпьем. Это далеко?

– Нет, прямо здесь, на этаже, – ответила моя мама.

– Хорошо, тогда мы скоро вернемся, ладно?

– Ладно, – ответила Кири.

– Ладно, – ответил я.

И мы остались вдвоем, как делали это много раз, но только сегодня все было по-другому, потому что мы впервые не знали, что сказать.

Я не мог оторвать взгляда от ее браслетов, которые были неподвижны, как никогда.

Она смотрела в пол.

Мы молчали так какое-то время, долго, очень долго… пока она вдруг не задала этот странный вопрос.

– А я? – прошептала она так тихо, что я ее едва расслышал.

«А я?» Что это вообще за вопрос? Как на него надо ответить?

После этого «А я?» я стал замечать, что что-то происходит. Кулаки ее вдруг сжались с такой силой, будто она хотела переломать себе все пальцы, затем сжались зубы, и мне показалось, что она прокусит сейчас свой рот… а потом все ее тело затряслось.

Сначала кулаки, потом руки со всеми браслетами, затем грудь, а вслед за ней все тело.

Она подняла голову и впервые посмотрела на меня глазами, полными слез.

А я?

Наконец, девочка с сотней браслетов на руке задала вслух тот вопрос, который столько дней не давал ей покоя. Вопрос, состоящий всего из двух слов, которых было достаточно, чтобы перевернуть весь мир, по крайней мере его мир.

А я?

Вопрос, который рождается в той области любви, что иногда граничит с ненавистью. Вопрос, который взрывается и оглушает тебя, когда одна из тех бабочек, что танцуют внутри, вдруг перестает это делать.

А я?

Спрашивает себя девочка, слишком долго стоящая по ту сторону зеркала, откуда можно смотреть и оставаться незамеченной, где даже не нужно прикасаться, чтобы понять, что уже и так все болит внутри, где можно ненавидеть кого-то настолько, чтобы в любую минуту не совладать со своим желанием зацеловать его до смерти.

А я?

Вопрос, который всегда неизбежно подразумевает «мы».

– Придурок! Чертов придурок! – закричала она, сжимая кулаки еще крепче.

Она схватила меня за плечи и начала трясти, впившись в меня взглядом так сильно, что мне пришлось закрыть глаза.

– Зачем? Ты с ума сошел? В этом дело? Ты чокнулся? – кричала она все громче и громче. – Ты ненормальный?

Я продолжал сидеть неподвижно, не зная, что сделать, что сказать, что подумать.

– Придурок! Чертов придурок! – продолжала кричать она, не отпуская меня, сжимая руки с такой силой, что через пижаму я чувствовал, как в кожу впиваются ее ногти.

– Идиот, идиот чертов, придурок ненормальный!

И вдруг, как будто в одно мгновение силы покинули ее, она резко отпустила меня.

Ударила кулаком по кровати, вытерла ладонями слезы и выбежала из палаты, хлопнув дверью.

Я услышал крики с той стороны. Не знаю, что там происходило, но в этот момент мне снова захотелось стать невидимкой. Я решил попробовать сделать то, что делал всегда, чтобы исчезнуть: я сосредоточился, закрыл глаза, так сильно, как мог, сжал все тело… И ничего – после несчастного случая у меня больше ничего не получается. Может, из-за этих чертовых лекарств… не знаю, просто не могу.

В это время вошла мама.

– Что случилось? – спросила она, явно нервничая.

– Я не знаю, не знаю, – соврал я.

– Ладно, говори! Что произошло? Почему она так расстроена?

– Честно, мам, я не знаю, – сказал я снова.

– Слушай, хватит с меня твоих глупостей, – продолжала настаивать она.

– Отстань от меня! – закричал я на нее.

Она посмотрела на меня со злостью и снова вышла из палаты.

Я почувствовал себя отвратительно.

Я никогда ни на кого не повышал голос, тем более на маму. Тем более на человека, который часами напролет сидит в этом несчастном кресле, держит меня по ночам за ногу, меняет мне белье каждый раз, когда из-за лекарств я не успеваю дойти до туалета… на нее, я накричал на нее.

Больше я так не могу, хочу просто разрыдаться и рассказать все, сказать, что я обычный трус… И снова раздался этот гудок в голове, сильный, очень сильный, но на этот раз он застал меня одного в палате. Я постарался сдержаться, но не смог и начал кричать, кричать громко и плакать от боли… такой невыносимой, что казалось, мое тело сейчас разорвется.

И снова вбежала мама. Увидев меня, выскочила в коридор, чтобы позвать медсестру.

И опять села рядом со мной.

И обняла меня.

А я продолжал кричать.

Услышал, как в палату зашли какие-то люди.

Почувствовал таблетки у себя во рту.

И укол в руку.

И объятие моей мамы.

И как слон, и еще один, и еще, и еще… миллион слонов начали вытаптывать мою грудь своими ногами.

А потом они ушли так же, как пришли.

И комната начала постепенно исчезать.

И шум.

И боль.

Все.

Мальчик со шрамом на брови

Пока бывший мальчик-невидимка спит благодаря лекарствам, другой не может перестать думать о том, как прошел визит Кири. Сказала ли она ему что-нибудь?

Он неустанно задает себе вопросы, которые приводят его в никуда. Вопросы, которые не помогают ему уйти от своей правды, своего чувства вины.

Вспоминает обо всех тех моментах, которые они с мальчиком-невидимкой провели вместе. Трогает шрам на брови и вспоминает одну гонку.

Зима беспощадно обошлась с двумя старинными, еще дедушкиными велосипедами, смиренно ждущими в кладовке, что когда-нибудь придет лето и вдохнет в них новую жизнь – сняв ржавчину и пыль, накопленную за много лет, подкачав шины и отрегулировав сиденья…

– Ты когда-нибудь катался на чем-то подобном? – спросил он.

– Нет, никогда. Они огромные!

– Ага, гигантские и, похоже, прочные, а?

– Точно, два железных коня.

– Наперегонки?

– Я на этом?

– Конечно, давай.

И оба друга отправились на ближайшую деревенскую равнину. Они заняли позиции и на счет «три» пустились в гонку, которая начиналась от стены дома и заканчивалась забором.

– Раз, два, три!

Оба крутили педали старинных велосипедов что было мочи. Победителя не оказалось, поскольку они практически одновременно подходили к финишной черте. Единственная проблема заключалась в том, что никому не пришло в голову проверить тормоза: на одном велосипеде они еще были исправны, а на другом – нет.

Вот почему, когда Заро нажал на тормоз, он почувствовал под рукой вялый, практически мертвый рычаг.

А забор все приближался. Разволновавшись, он резко соскочил с седла, и перепад скорости привел к тому, что оба – и велосипед, и мальчик – тут же оказались на земле.

Результат: синяки и царапины на руках, локтях и коленях, а также сильный удар с правой стороны лица, прямо в бровь.

Больница, пятна зеленки, воспоминание в виде шрама и история, над которой они смеялись и шутили много лет.

И вот теперь упал не он, а его друг, и его раны тяжелее, потому что они скрыты от глаз и находятся где-то внутри, и никто не знает, затянутся ли они со временем.

Дело даже не в разнице между тогда и сейчас. Потому что тогда, когда он упал с велосипеда, его друг подбежал, чтобы помочь: поднял его, практически на своих плечах дотащил до дома, предупредил его родителей. Тогда один сделал именно то, чего второй не сделал для него сейчас.

Сейчас он остался в стороне, позволив своему другу лежать на земле день за днем.

Наступает ночь для одного мальчика, который продолжает спать в больнице, где наконец воцарилась тишина.

Наступает ночь и для одного папы, который выбежал стремглав из офиса, как только ему сообщили, что его сын пережил очередной приступ панической атаки. Папы, который обнаружил, что за последнюю неделю он видел своего сына чаще, чем за всю свою жизнь: ведь он работает. Папы, который понимает, что для того чтобы растить ребенка, просто необходимо быть рядом с ним.

Это тот папа, который на одну эту ночь пришел подменить жену и устраивается в кресле рядом с больничной кроватью, с болью вспоминая разговор, состоявшийся между ним и сыном в этой самой палате всего пару дней назад:

– Пап, ты сегодня тоже не работаешь?

– Нет, сегодня не работаю, мне дали выходной, чтобы побыть с тобой, позаботиться о тебе.

– А тебе не могут давать такие выходные, когда со мной все в порядке, когда я не болею, чтобы мы могли проводить больше времени вместе?

И в этот момент сердце его защемило от боли. В ту ночь он пытался вспомнить, сколько раз оставался дома среди недели: когда подхватил сильный грипп, когда сильно ушиб руку, когда умер дедушка; еще ему давали выходной, чтобы он смог сходить на похороны тещи… Но никогда он не оставался дома, чтобы отпраздновать выпадение первого зуба, научить сына ездить на велосипеде, вместе отметить день рождения или сходить на пляж. Да что там говорить, для единственных, действительно важных вещей в твоей жизни на работе никогда не дают выходных.

Ночь прокрадывается в тысячи других комнат по всему городу…

Она заглядывает в комнату девочки, которой все равно, сколько поцелуев отделяют ее от ненависти. Она понимает, что совсем не была готова к этой встрече, и только начинает узнавать, что не бывает любви без страха.

Девочка должна учиться с особой осторожностью собирать осколки своего разочарования, поскольку теперь она знает, что о них можно очень сильно порезаться.

В комнату мальчика, который не перестает размышлять о том, как прошла встреча между Кири и его лучшим другом, что они сказали друг другу, что почувствовали, встретившись вновь. Потому что в глубине души ему тоже нравится эта девочка, хотя он не решается в этом признаться.

И в комнату мальчика с девятью с половиной пальцами, который продолжает думать, что ничего не случится, и, тем не менее, по-прежнему вздрагивает всем телом всякий раз, когда раздается телефонный звонок.

Просыпаюсь и опять слышу этот жуткий гудок, от которого голова разрывается на части.

Смотрю на часы: 05:14.

Сегодня на кресле, свернувшись калачиком, спит мой отец. Я смотрю на него какое-то время, и мне вдруг жутко хочется расплакаться, рассказать ему обо всем и избавиться раз и навсегда от этого ежика внутри.

И тут в моем сознании возникает Кири. С ней мы знакомы с детства. Мы родились в один год, в один и тот же месяц, только она двадцатого, а я девятнадцатого числа. Мы всегда отмечаем наши дни рождения вместе и вместе задуваем свечи на праздничном торте.

Кири, как и я, высокая, худая, и волосы у нее такие длинные, что она часто собирает их в хвост или перевязывает лентой. Одевается она не как все и носит больше ста браслетов на запястье.

Кири была одной из последних, кто перестал меня видеть. Сначала я пропадал перед ней ради забавы, как бы в шутку, не придавая этому особого значения. Но все чаще и чаще мне было просто жизненно необходимо превращаться в невидимку. Вот так настал момент, когда я практически исчез перед ней.

Почему я это сделал? Потому что она мне нравится, очень сильно. Еще совсем недавно я даже не смотрел на нее так, как смотрю сейчас, не чувствовал, как толпа муравьев пробегает у меня по рукам и ногам всякий раз, когда она говорит со мной, улыбается мне…

И конечно, после всего, что со мной происходило, я предпочел стать невидимкой, чтобы она не видела, во что я превратился.

После несчастного случая я ничего не слышал о ней. Ко мне приходило много людей, одни были мне вообще не важны, а других я даже не знаю, а вот она не заходила ни разу. Я думал, что она уже никогда не придет, и вот сегодня… сегодня она была здесь.

Сегодня она наконец смогла увидеть меня, хотя я этого так не хотел.

И мальчик, которого никак не покидают мысли о случившемся, знает, что ему придется рассказать обо всем кому-то, иначе этот гудок просто разорвет его голову изнутри.

Может, ему стоит рассказать ей, психологу, чтобы сразу положить этому конец. Потому что ему всего лишь хочется, чтобы у него зажила рука, снова отросли волосы, зажили все раны, сбежал неугомонный ежик, умолк гудок в голове, чтобы не приходили больше слоны, а Кири начала с ним разговаривать, чтобы все было как раньше. Ну, не так, как раньше, а как раньше до этого.

И так, за размышлениями, в больницу возвращается день.

Сегодня психолог придет рано, с самого утра, сразу после завтрака, и тогда он расскажет ей обо всем, абсолютно обо всем… Хотя, может, сначала толку от этого будет немного.

День

День выдался странный, и в конце концов все пошло у меня не так. Ни ежик не ушел, ни слоны, ни гудок из головы. Я решил рассказать ей сегодня обо всем, всю ночь придумывал, как это сделать: с чего начать, что сказать в первую очередь, чем объяснить свои суперспособности… Но все вышло иначе.

– Ты как? – спросила она меня прямо с порога.

– Хорошо, но… – ия замолчал.

– Что случилось? – снова спросила она, подходя ближе.

– Дело в том… – и тут я разрыдался.

Она взяла меня за руку, а потом крепко обняла и не отпускала несколько минут. Я ощущал ее дыхание на своей безволосой голове, чувствовал, что она обнимает меня по-настоящему. Понемногу она стала отпускать меня…

– Хочешь мне что-нибудь рассказать? – спросила она, все еще держа меня за руку.

– Все… – ответил я.

– Для этого я здесь.

И я начал говорить.

– Все началось с монстров, вернее, с одного монстра, самого первого… – сказал я.

– Монстров? – переспросила она, удивленно распахнув глаза.

– Да, именно с монстров, большого, огромного, несметного количества. Многие из них до сих пор здесь, приходят ко мне по ночам и садятся на грудь, и хотя сейчас я их уже не могу видеть, но все равно ощущаю их присутствие. На самом деле совсем не обязательно их видеть, чтобы они причиняли тебе вред. Мне кажется, что они делали мне намного больнее, когда находились где-то далеко, а не прямо перед глазами.

– Но… ты ведь знаешь, что монстров не существует, так? – сказала она, пристально глядя на меня.

– Конечно, существуют, – ответил я. – Вы, взрослые, нам всегда говорите, что их нет, чтобы мы не боялись, хотя сами знаете, что они повсюду. Просто беда в том, что они прячутся не под кроватью, не в шкафах и не за занавесками.

– Вот как? А где же они тогда?

– Ну, во многих местах: на деревьях, за дверями, просто ходят по улицам или забираются между машинами и ждут, когда дети пойдут с уроков, сидят в кафе напротив школы… – Я начал перечислять ей все возможные места, где видел монстров. На самом деле я их видел повсюду, и самое худшее, что они тоже видели меня, хотя потом им даже не хотелось на меня смотреть.

– И здесь тоже есть монстры? – продолжала спрашивать она.

– Да, некоторые приходили меня навестить, вернее, многие из них приходили, потому что любой из нас может сегодня быть нормальным, а завтра превратиться в монстра, включая тебя самого, – ответил я. – Некоторые наведываются днем, входят прямо через эту дверь, а другие приходят ночью и усаживаются на меня сверху. Они хуже всех, потому что я их даже увидеть не могу… Иногда они хватают меня своими невидимыми руками, и у меня начинает дрожать все тело…

Она сделала вдох и что-то записала в своем блокноте.

– Продолжай-продолжай, – сказала она мне.

– Все началось однажды. С того дня, с самого первого дня, когда я увидел монстра, началось все остальное. Я стал одержим идеей о суперспособности, которая могла бы сделать меня сильнее, быстрее, выше, больше или, наоборот, меньше – подошло бы все, что угодно.

– Суперспособность? – спросила она, снимая очки и протирая глаза.

– Да, суперспособность, которая на самом деле есть у каждого, – ответил я. – В мире полно людей, у которых особенно развита та или иная способность: например, одни обладают хорошим зрением, вторые – тонким слухом, третьи – обонянием как у собак… Но это все мелочи по сравнению с теми способностями, которые обрел я.

– В каком смысле?

– Ну, я смог развить в себе много суперспособностей, и началось все с осиного гнезда. В тот день все изменилось.

В палате воцарилась тишина. Она положила блокнот на столик, опять сняла очки и посмотрела на меня.

– А что произошло в тот день? – спросила она.

– Я превратился в осу.

Пока бывший мальчик-невидимка рассказывает все, что скрывал в своей душе до сих пор, в одной из квартир на окраине города другой мальчик, с девятью с половиной пальцами, по-прежнему лежит в своей постели, сильно нервничая.

Он не имеет ни малейшего представления о том, что происходит в больнице, не знает, рассказывает ли тот, другой, всю правду или, решив воспользоваться ситуацией, придумывает какую-нибудь ложь.

«Правду?» – спрашивает он сам себя. В чем была правда? В том, что случилось? В том, что могло бы стать реальностью, когда в тот роковой день он подошел к нему? В том, что крутилось постоянно в его голове? Что он продолжал испытывать в душе? Насколько проще была бы жизнь, если бы в мире существовала всего одна правда.

Как восстановить замок из песка, который ты сам же разрушил? Как подарить цветы, не сорвав их? Как насладиться прогулкой в лесу, если до тебя там прогулялся пожар? Как вернуть камень, который ты бросил в море? Пока его жизнь продолжает идти своим чередом, никто ему ничего не говорит, никто ни о чем не спрашивает. Но он нутром чует, что в один прекрасный день раздастся телефонный звонок. И тогда ему придется ответить.

– Я думал, что если Человек-паук стал обладать суперспособностями после того, как его укусил паук, то, может, и во мне проснется некая сила, если меня укусит какое-нибудь насекомое, например оса.

– И что случилось потом?

– Я научился превращаться в одну из них, и, более того, мне удалось отогнать от себя всех монстров. Я добился того, что они стали меня опасаться. С того самого дня я стал обладать суперспособностями.

– Какими же, например?

– Например, я мог дышать под водой, сколько нужно. Я бы даже смог жить под водой, если бы мне захотелось.

– Ух ты… – И она снова записала что-то в свой блокнот.

Мы оба вдруг замолчали.

– Продолжай-продолжай, – сказала она.

– В общем, у меня есть и другие способности. Я могу услышать любой разговор, даже если нахожусь очень далеко, могу видеть в темноте, могу передвигаться быстрее всех на свете. Правда, несмотря на все это, монстры от меня не отставали, они уходили на какое-то время, а потом возвращались снова. Вот поэтому я и решил искать новую суперспособность, такую мощную, что мне уже никто и ничего не смог бы сделать. И в конечном итоге я ее нашел.

– И в чем же заключается эта мощная суперспособность?

– Я могу превращаться в невидимку.

– В… невидимку?

– Ну, да. Вы разве не читали в новостях? Все только об этом и говорят.

– Нет, не читала, но ты продолжай. Расскажи мне, как ты смог стать невидимкой?

– Да, в общем, случайно. В тот день, когда монстры окружили меня со всех сторон, я загадал желание, сильно сконцентрировался, весь съежился… и когда открыл глаза, понял, что монстры перестали видеть меня. Они смотрели во все стороны, но только не туда, где я стоял. Они были прямо передо мной, и ни один из них меня не видел… А потом они ушли, даже не догадываясь, что я продолжал стоять на том же месте. С того дня я решил отрабатывать технику, чтобы эта суперспособность проявлялась, когда мне необходимо.

В этот момент психолог вдруг закрыла свой блокнот и убрала его в сумку.

– А сейчас можешь? – спросила она.

– Что именно?

– Можешь прямо сейчас стать невидимым?

– Прямо сейчас не могу. После несчастного случая, мне кажется, я утратил эту способность.

– Что ж… – сказала она, поднимаясь. – Думаю, что на сегодня мы закончили.

– Уже?

– Да, уже.

– Но… еще столько всего осталось, я же еще не рассказал, как летал с драконом.

– С драконом? Слушай… – сказала она, складывая в сумку вещи, – я предпочитаю, чтобы мы продолжили этот разговор завтра, потому что сейчас даже не знаю, что и думать.

– Но ведь это правда, все, что я рассказал, – это не выдумки! Честное слово! – вскрикнул я.

– Видишь ли, – сказала она, беря меня за руку, – я знаю, что ты не сумасшедший, по крайней мере я в это верю. Все, что ты мне рассказал, могло стать результатом удара или травмы, полученной во время несчастного случая. А может, это все из-за комиксов, которые, как говорят твои родители, ты постоянно читаешь. Это может быть даже из-за того… Не знаю, не знаю, зачем и почему ты мне все это рассказал, но сегодня остановимся на этом. Завтра я приду снова, и мы продолжим, договорились?

Она поцеловала меня, резко подхватила сумку и, попрощавшись, вышла за дверь.

Я не понимаю, что произошло: почему она вот так ушла? Я не смог превратиться в невидимку прямо сейчас перед ней, потому что с самого первого дня, как я попал сюда, я утратил эту способность. Но ведь это вовсе не означает, что все пережитое мной было неправдой.

Я могу согласиться, что в это непросто поверить. Я и сам не поверил, когда это случилось в первый раз.

Поначалу эффект длился несколько минут, в течение которых я мог раствориться, а затем стать видимым снова. Но понемногу мне удалось увеличить время. В один день я смог оставаться невидимым полчаса, в другой – уже сорок минут, а потом и вовсе час… Иногда мне удавалось сделать так, что меня никто не видел часами!

Конечно, врать не буду, у меня ни разу не получилось исчезнуть на весь день – всегда рано или поздно наступал момент, когда я появлялся вновь и кто-то мог меня увидеть.

Проблема заключалась в том, что я так и не научился контролировать эту способность: иногда, чем сильнее мне хотелось раствориться, тем больше людей меня видели, когда же я хотел быть видимым, меня никто не замечал.

Первые несколько дней я чувствовал себя супергероем и думал, что был единственным на свете, кто смог стать невидимкой. Но всего за несколько дней до несчастного случая я встретился в парке с человеком, которому тоже много лет назад удалось стать невидимым.

– Ты вовсе не один, кто хоть раз в жизни чувствовал себя невидимкой. Есть масса людей, с которыми происходит то же самое, просто все хранят секрет и никогда об этом не говорят, – сказала она мне.

– Почему? – спросил я.

– А ты кому рассказал?

– Никому…

– Вот смотри, – сказала она мне, поворачиваясь спиной и оголяя шею. – Знаешь, что это такое?

– Похоже на голову дракона?

– Да, это дракон, но особенный дракон.

– Почему?

– Потому что появился он здесь именно тогда, когда я захотела исчезнуть…

В своей небольшой квартире пытается и не может заснуть психолог. Превратился в осу, дышал под водой, видел монстров, становился невидимкой, летал на драконе… Она не перестает спрашивать себя, зачем простому мальчишке нужно выдумывать столько разных и несуразных вещей. Она уверена, что он не сумасшедший, и от этого еще меньше понимает, что происходит. Устав ворочаться в кровати и передумав тысячи разных мыслей она наконец засыпает.

Только на следующий день, когда она снова вернется в больницу, мальчик поведает ей ту же самую правдивую историю, но уже совершенно с иной стороны.

И тогда сердце ее сожмется так сильно, что ей вдруг покажется, будто она больше никогда не услышит его биения. Она тоже начнет верить в монстров и драконов и узнает, откуда возникает чувство, как будто ты захлебываешься под водой, как будто твою грудь топчет несметное стадо слонов, а главное – как будто в твоей голове постоянно гремит этот тревожный гудок.

Именно тогда она поймет: чтобы стать монстром, вовсе не нужно делать что-то особенное. Иногда достаточно просто ничего не сделать.

Исповедь

Первый монстр

Все началось в пятницу.

В самую обычную пятницу, которая не отличалась от остальных пятниц, за исключением того, что на конец этого дня была назначена контрольная по математике. Да, на конец пятницы.

Я несколько недель готовился к этой контрольной, потому что результаты ее должны были повлиять на среднегодовую оценку. А еще потому, что мне нравится математика, нравится играть с числами, выполнять в уме математические действия. Это часть моих недостатков.

Помню, что в тот день, как и в большинство дней, когда есть контрольные, я проснулся очень рано, даже раньше своих родителей.

И еще помню, что моя сестра прибежала ко мне в кровать и свернулась рядом калачиком, как делает это частенько. И хотя она этого не знает, это очень важная деталь во всей истории, настолько важная, что в конечном итоге это спасло мне жизнь.

Наверное, как и во все остальные дни, моя мама торопила меня, крича с кухни, чтобы я оделся и спустился к завтраку.

У нас дома завтрак проходит довольно хаотично. Папа пьет кофе и убегает на работу. Мама вообще ничего не ест и не пьет, а только ждет, пока позавтракает сестра, чтобы одеть ее и увести в сад, потому что ей самой надо быстрее попасть на работу. И в промежутке с 7:45 до 8:10, когда я выхожу в школу, я остаюсь дома совсем один.

От дома до школы идти минут пятнадцать, но столько я тратил на дорогу раньше, до того, как у меня появились суперспособности: потом уже я мог преодолевать это расстояние всего минут за пять. За каких-то пять минут! А однажды даже еще быстрее.

То время, что я один дома, я всегда стараюсь потратить на что-нибудь полезное, например сделать себе бутерброд. Мой папа говорит, что мир создан не для праздных людей, поэтому, если я хочу чем-то подкрепиться в обед, я должен сам себе это приготовить. И это, кстати говоря, тоже важная деталь, поскольку в один прекрасный день все чуть не закончилось плохо, очень плохо. Я почти убил одного из монстров.

В ту пятницу, как и во все остальные дни, я вышел из дома в 8:10, зная, что примерно десять минут у меня уйдет, чтобы пересечь парк, отделяющий нас от дома Заро. Мы всегда встречались по утрам возле супермаркета на углу улицы, а потом вдвоем шли через пустырь, где нас уже поджидала Кири. Так было практически каждый день. Оттуда все трое мы шли в школу, но это, конечно, было до того, как я стал невидимкой. В ту пятницу я, как всегда, взял рюкзак, закрыл дверь и спустился вниз по лестнице.

В ту же самую пятницу, когда один мальчик, который еще не знает о том, что он может становиться невидимым, выходит из дома, другой мальчик так же преодолевает расстояние в несколько кварталов от своего дома до школы.

У него тоже сегодня экзамен по математике, к которому он не готовился ни секунды. Честно говоря, ему вообще все равно, сдаст он экзамен или провалит, поскольку он уже второй год в этом классе и его в любом случае переведут, что бы он ни сделал. «Преимущества системы», – думает он.

Он выходит из дома с рюкзаком, который с тем же успехом мог бы набить камнями, а не учебниками, поскольку и тому и другому он находит только одно применение. Камни даже пригодились бы больше. И в голове его крутятся совсем иные мысли, например о Бетти, красотке с пирсингом в носу и пупке.

Он вдруг вспоминает, что ушел из дома, не позавтракав, но это его особо не тревожит, потому что он знает, что уже на ближайшей перемене завтрак ему будет обеспечен.

Я торопливо пересек парк, думая о вопросах контрольной, и даже не заметил, как подошел к магазину на углу, где меня ждал Заро. Он мой лучший друг, мы знакомы с детства и провели не одно лето вместе в доме моих дедушки и бабушки, в их деревеньке. Мы поздоровались, стукнувшись обоими кулаками: ритуал, который зародился много лет назад, когда одна велосипедная гонка закончилась, скажем прямо, не очень хорошо…

Мне кажется, в ту пятницу мы болтали о куче вещей: об экзамене, о Кири, о планах на выходные, о том, что я успел хорошо подготовиться к экзамену, а он был просто готов. Это означало, что он мог сдать его, набрав впритык нужное количество баллов, но все-таки сдать. Заро никогда не получал за контрольные больше шести баллов, но и ниже пяти ему не ставили. Тютелька в тютельку, чтобы не провалиться и в то же время особо не выделяться.

И еще говорили, какой бредовой была идея устроить контрольную работу на последних уроках, да еще и в пятницу. Любой человек знает, что нет ничего хуже, чем писать контрольную на последнем уроке. Куда лучше провести ее утром, когда у тебя в голове еще свежи знания, а главное, не надо нервничать целый день: написал – и забыл.

Так мы шли вниз по улице до пустыря, где на противоположном углу увидели Кири. В тот день ее можно было увидеть за километр. Она вообще так не похожа на меня: ее всегда видно, слишком видно, а в ту пятницу и подавно…

Кири была одета во все желтое. Желтый свитер, желтые брюки, даже кроссовки желтые. И лимон из браслетов на руке.

Мы посмеялись над ней немного, но ей было все равно. И эта черта в Кири мне нравится больше всего: она живет на своей волне, и ей вообще до лампочки, что там думают про нее другие.

Минуты через две мы добрались до школы.

Помню, что в ту пятницу, как и в другие дни, когда проводят контрольные, многие выходили на перемену с учебниками и тетрадками, стараясь в последний момент повторить пройденное. Я же никогда ничего не повторяю перед экзаменом.

Кири и Заро даже на обед пошли, прихватив учебники.

Звонок прозвенел, перемена закончилась, и все побежали в класс. Последние два урока объединили для проведения контрольной, которая на этот раз должна была быть длиннее остальных.

Мы столпились в коридоре перед входом в большую аудиторию, ожидая преподавателя. Он все не шел. С контрольными всегда так: есть надежда, что что-то случилось в самый последний момент, что преподаватель заболел или потерял задание по дороге… Но ничего такого не произошло. Он пришел, почти прибежал, весь взмокший, с кучей бумажек в руках.

– Заходим-заходим! – прокричал он, нервно разгуливая по аудитории.

И пришел он не один, а в сопровождении другой преподавательницы, которая встала в дверях класса и начала зачитывать список фамилий. И вот так, по порядку, мы начали проходить внутрь и занимать свои места.

Занятно, что всего одна деталь может все изменить. Если бы в тот день мы заходили в аудиторию в другом порядке, если бы кто-то не пришел на контрольную, если бы она ошиблась и пропустила одну фамилию… если бы произошло хоть что-нибудь, я вряд ли оказался бы в больнице. Всего-то и делов: какая-то мелочь способна перевернуть целую жизнь.

Мы вошли, и я увидел, что Заро оказался вообще на другом конце аудитории, в то время как Кири сидела достаточно близко: между нами был всего один ученик. Я повернулся в ее сторону, как будто здороваясь с ней. Мы оба засмеялись, и я увидел, как тысячи веснушек заплясали у нее на лице.

– Тишина! – услышал я вдруг, но почему-то никто не замолчал. – Тишина!! – раздалось с новой силой. Но настоящая тишина воцарилась только с четвертой попытки.

– Пока мы раздаем листки с заданием, все сидят на своих местах и не крутятся по сторонам, – сказал преподаватель, – и ничего не трогают, пока я не разрешу.

Как только преподаватель и его помощница закончили обходить аудиторию, мы все, как по команде, перевернули листы, чтобы увидеть вопросы.

– Когда закончите, можете сдавать свои работы и идти домой, все-таки пятница сегодня, – сказал он улыбаясь.

– Если честно, я могу сдать хоть сейчас! – раздался голос откуда-то сзади, и все начали смеяться.

– Оставьте свои глупости на потом, время пошло.

У нас было полтора часа, чтобы написать ответы.

Но я закончил намного раньше.

И он это заметил.

Эта деталь тоже могла бы все изменить.

Экзамен был простой, я бы даже сказал, пустяковый. Мой дядя, который тоже преподает в школе, говорит, что уровень сложности постоянно приходится понижать, чтобы всех уравнять в возможностях, чтобы даже самый глупый или самый ленивый не чувствовал себя изгоем в классе. «Наверное, в один прекрасный день, когда выяснится, что кто-то, хотя бы один, не умеет писать, мне нужно будет оставить весь класс на дополнительные занятия по чистописанию», – сказал он как-то.

Я посмотрел на время: еще часа не прошло, а я уже все закончил. Огляделся по сторонам и увидел, что каждый погружен в какой-то свой мир. Одни медленно водили ручкой по бумаге, не зная, что написать, другие делали вид, что в тысячный раз внимательно перечитывают вопрос, третьи периодически смотрели в потолок в надежде отыскать там подсказку или хотя бы вдохновение… и я, только я один все написал.

Но мне было стыдно так быстро сдавать работу, поэтому я притворился, будто еще раз все проверяю.

В школе крайне важно не быть слишком умным: так ты не привлекаешь к себе внимание, теряешься в толпе, не выделяешься среди прочих. Честно говоря, я думаю, что лентяев ценят больше, чем тех, кто старается и прикладывает усилия. По крайней мере, мой папа так говорит.

В общем, в тот самый момент, когда я якобы перечитывал свои ответы, я услышал его.

– Пссст, пссст…

– Пссст, пссст…

Это было похоже на шепот.

Я замер, пытаясь понять, взаправду это или мне показалось.

– Пссст, пссст… – и вот опять.

Нет, это точно было не мое воображение. Более того, шепот звучал с каждым разом все громче. Кто-то позади меня пытался привлечь мое внимание. Но я не оборачивался. Не оборачивался, потому что знал, кто это был.

– Песет… Эй, дурила… С тобой говорят, – сказал он тихим голосом.

Я испугался.

Не было смысла поворачиваться, чтобы подтвердить свои самые страшные догадки: там, прямо за мной, сидел он.

– Передай-ка мне свою работу, – снова сказал он тихо.

– Да я… я еще не закончил… – соврал я.

– Мне наплевать… – прошипел он опять, – гони сюда и забирай мое задание.

В этот момент я почувствовал, как что-то упирается мне в спину: возможно, его тетрадь. По всему телу пробежал холодок.

Я попытался взглядом отыскать преподавателя, но тот стоял в дальнем конце аудитории, что-то говоря другому ученику.

– Давай сюда сейчас же, дебил! – сказал он более напористо.

Из-за моего ответа многое могло бы пойти по-другому. Я бы не разбудил монстра, первого в огромном списке из других десяти, сотен, тысяч монстров…

В тот миг всего одно слово раз и навсегда изменило всю мою жизнь.

Нет

– Чего? – крикнул он в ярости.

Я молчал, слегка наклонившись вперед, опасаясь, что за этим может последовать удар сзади.

– Что тут происходит? – спросил преподаватель, подходя к нашим столам.

– Ничего особенного, – ответил он.

– Ничего, – ответил я.

– Ты закончил? – спросил преподаватель.

– Да, я уже все сделал, – ответил я, отдавая тетрадь и желая как можно быстрее выбраться оттуда.

– Прекрасно; те, кто все написал, могу сдавать работы и отправляться домой.

В классе тут же раздался звук отодвигаемых стульев.

В тот день я не стал дожидаться Кири и Заро, взял свой рюкзак, вышел на улицу и пошел к дому так быстро, как только мог.

Я шел, постоянно оглядываясь. Никого поблизости не было, но меня продолжало трясти. Я знал, что это «НЕТ» принесет мне еще немало проблем.

В то самое время, когда один мальчик поспешно выходит из здания школы и направляется домой, второй остается сидеть перед несделанной экзаменационной работой, взбешенный и ошеломленный.

«Нет. Он мне сказал «нет», – думает он, забыв про все остальное: экзамен, своих друзей, преподавателя… как будто этим простым словом ему нанесли удар прямо по голове.

По голове и по всему телу – оба они привыкли получать все, что только пожелают, и, возможно, именно поэтому не могут примириться с произошедшим. Уже очень-очень давно он не слышал этого слова ни дома, ни в школе, ни на улице, потому что любое «НЕТ» превращало человека, его произносящего, в его злейшего врага.

Он высокий, сильный и красивый, преисполненный уверенности в том, что в мире, где он живет, у него есть все, что ему нужно. К тому же он на два года старше своих одноклассников. Единственный его недостаток заключается в том, что на одном из мизинцев у него не хватает фаланги. Но и это он сумел превратить в свое достоинство, придумав историю о том, что потерял ее во время драки – той самой драки, после которой у него появился шрам на груди, прямо над сердцем. По крайней мере, он всегда так говорит. Никто не знает, правда ли это, и вряд ли кто-то осмелится поставить это под сомнение.

«НЕТ».

«Он сказал мне «НЕТ», – думал он.

«Да кем себя возомнил этот дебил»?

«Он мне сказал «нет», да еще при всех, и все это слышали, выставил меня посмешищем».

«И хуже всего, что меня опять не аттестуют. А предки уже предупреждали, что еще одна плохая оценка, и они перестанут давать мне деньги на мобильник и на мотоцикл, и – вот дерьмо – вообще на все».

«Из-за этого идиота я не смог сдать экзамен, но он за это заплатит, клянусь, заплатит сполна».

«Он мне сказал нет».

На самом деле больше всего на свете его волнует не плохая оценка – он знает, что родители дадут ему денег и на мобильный, и на мотоцикл, и на карманные расходы, и на все, что нужно. Он не может смириться с тем, что кто-то сказал ему «нет». Нет, которое преследует его на каждом шагу, в каждой его мысли. Нет, нет, нет, нет, нет…

Эти буквы как автоматная очередь звучат в его сознании, абсолютно не умеющем справляться с разочарованием и отказом.

Ему бы хотелось отомстить, сразу, сейчас же, потому что он ненавидит ждать. Он несколько раз со всей силы ударяет ногой по двери, чтобы дать выход своей ярости. Сплевывает, сжимает кулаки, стискивает зубы с такой силой, что кажется, они вот-вот треснут и сломаются.

Он не может ждать, он не хочет ждать, потому что никто его этому не учил. Поэтому он должен что-то сделать, иначе он просто сойдет с ума. И в этот момент ему приходит в голову идея.

«Прекрасно», – думает он, набирая номер одного из своих друзей.

В ту пятницу я пришел домой на взводе.

Мне даже не с первого раза удалось вставить ключ в замочную скважину, и не со второго, и не с третьего… мои пальцы дрожали. Я вошел в дом и как можно скорее закрыл за собой дверь, как будто по ту сторону стоял призрак.

Родители еще не вернулись, и я ходил по гостиной взад и вперед, не зная, что делать. Я старался убедить себя, что ничего не произошло, что в понедельник, когда я вернусь в школу, все уже будет забыто.

Открыл холодильник, взял что-то перекусить и поднялся в свою комнату, чтобы найти убежище в комиксах. Всегда, когда случаются проблемы, я ищу спасения именно там.

Какое-то время я читал, перелистывая страницу за страницей и не переставая думать о том, что сделали бы Человек-паук, Супермен или Бэтмен на моем месте.

В итоге я понял, что просто просматривал картинки, но так и не смог на них сосредоточиться. Отложив комиксы в сторону, я растянулся на кровати, уставившись в потолок.

Начал рассматривать постеры, развешенные на стенах комнаты, пока не наткнулся взглядом на плакат с одной фразой, которая привлекла мое особое внимание: «Ты должен превратиться в нечто большее, чем человек, в сознании своего противника».

Я прочел фразу несколько раз подряд, как будто кто-то ее написал там специально для меня: «в нечто большее, чем человек…».

Какое-то время я еще полежал, глядя вверх и ничего не делая, просто выжидая, пока пройдет время, пока мне на телефон не пришло сообщение.

От страха меня буквально сбросило с кровати.

Привет, что случилось? Ты так быстро с экзамена ушел

Это был Заро.

Ничего, просто торопился

Да ладно, что случилось

Ничего

А что там с ММ

Тоже ничего. Хотел, чтобы я ему свои ответы отдал

Ты поосторожнее с этим

Да, все в порядке

Значит с экзаменом все ок

Все в порядке, да, все ок

Супер, у меня тоже, было несложно

И Кири

А то ты Кири не знаешь? Всегда говорит одно и то же: что все норм, а на самом деле все отлично

Что завтра делаешь

Наверно, с предками в магазин

Здорово, а мы в деревню

Отлично

Увидимся в понедельник

Ага

Хороших выходных.

:)

:))

:)))

:)))))))

И он перестал писать.

А я снова взял комикс, но не успел прочитать и двух страниц, как снова пришло сообщение.

«Вот липучка!» – подумал я, но, увидев экран телефона, понял, что сообщение не от него.

И сердце у меня заколотилось.

Привет!!!

Написали ему словно с той стороны экрана.

Привет!!!!!

Отвечает он, и у нее тоже начинает колотиться сердце. У нее дрожат пальцы, и каждая веснушка на лице, и даже улыбка.

Уже давно она ищет подходящего момента, чтобы признаться в своих чувствах, попросить ее поцеловать, пригласить в кино, заключить в одно из тех объятий, от которых почва уходит из-под ног… но никак не решается. Они дружат уже столько лет, что она просто не знает, как изменить эту ситуацию, как перейти от дружбы к любви, не поставив под удар первое и не лишившись шанса на второе.

Вот почему она оставляет все без изменений, доверяя мобильному телефону то, что не решается сделать лично, добавляя каждый день все больше новых иконок: сегодня – сердечко или подмигивающий смайлик, завтра – улыбку с воздушным поцелуем… надеясь, что эти рисунки выразят то, в чем у нее не хватает смелости признаться.

Это была Кири. Пальцы у меня задрожали.

Мой папа говорит, что сердце выпрыгивать из груди может в этой жизни только по двум причинам: от любви и от страха.

Привет!!!

И я ей ответил.

Привет!!!!!

Как экзамен??

Хорошо, все супер.

Ты чего так быстро ушел?? Почему?

Да надо было вернуться поскорее и помочь по дому.

Что делаешь на выходных?..

Где-то полчаса мы обменивались сообщениями. Всякий раз, когда вдогонку за ее текстом прилетало маленькое сердечко, я как будто начинал парить над землей. Конечно, я понимал, что это всего лишь рисунки, обычные смайлики, которые она могла послать кому угодно, но в моей вселенной я представлял себе, что поцелуйчики с той стороны экрана предназначались только мне одному.

Кири всегда мне нравилась, а за последний год я понял, что она мне нравится по-настоящему: думаю, я в нее влюбился. Именно поэтому на свой последний день рождения, когда надо было загадывать желание, я с такой силой задувал свечки. Проблема в том, что мы дружим уже столько лет. Мне кажется, если бы я тоже ей нравился, она наверняка бы об этом сказала или я что-нибудь бы да заметил. Вот почему я все это время молчал: мне не хотелось ставить под угрозу нашу дружбу. Я предпочел бы каждый день быть с ней рядом как друг, чем не быть рядом вообще.

После бессчетного количества сообщений мы наконец попрощались: она прислала мне фиолетовое сердечко и два целующихся смайлика, при виде которых я не мог не улыбнуться.

Вскоре вернулись домой родители.

Я оставил телефон в комнате и спустился к ним.

Они принесли пиццу – традиционный пятничный ужин. Вчетвером мы уселись за столом в гостиной.

После ужина мы немного посмотрели телевизор, но я быстро ушел к себе в комнату под предлогом того, что устал, готовясь к контрольной работе. По правде говоря, мне просто хотелось еще раз перечитать все сообщения, которые прислала Кири, пережить еще раз весь наш разговор. Это была еще одна возможность насладиться каждым ее словом, посмотреть, не скрывалось ли за каким-то ее сердечком или поцелуем нечто большее.

Но, взяв в руки телефон, я увидел там сообщение, которого вовсе не ждал. Я наткнулся на ту вторую причину, что заставляет сердце выпрыгивать из груди.

Так значит нет, а? ну побалтаем еще с тобой в понедельник

Это была первая из всех угроз, что я получил за выходные.

В субботу, после огромного числа сообщений, полных орфографических ошибок и оскорблений, я наконец решил отключить звук. Несмотря на это, все тело мое вздрагивало, как только телефон начинал вибрировать.

В воскресенье я решил его совсем отключить.

До сих пор я знал ММ лишь понаслышке. В этом году я только перевелся в старшую школу и был новеньким. Вместе со мной в классе оказались четыре мальчика и две девочки из бывшей школы, а самых-самых близких друзей только двое – Заро и Кири.

Первые дни занятий прошли даже лучше, чем мы ожидали. Понятно, что, будучи новичками, мы все очень нервничали. Все, кроме ММ, который остался в классе еще на один год.

А потом пришла пора первых контрольных и экзаменов, и, как всегда, – из-за своего недостатка – я получил высшие оценки. Но кроме нескольких шуток и прилипшего ко мне прозвища «зубрила», ничего больше не произошло, до той треклятой пятницы, когда на контрольной по математике ММ сел прямо позади меня.

Почти все воскресенье я провел в своей комнате, сказав родителям, что у меня болит живот. Это было совсем недалеко от истины, поскольку чувствовал я себя и правда паршиво, поэтому, прикрывшись этой причиной, часами валялся в кровати, читая комиксы.

Время от времени ко мне в комнату заглядывала Луна, изображая из себя моего лечащего доктора, ставя мне игрушечный градусник, давая игрушечные микстуры и приклеивая по всем телу пластыри. Последние, кстати говоря, были настоящими.

Все воскресенье прошло в тягучих размышлениях о том, что может произойти в понедельник, и чем ближе наступала ночь, тем сильнее я нервничал. Я не хотел, чтобы понедельник вообще начинался, не хотел идти в школу и встречаться там с ММ.

Я поужинал совсем без аппетита, что вполне вписывалось в историю о больном животе, и рано отправился спать.

Взял в руки телефон и подумал: может, стоило его включить. Что, если Кири мне что-нибудь написала, прислала еще один улыбающийся смайлик или воздушный поцелуй… хоть что-нибудь из тех мелочей, которые доставляли мне столько радости. Но, с другой стороны, я вовсе не желал натыкаться на послания от ММ, не хотел читать его угрозы и новые оскорбле ния…

В конечном итоге страх победил любовь, поэтому те лефон так и остался лежать отключенным.

Я закрыл глаза, но так и не смог заснуть…

Понедельник

Но для мальчика, который не хочет идти в школу, понедельник все же наступает. Он смотрит в окно и думает: вот бы прямо сейчас началась такая сильная снежная буря, чтобы он даже не смог выйти на улицу, чтобы мир вокруг смыл вселенский потоп, чтобы ударили лютые морозы, которые заморозили бы все вокруг, включая его страх… Но нет, на улице светит солнце.

Он мог бы продолжать притворяться больным, сказать, что у него сильно болит живот и он даже не может подняться с постели, но это только породило бы хаос в его доме. Его отцу пора на работу, маме тоже, да еще Луну надо забросить в детский сад… Сейчас не самый лучший момент заниматься глупостями, как на днях сказала мама папе. И потом, сколько времени он вот так будет отсиживаться дома, прикрываясь болью в животе? «Пока он про меня не забудет», – думает он.

Он неохотно спускается к завтраку, стараясь, чтобы родители ничего не заметили и не стали требовать ненужных объяснений.

Отец уже ушел на работу, мама тоже через пару минут убежит, и он останется один дома.

Он приготовит себе сэндвич, сложит рюкзак… Вот только мобильный телефон он оставит выключенным в своей комнате.

А затем пойдет по направлению к школе. Он знает, что получит высший балл за контрольную, хотя теперь абсолютно не уверен, хорошо это или плохо.

Понедельник наступает и для мальчика с девятью с половиной пальцами, который, пожалуй, впервые в жизни не может дождаться прихода в школу. Он смотрит в окно, чтобы убедиться, что на улице ярко сияет солнце и нет ни малейшей причины, которая помешала бы ему выйти из дома. Хотя он знает, что, даже если на улице случилась бы тысяча бурь, или снег завалил бы все улицы разом, или стужа обжигающим щитом преградила бы ему дорогу, даже больной и с температурой, он встал бы и побежал вперед.

Он поднялся очень рано, быстро оделся и отправился на кухню. Там мама уже готовит ему завтрак, и обед, и все, что он только пожелает… думая, что тем самым она хоть как-то сможет компенсировать то, что произошло несколько лет назад.

Своего папу, напротив, он почти не видит: тот работает дни напролет, а когда бывает дома, они редко разговаривают друг с другом. Взрослый молчит из чувства вины, которое неустанно грызет его изнутри. Молчит и ребенок, который уже давно привык к такому порядку вещей – отсутствию слов и объятий и с той и с другой стороны.

Он хватает рюкзак, стараясь выглядеть так, чтобы его родители не заметили ничего необычного и не начали требовать ненужных объяснений.

Снова берет в руки телефон, с которого все выходные не переставал отправлять сообщения, так и не дождавшиеся ответа. «Трус», – думает он.

Он улыбается себе под нос, идя по направлению к школе. Он знает, что провалил контрольную, но также знает, что теперь у него есть новая цель.

В то утро впервые в жизни я вышел из дома, охваченный страхом. Прошел парк, постоянно оглядываясь по сторонам и издалека ища взглядом Заро. Как только я к нему подошел, он тут же спросил меня про мобильный телефон.

– Ты что, его на все выходные отключил?

– Да, неважно себя чувствовал, живот болел… а потом батарейка села, я, наверное, не услышал, – соврал я.

– Вид у тебя неважнецкий, это точно, – сказал он, и от этого мне стало еще хуже.

Еще он спросил, не произошло ли чего на контрольной между мной и ММ, но я ответил, что все в порядке.

– Ты смотри, держись от него подальше. Он из тех, кому вообще до лампочки вся эта школа.

Через несколько минут мы встретились с Кири. Она улыбнулась, увидев меня, и это подняло мне настроение. Всего одна улыбка, без всяких смайликов, поцелуев и фиолетовых сердец…

Мы пришли в школу, и я начал озираться по сторонам, стараясь вычислить его присутствие. Но его нигде не было, и от этого я нервничал еще сильнее.

В то утро, пожалуй, впервые за долгое время мальчик с девятью с половиной пальцами отправляется в школу с новой идеей в голове.

Всего несколько минут спустя он встречается со своими друзьями на маленькой площади.

– Ну, ответил он хоть на одно твое сообщение?

– Нет, ни слова, думаю, он даже их не читал.

– Трус.

– Точно, он трус.

Они приходят в школу намного раньше обычного и прячутся в укромном месте за углом, откуда легко наблюдать за всеми, оставаясь незамеченными.

И видят его, именно его – мальчика, который очень скоро станет невидимкой.

ММ замечает, что он немного нервничает, постоянно оглядывается по сторонам и не отходит ни на шаг от своих друзей… Страх.

Страх – это сила и энергия, которая питает таких людей, как ММ.

Возможно, если бы будущий мальчик-невидимка повел себя по-другому, проявил бы больше уверенности в себе, не выглядел бы таким беспомощным и обеспокоенным, если бы хоть сделал вид, что он спокоен и ему все равно… это не доставило бы ММ такой радости. Но пока он видел в лице другого только страх.

Я вошел в класс с опаской, посмотрел на свою парту и увидел, что ММ еще не пришел. Сел на свое место во втором ряду, за три ряда до него, и пообещал себе, что не буду оборачиваться назад, чтобы ни случилось.

Вошел преподаватель.

Проблема заключалась в том, что первым уроком в понедельник была именно математика. Я молился про себя, чтобы за выходные преподаватель не успел проверить контрольные и сегодня обошлось без объявления оценок.

– Что ж, ребята, принес ваши работы, – сказал он, едва войдя в аудиторию. – Все выходные разбирал ваши творения, чтобы закончить с этим поскорее. И, почти как всегда, результаты плачевные, весьма плачевные.

По классу прокатилась волна смеха.

– Хотя, конечно, есть одно исключение, – продолжил он, доставая тетрадки из портфеля.

Этим чертовым исключением был именно я.

Преподаватель начал зачитывать на весь класс оценки, чего я всегда терпеть не мог, а ему доставляло особое удовольствие. Почему-то именно этому преподавателю больше всего на свете нравилось выставлять учеников на посмешище перед всеми остальными.

– Двойка, три с плюсом, четыре с плюсом, шесть баллов, пять, единица… – оценки продолжали разлетаться по аудитории, пока очередь не дошла до ММ.

– Единица с плюсом. Единица за то, что ты хотя бы научился писать свое имя, а плюс – в качестве подарка.

Аудитория тут же погрузилась в неловкую тишину. Большинство моих одноклассников в такие моменты не знали, как реагировать: смеяться над этим головорезом, чтобы еще больше уязвить его самолюбие, или не делать этого, чтобы не нарваться на его месть.

Еще больше оценок и еще больше напряжения в воздухе… пока не настала моя очередь.

– Десять баллов, как всегда – великолепно. Учитесь остальные у него, этот парень далеко пойдет, – сказал учитель.

Некоторые в классе начали перешептываться, другие даже свистеть… Я не осмелился повернуться в сторону ММ, но мог прекрасно представить себе его выражение лица. В этот момент мне уже хотелось стать невидимкой, исчезнуть, как только все взоры в классе обратились в мою сторону.

И уже через несколько секунд, пока преподаватель продолжал зачитывать оценки, скомканный лист бумаги полетел мне прямо в спину. Это был первый из многочисленных бумажных снарядов. Я не повернулся, поскольку знал, кто их бросает.

Я столько раз спрашивал себя, как развивались бы события дальше, если бы в тот момент я осмелился встать с места, подойти к ММ и как следует ему двинуть. Несомненно, все тут же прекратилось бы и он перестал бы кидать что-либо мне в спину.

Но я ничего не сделал, потому что для этого нужно быть другим человеком, обладать качествами, которых я не имею.

Прозвенел звонок на перемену, и я опять сильно занервничал. Быстро подошел к Кири и Заро, чтобы кто-то постоянно был рядом.

И мы вместе вышли из класса.

Эта единица с плюсом – как удар под дых для ММ, хотя на публике он старается держать марку и сделать вид, что ему все равно. Он знает, что очередной провал на контрольной добавит ему популярности, уважения и страха в глазах других… Но внутри него живет совершенно иная реальность. Реальность, которая не вызывает ничего, кроме сожаления и осознания того, что ты никогда не сможешь быть самым умным и всегда будешь тащиться позади всех в классе. Ты можешь быть самым злым, самым популярным, самым красивым, самым сильным… и при этом самым отсталым, не способным ни на что больше.

Свою слабость он компенсирует жестокостью, и пока эта схема неплохо работает. Ярость замещает его несостоятельность, ярость против мальчика, олицетворяющего собой все, чего у него никогда не было и не будет, получающего отличные оценки с той же легкостью, с какой он сам раздает тумаки направо и налево.

Чтобы высвободить эту ярость, пронизывающую все его тело, до самых косточек, он должен тут же отыскать и наказать виновного – того, кто не позволил ему списать контрольную.

И пока он отправляется на поиски, ярость накрывает его своей волной все сильнее.

Я вышел на школьный двор вместе с Кири, Заро и двумя другими ребятами из класса. Мы уселись на своем обычном месте, на углу неподалеку от фонтана.

В тот день я пытался сесть так, чтобы оказаться между ними, как будто эти четверо были моим щитом.

Но иногда бывают моменты, когда ты просто не можешь избежать неизбежного, и это неизбежное тебя настигает.

Мы даже не успели достать свои бутерброды, когда ММ с двумя друзьями подошли к нам. Он направился прямиком ко мне.

– Так значит, нет, а? – сказал он со злостью.

– Что? – только и осмелился сказать я.

– Ты прекрасно понимаешь, о чем я толкую: об экзамене, который ты мне не отдал, идиот, – последнее слово сорвалось с его уст с какой-то особой яростью.

– Просто нас обоих могли поймать… – попытался сказать я хоть что-то в свое оправдание.

– Да кто тебя мог поймать, придурок, ты просто не захотел отдать мне тетрадь.

– Да нет же, нет, нас вот-вот поймали бы…

– Кто тебя действительно поймает, так это я. – В ту секунду, когда я немного отвлекся, ММ толкнул меня.

Не слишком сильно, он только немного меня задел, но этого было достаточно для нас обоих.

Для меня – потому что с этой минуты началось нечто такое, чего я уже не смог остановить, для него – потому что, как только я не дал ему сдачи, не толкнул его в ответ, он тут же понял, что может спокойно продолжать дальше.

– Эй-эй, да ты кем себя возомнил вообще!? – закричала Кири.

– О, у нас тут защитница нарисовалась, – сказал ММ, напирая на меня еще больше.

А затем, быстро вытянув руку, пока я не успел опомниться, выхватил у меня бутерброд.

– Ну-ка, ну-ка, что тут у нас? – спросил он, смеясь и отходя от меня подальше.

Мы все застыли.

– Фу, тунец, терпеть не могу, – сказал он, кинув бутерброд на землю.

Он посмотрел на меня, чтобы увидеть мою реакцию, и, поняв, что я не собираюсь ничего делать в ответ, со всей силы наступил на бутерброд ногой.

Он стоял передо мной, смеясь и ухмыляясь. А я молча смотрел на раздавленный на земле хлеб с тунцом.

А через несколько секунд случилось то, чего я вообще не мог контролировать.

Бутерброд

В тот момент, когда испуганный мальчик смотрит на свой бутерброд, раздавленный на земле, он понимает вдруг, что в мире существует жестокость. Не та, которую все привыкли каждый день видеть по телевизору, которая происходит где-то далеко с другими людьми, в других измерениях… а жестокость настоящая, которая разворачивается сейчас прямо перед ним.

К тому же он вдруг видит эту жестокость с совершенно иной стороны, о которой почему-то никогда не говорят: жестокость тех, кто стоит рядом, но ничего не делает. Жестокость всех его одноклассников, пришедших посмотреть на спектакль, но решивших не вмешиваться. Тех, кто, заметив драку, спешит достать мобильный телефон, чтобы снять все на камеру, а затем похвастаться видео. Тех, кто может сделать что угодно, лишь бы не помогать, кто, увидев происходящую несправедливость, предпочитает отвернуться в другую сторону, где вроде ничего не происходит.

Увидев жестокость во всем ее многоликом уродстве, он снова смотрит на землю, понимая, что лежит на ней не просто раздавленный бутерброд, а нечто большее. За этим бутербродом стоит целый мир – его мир: его уставший отец, который возвращается каждый вечер поздно с работы; его мать, уходящая каждое утро убирать чужие дома, чтобы в конце месяца получить крошечную зарплату; экскурсии, на которые он не смог поехать; модные кроссовки, которые ему не по карману; парк аттракционов, куда он так и не попал; новые фильмы, которые он не смог посмотреть в кинотеатре… Вон там, на земле, лежит часть его жизни, усилия всей его семьи, направленные на то, чтобы достойно идти вперед.

В каком-то маленьком кусочке хлеба с тунцом.

Возможно, именно это и порождает в ком-то, кто никогда не прибегал к жестокости и насилию, желание превратиться в мощного Халка, переполненного яростью и ненавистью, движимого жаждой разрушить все вокруг и победить своего врага, ощущающего, как кровь закипает внутри, проносясь потоком невидимых кристаллов через все тело.

Но проблема в том, что мальчик не знает, как дать выход этой ярости, как потушить это пламя, что обжигает прямо изнутри… И это незнание находит отражение в его теле.

Как будто охваченная инфекцией, не нашедшей внутреннего сопротивления, его кожа вдруг начинает резко краснеть, некоторые вены на лице вздуваются, а кулаки – из-за сильного сжатия – становятся пунцовыми.

И хотя мальчик не видит себя со стороны, он чувствует произошедшие в нем изменения и начинает думать, что каким-то волшебным образом действительно превращается в Халка.

Но проблема заключается в том, что в реальности… в реальности все выглядит совершенно по-иному.

Лицо мальчика, часть жизни которого только что бросили на землю, начинает краснеть: уши, щеки и даже нос… все лицо полностью. Он ощущает покалывание в ладонях, пальцах, ногах, чувствует, как жар охватывает все его тело. Он не знает, что так происходит всегда, когда ярость стремится вырваться наружу, но сознание не позволяет этому случиться.

Этот спектакль одного актера, мальчика, который испытывает ярость, но не понимает, как выплеснуть ее, вызывает смех его врага и всей собравшейся вокруг публики.

– Гляньте-гляньте, он краснеет как помидор, вот умора. Смотрите на него, синьор Помидор! – кричит ММ прямо посреди школьного двора.

Эти крики привлекают внимание других учеников к мальчишке, который покрывается испариной, начинает дрожать от страха и ненависти и может в любой момент наброситься на ММ и ударить его прямо по лицу, прямо в глаз, повалить на землю и отходить как следует, пока у того не хлынет кровь… Но он понимает, что не сделает этого, и потому удирает, бежит прямиком в туалет, подальше от насмешек.

Он забегает в туалет, смотрит на себя в зеркало и не узнает.

Он знает, что его тело всегда реагирует так, когда ему страшно или когда он нервничает: кожа начинает предательски краснеть. Но такого эффекта еще не было ни разу.

Он несколько раз умывает лицо холодной водой, садится на унитаз и пытается успокоиться.

Ему бы хотелось отсидеться здесь какое-то время: несколько часов, несколько дней… Но он понимает, что придется выйти и вернуться – если не в школьный двор, то в этот мир.

С этого дня на мой мобильный телефон начали постоянно прилетать картинки, где мое лицо изображалось в виде помидора, где я превращался в Халка красного цвета или мое тело раздувалось настолько, что я походил на жуткого монстра. Я уже не мог контролировать этот процесс: картинки приходили не только мне, а передавались с телефона на телефон.

Потом я начал находить разные вещи в моем рюкзаке: в один день – рисунок, где мое лицо было изображено в форме шара, в другой – фото Халка, еще через день – протухший помидор, запачкавший все мои вещи и книги.

Именно тогда я начал врать родителям, сказав, что приготовил себе бутерброд с помидором, а тот выпал из пакета в рюкзаке и все мне запачкал…

Иногда по утрам, заходя в класс, я замечал, как многие одноклассники смотрят на меня и начинают смеяться. Поначалу я не понимал, что происходит, но постепенно узнал: про меня начали распускать разные шутки, распространять видео и фото…

Больше всего меня удивляло, что половину учеников, которые надо мной смеялись, я даже не знал и их не было рядом в тот день во дворе, когда я так сильно покраснел. Они просто смеялись, чтобы не отбиваться от общей толпы.

И на переменах… Выхватывание у меня бутерброда превратилось в традицию: это был спектакль дня, и во двор всегда приходил кто-то из учеников, чтобы посмотреть, как ММ в очередной раз подойдет ко мне, чтобы унизить.

А он это делал, чтобы посмотреть, покраснею ли я снова так же сильно, как в первый день. Но каждый раз он нападал на меня все жестче, обзывал меня все грубее, старался сделать так, чтобы вокруг собралось как можно больше свидетелей его издевок… и продолжал и продолжал до тех пор, пока я уже не мог выносить его нападок и опять начинал краснеть. И снова смех, и видео, и разные вещи в моем рюкзаке…

Иногда он выхватывал у меня завтрак и кидал его на землю, иногда, если бутерброд ему нравился, съедал его у меня на глазах…

Каждый раз, когда он это делал, я думал о своих родителях, о том, как много они работают. Как бы они себя почувствовали, если бы узнали, что их сын такой трус: он даже не может постоять за себя и позволяет кому-то отбирать у него бутерброд. Мне было стыдно, очень стыдно.

Поэтому я начал делать себе бутерброды размером поменьше и класть внутрь как можно меньше начинки.

– Почему ты позволяешь ему отбирать у тебя еду? – спрашивали меня Кири, и ее подруга, и некоторые наши одноклассники.

«А вы почему мне не помогаете?» – думал я про себя.

– Лучше не реагировать на него, и он сам отстанет, – говорил Заро, который старался держаться в стороне от происходящего.

– Да мне все равно, если ему так нравится… – отвечал я им всем.

– Но каждый день он будет доставать тебя все больше, пока ты его не поставишь на место, а когда ему надоедят бутерброды, он еще что-нибудь захочет отобрать, – говорила Кири.

В итоге настал момент, когда мне уже было все равно, толкают меня, обзывают или отбирают бутерброды. Больше всего мне было неприятно, что Кири всегда присутствовала, когда все происходило.

Именно из-за этого – из-за нее, из-за моих родителей, из-за ярости, которая никак не находила своего выхода, – я придумал план, как покончить со всем этим. Возможно, это был слишком жестокий план, поскольку последствия его могли быть фатальными, но мне было все равно. Наверное, когда ненависть так захватывает твое тело, разум уже не в состоянии мыслить логически.

Больше он так не сделает, говорил я себе каждый раз, когда он отбирал у меня завтрак. Больше ты так не сделаешь, говорил я ему своим взглядом, изо всех сил пытаясь вспомнить, где моя мама хранила крысиный яд.

В то утро, когда я решил наконец сделать это, я дождался, пока останусь дома один. Как только мои родители ушли, я заглянул вниз, в кладовку, где моя мама хранит все необходимые для чистки и дезинфекции вещи… и отыскал его – крысиный яд.

Разрезал хлеб, взял шоколадную пасту, смешал ее с ядом и щедро намазал кусок. Положил в пакет и убрал в рюкзак.

В тот день я вышел из дома особенно счастливый. Я встретился с Заро и улыбнулся, встретился с Кири и улыбнулся так, как не улыбался уже давно. Пока мы все вместе шли до школы, я старался не думать о последствиях.

Возможно, если он съест бутерброд, ничего не произойдет, или у него будет несварение желудка, или поди угадай, что случится… Но были и другие варианты: он вдруг поймет, что я стараюсь его обмануть, и отыграется на мне. В этом случае он может заставить меня съесть этот бутерброд вместе с ним. Была и другая вероятность, что, как всегда, бутерброд ему не понравится и он просто выкинет его на землю.

Я передумал массу вариантов, но то, что произошло в действительности, не могло даже прийти мне в голову.

Вслед за комками бумаги, насмешками, взглядами и сообщениями на телефон, которые я едва читал, прозвенел звонок на перемену.

Я вышел, держа бутерброд в руках и сильно нервничая, но страстно желая, чтобы он подошел. Я подождал немного, потом медленно начал вынимать бутерброд из пакета.

– Ну-ка, что сегодня синьор Помидор приготовил мне на завтрак? – с того самого дня он называл меня исключительно так. – Давайте-ка, посмотрим, понравится мне или нет…

Как всегда, он выхватил бутерброд у меня из рук.

– М-м-м, шоколадная паста, вот это я люблю, передай своей мамочке спасибо, – говорил он, насмехаясь, под общий хохот окружающих, которых с каждым разом становилось все больше.

Он достал бутерброд из пакета и уже хотел откусить кусок. В тот момент, когда он уже собирался сомкнуть зубы, произошло нечто, что не фигурировало ни в одном из передуманных мною вариантов, чего я не мог контролировать.

Это был не я, клянусь, это сделал не я, а мое сознание, которое подчинило себе все мое тело единым приказом. Кажется, это и называют совестью.

Возможно, одна из самых удивительных черт всех супергероев заключается в том, что посреди битвы, когда враг почти побежден, они делают все, даже невозможное, чтобы спаси злодея.

Именно поэтому мальчик, который подмешал яд в шоколадную пасту, на удивление всем вдруг бросается на ММ и толкает его. Они падают вместе на землю, а вместе с ними падает и бутерброд.

На какое-то мгновение все присутствующие замирают: так всегда бывает, когда происходит что-то неожиданное, когда реакция вызывает недоумение, когда внутри кого-то просыпается супергерой…

В этой странной ситуации, где главные герои истории вдруг меняются местами, возможно, самое удивительное – что мужество, которого мальчику не хватало, чтобы защитить себя, неожиданно проснулось в нем, чтобы спасти жизнь злодея.

Но первоначальное удивление быстро проходит.

И ММ встает.

Камеры мобильных телефонов снова замирают в ожидании.

Что произойдет с этим Суперменом, который превратился вдруг в Кларка Кента? С этим ставшим на мгновение героем парнем, который, поняв, что произошло, тут же хочет снова стать невидимым для всех? Что будет дальше со злодеем, который, потеряв на мгновение контроль, снова начинает править бал?

ММ смотрит по сторонам: вооружившаяся мобильными телефонами публика жаждет мести. С яростным выражением лица он направляется к обидчику. Хватает его одной рукой за горло, а второй замахивается, чтобы ударить прямо по лицу, потому что он не может оставить такое нападение безнаказанным и разочаровать зрителя.

Он уже заносит кулак для удара, когда слышит за спиной голос учительницы.

– Что здесь происходит? – спрашивает она, разводя двух мальчиков в стороны.

– Ничего, – отвечает один.

– Ничего, – отвечает другой.

Несостоявшееся сражение подводит финальную черту под историей мести, которая могла бы закончиться очень и очень плохо, поскольку ни тот ни другой не знают, что в бутерброде было слишком много яда.

ММ возвращается в класс взбешенный, думая только о том, как отомстить.

Мальчик-помидор возвращается в класс, дрожа всем телом. Ему вспоминается фраза из его любимого фильма про Бэтмена: «Либо ты умираешь как герой, либо живешь до тех пор, пока не становишься негодяем». Он знает, что поступил как герой, потому что спас жизнь, но также понимает, что он негодяй, поскольку чуть не пересек ту черту, где эта жизнь могла оборваться.

Начиная с того дня, как я спас ему жизнь, все стало еще хуже: меня все сильнее толкали в коридорах, все чаще ставили подножки, когда я заходил в класс, я находил все больше разных вещей в своем рюкзаке… Но все это происходило в такой завуалированной форме, что никто вокруг ничего не замечал.

Я уже давно привык к тому, что на уроках в спину мне прилетали разные предметы: сначала это была только скомканная бумага, ластики или кусочки мела. Но понемногу их стали заменять вещи, которые приносили больше боли: карандаши, ручки, металлические точилки, иногда даже маленькие камни… Проблема заключалась в том, что я ничего не делал в ответ, я никогда не сопротивлялся.

Больше всего ММ нравилось причинять мне боль на глазах у остальных, чтобы все посмеялись надо мной, чтобы он почувствовал себя более важным, более сильным.

Иногда я думал, что заслужил все происходящее, потому что был трусом, потому что не решался взбунтоваться.

Я думал, что, если не буду реагировать и отвечать ему тем же, в конце концов он устанет и оставит меня в покое. Но это не только не исправляло ситуацию, а делало ее хуже с каждым днем.

Помню, что поначалу все оставалось в рамках школы: в классе, в коридорах, на переменах… Мне никогда не делали ничего на улице, поэтому, когда это случилось впервые, меня буквально застали врасплох.

В тот день я возвращался домой вместе с Кири и Заро. Сначала я попрощался с ней, почти не глядя на нее. Через несколько минут попрощался и с Заро.

В последнее время мы почти всегда шли домой в полной тишине. Мы никогда не говорили о том, что происходит. Думаю, они боялись касаться этой темы, чтобы не причинить мне еще больше боли и я не почувствовал себя еще хуже. Я же предпочитал просто молчать, будто с помощью этого молчания можно сделать так, что ничего не было. Я и так достаточно страдал, чтобы еще пускаться в разговоры об этом.

В тот день мы расстались с Заро на углу улицы около супермаркета, и он пошел к себе, а я направился через парк к своему дому. Там они меня и подловили.

Вышли из-за дерева и окружили. У меня не было времени, чтобы среагировать, и я просто замер. Вот так просто я оказался у них в руках, совершенно беззащитный. Думаю, они и сами удивились, насколько легко все вышло.

ММ встал прямо напротив меня и начал смеяться, обзывая и толкая меня, пока другой все это снимал на видео. Один толчок, второй, третий, четвертый… пока я наконец не оказался на земле. У меня отобрали рюкзак, вытряхнули все его содержимое, постоянно смеясь, и больше ничего. А вокруг было полно народа.

– Это мы с тобой еще за бутерброд не рассчитались, – сказал мне ММ, и, смеясь, они пошли восвояси.

Посреди парка мальчик садится на колени, чтобы уложить свои вещи обратно в рюкзак: книги, пенал, папку, чувство собственного достоинства…

Он надевает рюкзак на плечи, оглядываясь по сторонам в надежде, что его никто не видел, потому что от стыда ему намного больнее, чем от любых ударов. Но свидетелей случившегося много: столько людей было вокруг, когда все это произошло, но никто не остановился, чтобы помочь ему, никто не спросил, как он себя чувствует. Все прошли мимо, просто посмотрев на мальчика, чье чувство собственного достоинства поставили на колени, но никто ничего не предпринял.

«И завтра все начнется сначала», – думает он.

Он бредет в сторону дома и, когда доходит до него, вместо того чтобы войти, поворачивает налево. Он проходит на две улицы дальше, потом через небольшую площадь и проулок, упирающийся в невысокую стену.

Смотрит по сторонам, нет ли кого поблизости: никого.

Перепрыгивает через стену и направляется к своему убежищу, секретному туннелю, о котором знает с самого детства и который в последнее время посещает чаще, чем когда-либо за всю свою жизнь.

Оставляет рюкзак на земле и садится в полном одиночестве, выжидая, пока глаза привыкнут к кромешной темноте.

Вот уже несколько вечеров, с той самой контрольной, он приходит сюда. Это единственное место, где он может посидеть спокойно. А главное – это единственное место, где он снимает со своей души этот тяжкий груз. Здесь он может плакать и кричать, сколько ему захочется, дать выход своей ярости, которую не в силах больше держать внутри. Нужно просто сделать все в правильный момент. Он смотрит на часы: еще десять минут. Берет мел и начинает писать на стене особый список. Список, который с каждым разом становится длиннее или короче, и от этого зависит все, включая его дальнейшую жизнь.

Он ждет нужного момента.

Смотрит на часы: осталось всего две минуты.

Кладет мелок на пол, поворачивается и проходит несколько метров вперед.

Десять нескончаемых секунд он кричит что есть мочи, пока горло не начинает жечь. Кричит, пока не заканчиваются силы, пока не остается воздуха в легких.

Дышит глубоко, медленно возвращается к стене, садится рядом со своим рюкзаком. Ему немного лучше. Он знает, что ему просто необходимо высвободить то чувство, что обжигает его внутри, чтобы тело его не взорвалось, чтобы все то, что он скрывает в себе, каким-то образом нашло выход наружу.

Затем он берет рюкзак, надевает его на плечи, снова перепрыгивает через стену и возвращается домой. Если он придет раньше родителей, то не надо будет ничего говорить, а если они уже дома, то можно будет сказать, что был в библиотеке, занимался вместе с Заро, гулял в парке…

В тот день, вернувшись домой, этот мальчик сядет ужинать со своими родителями, сделав вид, будто ничего не происходит.

Перед тем как отправиться спать, он поцелует маму, потом папу, а затем обнимет сестру. Сестру, которая, как всегда, заберется к нему в кровать в ожидании новой сказки на ночь или просто потому, что ей не хочется засыпать одной.

Именно там, лежа в кровати, он расскажет своей сестре историю одного мальчика, который мечтает развить в себе суперспособности, но пока у него ничего не получается. Именно там, ночь за ночью, под покровом темноты, он будет рассказывать ей историю, полную приключений и глубочайших переживаний.

А потом, когда сестра заснет, он перенесет малышку в ее кровать, чтобы снова остаться одному в комнате, все больше переполняемой тоской и грустью.

Он вернется в кровать и будет думать обо всем, что произошло за день. Он знает, что его крик – лишь временное облегчение, что самое худшее всегда приходит по ночам, когда дом погружается в полную тишину и еще отчетливее раздается боль в его теле. И тогда он накроет голову подушкой, чтобы заглушить свои страдания, и начнет плакать, давая выход всему, что творится внутри.

А затем, как и во все предыдущие ночи, за слезами придут ярость, и удары кулаками в матрас, и желание впиться ногтями в собственные руки, и удушающие рыдания… пока он, полностью изможденный, вдруг не вспомнит, что завтра у него контрольная по литературе, к которой он не готовился ни минуты.

Лежа на кровати, он посмотрит на учебники, лежащие на письменном столе, всего в трех метрах от него, и поймет, что у него нет сил встать, взять их в руки и начать заниматься.

На следующий день я проснулся от страха: часы показывали 7:03, а значит, оставалось не так много времени, чтобы хоть немного подготовиться. Я открыл учебник и стал читать так быстро, как мог, все темы, которые мы проходили.

Я занимался, пока не ушли родители, быстро оделся и вышел из дома, даже не позавтракав.

Прибежал в школу, и ничего страшного не произошло: никто ко мне не приставал.

Пришло время контрольной, но, поскольку у меня не было ни времени подготовиться, ни желания отвечать на вопросы, я сдал тетрадь, практически ничего не сделав.

Придя домой в ту пятницу, я почувствовал себя немного счастливее: впереди было целых два дня, когда не надо идти в школу и можно, как обычно, сказать родителям, что я занимаюсь, но ничего при этом не делать.

В последние дни я все свое время посвящал чтению комиксов, проглатывая их один за другим, читая день за днем, часами напролет. Больше всего на свете я хотел превратиться в супергероя, развить в себе какую-нибудь суперспособность, которая помогла бы мне положить конец этой истории с ММ.

Я думал, что в жизни каждого героя есть свой злодей и мне выпало на долю сражаться с ним. Но огромнейшая проблема заключалась в том, что сражаться я особо не умел, а суперпособности, при помощи которых можно было бы победить негодяя, не спешили проявляться.

В тот момент я еще не знал, что осталось совсем недолго ждать того, чтобы бояться начали они. Все это произошло уже на следующей неделе.

Но пока была пятница, и у меня оставались целые выходные, которые можно прожить спокойно и счастливо. Главное, отключить мобильный, не заходить в социальные сети, не открывать почту, ни с кем не разговаривать, скрыться от всех…

В небольшой квартирке на окраине города учительница садится проверять контрольные работы, которые класс писал утром. На воскресенье у нее назначена встреча, поэтому она торопится сделать все как можно раньше, чтобы в понедельник раздать оценки.

На часах одиннадцать вечера, и она проверила уже двадцать работ и выпила пять чашек кофе. Она встает с кресла, недолго ходит по комнате, смотрит на экран мобильного, а потом снова садится. Делает глоток кофе и берет новую тетрадку.

Но всего две минуты спустя она понимает: происходит что-то странное, что не укладывается в привычную схему. Она различает слова, но не улавливает написанного, узнает почерк, эту особую манеру написания буквы «с», этот нажим ручки, когда-то столь уверенный… но ничего не понимает, потому что всего очень мало, и это ненормально.

Проверив первое задание, она переворачивает тетрадь, чтобы прочитать фамилию на титульном листе. «Что происходит?» – спрашивает она себя.

Продолжает читать, но все становится только хуже.

Наконец, ставит оценку: четыре, неудовлетворительно.

И это слово – «неудовлетворительно» – ударяет, будто молот, по ее голове и, что еще хуже, по ее воспоминаниям. Почему эта неудовлетворительная оценка вдруг заставляет проснуться дракона, который так мирно спал на ее спине долгое время? Холодок пробегает по всему ее телу, от пяток до самого затылка. Ее охватывает дрожь.

Она снимает очки и встает с кресла, напуганная: она знает, что дракон просыпается очень редко, но если это случается, потом он долго не может заснуть опять, очень долго.

Она идет в ванную, снимает футболку, затем бюстгальтер и поворачивается к зеркалу спиной.

Вот он: глаза открыты, смотрит на нее, извергая языки пламени, которые обжигаю сейчас ее затылок.

Она закрывает глаза.

Тишина.

Она поворачивается и почти нагишом выходит обратно в гостиную. Берет в руки тетрадь.

– Сделать это? – спрашивает она у дракона.

– Да, – шепчет он.

– А если узнают?

– Не узнают.

– А если да?

– Значит, ты возьмешь на себя ответственность за содеянное, – отвечает дракон.

И она делает это.

И кажется, дракон немного успокаивается.

Она возвращается в ванную, надевает пижаму, понимая, что теперь, когда дракон проснулся, он попробует сделать то, что делает всегда: захватить контроль.

И это ее пугает.

Мальчик-оса

В понедельник произошло что-то странное.

Учительница принесла проверенные контрольные и начала объявлять оценки. У меня не было никакого желание слушать: я знал, что провалился. Но параллельно я думал, что это мне могло бы помочь: если я провалился, возможно, монстры от меня отстанут.

Учительница объявила всем оценки и почти в самом конце очередь дошла до меня.

– Девять с половиной, – сказала она.

«Девять с половиной баллов? Это невозможно!» – подумал я. Я сделал кое-как четыре или пять заданий из десяти. Я просто не мог получить за это девять с половиной…

Все утро я думал об этой оценке, о том, как странно все было. Что-то должно было произойти.

Когда уроки закончились, мы пошли домой только вместе с Кири, потому что по понедельникам у Заро была тренировка по футболу и за ним приезжал отец.

Понедельники были единственным временем, когда Кири и я могли поговорить наедине. Я точно знал, что, если однажды решусь пригласить ее на свидание, это будет обязательно в понедельник.

Мы с ней всегда пользовались этими понедельниками, чтобы обсудить массу вещей, чтобы посмеяться, невзначай дотронуться друг до друга: то взяться за руки, то соприкоснуться плечами, то улыбнуться как-то по-особенному… Но в последнее время мы почти не разговаривали и возвращались домой в полной тишине. Она смотрела в свой мобильный, а я просто шел, опустив голову.

В тот понедельник мы дошли до пустыря, и она попрощалась со мной, так и не оторвав взгляда от телефона, а затем повернулась и просто пошла домой. От этого мне стало жутко больно. Мне не было так больно от всех пинков, затрещин и вещей, которые прилетали мне в спину, как от того, что мы расстались с ней, будто едва знакомы.

Я стоял какое-то время на месте. Не шевелясь. Глядя ей вслед в надежде, что перед тем, как войти в дом, она все-таки обернется.

Но она не обернулась.

Девочка, которая упорно делает вид, будто что-то читает на выключенном экране своего телефона, подходит к крыльцу, зная, что он смотрит ей вслед. В этот момент ей хотелось бы набраться храбрости, чтобы обернуться и побежать обратно к нему.

И обнять его крепко-крепко… и крепко поцеловать…

И сказать ему обо всем, что чувствует ее сердце.

Но она не знает, как это сделать. Она стоит несколько минут на пороге, смотрит на замочную скважину, вздыхает, медленно вставляет ключ… Если бы только он знал, как часто она наблюдает за ним, пока он не замечает.

Она почти готова повернуть голову, зная, что ей нужен всего один маленький импульс, за которым последует все ее тело, включая сердце. Она начнет идти вперед, бежать… раскинув в стороны руки, пока не заключит в свои объятия его тело, будто выброшенное на сушу после кораблекрушения.

Но она не решается. Ее голова не поворачивается, ее сердце сжимается, а лицо загорается пунцовой краской стыда.

Девочка открывает дверь, медленно заходит в дом, снова спрятав в карман все те заветные слова, которые опять ему не сказала. Она даже не догадывается, что будет дальше.

Дождавшись, пока она зайдет в дом и скроется за дверью, я повернулся, чтобы перейти через улицу, и в этот момент увидел их. Они стояли там: двое на одном углу, а ММ – на противоположном, выжидая, пока уйдет последний свидетель.

Я посмотрел по сторонам: мне было не убежать, меня поймали бы в любом случае. Я вспомнил про пустырь за моей спиной. Он был большой, просто огромный. Кири, Заро и я столько раз играли там детьми, пока в один прекрасный день его не огородили. Но со временем в стене ограды начали появляться бреши, которые сейчас находились прямо за моей спиной. Я мог пролезть в одну из них, пробежать через пустырь и выйти с другой стороны на противоположную улицу.

Едва подумав об этом, я обернулся, нашел одну из брешей, нырнул в нее и оказался на пустыре.

Я бежал что есть мочи через разбросанный мусор и лом и разросшиеся повсюду сорняки. Я бежал к противоположной стороне пустыря, но наткнулся на то, чего меньше всего ожидал.

Простую ограду заменили бетонной стеной!

Сколько времени мы не приходили сюда? По крайней мере, года два. И они уже успели стены нагородить!

Я спрятался за высоким кустарником в углу стены, понимая, что сам себя загнал в ловушку. Если они найдут меня здесь, то нас уже никто не увидит и они смогут сделать со мной все, что пожелают.

Мне оставалось только сидеть тихо и надеяться, что меня не заметят.

Я вытянул голову: они уже стояли возле ограды, прямо напротив той дыры, через которую я пролез.

И они пролезли вслед за мной.

Из своего укрытия я видел, как они пробрались на пустырь, чтобы отыскать меня.

Пока я прятался, сам не знаю почему, я пытался представить себе ММ взрослым: каким он станет, чем будет заниматься? Мне виделись картины, как он бьет разных людей: возможно, свою невесту или свою жену, если когда-нибудь женится, или своих детей – с самого раннего возраста, всякий раз, когда они будут делать что-то такое, что ему не понравится.

А может, в будущем он станет одним из тех людей, которых показывают по телевизору, потому что они убили свою жену или ребенка. В этот момент я вспомнил про Бетти, которая сейчас была его невестой, и про всех остальных девчонок в классе, сходивших по нему с ума, потому что он был красивый, высокий и сильный… Хотя все прекрасно видели, как ему нравится толкаться, драться и командовать.

Я сидел и думал про все это, когда какой-то непонятный шум заставил меня вернуться в реальность; этот шум становился все отчетливее. Я знал, что меня найдут рано или поздно, поскольку пустырь был не таким уж большим, а они уже давно, наверное, поняли, что с другой его стороны стена.

Я начал озираться по сторонам в поисках оружия для защиты: камень, палка, все, что угодно, что могло бы быть полезным, но не нашел ничего, совсем ничего… пока не услышал другой шум, который и изменил ход событий.

Жужжание вокруг меня, снова, и снова, и снова… Я поднял глаза и увидел его – огромный улей. Мое воображение, страх и комиксы стали причиной всего, что произошло дальше, начиная с этого момента.

Улей, откуда постоянно вылетали и куда влетали осы, был достаточно большим, чтобы засунуть в него руку. И тут меня осенило: если у Человека-паука проснулись суперспособности после того, как его укусил паук, возможно, со мной произойдет то же самое, если меня укусит оса. Кто знает, может, и у меня будет свой особый дар: я смогу летать, перемещаться со скоростью насекомого, жалить других своим ядовитым жалом… Я даже представил на мгновение, как это жало торчит у меня позади, будто большая игла, при помощи которой я смогу победить монстров, устроивших на меня охоту.

Меня никогда раньше не кусали осы, и мне казалось, что это должно напоминать укус комара, ну, может, чуть посильнее.

Я понимал, что меня вот-вот найдут, поэтому надо торопиться… Особо не раздумывая, я встал в полный рост и засунул руку в улей.

Первый укус последовал тут же, как только он просунул внутрь руку. Ему показалось, что кто-то вбил в нее раскаленный гвоздь. Затем был второй, третий, четвертый укус, после которого он уже сбился со счета.

Мальчик вытянул руку так быстро, как только смог, но осы последовали за ней, облепляя его тело и голову…

Он только ощущает боль, мгновенно охватывающую все его тело и сконцентрированную в правой руке, которую он почти уже не чувствует.

Он бегает из стороны в сторону, крича что есть сил, не зная, что сделать, лишь бы это поскорее закончилось.

Благодаря этим крикам его находят монстры. Монстры, которые стоят как вкопанные, наблюдая за этим спектаклем. Они не вмешиваются, ничего не предпринимают, просто смотрят.

Однако очень скоро они сами чуть не становятся участниками действа, поскольку мальчик, который уже не знает, что сделать, чтобы избавиться от боли, вдруг открывает глаза и понимает, что стоит прямо перед ними. В этот момент, движимый чистой яростью, он бросается бежать к ним, желая изо всех сил ударить их своей правой рукой и посмотреть, сможет ли это облегчить его страдания.

И тогда они удирают со всех ног через ту же брешь в ограде, через которую пролезли на пустырь. А мальчик-оса бежит за ними следом, нагибается, пролетает через дыру в заборе и падает на тротуар. И больше не встает. Но перед тем как потерять сознание, он замечает то, что потом запишет мелом в списке на стене в своем укромном убежище.

Я провел целый день в больнице под наблюдением врачей, пока мое тело не начало немного уменьшаться в размерах. Ощущение было странным: моя кожа походила на картон, и я мог двигать пальцами только одной руки, которые выглядели так, будто их до отказа наполнили клеем. Осиная атака была такой сильной, что, как сказал доктор моей маме, еще немного, и я бы не выжил. Практически все мое тело опухло.

Когда я впервые увидел себя в зеркале, мне показалось, что, сам того не желая, я превратился в некое подобие Халка.

Как объяснили мне врачи, такой эффект был не столько от укусов, которых обнаружили всего пять, сколько от аллергической реакции.

Но что бы они ни говорили, я-то знал, что вовсе не аллергия превратила меня в своего рода суперребенка. На самом деле осиный яд модифицировал мою ДНК, и с этого момента мое тело, несомненно, начнет изменяться. В конечном итоге так и произошло, хотя мне пришлось немного подождать.

Когда родители спросили меня, как же это произошло, я придумал историю, поверить в которую было сложно даже мне самому: я подошел к пустырю, чтобы кое-что поискать, засунул руку туда, куда не следует, и вот… Я столько врал своим родителям в последнее время…

Несколько дней я сидел дома, и возможность не встречаться с монстрами доставляла мне особую радость. Я еще не подозревал, что эти монстры придут навестить меня сами, проберутся ко мне в дом, в мою комнату, в мою постель.

Чего мальчик-оса не знал, так это того, что, пока он старался отбиться от ос и нестерпимой боли, один из монстров снимал его агонию на мобильный телефон.

Он также не знал, что, пока его на машине «скорой помощи» везли в больницу, это видео уже летало по сети, распространяясь, как вирус, через WhatsApp, Facebook, Instagram, YouTube…

Тысячи людей посмотрели видео, на котором мальчик бегал туда и сюда, пытаясь избавиться от нависшего над ним осиного облака. Видео, которое не попало под запреты, ведь никто ничего не сделал, не совершил никакого преступления, просто постоял в сторонке и понаблюдал за комичными страданиями другого.

Видео, над которым смеются не только одноклассники будущего мальчика-невидимки, но и их родители. Они просматривают этот ролик дома вместе с детьми и не могут сдержать улыбки и смеха, наблюдая за бегающим ребенком, потерявшим контроль над собой…

Самое удивительное, что никто из них – ни дети, ни взрослые – не задается вопросом, почему в течение целой минуты, пока идет запись, никто не приходит этому ребенку на помощь. Никто не видит ничего странного в том, что по крайней мере один человек, который в этот момент находился рядом и держал в руках камеру, не захотел его спаси… Удивительно и грустно, что это общество превратилось в монстров, которые ничего не делают, а наблюдают, смеются и просто снимают видео…

Видео в мгновение ока разлетается по всей мобильной сети… пока наконец не приходит на один особенный телефон.

Телефон, который буквально трясется в руке, увешанной сотней браслетов. Руке кого-то, кто вовсе не смеется, а совсем наоборот. Кто плачет от ярости, от безысходности, кто захлебывается от той боли, которую испытывают только тогда, когда причиняют вред тому, кто тебе особенно дорог.

Она-то знает, что произошло, уж ей-то известно, где было снято это видео, а главное, когда оно было снято…

Ну почему она не обернулась?

Почему не подошла к нему?

В ее голове путается столько этих «почему», которые приходят слишком поздно. Как же больно задавать вопросы, когда ответы запоздали.

Она не знает, что сделать, чтобы помочь ему, не знает, как сказать, что чувствует. Весь вечер она проводит в размышлениях, пока ей в голову не приходит одна идея.

Возвращение в класс

Спустя почти неделю настал день, когда мне нужно было возвращаться. Я старался всеми возможными способами отсрочить его: я жаловался изо всех сил, что укусы все еще болят, притворялся, что у меня кружится голова, когда я встаю с постели… Но в результате я добился только того, что мне начали задавать всякие неудобные вопросы, и я сдался и решил отправиться назад в школу.

Это было настоящей неожиданностью, сюрпризом для всех. Я не сказал ни слова ни Заро, ни Кири и пошел в школу один. В тот первый день я вышел из дома раньше обычного и пошел по другим улицам, избегая и парка, и пустыря. Когда до школы оставалось каких-то пятьдесят метров, я спрятался за воротами одного гаража. Оттуда я мог наблюдать за всем происходящим, оставаясь незамеченным.

Я услышал звонок и подождал, пока войдут все ученики. Когда почти никого на улице не осталось, я побежал и оказался на территории до того, как закрылась калитка. Мне кажется, я никогда в жизни так быстро не бегал, и думаю, что укусы начали делать свое дело.

Уже войдя в здание школы, я побежал по коридору, а потом остановился на какое-то мгновение на углу между двумя шкафчиками, дождавшись, пока учитель зайдет в класс. И как только он переступил порог аудитории, я снова побежал, чтобы оказаться там раньше, чем он закроет за собой дверь.

Заметив, что мы с учителем заходим в класс вместе, все затихли, как будто увидели привидение.

Я сел за парту и посмотрел на Кири. Она улыбнулась мне в ответ.

В тот первый день не произошло ничего необычного: в меня ничем ни кидались, никто не отбирал у меня бутерброд и не толкал… Всякий раз, когда со мной происходило что-то серьезное, меня оставляли в покое на три или четыре дня.

Мальчик с девятью с половиной пальцами испугался, увидев, как мальчик-оса заходит в класс вместе с преподавателем. На какое-то мгновение он представил себе самое худшее: что тот все рассказал, что теперь ему не избежать наказания. Однако ничего не произошло. Как только мальчик-оса сел на свое место, а учитель начал урок, он вздохнул с облегчением.

Тем не менее он решил пока затаиться: поди знай, не рассказал ли этот чудик чего своим родителям, кому-то из учителей или директрисе… К тому же он не уверен, не спрашивали ли его о чем-то таком в больнице и не попало ли видео на глаза тому, кому не должно было попасть…

В этом и заключалась его тактика: нападать, а потом наблюдать за последствиями. И если таковых не было, то можно было нападать еще сильнее. Но сколько это могло продолжаться? Даже ему об этом не было известно.

Сказать по правде, он сам иногда не знает, почему вообще все это делает. Чтобы другие им восхищались, чтобы сохранить имидж самого сильного, чтобы компенсировать всю ту злость, которую он испытывает из-за того, что его оставили на второй год, чтобы скрыть зависть к мальчику-осе…

Иногда, сидя в своей комнате, он представляет себе, как получает лучшие отметки в классе, как делает какое-то важное открытие, изобретает что-то, что делает его известным на весь мир. И чем выше он поднимается в своем воображении, тем больнее ему, когда реальность возвращает его с небес на землю, когда он понимает, что он старше своих одноклассников на два года.

Именно в этот момент, когда его мозг обуревают различные чувства: ярость, ненависть, зависть, злость… Именно в этот момент он начинает задавать себе вопросы, ответов на которые не хочет знать: почему никто в доме его никогда не целует? Почему его мать безотказно выполняет все его капризы? Почему никто не спрашивает его, каково это, иметь всего девять с половиной пальцев? Почему его родители, когда летом он ходит по дому без рубашки, стараются не смотреть на его шрам, расположенный прямо над сердцем?.. А главное, почему его отец никогда-никогда не рассказывает ему о том, что произошло много лет назад?

От этого ему очень больно, и это причиняет нестерпимые страдания всему его телу, которое где-то глубоко внутри продолжает оставаться телом ребенка. Иногда он ненавидит своего отца за то, что случилось, а иногда нет. Иногда он еще сильнее ненавидит его за то, как события начали развиваться потом. За то, что отец отстранился от него, за то, что они никогда не могут сесть и поговорить, вместе съездить на море или сходить в кино, на концерт, в кафе… только вдвоем, и поговорить, и снять всю тяжесть с души.

Но мальчик с девятью с половиной пальцами не знает, что его отец работает столько часов подряд вовсе не из-за денег, а из-за того, что не знает, как примириться с окружающей реальностью. Он никогда не разговаривает с сыном и никуда не ходит с ним вместе, потому что не знает, как посмотреть в глаза тому, что произошло. Единственный выход для себя он видит в том, чтобы работать как можно дольше и зарабатывать как можно больше, чтобы его сын смог купить себе все, что только пожелает, за исключением, конечно, тех вещей, которые не купишь ни за какие деньги… моментов, проведенных вместе.

Именно отсутствие этих моментов заставляет мальчика со всей силы бить по своей кровати, по своей подушке, по всему, что встречается на его пути… иногда включая его самого.

Еще один день прошел абсолютно спокойно, а потом еще один… Но начиная с третьего дня все вернулось на круги своя. Подножка, из-за которой я растянулся на полу, когда входил в класс, вызвала смех одних и гробовое молчание других – и от того, и от другого было одинаково больно. На другой день меня толкнули в коридоре после перемены, а потом выбросили на пол все мои вещи из рюкзака…

Я продолжал надеяться, что осиный яд возымеет действие и пробудит во мне какие-нибудь способности, при помощи которых можно было бы победить всех врагов. Суперсила, суперскорость, суперзрение, суперслух, супер-что-нибудь… но ничего не происходило, за исключением того, что ММ со своими друзьями проявляли все больше жестокости.

К примеру, если раньше мне в спину бросали только куски мела, ластики или бумажные снежки, то постепенно они начали переходить на более тяжелые и болезненные предметы. Их цель заключалась в том, чтобы заставить меня закричать. Я терпел изо всех сил, старался превозмочь боль, но иногда это было невозможно. Как в тот раз, когда в меня кинули металлическую точилку для карандашей. Ее запустили с такой силой, что мне показалось, будто в мою спину вонзили нож. А когда со всего размаха в меня бросили камнем, травма не заживала несколько дней. Учитель никогда не вмешивался в происходящее, по крайней мере, до того случая на уроке английского языка.

Занятия только начались, а я уже почувствовал удар бумажного комка о свою спину.

Смех остальных монстров и мгновенная тишина.

А затем еще один бумажный снежок. И снова смех сменился тишиной.

Затем что-то более тяжелое: кусок мела, который ударил меня прямо в шею, и это уже было больнее.

И смех. И несколько кусков мела подряд, много.

И через несколько минут…

– Ай! – вскрикнул я довольно громко.

В меня бросили что-то настолько острое, что на какой-то миг я подумал, будто это дротик, который, казалось, продолжает торчать у меня из спины.

– Что там происходит? – спросил преподаватель.

Но никто ничего не сказал. В классе стояла тишина.

И он продолжил писать на доске.

Рядом со мной валялась ручка с металлическим пером. Видимо, именно ее запустили мне в спину.

Думаю, в этот момент я впервые испытал действие осиного яда, поскольку дальше произошло то, что я не мог контролиров ать.

Я медленно наклонился, поднял ручку, обернулся и со всей силы запустил ее обратно в ММ.

Что-то во мне начало меняться: я решился противостоять ему, но это был не я сам – во мне говорила сила и ярость осы.

Но ММ увернулся от удар, и ручка угодила прямо в девчонку, которая сидела сразу за ним: в Бетти, его невесту.

– Ай-ай-ай! – закричала она нарочито громко.

Учитель остановил урок и подошел к нам.

Бетти тут же нажаловалась ему, что я кидаюсь ручками.

На самом деле ручка попала ей в плечо, не причинив никакого вреда, к тому же ей я ничего плохого не желал.

Учитель сделал то, что делал всегда в таких случаях.

– Так, прекратите это безобразие сейчас же, – сказал он, возвращаясь к доске.

Я уселся на место, преисполненный ярости, сжал кулаки и попытался успокоиться. Я понимал, что опять начинаю краснеть.

– Помидор! Помидор! – раздались возгласы в аудитории, а за ними смешки монстров со всех сторон.

– Суперпомидор! – И снова покатилась волна смеха.

И так продолжалось до тех пор, пока Кири не подняла руку.

– Да, Кири, что случилось? – спросил учитель.

– У него кровь на спине.

– У кого, у кого кровь на спине? – спросил учитель взволнованно, подходя к Кири.

– У него, – ответила она.

И этим человеком оказался я.

Учитель сказал, чтобы я немедленно отправлялся к медсестре, но я не пошел, потому что не хотел, чтобы кто-то увидел мою спину. В больнице, после того нападения ос, все чуть не стало известно, но тело мое было раздуто до небывалых размеров, поэтому врачи и родители сосредоточились в основном на ладонях и руках.

Вот почему, выйдя из класса, я отправился прямиком в туалет, где попытался залечить свои раны самостоятельно.

Я открыл дверь, вошел, снял рубашку, повернулся спиной к зеркалу и сделал то, чего пытался избежать вот уже много дней: посмотрел на свою спину.

А потом я заплакал.

Мальчик с девятью с половиной пальцами тут же умолк, как только мальчика-осу отправили к медсестре. Он не знает, о чем его там могут спросить и что он может рассказать. Он напуган, как и всякий раз, когда думает, что его поймают.

Он просто ищет новый повод, чтобы наброситься на парня с новой силой, хотя в глубине души понимает, что тот ни в чем перед ним не виноват, ничего ему не сделал. Но ему нужна чья-то слабость, чтобы продемонстрировать свою силу, как огню нужно продолжать выжигать лес, чтобы не угаснуть.

И ему нужны одобрение и поддержка, нужно видеть, что другие выступают на его стороне, что среди них он может выделиться.

Он знает также, что в каком-то смысле его защищает сама школа. Преподаватели всегда молчат, директриса его никогда к себе не вызывает, и на выходе из школы его не поджидают толпы родителей: все быстренько забирают детей и расходятся по своим делам.

Все же стоит немного подождать со следующими нападениями, ведь никогда нельзя быть уверенным, что этот недоумок никому ничего не скажет.

И вот тогда, когда он будет полностью уверен в своей безопасности, настанет час расплаты. Он осмелился бросить в него ручку, в него, да еще на глазах у всех, а этого он никак не мог допустить. К тому же он попал в Бетти. И это было тоже недопустимо, потому что бить свою девушку может только он один и никто другой.

Дело осталось за малым: подгадать момент, чтобы воздать ему по заслугам. А значит, он пока понаблюдает, и вот когда подловит его один на один…

Зеркало – единственный безмолвный свидетель того, что происходит. Оно не врет, не придумывает, а лишь показывает правду, какой бы болезненной она ни была: целые созвездия малых и больших темных отметин и ран, рассыпанных по спине, похожей на белое небо. Ран, которые продолжают сиять, хотя образовались они уже давно. Некоторые из них, конечно, заживут через несколько дней, но другие оставят после себя след навсегда, и не только на коже.

И сейчас, глядя на эти россыпи звезд в космосе своей спины, он открывает для себя новую планету кроваво-красного цвета, которую не так сложно не заметить в огромном океане своей беспомощности.

Он не знает пока, что будет делать, когда придет лето и все эти раны станут доступны для всеобщего обозрения, когда его начнут спрашивать, как могло образоваться сразу столько черных дыр в столь молодом космосе…

Уроки закончились, и вместе с Кири и Заро я пошел домой.

Первые несколько минут мы шли в полной тишине, а потом Кири вдруг заговорила:

– Почему ты ничего не говоришь? Почему ты сегодня опять ничего не сказал?

– Оставь это, – ответил я.

– Нет, я не хочу ничего оставлять! – крикнула она на меня. – Почему ты вообще такой?

– Такой – это какой?

– Такой… – я заметил, что она никак не решается сказать это слово.

– Такой трусливый? – сказал я.

– Да! – снова закричала она.

– Да отстань вообще от меня! – закричал я в ответ. – Отставьте все меня в покое и отправляйтесь ко всем чертям!

Так я дал выход ярости, которую не мог выплеснуть на ММ. Я отвернулся и пошел домой один совершенно другой дорогой.

От этого мне было больнее, чем от ран на спине, чем от всех ударов и затрещин, которые я получал в коридоре, от всех подножек и плевков в спину… Мне было нестерпимо больно, что Кири думала так про меня… хотя это было правдой.

Я пришел домой и, воспользовавшись тем, что родителей не было, решил еще раз обработать рану. Нашел спирт и марлю, чтобы продезинфицировать ее. Спрятал рубашку в корзине с грязным бельем, чтобы никто ничего не заподозрил, и посмотрел на часы. Было еще рано.

Вышел из дома и направился в сторону своего убежища – единственного места, где мне никто не досаждал. Мне было просто необходимо избавиться от тоски, которая грызла меня изнутри.

Я пришел и посмотрел на часы: оставалось еще пятнадцать минут. Взял спрятанный мелок и несколько минут записывал имена.

Потом сделал несколько шагов вглубь, встал на прежнее место и приготовился. Десять, девять, восемь, семь… я начал кричать, кричать что есть мочи. И когда остановился, почувствовал такое облегчение, будто полностью освободился от внутренней ярости и злости.

В тот день я вернулся немного позже. Родители уже были дома, и я объяснил им, что задержался в библиотеке, но не сказал ни слова о своей спине.

Я ничего не сказал, когда сестра уселась верхом на мою спину, чтобы поиграть в лошадки, и потом, когда мы сели ужинать и меня стали расспрашивать, как прошел день.

В ту же ночь, когда Луна прибежала в мою кровать, я рассказал ей историю о «Мальчике, который носил на своей спине целую вселенную».

Когда на следующий день я проснулся, то обнаружил на своем мобильном телефоне десять новых сообщений. Все были об одном и том же:

«Ты папробовал в меня ручкой запустить, да еще папал в мою девушку. Это тебе дорога обойдется».

И, как всегда, ММ сдержал свое обещание. Это случилось не на следующий день и не через день. Но я знал, что когда-нибудь мой час настанет, и надеялся, что суперспособности проявятся до того, как меня настигнет его месть.

Но нет, он появился раньше.

Хуже всего, что все произошло по моей вине, из-за моей собственной ошибки: я пошел в туалет один.

С тех пор как я стал ходить в школу с опаской, как он начал оскорблять меня, бить, выворачивать содержимое моего рюкзака на пол и плеваться, я решил следовать определенным правилам, чтобы избежать ненужных проблем.

Одно из правил заключалось в том, чтобы казаться менее умным: получать более низкие оценки за контрольные работы, не поднимать руку в классе, когда учитель спрашивает о чем-то, что я знаю. Другое правило сводилось к тому, чтобы не брать с собой в школу ничего ценного. Но самое главное из них гласило: никогда и никуда не ходить в одиночку, особенно в туалет. Чтобы легче его выполнять, нужно было обязательно сходить в туалет перед выходом из дома и не пить ничего, совсем ничего в течение целого дня, пусть ты будешь умирать от жажды, а во рту пересохнет так, что язык прилипнет к горлу. И главное, нельзя никогда оставаться одному в туалете.

Тем не менее иногда бывали дни, когда природные позывы тела контролировать было практически невозможно. Тогда я просто выжидал, пока кто-нибудь зайдет в туалет, а потом заходил следом.

Но в тот день было особенно жарко, намного жарче обычного, и я выпил воды. Плюс, надо признать, то, что уже несколько дней подряд ММ вообще меня не трогал, поэтому я несколько растерял бдительность. Чтобы еще больше осложнить мою жизнь, мама положила мне на завтрак фрукты. В общем, все сложилось одно к одному. Я ждал и ждал, пока наконец прозвенел звонок на урок и ММ со своей свитой отправился в сторону класса. Я решил воспользоваться моментом и побежал в туалет, потому как уже едва мог терпеть.

Я распахнул дверь, забежал в кабинку и спустил штаны как можно быстрее. И начал писать.

Но когда я почти закончил, вдруг открылась входная дверь и посреди оглушительной тишины раздались чьи-то шаги.

В тот день я узнал сразу две вещи: что существуют и монстры, и сверхспособности.

Все мое тело задрожало, я надел брюки так быстро, как только смог, и замер в ожидании. Я знал, что время работает на меня: чем больше мы здесь пробудем, тем скорее учитель придет нас искать. Поэтому я даже не думал открывать дверь.

Но вдруг раздался сильный удар.

– Давай выходи, мы знаем, что ты тут!

Я затаился.

– Давай, помидор, выходи, мы с тобой еще за ручку не рассчитались! Выходи живо!

Продолжая дрожать от страха, я так и не вышел: я не хотел туда идти.

– Похоже, тебе нравится торчать в туалете, но рано или поздно все равно придется выйти, по-хорошему или по-плохому.

Тишина.

Они больше не говорили со мной. Я слышал, как они перешептывались, и вдруг раздался новый удар в дверь, такой сильный, что она задрожала, и меня затрясло еще больше. Это уже было серьезно, поскольку от вибрации щеколда чуть не открылась.

Я понимал, что дверь, отделяющая меня от монстров, выдержит не больше двух или трех таких ударов. И я был прав, потому что последовал еще удар, а затем еще и еще, после чего щеколда окончательно сдалась и дверь влетела внутрь, больно ударив меня по ногам.

– Закончил свои дела? – спросил меня ММ, посмотрев на унитаз. – Смотрите-ка, закончил, а воду за собой не спустил. А разве тебе не говорили, что так делать некрасиво? Придется преподать тебе урок, чтобы ты запомнил.

Предпочитаю не рассказывать о том, что случилось после. Просто могу сказать, что в тот день я открыл в себе первую суперспособность, которая мне досталась от ос.

И пока трое мальчишек расправляются с четвертым в туалете, урок в классе, где четыре стула так и остались пустыми, уже начался.

– Кто отсутствует? – спрашивает преподаватель.

Все молчат, хотя прекрасно понимают, что может происходить в эту минуту.

– Итак, в аудитории отсутствуют четверо учеников, и никто ничего не знает. Что ж… тогда начнем.

В этот момент Заро почти поднимает руку, чтобы попроситься выйти в туалет. Но потом задумывается: что он сделает, если, зайдя туда, увидит, как трое ребят бьют его друга? Ничего – вот что он будет делать. Ничего – потому что он боится, что все происходящее с его другом начнет происходить и с ним самим. В сражении между дружбой и страхом победа остается за последним.

Преподаватель забывает об отсутствующих учениках и продолжает объяснять материал. В его предмете – истории – мало что изменилось, поэтому он рассказывает о том же, о чем и двадцать лет назад. Приводит примеры, зачитывает отрывки и записывает какие-то вещи на доске.

Время от времени он думает об отсутствующих учениках: трое из них – закадычные друзья, а вот четвертый… Но он продолжает писать на доске, поскольку до пенсии ему осталось недолго и сейчас не самый подходящий момент ввязываться в неприятности.

Так проходит еще несколько минут, как вдруг раздается стук в дверь и в класс заходят трое учеников.

– Где вы были? – спрашивает их учитель.

– В туалете, – отвечают они.

– Что, все сразу?

– Ну да.

– А четвертый?

– Похоже, застрял на унитазе, – говорит ММ, не скрывая усмешки, – в любом случае что-то с ним не так.

И когда учитель отворачивается к доске, ММ смотрит на остальных учеников, часть из которых улыбается ему в ответ. Это то, что придает ему силы, единственное, что ему необходимо, чтобы жить дальше день за днем.

Возможно, то, что происходит в этом классе, не сильно отличается от того, что происходит в остальном мире. Потому что здесь, так же как и в остальном мире, среди одноклассников мальчика-осы столько же монстров, сколько и их жертв.

Вот, к примеру, светловолосый мальчик в третьем ряду предпочитает смеяться и быть монстром, а не сопротивляться и выступать в роли жертвы. Вот и другой, с кем происходит почти то же самое: он вроде бы не поддерживает игру, но старается изо всех сил не пересечь пограничную линию. Каждый из них руководствуется своими причинами, чтобы встать на сторону монстров, и главная причина сводится к нежеланию быть жертвой.

Все прекрасно понимают разницу между плохим и хорошим, между шуткой и издевательством, между игрой и травлей… Но никто не знает, как положить этому конец, не подставив себя под удар.

Именно такая среда становится благодатной почвой для людей, подобных ММ. Именно здесь он может продемонстрировать свою силу, быть уверенным в том, что, пока вокруг него собирается все больше монстров, он остается безнаказанным. Настоящие проблемы начнутся, если основная масса учеников от него отвернется, но этот день не наступит никогда.

Пока все это происходит, одна девочка с сотней браслетов на руке почти готова поднять эту руку, чтобы попроситься выйти в туалет. Ее сердце хочет, чтобы рука поднялась, а разум запрещает. Эта внутренняя борьба между разумом и чувством продолжается бесконечно.

В том возрасте, когда все воспринимается так остро, когда даже самая глупая мелочь досконально анализируется толпой, массовым сознанием, очень важно, что о тебе скажут остальные. И это одна из причин, почему она до сих пор не решилась сделать шаг, чтобы быть рядом с мальчиком-помидором.

Но на каждом уроке, каждый день, пока он этого не замечает, она наблюдает за ним, смотрит на него украдкой, вздыхает при каждом его движении, страдает от каждой нападки, переживает чувство его стыда как свое собственное. Даже когда он находится совсем рядом, ей так его не хватает.

«Что за идиотизм, почему мои поступки должны зависеть от мнения окружающих…» – думает она, заканчивая рисунок, на котором изображен пистолет, направленный в сторону двух букв – ММ. Так она вымещает свою ненависть каждый день.

И вдруг, пока ее рука дорисовывает пулю, летящую в первую букву М, ее тело встает из-за парты. Это был точно не разум, она абсолютно уверена. Это было ее сердце, которое впервые в жизни проснулось и начало принимать самостоятельные решения.

Она стоит посреди класса, как кукла, которая больше не хочет, чтобы кто-то дергал ее за веревочки, как белая ворона, которая решила отбиться от стаи, как сирена, которая вдруг появилась из морской пучины… На глазах у всех, заметная для всех, как никогда.

– Да, Кири? – спрашивает ее учитель.

– Можно мне выйти в туалет?

– Сейчас?

– Да, сейчас, девчачьи дела… – отвечает она, ловя на себе насмешливые взгляды одноклассников.

– Иди, только быстро.

И Кири выходит из аудитории.

В тот день, пока я пытался отмыть лицо и высушить волосы под сушилкой для рук в туалете, я открыл для себя одну из своих первых и главных суперспособностей – умение задерживать дыхание под водой, сколько захочу. Я точно знал, что это было одним из последствий осиных укусов. Я бы никогда не смог столько продержаться, не проснись во мне суперспособности. Я чувствовал: случившееся сделало меня еще сильнее, что-то внутри меня переменилось.

Я почти полчаса сушил волосы и рубашку, хотя мне не удалось полностью избавиться от запаха мочи.

Держа одежду под сушилкой, я вдруг сообразил, что никто не пришел меня искать, даже преподаватель. Вообще никто.

Если бы в этот момент я обладал суперсилой, я направил бы ее против всех. Умей я метать громы и молнии, я первым делом обрушил бы всю свою мощь на ММ, а потом против всех остальных, кто поддакивал его шуточкам, против всех моих одноклассников, против преподавателей, против всех тех монстров, что смотрели и ничего не делали.

И так я и стоял, стараясь высушить остатки своего стыда, когда вдруг вошла она.

В стенах туалетной комнаты сталкиваются любовь и стыд, желание обнять и стремление убежать как можно скорее, бездонная грусть той, что смотрит, и чувство унижения того, кто пока остается главным героем.

Потому что иногда в этой жизни бывают моменты, которые способны остановить для тебя время. Моменты, которые даже спустя много лет будут восприниматься так, как будто они случились только что, нужно лишь повернуть за угол своих воспоминаний.

И тут любой писатель предпочтет оставить часть листа пустой, не находя слов, которые могли бы передать чувства тех, чьи взгляды встретились в такой момент.

В то самое утро, когда один мальчик сбегает из туалета, чтобы спрятаться в каком-нибудь укромном местечке, одна учительница решается зайти в кабинет директора.

– К вам можно? – спрашивает она, приоткрывая дверь.

– Да-да, конечно, проходите, – отвечает директриса.

– Видите ли… мне бы хотелось обсудить с вами одну тему, крайне деликатную…

– Так-так?

– Мне кажется, что один из наших учеников стал жертвой травли со стороны своих одноклассников, – говорит она.

Директриса кладет на стол ручку, откидывается на спинку кресла и смотрит на учительницу удивленным взглядом.

– В нашей школе? Нет, я так не думаю.

– Да, именно в нашей школе, – отвечает смущенно учительница. – Я некоторое время наблюдала за поведением одного ученика и пришла к выводу, что с ним происходит что-то странное. Мне кажется, трое других учеников изо всех сил стараются сделать его жизнь невыносимой.

– И как долго это продолжается?

– Не знаю, возможно, несколько недель, а может быть, месяцев.

– Но какие у вас доказательства? – снова спросила директриса, нервно заерзав на стуле.

– Да, в общем, их полно, потому что уже давно они начали выходить вместе с ним на школьный двор, отбирать у него завтраки, бросаться в него разными предметами на уроках… И потом, его успеваемость резко снизилась.

– Что ж, – ответила директриса, – возможно, не стоит придавать этому такое уж значение. Возможно, это всего лишь детские шалости…

Именно эти два слова – «детские шалости» – вдруг заставили дракона на спине зашевелиться. Дракон не забывает, что случилось много лет назад со спиной, на которой он живет. Тогда тоже речь шла о «детских шалостях», пока они не вышли из-под контроля и не привели к плачевным последствиям.

– Нет, это не детские шалости, – ответила учительница, стараясь стерпеть боль от шевеления дракона на спине.

– Я уверена, что так и есть, и убеждена, что это – абсолютные глупости. В любом случае не переживайте, я займусь этим вопросом.

– Но… и это все?

– А вы что-то еще хотели? Я же вам сказала, я посмотрю и разберусь, хотя уверена, что ничего страшного не происходит: мальчишки всегда спорят между собой, а потом так же, между собой, все улаживают.

Новая волна боли захлестнула спину учительницы: это дракон, который хочет вырваться на волю, хочет взлететь и оторвать голову директрисе.

«Дыши глубоко, держи его под контролем, под контролем», – думает про себя учительница… Она знает, что других доказательств у нее нет, она не может ничего сделать против воли директрисы, которую заботит лишь престиж школы. Подобные «детские шалости» могут серьезно отразиться на репутации заведения, вплоть до того, что многие родители начнут задавать вопросы. К тому же деньги есть деньги, и именно из-за них существуют вещи, о которых лучше умолчать.

В сопровождении дракона учительница выходит из директорского кабинета и направляется в туалет: она идет в полном оцепенении, он – не переставая метаться, как загнанный зверь в клетке, ни на одну секунду.

– И что ты будешь делать? – спрашивает ее дракон.

– Что-нибудь, пока даже не знаю, но что-нибудь…

– Очень на это надеюсь.

– Да… – отвечает она, вспоминая, как много лет назад в похожей школе одна шутка закончилась плохо, очень плохо. Детские шалость до сих пор преследуют ее нестираемым узором на спине.

Увидев Кири прямо там, увидев ее дрожащий, как у меня самого, взгляд, я выбежал из туалета в коридор. Нашел укромное местечко, где можно спрятаться. Я не хотел возвращаться в класс. Я решил подождать, пока закончатся занятия. Когда все наконец уйдут, я зайду за рюкзаком и убегу из этого проклятого места.

Прозвенел звонок, и из своего укрытия я мог наблюдать, как все расходятся по домам, улыбаясь, играя друг с другом и шутя… все, кроме меня.

Подождал, пока все стихнет, зашел в класс и увидел там свой одинокий рюкзак, валяющийся открытым на полу с оторванными лямками. Я был уверен, что мне опять туда что-нибудь подложили. Я застегнул молнию, взял рюкзак и медленно вышел. В школе уже никого не осталось.

Идя по коридору, я начал рассматривать плакаты на стенах: символы мира, согласия, вселенской любви. Постеры, призывающие к единению между людьми, сотрудничеству, направленному на построение лучшего мира… Там было даже дерево желаний, на ветвях которого каждый ученик школы оставил свое послание в начале учебного года: чтобы прекратились все войны в мире, чтобы не было больше насилия, чтобы все люди на планете стали равны между собой…

В тот день, придя домой, я тут же принял душ, вынул все из рюкзака и, разумеется, нашел там кое-что.

Я взял ключи и отправился в свое излюбленное убежище, туда, где мне никто никогда не досаждал.

Добавил несколько строк в свой список. Воспользовавшись случаем, приклеил разные бумажки на стену специальным клеем, с которым они будут долго держаться.

В тот день мне хотелось кричать еще сильнее, намного громче обычного.

Посмотрел на часы: две минуты!

Я встал на нужное место и дождался момента.

А потом принялся кричать, кричать и кричать, пока в моем теле больше не осталось никаких сил.

После того случая в туалете два или три дня меня никто не трогал. После каждого серьезного нападения мне давали передышку, достаточную для того, чтобы ММ успел убедиться, что никаких последствий не будет.

А потом происходило что-то новое.

Прошла почти половина следующей недели. Все поняли, что никто никому ничего не рассказал ни про спину, ни про туалет, а значит, можно снова толкать, обзывать и ставить подножки… Но каждый раз меня это трогало все меньше, поэтому им приходилось применять все больше силы.

Прошло уже немало недель с тех пор, как жизнь одного мальчика полностью переменилась: он уже не помнит, когда в последний раз просыпался по утрам без страха, когда шел по улице, не озираясь по сторонам, когда болтал просто так с кем-нибудь из одноклассников…

Теперь, как только звенит звонок с уроков, он старается побыстрее подхватить свой рюкзак и выйти из класса. Старается пересечь школьный двор, чтобы никто не заметил ничего странного в его поведении: ни учителя, ни директриса, ни одноклассники, ни их родители, которые время от времени заходят в школу.

И каждый день он бежит, и бежит, и бежит… в надежде добраться как можно скорее до дома, закрыть за собой дверь и оставить все страхи позади хотя бы на несколько часов.

А по утрам, наоборот, он никуда не спешит. По утрам он всегда ищет хоть какой-нибудь предлог, чтобы не возвращаться в школу, но ни один не срабатывает. И тогда он берет комиксы, чтобы отыскать на страницах любимых историй хоть какую-нибудь суперсилу, благодаря которой можно остановить время, задержать приход рассвета или сделать так, чтобы воскресенье никогда не заканчивалось.

Думает он и о возможности просто остаться дома и не ходить в школу, но это не решит его проблем: на следующий день учителя позвонят его родителям, и ему придется отвечать на целый ряд вопросов.

Каждый день он понимает, что в школе снова начнутся тычки, оскорбления и смех… поступки, которые всегда будут происходить на глазах у остальных.

Он знает также, что, как только он сядет за парту, ему в спину полетят разные предметы. Уже давно он даже не пытается уклониться: его спина так изранена, что он почти ничего не чувствует. Ему кажется, что у него на спине просто вырос панцирь, как у черепашек-ниндзя, который защищает его от любых ударов.

Нередко, улетая мыслями куда-то вдаль прямо на уроках, он думает о супергероях, которые появляются на страницах приключенческих рассказов в комиксах. Он знает, что когда кто-то находится на грани гибели, супергерои всегда приходят к нему на помощь. Фантастическая четверка тут же собирается вместе, Люди Икс помогают друг другу, участники Лиги справедливости всегда могут рассчитывать на взаимную поддержку, даже у Бэтмена есть Робин… И только у него, кто есть у него самого?

Чего не знает будущий мальчик-невидимка, так это что у него тоже есть свой Робин, который не просто готов протянуть ему руку помощи, но и сделает это буквально на следующий день.

В тот день оставалось отсидеть последний урок: каких-то сорок пять минут – и можно идти домой.

В класс вошла учительница литературы и, как всегда, сказала, чтобы мы открыли учебники и рабочие тетради. Она только начала писать на доске первую фразу, когда мне в спину прилетел кусок мела: он попал практически в шею и упал на пол.

Учительница тут же повернулась к классу. Думаю, она успела заметить, как мел падает на пол возле моей парты. Она посмотрела на него какое-то мгновение, потом развернулась обратно к доске и продолжила писать дальше.

А в меня снова кинули мелом. Я успел пригнуться, и он попал в спину ученика, сидевшего впереди. Учительница снова повернулась и посмотрела на пол. Это выглядело немного странно, потому что она довольно долго стояла неподвижно, ничего не делая.

Потом она опять отвернулась и стала писать.

Урок продолжался, как будто ничего не происходило, пока ММ не бросил в меня три куска мела подряд: один попал в середину спины, другой – в бок, а от третьего я успел уклониться. И тут я услышал, как он готовится плюнуть в меня. Я занервничал, не зная, как быть и когда он сделает это. Он тянул время, держа слюну во рту, видимо выбирая подходящий момент.

А потом все-таки плюнул, попав мне в плечо, потому что увернуться я не успел.

В это время учительница закончила писать на доске, как-то поежилась и схватилась рукой за шею, как будто ее пронзила внезапная боль.

И тут на глазах у всех случилось то, чего никто из нас до сих пор не видел в школе.

Сегодня дракон не спит с самого начала урока. Он, конечно же, заметил первый кусок мела, и второй… и все последующие мелки… Но когда на плечо мальчика-осы попала слюна, он уже не мог оставаться спокойным.

От этого начинает жутко болеть спина учительницы, которая с того самого дня контрольной, когда она подменила оценку, наблюдает за всем, что происходит в коридорах, на переменах и в классе…

До сих пор она могла сдерживать дракона, усмирять его. Она пыталась прибегать к логике и обсуждала эту тему со своими коллегами…

Но никто ничего не предпринимал: директриса решила пустить все на самотек в надежде, что со временем проблема исчезнет сама собой; преподаватель английского вообще ничего не видел; историк думал только о предстоящем выходе на пенсию… В конце концов, самое главное – поддерживать репутацию учебного заведения.

У нее самой не так уж много доказательств: проваленная контрольная работа, за которую он получил хорошую оценку, никем не замеченные тычки в коридорах, никому не слышные оскорбления, предметы, которые якобы кидают в спину…

Когда логичная, мирная часть плана провалилась, ей стало все сложнее контролировать того, кто с каждым днем становился лишь беспокойнее.

И вот теперь, прекрасно понимая, как должен чувствовать себя мальчик, в которого плюнули на глазах у всех, она решила сдаться на милость победителя и позволить ему действовать.

Вот почему она резко распрямляется, кладет кусочек мела у доски и, спустившись с преподавательской кафедры, направляется через погруженный в гробовое молчание класс в сторону мальчика-осы.

Смотрит на его спину: черная рубашка с несколькими белыми отметинами, оставшимися после каждого брошенного куска мела. И на одном плече желтоватое, еще пенящееся пятно – нестираемый знак унижения одного человеческого существа другим, сигнал, возвещающий, что отныне дракон и только дракон полностью контролирует ситуацию.

Этот дракон обеими лапами хватает ММ за шиворот и вытаскивает его из-за парты, поднимая вверх. Вот так, практически по воздуху, он переносит его к двери и вышвыривает вон. Дверь закрывается одним мощным, коротким ударом.

Здесь, в одиночестве коридора, в отсутствие свидетелей, начинается сражение. Но не между учительницей и ММ, а между ней самой и ее драконом. Оба знают, что ее будущее в этой школе зависит исключительно от того, кто победит в этой битве.

Дракон шепчет ей, что она должна прижать этого юнца к стене и сдавить его горло так, чтобы он не смог дышать; что она должна направить огнедышащее пламя прямо ему в лицо и жечь его, пока на всем его теле не останется ни кусочка кожи…

Она могла бы сделать это прямо сейчас, ей даже больно думать о том, как сильно она этого хочет… И тем не менее она старается обуздать пламя мести, вытатуированное на ее спине.

– И что ты теперь будешь делать? – спрашивает дракон.

– Я не знаю, не знаю! – кричит она.

– Что ж, тогда я спрошу по-другому, – говорит ей дракон, вольно летающий туда и сюда по шрамам, украшающим ее спину. – Что ты хочешь сделать?

– Ты сам все знаешь, прекрасно знаешь, чего я хочу, – говорит она, едва сдерживая слезы.

– Так сделай это, придуши его, покончи с ним прямо сейчас.

– Я не могу, мне хотелось бы, но не могу… – отвечает учительница, чью спину снова обжигает болью, которую она не испытывала уже давно.

– Покончи с ним, – извергая пламя, говорит дракон.

– Нет, я не могу!

– Почему?! Почему не можешь?! У тебя не было этой возможности столько лет. Сколько раз ты спрашивала себя, почему никто ничего не сделал, почему никто его вовремя не остановил. Если бы хоть кто-нибудь тогда вмешался, твоя спина сегодня была бы чиста от шрамов. Хочешь, чтобы с этим мальчиком случилось то же самое?

– Нет! Конечно, не хочу! – кричит она в ярости, еще сильнее сдавливая шею мальчишки, вжимающегося в стену и замершего от страха.

– Так, значит, сделай это, покончи с этой проблемой.

– Прости… не могу, – говорит она, отпуская шею ММ.

– Почему?! Почему не можешь?! – снова кричит дракон, разворачиваясь на ее спине и, словно хлыстом, обжигая все ее шрамы.

– Потому что я не живу ненавистью, я не такая, как ты! – кричит она, поднося руки к лицу, и начинает плакать.

– Это пока… – шепчет дракон, возвращаясь на свое место, закрывая пасть и глаза.

Учительница не знает, что делать с мальчишкой, который стоит и дрожит от страха возле стены.

Это был самый странный момент в жизни ММ. Всего за несколько минут он испытал жутчайший страх, который способно породить не столько насилие, сколько безумие.

Он знал, что мог оттолкнуть учительницу и защитить себя, но что-то было в ее глазах такое, что полностью парализовало его тело. Увидев их так близко, всего в нескольких миллиметрах от своего лица, он вдруг понял, что это был взгляд не человека, а кошки.

Он не двигался, наблюдая, как учительница говорит сама с собой, как спорит о том, что с ним делать, пока наконец его не отпустили.

Еще несколько минут после того, как все успокоилось, он стоял, вжавшись в стену, дрожа и не понимая, что ему делать.

– Пошли, проводишь меня до кабинета директора, – сказала она ему.

И оба направились в ту сторону.

Он знает, что его отец обо всем договорится, потому что у него есть деньги, а деньги в этом мире решают все, по крайней мере, этому его научили дома.

Дома, где нет ласки, объятий, поцелуев, похвалы или слов поддержки… но есть деньги и все удобства, которые из этого вытекают.

«Да кому нужны эти объятия, когда можно купить себе самую дорогую одежду? Кому нужны поцелуи, когда в магазине можно выбрать все, что пожелаешь? Кому нужны эти глупости?» – спрашивает себя мальчик, который не всегда был таким, который был намного лучше и добрее до того, как случилась эта история с пальцем.

В школе никогда еще ничего подобного не происходило. Когда учительница выволокла ММ из аудитории и закрыла за собой дверь, в течение нескольких минут все сидели и переглядывались, боясь проронить хоть слово.

Ни ММ, ни учительница в то утро в класс не вернулись.

С того дня на уроке литературы никто мне в спину ничего не кидал. Никогда.

В конечном итоге, похоже, папа мой был прав, когда говорил, что иногда насилие можно остановить только насилием – такова природа человека.

Позже по школе ходило немало слухов о том, что произошло в коридоре между учительницей и ММ, но, понятное дело, никто толком ничего не знал. И хотя мы прекрасно видели, что случилось в аудитории, мы не говорили об этом, поскольку понимали, что учительницу могут уволить за такое, – а нам нравились ее уроки.

После этого инцидента меня обходили стороной по крайней мере целую неделю. Я уже начал думать, что им самим надоело, но это было заблуждение: как только страх ММ немного развеялся, он снова принялся за свое, правда, действовать стал уже не так открыто.

Он начал присылать мне угрозы по телефону, по электронной почте, через социальные сети… Он добился, чтобы меня исключили из всех групп в WhatsApp. Он изменил свою тактику нападений: больше не толкал и не бил меня, разве что иногда, все реже отбирал у меня завтраки, лишь изредка кидал мне вещи в спину и уж точно не делал этого на уроке литературы. Чего он действительно смог добиться – так это моей полной изоляции.

Почти никто не подходил ко мне во время перемен, никто не хотел делать со мной вместе лабораторные работы, за целый день мне могли не сказать ни слова.

Меня продолжала мучить мысль о моих суперспособностях: я думал, что осиная атака должна была изменить во мне хоть что-то, но пока ничего не чувствовал.

Пока… потому что спустя всего несколько дней случилось то, чего я так долго ждал. Наконец-то!

В один прекрасный день я возвращался домой один – сказать по правде, уже давно я делал это в одиночку, – и вдруг, проходя по парку, услышал позади голоса, которые тут же узнал: это были они.

Я обернулся и увидел их в какой-то сотне метров. Как обычно, все мое тело задрожало от страха. И хотя логичнее было убежать, я уже так устал от этой беготни, что решил просто сесть на скамейку и дождаться, пока они подойдут.

На их лицах было удивление: такого они от меня не ожидали и, возможно, подумали, что я решил дать им отпор, хотя у меня и в мыслях этого не было – я просто не хотел удирать. Я смотрел, как они подходят ко мне.

Пятьдесят метров, сорок, тридцать… по крайней мере, мне так казалось. В тот момент, когда они должны были вот-вот подойти и я уже мог отчетливо различать ярость на их лицах, я закрыл глаза.

Я сжал веки так сильно, как только смог, и пожелал просто исчезнуть, раствориться в воздухе. Я весь сжался в комочек и положил голову на колени в ожидании удара, которого так и не последовало.

Ничего.

Тишина.

Через несколько секунд я открыл глаза, и тут произошло нечто невероятное.

В это самое мгновение они проходили мимо меня, на расстоянии всего нескольких метров, глядя в разные стороны, но не в ту, где я находился. Я вообще перестал что-либо понимать.

Они просто прошли мимо, как будто меня там не было, как будто… как будто они не могли меня видеть!

Я посмотрел на свои руки, на ладони, на ноги… Я видел себя прекрасно, понятное дело, но это не означало, что меня могли видеть остальные. Возможно, осиный яд все-таки подействовал и я наконец смог стать невидимкой.

Уходя все дальше от меня, они то и дело поворачивали головы в мою сторону, но ничего не делали, не подходили, не показывали неприличные жесты, не кричали… просто продолжали меня не видеть.

Как только они скрылись за поворотом, я подскочил и побежал в сторону дома.

Они меня не видели! Наконец проснулись мои суперспособности, наконец все плохое, что со мной произошло, дало результаты: я смог стать невидимкой! Теперь оставалось лишь тренироваться и тренироваться, чтобы исчезать, когда захочется, и научиться контролировать эту суперсилу.

Я пришел домой, бегом поднялся к себе в комнату и лег на кровать. Это был один из самых счастливых моментов моей жизни.

Я начал думать о том, что сделаю благодаря своей новой способности, как смогу все исправить… И пока я мечтал, я вдруг понял одну вещь, которая с этого момента должна была полностью изменить мое существование.

А что, если это был не первый раз, когда я стал невидимкой? Что, если в течение последних дней и недель я становился невидимкой неоднократно, сам того не подозревая?

– Ну конечно! – крикнул я. Это все объясняло. Объясняло, почему люди мне не помогали, почему никто никогда ничего не видел, никто ничего не делал для меня… ну конечно, я просто был невидимым!

Вот почему всякий раз, когда я убегал от ММ и его друзей, гонящихся за мной, люди видели только их. Видели, как трое мальчиков просто бегут по улице, не больше и не меньше, и поэтому не помогали мне.

Вот почему, когда после уроков я выбегал из школы и сталкивался с кем-нибудь из родителей, никто ничего не говорил: они просто чувствовали удар, удивлялись, но ничего не могли сделать.

Вот почему, когда меня толкали в коридоре, отбирали завтрак на перемене или кидали на землю, никто из одноклассников мне не помогал, никто из преподавателей их не наказывал… конечно! Они точно меня не видели!

Это объясняло, почему мне не протягивали руку помощи: ведь не могли все люди быть такими плохими, это просто невозможно, должна была быть причина, по которой никто не замечал, что со мной происходит.

В тот вечер, лежа в кровати, я чувствовал себя счастливым. Безмерно счастливым.

Рассвет заглядывает в комнату мальчика, который наконец разгадал секрет темной стороны человеческих сердец: он стал для них невидимкой.

Вот почему в доме никто не замечает, что его тело давно утратило легкость, что на лице его всегда нарисована вымученная улыбка, что взгляд его потерян и устремлен в никуда. По этой же причине никто не заметил, что он теперь не облокачивается на спинку стула, что в доме остается больше хлеба, потому что его бутерброды с каждым разом становятся все меньше и меньше.

И за пределами дома, на улице, в обычной жизни, никто не видит, как мальчик медленно идет в школу, а потом бегом возвращается после уроков и стремительно закрывает за собой дверь, оставляя все страхи позади. Как он прячется за воротами гаража или за деревом и ждет, когда прозвенит звонок и калитку в школу начнут закрывать, чтобы ворваться в нее в последний момент. Никто не замечает на его рубашке пятен от мела, которые появляются уже с самого утра.

Его не видит ни один родитель, ни один ученик, ни один консьерж, даже ни один полицейский из патрулирующих соседний перекресток. Никто не видит мальчишку, который приходит последним в школу, а выбегает из нее первым.

Мальчишку, который давно разучился ходить, потому что он везде перемещается бегом: бегом по коридорам, бегом на перемену, бегом между уроками, бегом через школьный двор, бегом в сторону дома…

Мальчишку, который наконец смог стать невидимкой.

Беда в том, что он пока еще не знает, что стал таким вовсе не благодаря осиному яду и собственным желаниям, а благодаря всем остальным, тем, кто его окружает.

Пока все это происходит, одна учительница несколько раз наведывается в кабинет, куда вход ей строго запрещен. Она делает это тайком, чтобы найти хоть что-то, что сможет усмирить дракона.

Порывшись в нескольких ящиках и шкафах, покопавшись в компьютере, она наконец находит его – файл, к которому не должна иметь доступа, но который все же изучает.

Она продолжает поиски в различных источниках, пока не выясняет ранее неизвестные ей детали: она не знала ничего про операцию, не знала, что практически год он не ходил в школу, и, конечно, она не заметила, что на одном из пальцев у него не хватает фаланги.

На следующей неделе на уроке литературы опять произошло что-то странное. Учительница молча вошла в класс, так же молча взяла мел и написала на доске всего одно слово, но самыми большими буквами, которые только можно было себе представить. Слово, которое заняло собой всю доску.

Трус

Она повернулась к классу и положила мел на стол.

– Я тут подумала, что с сегодняшнего дня несколько минут от урока мы будем посвящать анализу слов. И начнем мы вот с этого слова: трус.

Все сидели в недоумении, никто не произносил ни звука.

– Давайте посмотрим, что говорит словарь. Первое значение слова «трус» звучит так: «Человек, лишенный мужества или силы духа, неспособный противостоять опасным или рискованным ситуациям». Но есть и другое определение: «Человек, причиняющий боль или вред исподтишка, из-за нехватки собственного мужества». Кто-нибудь рискнет придумать фразу с этим словом? Давай ты, – обратилась она к девочке в первом ряду, – приведи какой-нибудь пример.

– Ну… вот… Он поступил как трус, когда не решился прокатиться на американских горках.

– Что ж, хорошо, вполне подходящий под определение слова пример. А кто-нибудь знает антоним к слову «трус»?

Мы же все знаем, что такое антоним, не так ли? – В классе послышался смех. – Ну, кто скажет?

– Храбрец! – выкрикнул один из моих одноклассников.

– Прекрасно, – ответила учительница. – Какой-нибудь пример с этим словом?

– Он поступил как храбрец, потому что залез на американские горки, – сказал другой, и все разразились смехом.

– Ну-ну, всегда идем по легкому пути, – заметила учительница. – Видите ли, язык иногда вводит нас в заблуждение, и часто мы уже не знаем, где же та тонкая грань между двумя значениями одного и того же слова или значениями двух разных слов, например между трусом и храбрецом. Вот почему нам так важен контекст. Все зависит от контекста. Представим себе, что живет некий воин, высокий, сильный, и всю жизнь он тренируется. И вот однажды ему выпадет шанс сразиться с драконом, который терроризирует его деревню. Полагаю, если он вступит в сражение, мы все скажем, что он храбрец, не так ли?

По классу пробежал шепот согласия.

– А теперь представим, что, увидев дракона, этот воин испугался и сбежал, но поскольку свою силу ему все-таки надо продемонстрировать, он решает сразиться с более слабым врагом, например с белкой.

Класс хором сказал сразу: «О-о-ой».

– Теперь этот воин вам по-прежнему кажется таким же храбрым?

На этот вопрос никто не решился ответить. Думаю, потому что все уже поняли, про какого воина шла речь.

– Понимаете, в мире полно воинов, проблема только в том, что среди них слишком мало настоящих храбрецов. А вот трусы, наоборот, встречаются повсюду: на улице, на работе, в школе и даже в вашем классе. – На этом учительница сразу поменяла тему. – Что ж, а теперь давайте вернемся к учебникам. На какой странице мы остановились?

Мы открыли учебники, не произнося ни слова. Все прекрасно знали, кем был тот самый трусливый воин, кем была белка, и не так давно все видели собственными глазами, кем был пролетевший над деревней дракон.

ММ сидит молча, никто не решается поднять на него взгляд, но он чувствует, что в эту минуту каждый из присутствующих думает про него, про трусливого воина, сражающегося с белкой.

Он смотрит с яростью на спину учительницы, которая выставляет его посмешищем перед остальными. И вдруг замечает, что сегодня на ней надета блузка с полуоткрытой спиной, блузка, из-под которой выглядывает голова дракона, чей взгляд направлен прямо на него.

Он смотрит на парту за несколько рядов от него: белка. «Так, значит, трус? Посмотрим, кто из нас трус, как только я тебя поймаю», – говорит он сам себе.

В тот день в парке ничего не получилось, но он знает, что впереди еще будет много дней, огромное количество дней, когда можно попробовать снова, сделать так, чтобы эта белка превратилась в пылинку, стала невидимкой навсегда.

Кири внимательно слушает историю, заканчивая в своей тетради рисунок, на котором маленький воин сражается с огромной белкой, собирающейся его съесть. Сейчас рисунки – ее единственный способ борьбы против ММ.

На каждом уроке она смотрит на мальчика-осу. Куда все вдруг исчезло? Почему он больше не остается вместе с ними после уроков, почему они больше не разговаривают друг с другом, почему они прервали все контакты, включая болтовню по мобильному телефону?..

Иногда она молча открывает рот, про себя произнося слова и представляя, что каким-то образом они долетят до мальчика, который день за днем все больше растворяется… Если бы ты знал, что я давно тебя люблю.

Теперь они видятся только на уроках, когда он сидит за своей партой и смотрит куда-то вдаль отсутствующим взглядом. А когда наступает перемена, когда уроки заканчиваются, у нее создается впечатление, будто ее лучший друг тут же теряется среди людей.

Никто его не видит, да, в общем, никто и не смотрит, никто не отдает себе отчета в том, что его жизнь постепенно уходит в небытие.

По крайней мере, теперь появился человек, который пытается этому помешать, по крайней мере, эта учительница старается сделать все возможное и невозможное. А она? Что делает она сама? Этот вопрос всегда заставляет ее отводить взгляд в сторону, а все браслеты – разом замирать на ее руке в тоскливом молчании.

Эта история была рассказана специально для меня. Было понятно с первых секунд, кто в ней воин, а кто белка. Единственное, чего я не понимал, – чем мне это может помочь.

В любом случае мне было уже все равно, у меня теперь были суперспособности, нужно лишь развить и укрепить их. Я тренировался каждый день, и с каждым разом у меня получалось все лучше и лучше: я мог оставаться невидимым больше времени и перед большим количеством людей.

То, что случилось в парке, повторилось еще целых два раза. И всякий раз это более или менее напоминало тот случай: они приходили по мою душу, а я замирал не шелохнувшись. Закрывал глаза, сосредотачивался, а когда открывал – их уже и след простыл.

В школе дела тоже стали налаживаться: например, на перемене я мог забиться в какой-нибудь уголок и оставаться невидимым для всех целых полчаса.

Я постепенно начал привыкать, что по улицам можно ходить, ни о чем не переживая. Я выбегал после уроков, заходил за какой-нибудь гараж, концентрировал все свои силы и выходил оттуда уже не видимым для остальных. И никто мне не мешал, пока я не приходил домой.

Но иногда случались осечки, не всегда все получалось так, как надо. Вот почему я начал внимательно наблюдать за своими одноклассниками, чтобы вычислить тех, кто мог меня видеть, а кто нет. Я подозревал, что с моей суперспособностью происходило пока что-то не то, потому что я не мог становиться невидимым сразу для всех: часть одноклассников продолжала видеть меня. Мне предстояло выяснить причину, почему меня видели те, кто хотел меня ударить, и не замечали другие, кто мог бы мне помочь.

Одна из таких серьезных осечек произошла однажды в парке. Я настолько поверил в свои силы, что даже не заметил преследователя.

Я шел по центральной аллее и вдруг обратил внимание, что кто-то приблизился ко мне сзади. Поначалу я не придал этому значения, поскольку не было ничего странного в том, что люди ко мне подходили, не замечая этого, – ведь они не могли меня видеть.

В этом заключалась моя другая суперспособность: со временем я начал ощущать присутствие людей, даже если не видел их. Все нападения и удары способствовали развитию тонкого восприятия.

Но в тот день я утратил бдительность и спохватился, только когда чья-то рука оказалась у меня на плече. Мое сердце заколотилось со всей силы, с невероятной быстротой.

Несколько секунд я думал, что же мне делать, но потом все же повернулся.

Там стояла она, прямо передо мной, глядя мне в глаза.

– У тебя есть минутка? – спросила она.

– Да, да… – затрепетал я, – но для чего?

– Всего минутка времени, давай присядем на скамей-

– Хорошо…

И там, на скамейке, одна очень странная пара начала, пожалуй, самый важный разговор в своей жизни.

Для него он стал важным, потому что впервые за все это время он смог обсудить свои страхи с кем-то еще, кроме своей младшей сестренки. Для нее – потому что уже очень долго она не рассказывала никому о своих собственных страхах.

Спустя несколько неловких минут, в течение которых никто не решался нарушить молчание, сами собой стали рождаться слова и чувства, начало раскрываться сознание, а вслед за ним и сердца, потому что именно в них спрятано то, что должно быть сказано по-настоящему.

И чуть погодя, когда доверие было установлено и все общие темы оговорены, он наконец решается задать вопрос, который давно терзает его:

– Почему вы подменили мне оценку?

– Я? – переспрашивает она удивленно. – Нет, я ничего не подменяла, я поставила справедливую оценку, а вот ты подменил ответы, ты переписал по-другому контрольную.

Он умолкает, не зная, что возразить.

– Знаешь, – начинает она снова издалека, – я прекрасно понимаю, что ты чувствуешь, что с тобой происходит…

– Знаете? – удивляется он. – Как, откуда вы знаете?

– Потому что со мной случилось то же самое, – отвечает она.

В этот миг выражение ее лица меняется, а на лице возникает улыбка, потому что мальчик осмеливается задать ей один простой вопрос:

– Вы тоже можете становиться невидимкой?

– Что? – переспрашивает она удивленно, будто не понимая вопроса.

– Ну, у вас тоже есть эта суперспособность?

– Эта суперспособность?

– Да, как у меня.

И пока мальчик с радостью рассказывает ей о силе своего дара, тело женщины вдруг обмякает, как будто оно было сделано из бумаги и проливной дождь внутри ее разрушил его в одно мгновенье.

Она слушает, слушает, слушает… пока мальчик не начинает захлебываться словами, пока его тело не выплескивает наружу тот секрет, что так долго был спрятан внутри его.

– Послушай, – говорит она, пытаясь изо всех сил сдержать слезы, – ты вовсе не единственный, кто хоть раз в жизни чувствовал себя невидимкой. Есть масса людей, с которыми происходит то же самое, просто все хранят это в секрете и никогда об этом не говорят.

– Почему? – спросил я.

– А ты кому рассказал?

– Никому…

– Вот, смотри, – сказала учительница, поворачиваясь ко мне спиной и оголяя шею. – Знаешь, что это такое?

– Похоже на голову дракона.

– Да, это дракон, но особенный дракон.

– Почему?

– Потому что появился он здесь именно тогда, когда я захотела исчезнуть, он появился, чтобы дать мне возможность снова стать видимой для всех. Долгие годы я не хотела, чтобы кто-то видел меня с открытой спиной, не хотела ходить в бассейн, загорать на пляже…

«Долгие годы, – думает она, но уже не говорит об этом мальчику, – я впадала в панику от одной мысли, что мне придется перед кем-нибудь раздеться. Что я когда-нибудь познакомлюсь с молодым человеком, и мы вместе ляжем в кровать, и я должна буду делать все при выключенном свете, не позволяя прикоснуться к себе, не позволяя себя обнять, потому что…»

– Я даже думать не хотела о том, что кто-нибудь увидит мою спину. Пока в один прекрасный день я не собралась с духом и не родился этот дракон.

И тут прямо в парке, на глазах у всех, учительница поворачивается к мальчику спиной, поднимает блузку и показывает ему своего дракона, целиком, как есть.

– Я хочу, чтобы ты внимательно посмотрел на него. Забудь про сам рисунок, посмотри сквозь него, на все, что его окружает, а главное, на то, что за ним скрывается.

Мальчик молча смотрит на чужую спину, которая так напоминает ему собственную.

Она обрывает молчание мальчика, который не знает, что ответить, и настойчиво просит его наконец рассказать обо всем, объяснить, почему он никому ничего до сих пор не сказал…

И тогда, к удивлению учительницы, совершенно не ожидавшей подобной реакции, мальчик вдруг говорит, что у него больше нет никаких проблем с тех самых пор, как он стал невидимкой, потому что, когда случается что-то плохое, он просто исчезает, и люди перестают его видеть.

В последующие дни учительница пытается при помощи своих слов хоть как-то остановить и отвести в сторону удары. Но проблема в том, что эти удары с каждым разом становятся все более скрытыми и незаметными; и хотя они не оставляют следов, от них не менее больно.

Она старается также нарушить изоляцию, которая может превратиться в одно из самых худших наказаний для любого, даже если он стремится преподнести ее как нечто хорошее – как суперспособность.

Она делает все возможное, на каждом уроке, при помощи каждого слова, каждой идеи, каждого примера, включая ту сказку, что она рассказала однажды своим ученикам, повергнув весь класс в глубокое молчание.

Сказка

– Сегодня я расскажу вам сказку, – сказала учительница, едва войдя в аудиторию, и все начали смеяться.

Сказать по правде, нам показалось смешным, что нам будут рассказывать сказку, в нашем-то возрасте.

– Вот увидите, – продолжила она, – литература – это не только романы, или пьесы, или поэзия… Важную часть литературы занимают сказки. В древние времена, когда люди еще не умели читать и писать, истории передавались от поколения к поколению посредством сказок. Например, они использовались для того, чтобы научить людей чему-то, раскрыть им глаза…

Она достала небольшую книжку и отыскала в ней нужную страницу.

– Эта книжка называется «Сказки, чтобы понять наш мир». Возможно, мы не сможем благодаря этим сказкам понять весь мир сразу, но мне кажется, сегодня одна из них поможет нам немного лучше понять нашу школу и класс. Эта сказка называется «Не моя проблема». Скажем так, это современная версия одной известной сказки.

И она начала читать.

Жил на одной ферме маленький мышонок. Как-то отправился он на поиски еды и вдруг увидел через небольшую дырку в стене, что фермер и его жена открывают какой-то пакет, который только что купили. Как только они достали содержимое пакета, маленький грызун жутко возмутился, поскольку было это не что иное, как ловушка для мышей.

Перепуганный мышонок быстро побежал предупредить остальных обитателей фермы.

– Они купили мышеловку! Они купили мышеловку! – кричал он.

Коровы, мирно пасущиеся в это время на лугу, ответили ему:

– Слушай, мышонок, нам, конечно, очень жаль, мы понимаем, что тебе это может доставить массу проблем. Но как ты догадываешься, нас это вообще никак не касается.

Тогда расстроенный мышонок побежал к собаке:

– Пес! Пес! Ты должен помочь мне! Фермеры только что купили мышеловку, ты должен помочь мне избавиться от нее!

Но пес, мирно посапывающий на углу конюшни, ответил ему безо всякого интереса:

– Слушай, мышонок, мне тебя жаль, но, как ты понимаешь, меня эта мышеловка вообще никак не касается.

Возмущенный мышонок бросился к трем свиньям, живущим на ферме, чтобы попросить помощи у них.

– Свиньи! Свиньи! Я только что увидел, что фермер и его жена купили мышеловку. Помогите мне найти ее, чтобы не попасться.

Но свиньи, томно растянувшись в луже, посмотрели на него неохотно:

– Слушай, бедный мышонок, придется тебе теперь ходить осторожнее…

– Но вы должны мне помочь, ведь это ужасно, если на ферме поставят мышеловку.

– А разве нам это чем-то грозит? Для тебя это, может, и ужасно, но мы сильно сомневаемся, что мышеловка может лично нам чем-то навредить.

И свиньи остались валяться в грязи.

И так, один за другим, все животные отмахнулись от мышонка, поскольку и в самом деле эта проблема касалась только его одного.

Прошло много дней, в течение которых мышонок ходил по ферме с особой осторожностью, чтобы не попасться.

Ему не удалось достучаться ни до кого из животных: все отказались помочь ему найти и перепрятать мышеловку.

И вот однажды ночью вдруг раздался звук, похожий на захлопывающуюся мышеловку.

Фермерша тотчас выбежала из дома и увидела, что в мышеловку попалась большая змея. Она казалась мертвой, но, когда фермерша попыталась ее освободить, та вдруг резка вывернулась и укусила женщину в руку.

Перепуганный криками жены фермер выскочил во двор. Увидев, что произошло, он тут же посадил женщину в машину и повез в больницу, даже не заметив, что задавил собаку, мирно спавшую под колесами автомобиля.

Через несколько дней приехало огромное количество родственников, чтобы проведать жену фермера. И чтобы всем хватило еды, фермер зарезал трех свиней, живших на ферме.

Наконец, когда женщина поправилась, из больницы пришел счет за лечение, оплатить который фермеры смогли, лишь сдав своих двух коров на скотобойню.

Сказка закончилась, и мы остались сидеть в полном молчании. Все понимали, что учительница прочитала ее неспроста, она прочитала ее специально для кого-то. Единственное, в чем я был абсолютно уверен, так это в том, что мышонком в этой сказке был именно я.

Как только сказка подошла к концу, мальчик со шрамом на брови стал думать, каким же животным в ней был он: собакой, коровой, а может, свиньей?.. Да, он свинья, точно свинья, которая бросила своего друга. Уже столько времени он даже не спрашивает его, как его дела, не разговаривает с ним, не посылает ему сообщений, не гуляет с ним по вечерам, после уроков, болтая без умолку обо всем и ни о чем сразу…

«Друзья», – думает он про себя, стараясь понять значение этого слова. Возможно, это будет следующее слово, которое они с учительницей разберут на уроке. «Друзья». Что он представляет собой как друг? Друг никогда не бросит в беде, всегда первый придет на помощь, встанет на защиту… Но как же он сам? Что будет с ним, если он ввяжется в эту войну? Где проходит граница между желанием помочь и страхом подставить себя под удар? Может, это слишком большие вопросы для того, кто еще так мал?..

И вот теперь из-за своей парты он смотрит на него, на мальчика-мышонка, который с каждым днем становится все меньше и меньше, который вынужден был преодолеть столько мышеловок за последнее время, что от бессилия стал почти прозрачным, невидимым. Он понимает, что подвел своего друга во всем, с самого первого дня, с того момента, когда решил отойти на второй план, самоустраниться.

Конечно же, он свинья, одна из многих.

И он не один, кто чувствует себя сейчас так в классе, где все отвернулись от мышонка. Одни чувствуют себя коровами, другие – собаками, третьи – свиньями… Все придумывают тысячу причин оправдать себя. И самым лучшим оправданием считают то, что хотя бы не стали мышеловкой.

Но он, он-то, разумеется, мышеловка, и на этот счет у него нет никаких сомнений.

Вот уже несколько дней подряд мальчик, у которого всего девять с половиной пальцев, выходит из школы, скрипя зубами от ярости. Ему все больше претит то, что происходит на уроках литературы, он не знает, как положить этому конец, как сражаться против слов, потому что свою правду он умеет отстаивать только кулаками.

Трус, храбрец, стукач, воины, белки, драконы… и теперь эта сказка, и все так или иначе имеет отношение к нему.

В какой-то момент он решил, что больше не будет причинять физическую боль, потому что это становилось с каждым днем все сложнее. Он придумал действовать через социальные сети, выставить того, другого, на посмешище, изолировать его от одноклассников, сделать так, будто его не существует.

Но с этим планом была одна небольшая проблема: упущенное время.

В последние дни перед несчастным случаем меня практически не били, и я находил этому лишь одно объяснение: я побеждал, с каждым днем мои суперспособности становились все сильнее.

Сказать по правде, я практиковался дома каждый день, я концентрировал все свое внимание и представлял, как прохожу через любую комнату абсолютно незамеченным. То же самое я делал в школе, в классе, на улице: старался оставаться невидимым для всех.

Каждое утро все меньше людей видело, как я иду в школу, – так быстро я проходил мимо других учеников, их пап и мам… Никто не замечал моего присутствия. К примеру, охранник на входе даже не поднимал головы, когда я пробегал. Он просто закрывал дверь, как будто меня там и не было.

В коридорах в мою сторону никто не смотрел.

В классе, конечно, было намного сложнее стать полностью невидимым, потому что все знали, где я сижу. Но даже там мне иногда удавалось раствориться на целый день, и тогда никто ко мне не подходил, никто со мной не разговаривал, как будто я вообще не приходил в школу.

На перемене я устраивался в уголке двора рядом с деревом, и в большинстве случаев со мной также никто не разговаривал, никто не приближался, и ни ММ, ни его друзья меня не доставали. Наконец-то у меня получилось, наконец я добился того, что меня не видели.

В том, чтобы быть невидимкой, были свои огромные плюсы: никто тебя не бьет, никто в тебя не плюет, никто над тобой не смеется. В конце концов я снова стал выходить из школы спокойно и возвращаться домой, не оглядываясь по сторонам.

Плохо было только то, что меня не замечали и те, чье внимание было для меня важно. Кири совсем перестала меня видеть.

Наступил последний понедельник перед тем, как все случилось.

– Доброе утро! Я решила, что сегодняшний урок мы полностью посвятим изучению одного слова, – говорит учительница литературы, взяв в руки мел.

Она поворачивается к доске и начинает выводить на ней большие буквы. Сначала гигантское «3», затем «У», потом «Б»… и так далее, пока перед нами не появляется слово, смысл которого всем понятен.

Слово, до боли знакомое одному мальчику, который начинает нервничать еще сильнее. Он прекрасно знает, что означают эти сложенные вместе буквы, и как никогда хочет сейчас превратиться в невидимку, потому что там, на доске, написано то, что означает его главный недостаток.

Через три ряда от него, за предпоследней партой, мальчик с девятью с половиной пальцами тоже начинает нервничать, прочитав написанное на доске, потому что это слово напрямую связано с тем, чего ему так не хватает.

Зубрила

Именно это слово учительница написала в тот день на доске. И впервые за все это время класс не засмеялся.

– Что ж, кто рискнет дать определение слову? – спросила учительница.

Но все продолжали молчать.

– Так, Сара, вот ты, придумай мне пример.

– Ну… это… Он получил высший балл за контрольную, потому что он зубрила, – ответила ученица.

– Ну, хорошо… Кто следующий? Вот ты, например…

– Он никогда никуда не ходит по выходным, потому что он зубрила.

– Хорошо, давай тебя послушаем.

– Он всегда легко сдает экзамены, потому что он зубрила.

На третьем примере я вдруг понял, что все предложения начинались с местоимения «он», а стало быть, нетрудно догадаться, о ком идет речь.

– Прекрасно, – ответила учительница, – но последний пример не совсем корректен, потому что, видимо, мы не до конца понимаем истинное значение слова.

Она взяла в руки словарь.

– Итак, я прочитаю вам определение, и мы посмотрим, где скрывается ошибка. «Зубрила – человек, который много занимается и отличается от остальных особым упорством, нежели талантом». Другими словами, – продолжила она, – зубрилой мы называем не умного от природы человека, а того, кто прикладывает особые усилия, чтобы стать умным. И в этом огромная разница. Как вам кажется, что важнее: талант или усилие? Давайте так: поднимите руки те, кто считает, что усилия важнее. А теперь кто за талант?

Голоса разделились практически поровну, а я не поднял руку ни разу.

– Знаете, – продолжила она, – если вам интересно мое мнение, то я бы проголосовала за человека, который старается и прикладывает усилия, потому что я знаю немало талантливых людей, но они отличаются удивительной ленью. Люди, которые стремятся к чему-то, нередко добиваются отличных результатов в жизни. Но мы отклонились от темы. Давайте поработаем с этим словом, а главное – давайте проанализируем, когда и как мы его используем, поскольку в большинстве случаев мы предаем ему пренебрежительный оттенок, не так ли?

– У кого в классе есть мобильный телефон?

В ответ почти все подняли руки.

– Хорошо. А кто, по-вашему, те люди, что придумывают все эти технологические штуки, на которые вы тратите деньги? Кто, как вы думаете, остается в выигрыше, когда вы просите денег у родителей, чтобы пополнить баланс счета? Кто зарабатывает, пока вы тратите свое время на селфи? Кто из вас пользуется Google или WhatsApp? У кого есть велосипед, планшет, компьютер?.. Кто хоть раз ездил на поезде, летал на самолете, поднимался на лифте? Все эти вещи есть у нас благодаря зубрилам – людям, обладающим или не обладающим талантами, но приложившим немало усилий к учебе, исследованиям, образованию, чтобы человечество сделало еще один шаг вперед… Когда вы садитесь на велосипед, идете по мосту, совершаете покупки в интернете, включаете лампочку, используете навигатор, играете в приставку, фотографируете – все это вы делаете благодаря тем, кого пренебрежительно называете зубрилами. По правде говоря, вся ваша жизнь зависит от них.

Учительница сделала паузу, и в аудитории воцарилась полная тишина; нечасто бывает, что класс так сосредоточенно тебя слушает.

– Полагаю, многие из вас уже летали хоть раз на самолете, не так ли? Думаю, вряд ли кому-то захотелось бы лететь с пилотом, который учился на одни двойки, не умеет управлять самолетом, которому на все наплевать… или я ошибаюсь? Думаю, вы бы предпочли, чтобы пилот был хорошо подготовлен, более того – чтобы он был лучшим в своем классе, разве нет? А потому всякий раз, когда в вашей жизни появится новый зубрила, постарайтесь посмотреть на него с этой точки зрения. Как знать, может, в будущем именно ему вам придется доверить свою жизнь. Почему? Потому что все остальные – это абсолютное большинство потребителей, которые сейчас, в детстве, смеются над зубрилами, а потом всю свою жизнь работают по пятнадцать часов в сутки в каком-нибудь офисе, а то и в закусочной, за мизерное жалованье. Хотя есть такие, кто думает, что может прославиться и стать богатым, не делая для этого абсолютно ничего. Слава – их единственный источник вдохновения, поэтому они мечтают лишь о том, как создать свой канал на YouTube, потому что сейчас это модно.

В этот момент учительница рассмеялась.

– Интересно, думал ли кто-нибудь из них, что они будут делать, когда владельцы YouTube объявят, что деньги, выплачиваемые за подписку, сократятся вдвое или вовсе сведутся к нулю? Что будут делать все эти люди, которые умеют только комментировать? Начну т разговаривать со своим отражением?

Она снова замолчала, окинув нас взглядом.

– Знаете что, ребята? Старшая школа – это всего лишь четыре года, для кого-то, может быть, больше, – на этих словах ММ заерзал на стуле, – но дальше вас ждет целая жизнь, а это очень-очень-очень много времени. Что вы будете делать тогда?

И снова тишина.

– После школы вас ждет долгая жизнь, а значит, у вас есть время выбрать, будете вы просто работать на кого-то за небольшую зарплату или нет. И я уверяю вас, что, хотя сейчас вы смеетесь над зубрилами, эти ваши шутки ничего не значат по сравнению с тем, как они будут смеяться над вами через несколько лет. Спросите меня, кто становится самыми богатыми людьми на планете, и я скажу вам, что это не те, кто целый день проводит на лужайке. Это не те, кто целыми днями крутится у зеркала, чтобы посмотреть, насколько маникюр сочетается с туфельками, кто не отлипает от мобильного телефона, и даже не те, кто обладает талантом, но не находит ему применения. Нет, богатыми становятся не они. Поэтому, прежде чем высмеивать человека, который занимается, хочет добиться чего-то в жизни, стремится сделать что-то для общества, задумайтесь, к кому вы пойдете за помощью, когда заболеете, когда у вас вдруг будут сложные роды, когда вы попадете в аварию…

В этот момент ММ уже знает, что дракон, хотя его и не видно, вот-вот прилетит по его душу и нападет на него без сожаления.

В этот же момент учительница замечает, как что-то начинает шевелиться у нее на спине, и понимает, что теперь речь уже не подчиняется ее контролю.

Оба они – ММ и преподавательница – вздрагивают, потому что не знают, какую правду откроет дракон, как далеко он готов зайти, раскрывая все, что ему известно.

– К примеру, ты, Сара, – спрашивает дракон, – когда ты упала и сломала ногу, кто тебя лечил, кто проводил операцию, кто изобрел аппарат, при помощи которого тебе делали снимки?.. Или когда твоя сестренка, Маркос, родилась недоношенной, кто помог ей появиться на свет, кто придумал специальный инкубатор, чтобы она смогла поправиться и выжить? Или возьмем тебя, Сандра…

ММ уже не сомневается, что он – единственная цель, ради которой дракон кружит над всеми учениками в аудитории.

Всего через несколько минут его страхи становятся реальностью. В этой реальности нет имен, только история – его история. ММ спрашивает себя, как дракон узнал обо всем этом, как он узнал о том, что случилось столько лет назад.

– Или представим себе, – продолжает дракон, – что как-то вечером вы едете в машине со своими родителями. В полной темноте машину заносит на дороге и выбрасывает в сторону…

«Машина появилась тут неспроста», – думает ММ.

– …и вы попадаете в аварию, в одну из тех страшных аварий, которая может стоить жизни всем, кто находится в автомобиле.

«Нет, не всем, а только мне одному», – говорит про себя ММ.

– Авария настолько серьезная, что вас надо срочно доставить на операцию, иначе вы погибнете, потому что кусок металлической обшивки вонзился вам в тело…

«Нет, не в тело, в самую грудь, прямо под сердце».

– К счастью, операция проходит хорошо, но вам довольно долго приходится оставаться в больнице под присмотром врачей, делающих вам всевозможные анализы.

«Долго, очень долго, почти два месяца, – вспоминает мальчик с девятью с половиной пальцами. – Два месяца, в течение которых я даже не знал, почему я там, ведь я ничего не сделал, ведь…» Впервые за все это время он замечает, как на глаза наворачиваются слезы.

– Представьте, что было бы с вами, если бы врач не пришел на операцию, потому что с детства его не переставали дразнить зубрилой. Представьте, что вас стал бы оперировать самый некомпетентный врач в своей области. Или, что было бы уже слишком, но нельзя исключить полностью, – за вашу жизнь должен был бы бороться тот самый человек, которого вы оскорбляли в школе? Никогда не стоит недооценивать судьбу, никогда не стоит смеяться над теми, кто в один прекрасный день может оказаться вашей единственной надеждой на спасение.

В этот миг ММ уже не в классе, его разум находится далеко в прошлом, в тех воспоминаниях, в которых шестилетний малыш день за днем лежит на больничной койке, не понимая, что происходит вокруг…

Много лет назад, в больнице

Маленький мальчик всего шести лет от роду каждое утро просыпается и не понимает, почему он может дышать только через какую-то трубку, почему ему дают столько таблеток, а главное, почему у него забинтована кисть. Поэтому он задает вопросы своей маме.

– Мама, – говорит он, даже не в состоянии повернуться, – почему я здесь?

Женщина больше не в силах себя сдерживать и начинает плакать у него на глазах. Ей хочется исчезнуть, ее боль так сильна, что она готова умереть прямо сейчас, если бы это помогло повернуть время вспять, если бы только это помогло все исправить…

ММ понимает, что он проиграл, что дракон сыграл не по правилам, потому что есть вещи, о которых он просто не должен был знать, потому что есть воспоминания, которые должны оставаться лишь в потаенных уголках твоей памяти. Он встает из-за парты и выходит из аудитории.

Его видит дракон, его видит учительница, его видит мальчик-невидимка, его видят все его одноклассники… но все хранят молчание.

Мальчик с девятью с половиной пальцами забегает в туалет и в ярости начинает крушить все подряд: дверь, стены, зеркало… Посреди этого океана ярости он вдруг замечает, что с его рукой что-то не так: из одного сустава сочится кровь.

Он сует руку под струю холодной воды и начинает плакать. Его разрывает между гневом, ненавистью и беспомощностью.

Авария случилась много лет назад, когда он был еще совсем маленьким. Он помнит все до мельчайших подробностей, как будто разум раскаленным железом выжег события того дня в его памяти. Он помнит, как ссорились его родители перед тем, как сесть в машину. Она, его мама, настаивала, что в таком состоянии ему не стоит садиться за руль; он, его папа, уверял, что от четырех бокалов ничего не будет.

И так, под эти крики и споры, его, шестилетнего малыша, усаживают на заднее сиденье машины.

Мотор заводится, спор продолжается: ее слезы, его крики. Посреди этого урагана эмоций маленький мальчик сильно напуган, потому что не знает, отчего плачет его мама, – в его возрасте еще трудно оценить, к каким последствиям может привести сочетание слов «бокалы» и «руль».

Всего через несколько минут резкий поворот сигнализирует о том, что худшее еще впереди: машину выносит на встречную полосу, и какой-то автомобиль, сигналя фарами, едва уходит от столкновения. И теперь уже крики матери, а потом снова крики отца, и слезы ребенка, который хотел бы выйти отсюда, но в силу своего возраста не может принимать решения.

На мгновение – тишина и спокойствие, которое всегда предвещает беду.

И еще один резкий поворот, выбрасывающий машину с дороги.

А потом ребенок, не пристегнутый к сиденью, вдруг понимает, что он летит по салону машины. Его маленькие глазки только и успевают увидеть, как мир, будто колесо, вращается вокруг него.

В этом полете он чувствует небольшую боль в своей руке, но это еще не самая страшная боль, которую он испытывает. Та, другая боль придет чуть позже, когда кусок металла со всей силы вонзится ему в грудь, прямо рядом с сердцем.

А потом тишина.

Крики матери, которая в отчаянии смотрит, как из груди ее малыша льется кровь.

И сокрушение отца, стоящего на коленях, пока жизнь ребенка уходит сквозь его пальцы.

Никто не надеялся, что это тело, такое крохотное, такое израненное, сможет выкарабкаться и жить дальше. Никто, кроме врача, который проводил операцию, который взял все в свои руки. Самый лучший врач, как им потом сказали, один из тех людей, кто только и делал, что учился и готовился к этому… к спасению жизни других.

И ребенок остался жить – с огромным шрамом на груди и половинкой одного пальца, но все же жить.

Он остался жить, как теперь думает, благодаря кому-то, кто похож на мальчика-помидора.

Именно с того момента родители начали давать ему все, что он только пожелает, лишь бы загладить чувство вины.

А еще с того самого момента отец отдалился от него. Он все меньше играл с ним, все реже обнимал, почти никогда не целовал, даже перед сном…

Этого ребенок никогда не понимал, потому что в шесть лет ты еще не умеешь таить обиду. В шесть лет ты любишь своих родителей, хотя они не позаботились о тебе должным образом, хотя они не самые лучшие на свете… и даже чуть не убили тебя в автокатастрофе. Именно этим и отличаются от взрослых маленькие дети: своей способностью к безусловной любви.

Со временем отец так отдалился от него, что ему начало казаться, будто они существуют в параллельных вселенных.

«Почему?» – спрашивал он себя неоднократно. Возможно, из-за чувства стыда, из-за того, что он так и не смог простить себя, из-за того, что каждый раз, глядя на своего сына, он видит в нем лишь отражение своей вины.

ММ плачет в одиночестве, потому что такие, как он, никогда не показывают своих слез. Он садится на пол в туалете, забивается под раковину и закрывает лицо руками. И больше всего на свете ему сейчас хочется, чтобы в туалет залетел дракон и обнял его, пусть даже при этом он обожжет все его тело своим дыханием или вонзит свои когти в его кожу… В конце концов, даже злодеям иногда необходимо хотя бы одно объятие.

В этот момент что-то вдруг зашевелилось под шрамом на его груди.

В тот день, когда мы разбирали слово «зубрила» в классе, я вдруг понял, что мой недостаток был вовсе не таким серьезным, что учительница права и, возможно, быть зубрилой не так уж плохо.

Еще в тот день произошло что-то странное с ММ. Он вышел из класса в туалет и обратно уже не вернулся, ни на этот урок, ни на все остальные, ни в последующие два дня. Говорили, что он сильно ушиб руку и что-то даже сломал.

Поэтому два дня прошли для меня в полном спокойствии. В любом случае я уже настолько отточил свои суперспособности, что умел исчезать, когда мне это удобно, и за целый день со мной мог никто не разговаривать, ко мне мог никто не подходить, меня могли вообще не видеть.

Я этого добился! И был счастлив. Я мог контролировать происходящее и становиться невидимкой, когда пожелаю. Мои суперспособности работали безотказно.

Вот почему то, что произошло несколько дней спустя, меня сильно удивило…

Мальчик с девятью с половиной пальцами, один из которых теперь еще и сломан, сидит дома и размышляет, когда же наступит подходящий момент, чтобы сделать то, на что он никогда прежде не решался.

Это очень непросто, вот почему он так тянет. Нечто подобное способен сделать только настоящий храбрец, а он, возможно, в глубине души все же трус.

Устав на третий день сидеть дома, он выходит на улицу и направляется в сторону парка. Он знает, что в это время тот должен быть там, один. И это прекрасно – ему не нужны лишние свидетели.

Он ждет, спрятавшись за деревом, поскольку знает, что тот даст деру, едва его заметит, поэтому решает сделать ему сюрприз.

Через несколько минут он видит, как тот приближается: мальчик-оса идет, опустив голову вниз, как будто считая собственные шаги, как будто передвигаясь по параллельной вселенной.

Он дает ему пройти, а потом пристраивается сзади на расстоянии нескольких метров.

И вот тогда зовет его:

– Псссст.

Это шипение ледяной волной накрывает мальчика, который не перестает страдать с того дня, когда впервые сказал ему «НЕТ».

Тело его снова начинает дрожать.

И ему опять страшно.

Он не понимает, почему суперспособности покинули его именно сейчас. Что он сделал не так? В какой момент он потерял бдительность?

Благодаря другим своим суперспособностям он ощущает его присутствие за своей спиной, примерно метрах в пяти.

Никак не может решить, что делать: обернуться или побежать.

Решает, что все же настал момент посмотреть неприятелю в лицо, разворачивается. Так они и стоят – герой и злодей – друг напротив друга.

Его разум тут же переполняют воспоминания: удары, подножки перед входом в класс, плевки в спину, голова, опущенная в унитаз, собачье дерьмо, которое засунули ему в рюкзак, видео с осами, его фотографии, летающие по сетям, лицо Кири, говорящей ему, что он трус, бессонные ночи, пробуждения по утрам в мокрой кровати… Видимо, именно последнее воспоминание заставляет все его тело затрястись от страха, который тут же находит естественный выход в жидкой форме – он описался прямо на месте.

Злодей стоит и пристально наблюдает, как темное пятно расползается по брюкам мальчишки-помидора, пятно, олицетворяющее собой все страдания, что бесконечно терзают героя изнутри.

А герой, поддаваясь инстинкту, сразу начинает озираться по сторонам. Он подозревает, что друзья ММ находятся где-то рядом, снимая его на видео из укромного места. Снимая, как мальчик описался, хотя ему, по сути, никто ничего не сделал.

Он снова смотрит на ММ и бросается бежать.

ММ еще несколько минут стоит в парке, наблюдая, как удирает мальчик-оса безо всяких на то причин, абсолютно не понимая, что произошло. Он ничего такого не сделал, не то что пальцем его не тронул, но даже слова не успел сказать. Он действительно не понимает, что произошло, вероятно, потому, что еще слишком молод, чтобы знать – невозможно так просто стереть шрамы от кинжала, столько раз воткнутого в тело.

Он разворачивается, оглядывается на всякий случай по сторонам. Никто ничего не видел – оно и к лучшему.

Мальчик приходит домой, полностью раздавленный, и это чувство весит больше, чем его собственное тело. Он знает, что боль он уже научился выносить без проблем, болью он пропитан насквозь, выработав к ней иммунитет, но чувство стыда… это совсем другое дело. Оно убивает его.

Сейчас, когда он уже был абсолютно уверен, что стал невидимкой, он думает, что станет видимым для всех как никогда.

Он представляет себе, что всего через несколько минут, возможно, уже в этот миг, это видео смотрят все ученики в его школе. Видео, которое, как думает он, разлетится далеко за пределы его класса и дойдет до друзей его одноклассников, а потом до друзей их друзей… и так до бесконечности. Тысячи, миллионы людей увидят, как он описался в парке.

Он поднимается к себе в комнату, бросает рюкзак и падает на кровать. Все его тело, больше не выносящее наказаний, содрогается от рыданий. Слишком долго он старался удержаться, балансируя на грани, идя по тонкому лезвию мира, полного врагов, всякий раз поднимаясь все выше и выше над землей… все ближе подходя к пропасти.

Он снова начинает думать о видео. Он не может не думать о нем, понимая, что рано или поздно оно придет на один особенный телефон: телефон девочки с огромным количеством браслетов. Он представляет, как она, тоже лежа на кровати, переходит по ссылке, которую ей присылают. Он представляет, как она увидит, что он намочил штаны безо всяких на то причин, просто из страха. Представляет, как она начинает смеяться, смеяться над ним с презрением, представляет… Разум человека способен причинить ему бесконечную боль, создав ее из ничего.

Он четко понимает, что в школу он не вернется. Пусть он еще не придумал, как это сделать, но туда он больше не пойдет.

Он встает с кровати.

Заходит в ванную, оставив выключенным свет.

Снимает одежду.

Становится под душ, позволяя струям воды стекать по его спине.

Медленно вытирается полотенцем в полной темноте – так ему не приходится смотреть на отражение своего обнаженного тела в зеркале.

Прячет испачканные брюки в корзине с грязным бельем, чтобы не отвечать потом на лишние вопросы.

Через несколько минут возвращаются родители вместе с его сестрой, девочкой, которая каждый день, едва переступив порог дома, мчится наверх, чтобы его увидеть.

– Эй, спускайтесь ужинать! – слышит он голос, доносящийся с кухни.

Они медленно спускаются по лестнице. Сестра держит его за руку, а он внимательно вглядывается в каждую деталь дома, который, возможно, уже завтра ему придется позабыть.

За ужином они слышат, как издалека доносятся раскаты грома.

– Мама, что это? – спрашивает сестра.

– Гроза, но ты не переживай, в этом нет ничего страшного, – отвечает мама.

После ужина они надевают пижамы, чистят зубы, и, как только он возвращается к себе в комнату, прибегает его сестра, держа в руках маленькую плюшевую овечку.

– Можно, я сегодня буду спать с тобой? Просто из-за грозы мне страшно.

– Да, конечно, можно, – отвечает ей мальчик, который не перестает думать о видео, Кири, стыде…

– Здорово, – отвечает она, улыбаясь, и эта улыбка стоит целого мира.

Оба забираются под одеяло. И в этот момент мальчик решается начать, пожалуй, один из самых сложных разговоров в своей жизни.

– Какую сказку ты мне расскажешь сегодня? – спрашивает сестра, прижимаясь к его груди.

– Про мальчика, которого никто не любил, – отвечает он, и глаза его наполняются слезами. Он надеется, что в темноте она ничего не заметит.

– Никто не любил?

– Да, Луна, никто его не любил…

Бывают порой такие моменты, когда огромная башня вдруг начинает качаться и не нужно даже ждать дуновения ветра, чтобы она упала сама по себе.

– Но я же его любила, я даже уверена, что я его любила…

– Ты, да, Луна, ты любила…

– Как можно не любить кого-то? – спрашивает девочка с высоты своих лет, еще окутанных облаком невинности.

Молчание.

– Луна, ты же знаешь, как сильно я тебя люблю? – говорит он, крепко-крепко сжимая ее в своих объятиях.

– И я, я тоже тебя очень-очень люблю, сильно-пресильно, – отвечает она, сворачиваясь клубочком.

– Я всегда тебя любил, Луна. Ты самое лучшее, что было в моей жизни. Вот бы жизнь этим ограничивалась, вот бы в жизни была только ты, – говорит мальчик, пряча голову между ее маленьких ручек.

– Почему ты плачешь? – спрашивает она.

– Потому что в один прекрасный день меня не будет здесь, рядом с тобой.

– Но я не хочу, чтобы ты уходил, я хочу, чтобы ты всегда был рядом со мной… – шепчет ему Луна сквозь сон, который постепенно охватывает ее.

– Я знаю, не волнуйся, я всегда буду с тобой и всегда буду любить тебя…

– Я не хочу, чтобы ты уходил, не хочу, чтобы… – девочка наконец закрывает глаза и, так и не отпустив палец старшего брата, засыпает.

– Но если от меня нет никакого толку, – шепчет он, – я только всем мешаю, все надо мной смеются, зачем я вообще родился, не понимаю…

Он обнимает ее.

И вот так вместе, обнявшись, они переносятся куда-то очень далеко.

Она – чувствуя себя счастливой, любимой.

Он – чувствуя себя ничем.

На следующее утро я проснулся рано, а она все еще была рядом со мной, спала, обхватив меня за руку. Я осторожно встал, чтобы не разбудить ее, включил свет на ночном столике и высунулся в окно: дождь продолжал идти, и было похоже, что он собирается лить вот так весь день.

Я начал рассматривать плакаты на стенах, книжные полки, заваленные комиксами, шкаф, увешанный огромным количеством фотографий. Не знаю, почему мне так хотелось сохранить все это в памяти… Может, на случай, если я больше всего этого не увижу.

Через какое-то время зазвонил будильник в комнате моих родителей.

В то утро, пока мы с Луной завтракали, я вдруг понял, что еще не совсем утратил свои суперспособности: по крайней мере, дома я продолжал оставаться невидимкой.

Как всегда, отец поспешно прощается, бросив дежурное «пока», которое, похоже, никто не слышит. Он даже не замечает, что тратит по утрам больше времени на поиски ключей, чем на беседу со своим сыном.

Забавно, какими важными становятся такие мелочи потом, когда уже слишком поздно, когда человек возвращается домой и вдруг понимает, что даже не может вспомнить выражения лиц близких людей. Почти всегда мы ведем себя так, словно то, что нас окружает, будет всегда рядом, вместо того чтобы дорожить каждым моментом, будто на следующий день уже ничего этого не будет.

Как только отец уходит, мальчик начинает внимательно наблюдать за своей матерью. За женщиной, которая бегает по дому туда-сюда, собирая вещи его сестры, ищет сумку, с которой пойдет на работу, приводит, насколько это возможно, кухню в порядок…

Мать, которая, подхватив сестру под мышки, почти не обращает на него внимания, не замечает, что его тело уже давно затерялось среди домашней мебели. Так началось утро, которому суждено было стать самым непохожим на все остальные.

Все ушли, а я остался дома один.

В тот день я никуда не спешил: я не собирался идти в школу, не собирался возвращаться туда никогда больше. Все ночь я продумывал возможные варианты, и первое, что мне пришло в голову, – сжечь учебники и тетради. По крайней мере, так у меня появится повод не ходить на уроки.

Я поднялся к себе в комнату и сложил в рюкзак все школьные принадлежности. Потом взял мобильный телефон и зажигалку.

Не знаю, зачем я зашел в комнату Луны, посмотрел на ее кровать, куклы и книжки… И тут увидел ее, прямо на столе. Я взял ее и затолкал поглубже в рюкзак.

Спустился на кухню, выключил свет и вышел на улицу, все так же заливаемую дождем.

Я уже было вернулся домой за зонтом, а потом подумал, как глупо будет выглядеть летящий по воздуху зонт, когда под ним никого нет.

По дороге я снова начал обдумывать все варианты. Что-то пошло не так. Я знал, что во время последней встречи с ММ я потерял бдительность, полностью расслабился и утратил концентрацию. Сказать по правде, в течение последней недели я становился видимым в какие-то моменты: в классе, дома, когда ужинал со своими родителями, когда ходил в магазин за покупками… Но это происходило только потому, что я хотел быть видимым. И потом, когда нужно было стать невидимкой обратно, мне всегда это удавалось. Я прекрасно знал, что единственным человеком, на кого не действовала моя суперспособность, была моя сестра. А теперь еще и ММ? А что, если суперспособности вообще начали понемногу улетучиваться? Что, если действие осиного яда стало ослабевать?

Хотя, возможно, было и другое объяснение. Если я всегда оставался видимым для человека, который меня любил больше всех на свете, то, следуя той же логике, меня мог видеть и тот, кто сильнее всех ненавидел, – ММ.

Мне нужно было обязательно выяснить, стало ли произошедшее в парке моей собственной ошибкой или я действительно начинал утрачивать свои суперспособности. И если второе было правдой…

Дождь усилился, и я побежал как можно быстрее. Добежав до стены, я перепрыгнул через нее и направился в сторону туннеля.

Снял рюкзак и вынул все его содержимое.

Плюшевую овечку сестры я положил на маленькую полку с остальными вещами. Не знаю точно, зачем я вообще взял ее с собой, наверное, мне просто захотелось унести с собой частичку Луны.

Я взял зажигалку и подумал, что лучший способ не возвращаться в школу – сжечь все сразу: учебники, тетради, конспекты, сам рюкзак…

Поначалу у меня ничего не получалось, потому что рюкзак был мокрым от дождя. Но учебники-то оставались сухими, поэтому я запихал их обратно внутрь и поджег. Рюкзак начал медленно расплавляться у меня на глазах.

Я окинул взглядом стены туннеля. Все было на месте: бумажки, список, рисунки… все, что я так тщательно собирал несколько последних месяцев.

И что теперь?

Теперь осталось только выяснить, было ли произошедшее случайностью или я действительно утрачивал свои суперспособности. Существовал лишь один способ это проверить. Надо было только немного подождать.

В школе звенит звонок, и шумной толпой, без всякого порядка и контроля, ученики забегают в здание. Так бывает всегда, когда идет дождь, как будто наступает конец света.

Только оказавшись внутри, все спокойно расходятся по своим классам в ожидании нового дня.

В один из таких классов – во вторую аудитории справа на верхнем этаже – заходит учительница, которая поначалу даже не обращает внимания на отсутствующих. Она берет мелок и пишет на доске большими буквами слово сегодняшнего дня, когда дракон вдруг замечает, что одна парта пустует. Тогда он начинает шевелиться, вызывая боль в спине учительницы и заставляя ее обернуться.

– Кто-нибудь знает, почему он не пришел?

Но все молчат.

В удивлении она поворачивается обратно к доске и продолжает писать. Выводит букву «Н», потом «Е», затем «В», за ней «И». В этот момент дракон шевелится снова. Он нервничает, не находит себе места.

Она кладет мел рядом с доской и снова смотрит на пустую парту.

– Я на минутку выйду переговорить с директором и тут же вернусь, – говорит она, так и оставив недописанным слово на доске.

Мальчик, уже не уверенный до конца в том, могут его видеть люди или нет, выходит из туннеля в поисках столь важного для себя ответа.

Подобно эквилибристу, он идет под проливным дождем по двум параллельным линиям, стараясь не соскользнуть с них. Проходит вперед несколько метров и останавливается на хорошо просматриваемой точке, там, где заканчивается длинный прямой отрезок. Он хочет доказать самому себе, что он по-прежнему невидимка.

Он стоит на глазах у всех в ожидании той минуты, когда придет ответ на его вопрос.

Словно ураган, дракон влетает в кабинет директора, чтобы спросить ее про мальчика-невидимку, но та отвечает, что ничего не знает: никто не звонил сообщить о его отсутствии.

– Нужно предупредить его родителей, – говорит учительница, нервничая с каждой минутой все сильнее.

– Не думаю, что в этом есть необходимость. Если мы будем звонить родителям каждый раз, когда…

– Таковы правила, и мы должны им следовать, – настаивает она.

– Ну, делайте как знаете…

Она ищет телефон и набирает номер.

За несколько километров от нее звонит мобильный телефон, но никто не отвечает. Она вешает трубку.

Набирает другой номер. Первый гудок, второй, третий… может, на этот раз повезет? К телефону подходит мама.

Однако разговор не проясняет ситуацию, скорее наоборот: мама тоже ничего не знает и не понимает, почему ее сын не пришел сегодня на уроки.

С этого момента на нее накатывает волна страха, вопросов и спешки. И тогда дракон берет ситуацию под свой контроль, начинает управлять телом, которое от волнения впадает в ступор.

– Я пойду его искать, – говорит учительница, не дожидаясь ответа.

– Что? – протестует директриса. – Куда вы пойдете? Вы с ума сошли? Вы должны немедленно вернуться в класс к своим ученикам. Мы примем все необходимые меры, а вы…

Но мыслями учительница уже где-то далеко и не слушает. Она знает, что может заблуждаться, но дракон – нет, дракон не ошибается никогда.

Она достает ключи, открывает дверь машины и несется под нескончаемыми потоками дождя и страха.

Ей точно известно, куда нужно ехать: она знает о секретном убежище мальчика, которое в этот момент может запросто стать его могилой. Она не в первый раз направляется в ту сторону. Уже давно она следит за ним, хотя сам мальчик-невидимка об этом не догадывается.

Она стала ходить за ним по пятам с того дня в парке, когда ММ с друзьями подловили его сидящим на скамейке и решили избить. Она до сих пор вспоминает реакцию бедного ребенка. Единственное, что он сделал, – закрыл глаза и опустил голову, ожидая, когда прилетят удары.

Но ударов так и не последовало благодаря тому, что она вышла с другой стороны, впившись в ММ и его приятелей пристальным взглядом. И те прошли мимо, как будто ничего не происходит, как будто мальчик-невидимка и вправду был невидимым.

Они пытались напасть на него еще несколько раз, и всегда она как бы невзначай появлялась на горизонте.

И тогда она приняла решение следовать за ним везде – вот почему сейчас только ей одной известно, где его искать.

Дождь продолжает лить сверху на его неподвижное тело. Он знает, что ждать осталось недолго, совсем недолго. И хотя сам он пока ничего не видит, ноги уже начинают ощущать приближающийся ответ: мелкую дрожь, которая с каждой секундой становится все отчетливее и мощнее.

Он убежден, что остается невидимым для окружающих, и этот маленький лучик надежды продолжает связывать его с тем миром, где его никто не любит.

Вон она, маленькая точка, которую пока сложно разглядеть, но она начинает понемногу приобретать более четкие очертания.

Пока что он слышит только тишину, и это хороший признак.

Дрожь усиливается, маленькая точка расширяется, но вокруг по-прежнему тишина. Он улыбается.

Но эта улыбка тут же испаряется, как только тишину разрывает предупредительный сигнал. Громкий гудок, заполняющий собой все вокруг, такой сильный, что ему кажется, будто огромная игла пронзает его голову от уха до уха.

«Не понимаю, не понимаю, я не понимаю, – говорит он сам себе. – Не может быть…»

Машина несется на полной скорости по затопленным дождем улицам. Женщина за рулем не может откинуться на спинку кресла, потому что вся ее спина горит так, будто ее выжигают раскаленным металлом. На какую-то долю секунды ей кажется, что дракон вот-вот оторвется от ее тела и взлетит.

Она приезжает на место, но не знает, где оставить машину, – все занято. «Это неважно! – кричит дракон, приобретающий все более явные формы. – Брось машину прямо здесь, на тротуаре!»

И она бросает.

Оба – женщина и ее дракон – мчатся в сторону стены. Она бежит, уже не чувствуя ног, а он грозно парит в вышине.

Гудок продолжает реветь над мальчиком, который отказывается верить в происходящее. Он хочет, чтобы его обескровленное, обездвиженное тело похоронили прямо там, под этим дождем.

Этот гудок служит доказательством сразу двух реальностей: той, что он придумал для себя, и другой, которую знают все остальные.

Первая реальность заставляет его признать, что спустя несколько месяцев он утратил свою уникальную способность становиться невидимым. Эта реальность обжигает его своей жестокостью, потому что вынуждает вернуться к самому началу: оскорблениям, ударам, насмешкам, насилию…

Но есть и другая реальность, известная всем людям вокруг, которую он не признает: возможно, он не был невидимкой все это время. Не признает, потому что вместе с ней ему придется принять то, что его хрупкое тело принимать отказывается: все эти месяцы люди видели его, видели, что с ним происходит, и ничего не сделали, чтобы ему помочь. Нет, эта реальность не для него.

Десять секунд

Гудок продолжает реветь – с каждым разом все сильнее, все яростнее, все ближе, – накрывая собой застывшее тело мальчика.

Его разум вдруг решает все взять в свои руки, вывести его из ступора. Он посылает ему крошечные воспоминания из тех лет, когда страха для него почти не существовало: из детства.

Запах деревянного дома в деревне; монетки, которые дедушка волшебным образом доставал у него из-за уха; партии в шашки, которые каким-то чудом он всегда выигрывал; конфеты, которые бабушка давала ему втайне от всех… Возможность взгромоздиться на живот к отцу и лежать там, пока стук его сердца не усыпит тебя; вкус макарон, что мама варила по пятницам; песчаные замки, неизбежно смываемые волной; застрявшая на ветках дерева запущенная ракета; первый день в бассейне; мамина забота, когда он схватил такой сильный грипп, что неделю провалялся в постели; фея, подменявшая подарками выпавшие зубы; ощущение невесомости на руках у отца, который нес его до дома, если они слишком поздно возвращались домой и он засыпал в машине.

Проблема в том, что разум пока не может отделить те далекие воспоминания от всего, что случилось совсем недавно и что доставляет нестерпимую боль: ощущение беспомощности, когда его в первый раз толкнули; смех одноклассников после каждого нападения на него, после каждого оскорбления; все бутерброды, что были растоптаны на земле; все отметины на спине, которые он пытается спрятать от посторонних глаз; запах собственной мочи по всему телу… Эти воспоминания заставляют его тело стоять под дождем и не шевелиться.

Восемь секунд

Разум предпринимает еще одну попытку, зная, что каждый раз остается все меньше времени, чтобы преодолеть последствия отчаяния. Вот почему, поняв, что предыдущая уловка не сработала, он пытается найти в воспоминаниях что-то еще – любовь.

Перед телом, стоящим под проливным дождем, начинают всплывать все новые и новые образы: звук браслетов, когда она шевелит кистью; тот вечер, когда они вдруг случайно соприкоснулись руками; первый поцелуй в щеку; веснушки, танцующие у нее на лице, когда она улыбается; сообщения с фиолетовыми сердечками и смайликами; взгляды на прощание; радость воспоминаний о ней перед сном; рисунки, которые сейчас висят на стенах туннеля, – там, где гигантская белка сражается с воином и пистолет направлен на буквы ММ… А потом воспоминания о том, как однажды, возвращаясь домой, она назвала его трусом, как перестала разговаривать с ним, как стала общаться с другими ребятами, пока он наблюдал за ней издалека… И самое главное – пятно на брюках, которое, как он думает, она уже увидела и над которым посмеялась.

Шесть секунд

Он уже отчетливо ощущает, как земля дрожит у него под ногами – это смерть пришла, чтобы увести его за собой.

Дракон, только что перелетевший через высокую стену, продолжает взмывать все выше и выше, чтобы лучше разглядеть, что происходит внизу.

И вдруг видит его: стоящую под дождем неподвижную фигуру, которую вот-вот сотрет с лица земли приближающийся поезд.

Дракон понимает, что ему не успеть вовремя, и все же распахивает свои огромные крылья и устремляется вперед так быстро, как только может, и кричит, и извергает пламя ярости и страха…

Он знает, что жизнь этого мальчика заберет с собой вовсе не поезд и что даже ММ в этом не виноват. Нет, с его жизнью давно покончили те, кто смотрел, но предпочитал не видеть, кто порой даже не хотел замечать. Он знает, что никто в этом мире не может стать невидимкой, если в этом ему не помогают остальные.

И хотя дракон знает, что ему не успеть, он продолжает лететь все быстрее и быстрее.

Пять секунд

Разум понимает, что остался последний шанс.

У него есть только пять секунд, чтобы вернуть те воспоминания, которые уже не подведут.

Четыре секунды

И разуму приходит одна идея; ну ладно, две. Во-первых, застывшее тело надо обмануть, подсунуть правдоподобную ложь про все эти суперспособности, что он сам себе придумал. Ложь, которая даст ему малюсенькую надежду.

А потом сразу наполнить его сердце любовью, но любовью совершенно иного рода, той, которая никогда не заканчивается.

И все начинается со лжи…

Ложь

Я точно не помню, о чем думал в тот момент, просто знаю, что стоял под дождем и не двигался, наблюдая, как черное пятно становится все больше и больше.

И еще помню невыносимое гудение поезда, шум, буквально разрывающий мою голову. Тот самый шум, который не дает мне спать по ночам.

И вдруг, сам не знаю почему, мне в голову пришла одна идея, одна смутная надежда… А что, если машинист поезда видел меня из-за дождя? Ведь так могло быть, это все объясняет. Я по-прежнему оставался невидимкой, но под дождем мой силуэт намок, и именно его стало видно из окна поезда, поэтому машинист дал гудок. Точно! Вот оно! Машинист видел только какие-то очертания под дождем, а не меня самого.

Эта мысль меня немного приободрила, хотя я продолжал чувствовать себя безмерно усталым… усталым от всего: от людей, которые меня не видели, от изоляции, в которой постоянно находился; от того, что Кири больше не обращала на меня внимания; от того, что каждый раз надо было бежать, от того, что каждый день надо проживать вот так…

Три секунды

Я тоже,

я тоже тебя очень люблю,

очень-очень, сильно-пресильно.

Любовь

И тут в моем сознании всплыла она.

Глядя перед собой, я уже не видел поезда, а видел только, как Луна бежит мне навстречу, раскинув руки, как делала это каждый раз, когда возвращалась домой.

Я видел ее совсем малышкой, когда она лежала в своей кроватке, а мои родители говорили мне: «Теперь ты должен нам помочь заботиться о ней». Я видел, как она протягивала мне руку, чтобы я помог ей научиться ходить. Видел, как я пугался всякий раз, когда она падала, и радовался, когда она с улыбкой вставала обратно на ножки. Видел, как она всегда брала меня за руку, когда мы переходили через дорогу, когда спускались или поднимались по лестнице…

Потом я видел ее на маленьком велосипеде – она старалась удержать равновесие, когда ей сняли дополнительные колеса: отец придерживал ее сзади, чтобы она не упала, а я подбадривал подниматься и ехать вперед.

Я видел, как она улыбается, спрашивая меня, можно ли ей спать со мной в кровати, а я говорил, что можно.

Видел, как давал ей тайком печенье, как на каждый ее день рождения дарил специально припасенные карамельки. Я видел, как она ставит мне игрушечный градусник, дает мне игрушечные лекарства и приклеивает по всему моему телу настоящие пластыри.

Темное пятно, приближающееся ко мне, росло с той же скоростью, что и Луна.

И вот она уже была прямо передо мной, рассказывая, как очень-очень, сильно-пресильно меня любит, упрашивая, чтобы я не уходил.

Я заметил, как тянулась ее рука, как будто просящая меня проводить ее, как будто говорящая, что ей страшно, что она не хочет быть там, а хочет вернуться домой, в нашу комнату, в нашу кровать… чтобы я рассказал ей сказку, но не про мальчика, которого никто не любил, нет, не эту, другую… «придумай другую, со счастливым концом…».

Я поднял руку в ответ и потянулся к ней.

Дракон, почти долетев, застывает в безмолвии, увидев, как мальчик протягивает руку, как будто берет чью-то ладонь, и делает шаг в сторону… и в ту же секунду, как он сходит с рельсов, поезд со всей силы отбрасывает его в сторону.

Это был не прямой удар, а смертельная скорость, которая подбрасывает мальчика сначала вверх, а затем кидает на землю так далеко, что дракон теряет его из виду. Дракон тут же взмывает вверх, чтобы с высоты своего полета отыскать его.

И находит лежащим без движения в огромной луже всего в нескольких метрах от рельсов.

Дракон стремглав бросается вниз, пронзая потоки воды, страха и сожалений. Бережно берет его в свои лапы и снова взлетает, направляясь в сторону туннеля.

Приземлившись, он осторожно кладет мальчика на землю. Обнимает своими огромными крыльями его хрупкое тело, пытаясь вернуть в него тепло. В этот момент он замечает, как струйка крови сочится у мальчика из головы, а сам он уже совсем не дышит.

И губы дракона прикасаются к губам мальчика, чтобы передать ему то огненное пламя, что клокочет в его душе.

И он дует, и дует, и дует… стараясь оживить внутри замирающее дыхание.

И дует, и дует, и дует… воздух, огонь, воздух, а главное – надежда.

И дует…

И мальчик вверяется пламени дракона и делает глубокий вдох.

И кашляет.

И шевелится.

И сам того не понимая, обнимает дракона за шею, как обнимает своего спасителя тот, кто потерпел кораблекрушение.

И дракон плачет.

Пока они ждут приезда «скорой помощи», учительница оглядывается по сторонам. Она понимает, что это место было своего рода убежищем для мальчика, где он пытался своими воспоминаниями исправить все то зло, которое происходило в мире.

Она смотрит на рисунки, развешанные на стене, рисунки, сделанные маленькой девочкой – наверное, его сестрой, – на которых всегда изображены два человечка: девочка в платье и мальчик в длинных брюках и рубашке, чуть повыше ее ростом. Оба качаются на качелях, оба играют в месте, похожем на парк, оба загорают на пляже и всегда держатся за руки…

Находит и другие рисунки, сделанные кем-то постарше, возможно, ровесником. На одном воин сражается с каким-то гигантским животным, похожим на белку; на другом изображен пистолет, направленный на инициалы ММ; на третьем – мальчик, запускающий из лука стрелу в виде перьевой ручки в сторону монстра; на четвертом – огромная оса в костюме военного, занимающая собой всю страницу… Рисунки, автор которых сейчас совсем не волнует учительницу.

Она находит также кучу разных вещей на небольшой полке в стене: груду комиксов, маску Бэтмена, статуэтки супергероев, какую-то детскую игрушку, рамку с фотографией девочки, чье лицо ей тоже знакомо, маленький мяч, плюшевую овечку…

Она вздыхает, не в силах сдержать слезы.

А потом поворачивается в другую сторону, к противоположной стене, и замирает от удивления.

Она видит нечто похожее на список, написанный мелом прямо на стене. Огромный список, с бесчисленным количеством имен. Начинает читать сверху вниз:

Учительница социологии, которая сделала вид, что не заметила, как меня повалили на землю на перемене.

Женщина в красном платье и мужчина с портфелем, которые были в парке, когда мои вещи выбрасывали из рюкзака.

Давид и Лилиана.

Пожилая женщина, которая несла корзину с покупками, когда я бежал с пустыря.

Охранник в школе, который никогда не замечает, как я забегаю и убегаю из школы.

Учитель истории.

Мои одноклассники Нико, Сара, Клое и Карлос.

Полицейский, дежурящий возле входа, когда мы заходим в школу.

Полицейский, дежурящий возле входа, когда мы уходим из школы.

Учитель математики.

Мои одноклассники Хави, Икер, Хуан и Веро.

Папа.

Два ученика из третьего класса, которые не видели, как я выходил из туалета.

Заро.

Директриса.

Мамы и папы, сидящие в своих машинах перед входом в школу.

Мама.

Мои одноклассники Эстер, Педро и Мария.

Папа Эстер.

Мама Марины и Марина.

Женщины, которые продолжают что-то спокойно пить на террасе кафе перед школой.

Кири.

Мама Кири.

Женщина, которая прошла мимо меня, когда я возвращался домой в испачканных брюках.

Мои одноклассники Сандра, Патрисия, Сильвия, Ана и Эктор.

До учительницы вдруг доходит смысл этого списка. Это список позора, список всех, кто повинен в том, что этот ребенок, которого она сейчас держит в своих объятиях, превратился в невидимку. Она гладит его рукой по лицу и прижимает к себе изо всех сил.

И в темноте туннеля, читая этот бесконечный список, она спрашивает себя: что за общество мы построили? Когда мы превратились в монстров?

Возвращение

Через несколько минут, когда сирена «скорой» заполоняет собой все вокруг, мальчик открывает глаза и, еле-еле улыбаясь, произносит одно только слово: «Луна…»

Это момент, когда он перестанет быть невидимкой для всех. Он станет видимым для людей, которые будут подходить, чтобы посмотреть – и снять на камеры своих мобильных телефонов, – что случилось на железнодорожных путях, захлебнувшихся волной гудков, визжащих тормозов и воем сирены.

Он станет видимым для врачей, которые окружат его гудящим роем, как только он окажется на пороге отделения неотложной помощи в больнице.

Он станет видимым для своих родителей, которые прибегут с работы, охваченные паникой, поскольку нет ничего страшнее, чем не знать, что произошло с твоим ребенком.

Его увидят все учителя школы. Некоторые из них будут стоять с озабоченными лицами, стараясь изо всех сил изобразить непонимание того, как это могло произойти. Его заметит наконец директриса школы. Она, безусловно, будет беспокоиться о его здоровье не меньше, чем переживать о том, как случившееся отразится на репутации школы.

Он станет видимым для всех своих сверстников: тех, кто с ним не был знаком, и тех, кто знал, что происходит, но не сделал ничего, чтобы его поддержать. Для всех своих одноклассников, которые писали работы, доклады и эссе… о «мире во всем мире», «помощи слабым» и «примирении цивилизаций»… и при этом не знали, как помочь тому, кто находится с ними рядом.

И еще он станет заметным для родителей своих одноклассников, которые, услыхав новости, будут сокрушаться: «Бедный мальчик, надеюсь, с ним все будет в порядке. Как вообще могло такое случиться?» Для родителей, которым даже в голову не придет, что это над ним они смеялись, глядя, как мальчик на видео убегает и отбивается от тучи разъяренных ос.

И с этой минуты он станет, конечно же, заметным для всех журналистов, которые, узнав про такую новость, тут же захотят заполнить ею заголовки прессы, пусть и всего на несколько дней.

Он станет видимым для Заро, своего лучшего друга. Того самого Заро, чья совесть отныне станет его худшим наказанием, который будет дни напролет думать о том, что он мог бы сделать, когда и что мог бы предпринять, лишь бы изменить прошлое…

И, несомненно, он станет видимым для нее – девочки, которая, несмотря на попытки помочь ему своими рисунками, знает, что сделала недостаточно. Девочки, которая не перестает плакать в своей комнате из-за переполняющего ее чувства злости, беспомощности и любви… Девочки, продолжающей писать письмо, которое, возможно, когда-нибудь решится отправить.

И хотя мы этого не знаем наверняка, но, может, он станет видимым для всех нас. Всех нас, кто когда-то смотрел, но не хотел видеть, кто когда-то предпочел отвести взгляд в сторону, кто однажды ошибочно решил, что философия этой жизни сводится к фразе: ПОКА МЕНЯ ЭТО НЕ КАСАЕТСЯ, ЭТО НЕ МОЯ ПРОБЛЕМА.

Эта книга посвящается всем людям,

кто, независимо от возраста,

хотя бы раз в жизни чувствовал себя невидимкой.

Это для вас. Это для нас.

Чтобы никогда, никогда, никогда

вы не переставали искать свою Луну.

И своего дракона.

Спасибо.

Content

Элой Морено
Невидимка

Невидимка

Рука с сотней браслетов

Лицо со шрамом на брови

Мать

Девочка с сотней браслетов на руке

Мальчик со шрамом на брови

Визит

Она

Мальчик с девятью с половиной пальцами

Девочка с сотней браслетов на руке

Луна

Кири

А я?

Мальчик со шрамом на брови

День

Исповедь

Первый монстр

Нет

Понедельник

Бутерброд

Мальчик-оса

Возвращение в класс

Трус

Сказка

Зубрила

Ложь

Любовь

Возвращение