Евгений Бузни

От экватора до полюса

Книга первая

Часть первая

АРАБСКИЙ ЛЕКСИКОН

Хартумский триптих

Базар

— Мистер, мистер! Купите лимоны! — мальчик лет десяти догоняет сзади и дёргает за рукав.

В картонной коробке несколько десятков маленьких зелёных лимончиков. С разных сторон спешат ещё и ещё мальчишки. Лимоны в корзинах, лотках, тюбетейках.

— Купите! Купите! Десять пиастров пять штук.

— Нет? Тогда пять пиастров десять штук.

— Сэр, бананы.

— Помидоры! Помидоры!

— Возьмите манго, с самого юга.

Базар в разгаре. Мясные ряды под навесом. Длинные вереницы коровьих, бараньих, верблюжьих туш. Овощи прямо на земле. Хочешь взять помидоры — переступи через картошку, лук, петрушку и длинные бледно-зелёные палки огурцов.

Арабы в белых джелабиях всегда рады покупателю:

— Эй, стой, не уходи! Не хочешь за двадцать? Что предлагаешь? Пятнадцать? Мало, а сколько берёшь?

И уже гремят тарелки на весах. Конкурентов десятки.

— Мистер! Мистер! — опять мальчишки.

Хватают из рук покупки и бросают к себе в корзину. Тот, кто покупает, ничего не должен нести, а им нужно зарабатывать.

Бамия — зелёные стручки, которые, когда их сваришь, готовы расползтись, как студень. Бамия и фуль, напоминающая по вкусу нашу фасоль, горами лежат на столе. Это основная еда местного населения. Здесь же холмиками финики, ящиками апельсины, связками бананы, рядами манго.

Рыбный ряд. На земле лежат полуметровые искрящиеся рыбины. Их быстро разбирают, не дают портиться. Уж что-то, а рыбу здесь готовить умеют.

Шустрый паренёк, пробираясь между людьми, кочанами капусты, баклажанами, задевая весы, обходя втиснувшийся в середину грузовик, чуть не натолкнувшись на морду осла, несёт поднос с чаем. Продавцы разбирают стаканы. Разносчик собирает медяки. Чай пьют все. Работы мальчишкам хватает.

А вверху плавится, раскаляясь, диск солнца. Быстрее покупайте всё необходимое: через тридцать минут уже не сможете спокойно ходить и выбирать продукты, а через час и не захотите их брать, вялые, подсохшие.

Вечер

Как только скрывается за горизонтом последний солнечный луч, город начинает отходить от дневной жары, пробуждается, потягиваясь, поднимается с тротуаров, выезжает из гаражей, заполняет улицы и магазины, включает сотни светящихся реклам, взбирается на плоские крыши, тёмные, как, впрочем, и внизу площадки открытых ресторанов, где, сев за только что вынесенный столик, вы, хлопая в ладоши, подзываете официанта и заказываете бутылку пива. Город начинает жить.

Больше всего людей на набережной возле Нила. В другой день здесь почти никого нет, но сегодня праздник, и сюда пришли со всех концов страны племена со своими товарами, песнями, танцами. Через толстые пожарные шланги поднимаются над Нилом веерные фонтаны воды. По обеим сторонам улицы вытянулись выставочные стенды, павильоны, модели машин, макеты будущих отелей.

Здесь можно познакомиться с промышленной продукцией страны, с модами одежды, увидеть новые книги, попробовать национальные блюда. Под огромными деревьями, украшающими своими кронами всю набережную, продаются прохладительные напитки: каркаде, пепси, алкола. Машины с товарами медленно пробираются среди массы людей, толпящихся вокруг только что сооруженных эстрад, на которых мальчишки в жёлтых галстуках — лэндскауты уже настраивают гитары.

На площади перед зданием министерства большие группы окружают военные экспонаты, схемы сражений, макеты Голландских высот и Суэцкого канала. Египетские солдаты подробно рассказывают о войне с Израилем. Вопросов им задают много, отдыхать не приходится.

Раздаётся стук барабанов. На набережной появляются негритянские племена. Высокие мужчины и женщины с большими коровьими рогами на головах, с десятками колец на руках и ногах образуют круг. Начинается танец «Багара». Сильные, мускулистые фигуры то ходят по кругу, то сходятся и расходятся, энергично ударяя ногами о землю, будто пытаясь раздробить её мощными босыми ступнями. В центре круга «пастух» рубит воздух громкими ударами бича, подавая сигнал для смены движений. Ни секунды остановки, ни мгновения передышки.

А рядом другой круг. Там свой ритм, своя песня. На головах перья, в руках копья. И танцы всю ночь.

Малеш

Очень популярно в арабском мире слово — «малеш». В нём, как в зеркале, отражается одна из характерных черт жизни народа. Всё, что человека не беспокоит, а взволновать африканца трудно, всё — малеш, то есть пустяки.

Столкнулись две машины, помялись бока, остальное обошлось хорошо. Тот, кто больше виновен, высовывается из кабины, говорит «малеш» и первым уезжает.

У вас какая-то неприятность. Вы огорчены. Все сочувственно кивают головами и не забывают сказать:

— Малеш.

Зачем волноваться? Ведь всё когда-то пройдёт.

Мы быстро привыкаем к популярному слову, и сами часто применяем его в своей речи. Иногда это помогает.

Сын сторожа нашей виллы Мухаммед остался вечером дома один. Отец мало зарабатывает и теперь ушёл куда-то на ночную подработку. Восьмилетнему мальчику страшно одному в маленьком тёмном доме без окон и света. Он выходит во двор, бродит вокруг нашего дома, чем-то сначала отвлекается, но потом садится на землю и начинает плакать, тихо всхлипывая. Потом всё громче и громче.

Наши женщины выносят Мухаммеду бананы, манго, включают на веранде свет, кладут на стулья матрац, стелют чистые простыни, уговаривают малыша поесть и лечь спать, но мальчика это только пугает, и он рыдает ещё сильней.

Тогда выхожу я и говорю Мухаммеду:

— Ма-а-леш, — чуть растягивая «а», как это произносит его отец.

Я пытаюсь объяснить, что папа ушёл на работу и принесёт оттуда деньги, купит фасоль и сварит вкусную еду. Папа будет очень рад, если увидит, что его сын спит.

То ли магическое «малеш», то ли мои объяснения подействовали на мальчугана, но он перестаёт плакать.

Мы уходим, чтобы не смущать его.

Мухаммед съедает фрукты и засыпает, свернувшись клубочком на земле. Уже спящего его переложили в постель, где и застал его утром отец.

Когда мы рассказали ему о горьких слезах мальчика, он грустно улыбнулся и сказал просто:

— Ма-а-леш.

Джунгли Африки

Джунгли — это вечная тайна, скрытая, как за семью печатями, огромными листьями древовидных папоротников. Это эмбрион жизни на земле, незримо развивающийся в сумрачных чащах гигантов деревьев и густых сплетений лиан, время от времени питаемых долго не прекращающимися тропическими ливнями. Это лёгкие планеты, хрипло дышащие болью в наш технократный век, натужно, почти безнадёжно борясь с кислотными дождями, ядовитыми газами и надвигающейся пустыней. Это, наконец, колыбель человека — гомо сапиенса, который, возмужав, поумнев, развившись в разумное существо, теперь уверенно губит своим разумом не просто колыбель, но источник своего бытия, до сих пор почему-то не иссякший, таинственный, прекрасный.

Я лечу из столицы Судана Хартум в один из южных городов страны Вау, что почти на самом экваторе. Под крыльями самолёта сначала долго светит в глаза жаркое солнце, отражаясь от песка пустыни, той самой знаменитой Сахары, которая настойчиво километр за километром отвоёвывает территорию у полупустынь, саванны и даже джунглей.

Мощный горячий ветер, называемый в этих местах «хабубом», несёт с собой тучи песка, заслоняющие собой солнце так, что день становится почти ночью. Пески хабуба добираются до самых отдалённых южных районов страны за тысячи километров, и тогда все жующие ощущают скрип песчинок на зубах, а все дышащие улавливают запах пустыни. Она наступает очень уверенно.

Только джунгли неприступной стеной стоят у неё на пути миллионы лет. И никогда не сладить бы с ними песку и ветру, если бы не пила и топор человека, сократившего свою опору и защиту без малого на две третьи за каких-то несколько столетий бурной промышленной деятельности человека. Не будь полноводных рек да проливных дождей, давно погибли бы джунгли, а с ними и всё живое вокруг.

Но великий Нил несёт сюда свои благодатные воды папирусам и прячущимся под ними крокодилам, железным деревьям и соперничающим с ними по силе слонам, винтовым пальмам и важно шествующими под ними птицам марабу, скачущим как мячики газелям, ползающим змеям да варанам. Правда и над рекой нашёл человек управу.

Ещё во времена фараонов мечтал он о власти над могучими водами. Великий правитель Египта приходил раз в год к берегам Нила и бросал в его воды свиток папируса с приказом реке разлиться. Не понимали тогда фараоны природу движения реки, не могли в действительности ею управлять, но очень хотели сравниться с богами и пытались подстроиться к природе, будто бы подчиняя её себе.

Сейчас человек знает больше, и управлять реками на самом деле научился, только всегда ли с пользой? Вот вопрос.

В зимние по календарю месяцы над Суданом облака редки. С самолёта всё видно, что делается внизу. Огромна территория саванн, потому даже на скоростном самолёте кажется, что не летишь, а ползёшь над их бескрайними просторами.

И вдруг с высоты нескольких тысяч метров взгляд привлекают языки огня. Они рвутся к небу. Что это? То длинные на целые километры полосы пламени, то отдельные очаги громадных костров. Это горит саванна. Домики деревушек едва заметны с высоты, а огонь велик.

Нет, это не случайный пожар. Каждый год в период засухи, когда слоновая трава, как её называют, выросшая в период дождей до трёх — четырёх метров, начинает засыхать, её специально поджигают возле селений человека, чтобы отогнать прячущихся в ней змей и расчистить участки земли для посевов.

Огонь иногда не слушает человека и перекидывается на редколесье, где растут главным образом акации, пальмы да лофиры крылатые — небольшие деревца с пучками вечнозелёных листьев. Это растение интересно не только тем, что его семена используются местным населением для изготовления масла, но и большой пожаростойкостью, так как, благодаря мощной корневой системе, наземная часть после обгорания быстро восстанавливается.

Когда едешь по такому месту после пожара, то видишь на разных уровнях от земли догорающие угольки веток. В ночной темноте они светятся ярко, подобно ёлочным фонарикам. Иногда эти фонарики оказываются очень большими и вдруг подлетают в воздухе и начинают перелетать с дерева на дерево. Тогда только догадываешься, что принял за светящиеся угольки глаза обезьян, с любопытством следящих за нарушителями ночного покоя.

С самолёта рассмотреть джунгли, конечно, невозможно. И вообще, по Африке лучше всего путешествовать пешком. Правда, это не всегда безопасно, точнее, там всегда нужно быть настороже.

Как-то мы небольшой группой шли гуськом за юным проводником, смуглым мальчуганом из племени каква. Он повёл нас через сплошную стену высокой травы, раздвигая которую, ему удавалось по непонятным нам признакам видеть узенькую тропочку.

Неожиданно остановившись, он прислушался к чему-то, отодвинул слева от себя пучок стеблей и негромко произнёс одно слово «дебиб». Нам уже было известно, что на арабском это означает «змея». Я находился рядом и смог посмотреть, куда указывала рука мальчика.

Внизу, буквально в полуметре от нас, свернувшись кольцами, лежала змея толщиной с хорошую руку и не менее метра в длину. По размеру и пёстрому рисунку с пунктирной линией на спине можно было определить в ней кассаву, или габонскую гадюку. Её ядовитые зубы вырастают до четырёх сантиметров и чрезвычайно опасны, несмотря на флегматичный характер их обладательницы. Правда, в тот момент её можно было не опасаться, так как челюсти змеи были заняты сдавливанием лягушонка, издававшего предсмертные звуки. Их-то и услышал наш маленький, но, видимо, опытный проводник.

Задержавшись возле змеи лишь на мгновение, мы тут же кинулись в сторону, забыв, что, бездумно убегая от очевидной опасности, легко наскочить на другую, которую не видишь. Змей в тех краях великое множество, а неожиданное быстрое движение инородцев может не позволить какой-то из них самой спастись бегством, и тогда она без предупреждения нападёт. Однако в тот раз всё обошлось благополучно, и мы вскоре очутились на свободном от травы пространстве.

Лэндровер с открытым, но довольно низким кузовом, в котором мы сидим, везёт нас в сторону Джубы. Прекрасная машина для путешествий по саванне. Проходимость высокая даже по песчаному грунту, а по дороге развивает скорость чуть ли не сто миль в час. Удивляет лишь беспечность местных водителей: аккумуляторы, как правило, не заряжены, поэтому заводить двигатель приходится рукояткой или же разгоняя машину подталкиванием сзади. То и другое во время остановок в джунглях весьма неприятно.

Однажды мы ехали по саванне ночью, и мотор лэндровера заглох. Все охотники, а это был охотничий выезд, соскочили на землю и, упершись в кузов руками, стали разгонять автомобиль. В этот момент совсем рядом раздалось грозное хрюканье, и надо было видеть, как мы буквально перелетели через невысокие борта в кузов.

К счастью, мотор машины успел завестись, и перепугавший нас, по всей видимости, кабан был теперь не опасен, но сердца наши ещё долго колотились тревожно.

Здешние места интересны и с точки зрения истории. Ведь отсюда всего несколько часов езды до озера «Рудольф», вблизи которого кенийские и английские учёные обнаружили останки предка человека, ходившего по этой земле два с половиной миллиона лет тому назад. Быть может, этому нашему предку довелось видеть такие же растения, что видели мы.

Джунгли — самое древнее, что сохранилось до наших дней из растительного мира и почти в первозданном состоянии. Например, баобаб, который, правда, встречается преимущественно в саванне, по долгожительству уступит, пожалуй, только кедру. Возраст некоторых деревьев определяют в пять-шесть тысяч лет, тогда как самому старому дедушке кедру, растущему на острове Якусима, насчитывают семь тысяч двести лет.

Зато в африканских джунглях можно увидеть родственника баобаба и самое лёгкое в мире дерево амбач, древесина которого в шесть раз легче коры пробкового дерева. Местные племена используют амбач, который растёт на берегах Нила, для изготовления поплавков. Может, и это дерево, несколько напоминающее по внешнему виду акацию, видели наши далёкие предки.

Хотя и жизнь многих племён мало в чём изменилась с тех пор. Мы останавливаем лэндровер, и нас окружают шедшие только что строем высокие юноши, у каждого из которых на лбу по несколько продольных полосок, говорящие о том, что их обладатели принадлежат к одному из многочисленных нилотских племён Динка. Стройные обнажённые тела исключительно чёрного цвета без намёка на шоколадный оттенок. Мускулы не выступают налитыми шарами, как у атлетов, занимающихся культуризмом, а вполне органично обрисовываются на сильных тренированных телах. В руке у каждого воина деревянное копьё с железным наконечником.

Здесь все ещё помнят войну южных нилотских племён с арабским севером Судана. Да и сейчас местные негры относятся весьма настороженно к грамотным арабам, приезжающим на юг начальниками. В любой момент негры готовы воссоздать военно-политический союз Анья-нья, распущенный в 1972 году. Тогда племена действовали как партизаны: внезапно налетали из леса на арабов, и копьями, стрелами, дубинками сражались с противником, хорошо вооружённым огнестрельным оружием.

Местные жители рассказывали нам, что по берегам рек летают мухи анья-нья, которые на большой скорости попадают прямо в глаз или на слизистый участок носа человека, где откладывают мгновенно личинки, приводящие впоследствии к слепоте жертвы, и будто бы партизан потому и называли анья-нья, что они действовали столь же быстро и фатально, как эти мухи.

Воины, которых мы в этот раз встретили, как, впрочем, и все местные жители, отнеслись к нам хорошо, с удовольствием позировали перед нашими фотоаппаратами и даже изобразили сцену боя.

Расставшись с ними, едем дальше, и через некоторое время догоняем двух грациозных девушек с кувшинами на головах. Они слышат звук догоняющей их машины, делают несколько лёгких быстрых прыжков вперёд, шаг в сторону на обочину и поворачиваются к дороге лицами, весело махая нам руками.

Коротенькие набедренные повязки — всё их одеяние. У каждой на груди цепочкой пупырышек изображено нечто вроде цветка. По этому рисунку я сразу определяю, что эти девушки из племени Джур. У мужчин линия таких пупырышек протягивается через весь лоб над бровями. Нанесение их на тело — операция довольно болезненная. Приходится несколько раз прокалывать кожу иглой в одном и том же месте для получения подкожного вздутия, которое сохраняется потом на всю жизнь. Из серии таких небольших вздутий от запёкшейся крови составляется рисунок на груди девушки и линия на лбу юноши.

Но в этот раз меня поразил не рисунок, а то, как стремительно и легко бежали девушки вперёд при нашем приближении. Мне кажется, что этот летящий шаг они переняли у газелей, которых здесь, кстати, очень много. Не зря ведь весь район назван Бахр-эль-газаль, что значит в переводе «море газелей».

Всегда днём или ночью можно встретить здесь этих грациознейших животных. Увидев приближающуюся машину, они могли бы умчаться сразу в чащу и скрыться, но они, напротив, неторопливо подняв головы, сначала оценивали спокойным независимым взглядом пришельцев и только потом вдруг начинали свой полёт вдоль дороги. Они именно летели, а не бежали или скакали. Казалось, они хотят соревноваться с вами в скорости. Но боже упаси вас остановить машину. Четвероногие красавицы мгновенно исчезнут, как, может быть, и те две девушки, если бы мы остановились возле них. В этом я вижу удивительное слияние с природой племён, живущих в джунглях. Девушки учились у газелей.

Как-то мы ехали поздно вечером. Один из местных жителей, кажется, из племени азанде, попросил подвезти его к лесу. Одетый только в шорты, с копьём в руке, он хотел добыть себе на пропитание газель. Когда мы доехали до места, где охотник попросил остановиться, совсем стемнело. Он слез с машины, и не успели мы отъехать от него на приличное расстояние, как его смуглое тело буквально растаяло в темноте. Теперь, прислонившись к дереву, он станет ожидать появления на небе луны, в свете которой, оставаясь сам незамеченным, он увидит пасущихся животных и дождётся их приближения или же подкрадётся сам и метнёт копьё.

Это джунгли. Жизнь в них не меняется тысячелетиями. Женщины у тростниковых хижин всё так же толкут дурру в деревянных ступах. Огонь, как в доисторическое время, раскладывается рядом с хижиной и только в период дождей заносится внутрь в круглое, уходящее вверх конусом жилище, где постелью прямо на земле служит шкура зверя, а из предметов утвари ничего, кроме наконечников копий, стрел, ножей да рыболовных крючков не увидишь в этом предельно скромном жилище, забраться в которое можно лишь на четвереньках.

От Джубы, где заканчивается горный район, до Малакаля, образуя огромную речную петлю, течёт на север Белый Нил, называемый здесь Бахр-эль-джебель. Выйдя на равнину, воды величественной реки замедляют свой бег, часто выходят из берегов, широко разливаются на многие километры, превращая окружающую местность в гигантское болото.

Это происходит и от систематического подъёма уровня воды в летние месяцы, и от постоянных запруд, которые легко образуют, свободно плавая по реке, папирус, использовавшийся некогда в древности в качестве материала для письма, и латук, известный в некоторых местах, как хорошая составная часть салата.

Эти и другие травы оказываются достаточно сильными, чтобы своим скоплением перегородить и остановить мирно текущие воды Белого Нила. Разливаясь, богатая наносами вода прекрасно насыщает почву, позволяя вечно существовать на ней джунглям, их бесчисленным растительным и животным обитателям.

Джунгли здесь практически непрходимы. Но и богаты же они своим разнообразием. Одни названия деревьев чего стоят: красное, чёрное эбеновое, железное, шерстяное, хлебное, масличное. В сени этих гигантов можно встретить крокодилов и бегемотов, буйволов и леопардов, слонов и носорогов, львов и гепардов, тысячи обезьян, сотни видов птиц: страусов, марабу, аистов, пеликанов — это необыкновенный, медленно уходящий от нас в небытие мир природы. Уходящий, потому что человек неустанно губит всё то, что некогда его породило и что служило ему верой и правдой.

Далеко на севере африканского континента, в Египте, где давно нет уже фараонов, продолжают командовать Нилом современные властители. Но теперь они уже не бросают папирус в воду с приказом реке разлиться, как это делали их далёкие предшественники. Напротив, сегодняшние правители хотят запретить его водам разливаться в верховьях реки, чтобы Нил доносил до Египта больше воды, так недостающей ему для развития мощной промышленности. С этой целью планировалось строительство канала Джонглей, который должен был срезать великую петлю от Джубы до Малакаля.

И не стала бы вода разливаться по равнине от травяных запруд, быстро высохли бы болота, а с их уходом исчезли бы джунгли, ушли звери, улетели птицы, покинули бы места поселений племена людей, живущие до сих пор патриархально-родовым строем.

И явились бы на смену им пески пустыни. Воды Бахр-Эль-Джебеля, теряющие почти половину своего объёма, растекаясь на территории в шестьдесят тысяч квадратных километров, может быть, стали бы терять меньше, позволяя северянам вздохнуть чуть легче первые десятки лет, но при этом навсегда исчез бы с лица земли ещё один уголок прекрасного, таинственного, живого мира, позволяющего землянам радоваться красоте и разнообразию природы. Меньше станет радости, меньше свежего воздуха, меньше легенд и сказок, если уйдут джунгли.

Инта коис?

Юг страны приятно удивляет своими людьми, многообразием племён, их обычаями, но, прежде всего, необыкновенной приветливостью местного населения. Где бы мы ни оказались, куда бы ни завез нас выносливый лэндровер, всюду встречаем радостные лица. Хорошо ли одеты эти статные, высокие люди или только с набедренной повязкой, несут ли женщины кувшины, идут ли мужчины с копьями или дубинками, всегда, встречая русских, они останавливаются, улыбаются, и приветственно машут руками.

Совершенно незнакомые арабы подходят, здороваются за руку и спрашивают: «Инта коис?», что означает: «Тебе хорошо?». Не случайно эти арабские слова выучиваются нами прежде всего.

Шестилетний негритёнок Камис из племени занди приходит к нам почти каждый день, протягивает вперёд руку и с самым серьёзным видом спрашивает:

— Инта коис?.

А если спросить Камиса, хорошо ли ему, он почти всегда восторженно восклицает:

— Ана коис! — то есть «Мне хорошо». Но иногда, если ему очень хочется есть, он грустно показывает на живот, который был целый день пуст и говорит:

— Ана ма коис.

Мы уже понимаем, что ему теперь совсем не хорошо и кормим мальчика. Тогда опять он радостно говорит:

— Ана коис.

Слово «коис» здесь часто употребляют в разговоре. Даже когда гибнут родственники или близкие.

— Что же тут хорошего? — спрашиваем мы и слышим печальное и утвердительное «коис».

Нам объяснили, что если умер человек из племени баланда, то три ночи подряд будут стучать в посёлке барабаны, а племя будет танцевать, провожая душу умершего. Потом на могилу поставят чашу с водой и пищу, чтобы не голодала душа в дороге. Коис.

Но есть такие моменты, когда это слово не произносят совсем. Мало школ на юге — плохо. Почти нет транспорта — плохо. Еды мало — плохо. Болезней много — плохо. И вот с надеждой смотрят на нас африканцы и опрашивают:

— Инта коис? — ожидая утвердительного ответа, потому что они знают: если нам хорошо, им тоже будет хорошо и всем будет хорошо. Коис.

Камис

Мы сидим на маленьком деревянном мостике на реке Суэ и удим рыбу. Небо, как всегда в эту зимнюю пору центра Африки, совершенно безоблачное. Солнце хоть и близится к закату, но все еще печёт нещадно. Мы то и дело прикладываемся к бутылкам с водой. Двухметровый тростник на противоположном берегу реки шумно вздыхает и наклоняется к нам, придавливаемый какой-то невидимой силой. Нет-нет, да и взглянешь лишний раз в ту сторону, чтобы убедиться снова в том, что там никого нет и только ветерок проскальзывает, оживляя тростниковые заросли, да покрывая рябью спокойную гладь реки.

Над самой поверхностью медленно движущейся воды проносится небольшая птица. Я давно приметил её по треугольным крылышкам, которые очень напоминают салфетки, отороченные по краям белой бахромой.

Но особенно засматриваться на природу сегодня некогда: клёв уж очень хороший. Даже наш маленький шестилетний друг Камис ухитрился поймать трех карасей, всякий раз при этом так крича и радуясь, словно вытаскивал целого крокодила. А они, между прочим, здесь водятся. Правда, не в эту пору, а в период дождей, когда уровень воды в реке поднимается на полтора-два метра и мостик, с которого мы сейчас закидываем удочки, скрывается почти полностью под пенящимися волнами. Говорят, однажды в этом месте крокодил утащил в воду корову, подошедшую слишком близко к реке.

Электрик Джозеф рассказывал мне ещё более страшную историю, случившуюся до нашего приезда. Один англичанин со своей молодой женой решил покататься на лодке. А надо сказать, что местные племена используют для передвижения по реке каноэ — чрезвычайно неустойчивую в воде посудину. Англичанин как-то приспособился управляться с шестом, и они раскатывали посередине реки, когда его жене захотелось остудить в воде разогретые палящим солнцем ноги. Не успела она, как следует, поболтать в воде одной ногой, как тут же, схваченная неожиданно появившимся крокодилом, была словно сдунута ветром с каноэ и без единого крика погрузилась в воду.

Англичанин инстинктивно отпрянул в другую сторону, чтобы сохранить равновесие, и буквально чудом не перевернулся сам. О спасении жены не могло быть и речи, так как у англичанина не было никакого оружия, а вода в реке текла настолько мутная, что невозможно было хоть приблизительно увидеть, где идёт борьба и идёт ли она вообще.

Я с трепетом вспоминаю этот рассказ, опасливо посматриваю по сторонам даже сейчас, когда вода в реке настолько прозрачная, и её так мало, что в отдельных местах мы отчётливо видим стайки рыбок и забрасываем туда крючки с червями, можно сказать, прямо в рыбьи рты.

Камис сидит рядом со мной, сосредоточенно следя за поплавком. Голова с короткими курчавыми чёрными волосами наклонена немного вперёд. Он нетерпелив и часто поднимает удилище раньше времени. Мне хочется поговорить с этим мальчуганом, и я, используя те немногие слова арабского лексикона, которые успел выучить, спрашиваю:

— Камис, ты кто? Из какого племени?

— Я занди, — гордо отвечает он. — Мой папа занди и мама занди.

— Значит, ты ням-ням? — говорю я, вспомнив, что именно людей племени занди племя динка прозвало людоедами, что на их языке и звучит «ням-ням».

— Да, я ням-ням, — соглашается Камис, — могу съесть тебя и его, и всех. — Он обводит кругом рукой, потом делает вид, что хочет укусить меня.

Мы оба хохочем, я отбиваюсь от него рукой, и вдруг Камис становится серьёзным:

— Мы не едим людей. Занди никогда не ели людей. Человека есть нельзя.

Я вижу, что он собирается обидеться и уже совсем нахмурился. Хлопаю его легонько по спине и говорю:

— Инта коис, Камис. Ты хороший. Все занди хорошие. В Африке все люди хорошие.

— Нет, не все, — не соглашается он. — У меня денег нет — я хороший. У других денег много, они кушают много — они плохие.

Он тычет в меня пальцем и продолжает:

— Ты хороший. Ты мне кушать даёшь. Все русские хорошие. Они любят негров. Я поеду в Москву.

— Когда ты собираешься в Москву? — интересуюсь я.

— Ты поедешь и я с тобой.

— А что ты там будешь делать, Камис?

— Работать. Я всё умею. Я буду помогать тебе.

— Там надо учиться, — говорю я.

— Я хочу ходить в школу. Я буду всё знать. Потом я стану большим человеком.

Смотрю на Камиса, на его рваные штанишки, сквозь дыры которых просвечивает чёрное блестящее тело, на его решительное выражение лица. Скажите ему сейчас: «Поехали!», и он, не задумываясь, залезет в чемодан, чтобы, как он говорит, его никто не заметил и не задержал.

Смотрю на него и появляется огромное желание действительно взять с собой этого мальчишку, вымыть, одеть, показать ему великие города, отвезти в пионерский лагерь, чтобы увидеть настоящую радость в его огромных глазах, не знавших такого счастья.

Я выхожу из дома с фотоаппаратом на груди: решил прогуляться. В стороне от дороги поднимается столб пыли. Это Камис, заметив меня, уже мчится сопровождать, куда бы я ни пошёл. И вот запыхавшийся, радостный он шагает рядом, поднимая босыми пятками пыль.

В руке у него плод манго, ещё немного зеленоватый. Но это не беда. Многие любят манго слегка недоспевшим, когда плод ещё не такой приторный.

Камис всё время что-то говорит, размахивая руками и не дожидаясь моего ответа. Вдруг он резко опускает руку с манго и опасливо смотрит вверх. Над нами пролетает орёл. Вижу лицо Камиса, на мгновение ставшее сердитым, и начинаю хохотать.

Камис, мой смышлёный маленький друг Камис, мгновенно расплывается в улыбке и смеётся со мной, понимая, что мы оба вспомнили вчерашнюю историю. Это было необычно и удивительно для нас.

Мы разделывали свинью. Это настоящий праздничный день для нас, так как с мясом в этих местах не очень хорошо — дорогое и не всегда уверен, что хорошее. А тут наш вечный спаситель Фильберто, выполняющий помимо многочисленных обязанностей в канисе (католическая церковь) ещё и роль заведующего хозяйством, продал нам весьма дёшево целую свинью.

На отходы слетелись со всех сторон огромные грифы с длинными голыми шеями. Пока тушу смолили и резали, грифы сидели на краю крыши соседнего домика, выделяясь чёрными силуэтами на фоне яркого синего неба, переминаясь с ноги на ногу, иногда нетерпеливо перелетая с места на место.

Высоко в совершенно безоблачном небе можно было заметить чёрные точки. Это парили орлы. Их тоже заинтересовали приготовления внизу.

И вот, как только всё ненужное людям оказалось в железной бочке, грифы принялись за свое дело, опуская головы на длинных шеях прямо в бочку, вытаскивая кривыми клювами содержимое, выхватывая куски друг у друга. Но птицы неповоротливы и довольно медлительны. Этим пользовались орлы, со свистом проносящиеся над опрокинутой уже бочкой и на лету выхватывающие из-под носа у грифов лакомые кусочки. Грифы бесспорно сильнее орлов, да и крупнее их, но орлы выигрывают за счет своей смелости и скорости.

Мы с любопытством наблюдали за птицами. Камис, всё время помогавший нам что-нибудь приносить и уносить, получил, наконец, ломоть хлеба и большой кусок еще горячего мяса. Выйдя из дома, радостно улыбаясь, он положил мясо на хлеб и понёс его ко рту, когда что-то просвистело над ним, обдало ветром, и в руках его остался только кусок хлеба, а мясо уже было высоко в когтях орла.

Камис растерянно смотрел на хлеб и улетающую птицу, всё ещё не веря, что мясо, которое он держал в своих руках и готов был уже съесть, украдено самым невероятным образом.

Даже видавшие виды негры хохотали, наблюдая эту картину, а Камис, постепенно придя в себя, тут же побежал к нам и, отчаянно жестикулируя руками, начал объяснять, что произошло, и что он не виноват, и что поэтому ему нужно дать ещё мяса, а то он голодный, и что он теперь не выпустит кусок, а если орёл налетит, то он его стукнет или схватит за крыло.

Теперь Камис даже манго прячет от орла, но это уже перестраховка — орлы манго не едят.

— Маши вен? Куда идешь? — спрашивает Камис. — Хочешь покажу, где мой дом?

Я сразу соглашаюсь. Давно собирался посмотреть, где он живет. Мы покидаем наш поселок. Тропинка ведёт вдоль реки. Пейзаж в общем-то унылый. На сухой пыльной земле торчат чахлые кустики, выгоревшие на солнце и потому почти лишенные зелени. Кое-где разбросаны деревца, не дающие ни тени, ни плодов. Где-то в стороне торчат две высокие голые пальмы с большими листьями на вершине. Недалеко от них важно прохаживаются марабу. Наше появление их нисколько не беспокоит.

Хоть я стараюсь быть всё время начеку, но Камис первым замечает змею, хватает камни и начинает атаку. Змея быстро уползает. Я пытаюсь остановить Камиса, но это не так легко.

Наконец, он кричит весело:

— Халас, нум, — что значит «Всё. Мёртвая», и довольный догоняет меня.

Идти приходится долго. Оказывается, его деревня километрах в четырёх от консервного завода. Вот почему Камис часто остаётся ночевать в посёлке, особенно, когда мы показываем на улице кино или поздно возвращаемся с рыбалки. В такие вечера Камис ходит у нас под окнами и громко свистит или поёт, напоминая о себе и о том, что он хочет есть.

Тропинка огибает длинный ров, заполненный водой. Камис предлагает спуститься и перейти через воду, но я отказываюсь от такого удовольствия. Здесь в Африке всё может обернуться самым неприятным образом. Во-первых, неизвестно, какая глубина воды, во-вторых, вода стоячая, а как мне рассказывали, в такой воде развиваются микроорганизмы в виде тонких иголочек, которые легко проникают в организм человека через кожу и впоследствии парализуют всё тело. Так что теряем время, но обходим препятствие. По другую сторону рва появляется великолепная манговая роща. Под её тенистыми кронами и спряталась деревня Камиса.

Он сейчас весел и всё время рассказывает мне о том, как он будет жить в Москве, как заберёт туда маму и папу.

Кстати, меня очень интересовало, кто же на самом деле его родители. Дело в том, что Камис время от времени приходил к нашему дому то с каким-нибудь слепцом, то с хромым мужчиной, то с одной, то с другой женщиной, уверяя нас, что это именно его папа или мама и просил для них чего-нибудь поесть. Не верить ему всякий раз было трудно, так убежденно он доказывал, что не обманывает. Но и поверить ему в то, что у него столько родителей тоже было невозможно.

Может быть, это и впрямь были его родственники, но подозреваю, что он просто приводил с собой знакомых, искалеченных болезнями людей, пользуясь нашим хорошим отношением к нему, накормить и других.

Камис очень добр, и он хочет всегда сделать нам что-то приятное за то, что мы кормим его. Иногда его доброта оборачивалась для нас боком.

У нашего инженера-электрика, работавшего на заводе, маленькая пятилетняя дочь. Камис на год или два старше. Как-то раз он принес ей красивую косынку. Трудно было сказать, откуда он её взял, так как он довольно уверенно подарил её Аллочке и сказал, что это для неё.

Никто тогда особенно не задумался над тем, где он мог достать хоть что-нибудь. Решили, что где-то выпросил для девочки, но вскоре пришла целая делегация местных девчонок больших и маленьких. Они, во-первых, поймали Камиса и привели его с собой.

Сначала они долго шумели, потом Камис, подчиняясь, видимо, их воле, позвал Аллу и сказал, чтобы она вернула косынку. Разыгралась целая трагедия, так как малышка не хотела расставаться с подарком. Но девочки все в один голос стали кричать, что Камис плохой, он вор и его не надо тут кормить.

Косынку, конечно, вернули владелице, а Камис после этого несколько дней ходил в стороне от нашего дома, обиженно посматривал на нас за то, что и мы его поругали. Но обида скоро прошла, и он опять стал ходить с нами на рыбалку и гордо носить ведро для рыбы. Это он считал своей прямой обязанностью и, если догонял нас по дороге на рыбалку, первым делом забирал ведро.

Иногда во время рыбалки он был просто незаменим. Если крючок с леской цеплялся за подводный камень, Камис деловито спускался с мостика на берег, снимал с себя трусики, заходил в воду, для чего-то затыкал уши пальцами и скрывался под водой. Там он, естественно, руки от головы отнимал и начинал шарить ими в мутной воде по дну. Если не удавалось сразу отцепить крючок, Камис поднимал голову над водой, отдувался, как паровоз, и снова нырял.

Он ничего не боялся, а ведь знал, что именно здесь мы вылавливаем электрическую рыбу карабу и калям-калямок с острыми твёрдыми плавниками. На самом деле рыбы так не называются. Просто «караба» переводится как электричество. Вот и называем этим словом электрическую рыбу. А «калям» в переводе означает «разговаривать». Когда кто-то много говорит не по делу, мы комментировали словами «калям-калям», подразумевая, что это пустая болтовня. А к рыбе это имеет прямое отношение, так как, поймавшись на крючок и оказавшись над водой, эта рыбка начинает издавать трескучие звуки, типа «чи-чи-чи», словно начинала говорить. Вот её и прозвали «калям-калям», то есть рыба-болтунья.

Электрическая караба доставляла немало беспокойства, когда попадалась на удочку. Прежде всего, её не просто было вытащить, не оборвав леску. Но ещё труднее оказывалось снять с крючка. Всякое прикосновение к ней давало себя почувствовать из-за внушительной порции электрического разряда.

Камис бросался первым отцеплять карабу. Но делал он это не всегда ловко и, получив удар хвостом или просто нечаянно прикоснувшись к рыбе, он тут же отскакивал, сконфуженно улыбаясь, но через секунду предлагал другой вариант, как отцепить рыбину. Каждый раз при этом он хорошо знал, что добыча достанется ему, так как мы не ели эту рыбу — в ней толстый слой жира и почти нет мяса, как нам казалось. Но местное население, и особенно Камис, едят её с удовольствием.

Тропа, по которой мы шли, вступила в манговую рощу. Она, оказывается, очень большая, и довольно много аккуратных тростниковых хижин укрылось под густыми кронами огромных деревьев с висящими повсюду на длинных шнурках стеблей плодами манго. Сюда почти не проникают солнечные лучи. Выложенные камнями дорожки пролегли между рядами хижин. Такого я ещё нигде не видел. Мне кажется, я попал в райский уголок, где всегда цветут цветы и поют прекрасные птицы.

На одном из деревьев вижу маленьких обезьянок. Кругом чистота и покой. Я словно бог вступаю на райскую землю. В руке у меня посох, точнее хорошо обработанная дубинка из красного дерева, с которой я, как и местные жители, стараюсь не расставаться. Уже не раз прикидывал, как я ее возьму с собой, когда буду уезжать.

Первые минуты я даже забыл про фотоаппарат и ничего не снимаю. Но вот к нам со всех сторон начинают подходить люди. Кажется, все из племени баланда. А нет, вижу высоких стройных негров племени динка, вот и занди.

Начинаю фотографировать. Груди девушек обнажены, но юные прекрасные леди не стесняются и с удовольствием позируют. Деревня далеко от города и сюда, очевидно, не дошёл пока указ, запрещающий ходить без одежды.

Рослые парни подходят ко мне, ощупывают мою дубинку и одобрительно говорят:

— Эсая коис. Хорошая палка.

Да, хорошая. Но я смотрю на их руки и вдруг замечаю, что у одного, второго, третьего не хватает пальцев, кистей или даже руки. Оборачиваюсь и смотрю вокруг: холодный пот выступает у меня на лбу.

Все они калеки. Прекрасные девушки, позирующие перед моим аппаратом, тоже страдают отсутствием пальцев на руках и ногах.

Мгновенно я всё понял. У больных проказой постепенно отмирают конечности. Это была деревня прокажённых — лепрозорий.

Вспомнились страшные рассказы об ужасной болезни. Прокаженных свозили раньше на отдельные острова, чтобы изолировать от людей здоровых. Об этой деревне мне рассказывали, но я не предполагал, что она совсем рядом от нас.

Инстинктивно делаю шаг в сторону от подошедших ко мне людей. Камис удивлённо смотрит на меня, а я, силясь улыбнуться, говорю им:

— Масалама, масалама! — что означает «до свидания».

Они, улыбаясь, прощаются со мной, протягивают на прощание руки, без пальцев, просят приходить ещё. Почти бегом я проношусь через деревню. А в голове одна мысль: «Больных проказой не выпускают из страны, не выпускают». Мчусь к реке. Навстречу поднимаются два пожилых негра. На всякий случай спрашиваю их по-английски, почему в деревне так много калек. Ещё теплится надежда, что всё не так, как я подумал. Может, я ошибся.

Один из негров знает английский язык и отвечает спокойно и коротко:

— Лепрози.

Проказа.

Я спускаюсь к самой воде реки. Моя прекрасная палка эсая летит далеко в воду, и я смотрю, как она медленно уплывает, унося с собой страшную память о прокажённых.

Рядом со мной стоит Камис. Он догнал меня и всё так же удивлённо смотрит, не понимая, почему я так быстро ушёл.

Бедный Камис. Перед нашим отъездом мы увидели у него на ноге у самой ступни повязку. В тех местах это означает одно, что болезнь перешла от родителей к сыну. Теперь ему никогда не попасть в Москву. Ему никогда не выбраться из этой деревни, и он не станет большим человеком. Но я увез с собой в памяти его глаза, его страстное желание быть вместе с нами. Это желание всего народа. И я верю: придет время, когда дети Африки будут счастливы и не будут знать, что такое проказа.

Мумкен

Мистер Женя! Мистер Женя!

— Я откладываю книгу (рассказы Мопассана о его путешествии по Африке), поднимаюсь с кресла и выхожу на зов. Перед нашей верандой стоит Питер, высокий худой мальчик. Ему одиннадцать лет. Это мой второй друг после Камиса. Он тоже часто ходит с нами на рыбалку.

Питер менее подвижен и кажется менее смышлёным, чем Камис. Зато уж если он вызывается помочь в чём-нибудь, то помогает довольно хорошо. Ему можно даже доверить помыть свою тарелку после еды. Камис же может с радостью взяться за любое дело, в том числе за мытьё посуды или пола, но из этого ничего хорошего не выходит, ибо его энтузиазма хватает самое большее на минуту, а потом всё идёт тяп-ляп.

Питер однажды принёс мне в знак дружбы один из маленьких зубов бегемота, который теперь мне служит подставкой для ручки. Теперь здесь, в России, она всегда напоминает мне об этом мальчике.

Сейчас Питер говорит:

— Мистер Женя, инта мумкен маши хинак.

Я понимаю, что он приглашает меня куда-то пойти. Который раз благодарю себя за то, что, приехав сюда, уделил много внимания изучению арабского языка и в короткий период научился кое-что понимать и даже говорить.

В этот раз Питер, оказывается, звал меня посмотреть танцы племени динка, которые они начали исполнять метрах в трёхстах от нашего дома под громкие неустанные звуки барабанов.

День только-только начинал клониться к вечеру, и было ещё совсем светло, поэтому я скорее взял кинокамеру и фотоаппарат, чтобы запечатлеть экзотическое для нас зрелище.

Приглашая, Питер сказал магическое слово «мумкен», то есть «можно». Как я люблю это слово особенно здесь, в Африке. Оно как пропуск или даже пароль, без наличия которого можно оказаться в неприятном положении, если не хуже. Как-то я решил обойтись без него и очень скоро пожалел об этом.

Вышло это так. Пошли мы рыбалить на озеро втроем — два русских инженера и я. Точнее мы поехали на лэндровере, так как до озера было километра три. Озерцо небольшое, но мы частенько ездили или ходили к нему, поскольку в нём водится много карасей. Подойти к воде можно лишь в нескольких местах, так как всё озеро окружено высоким тростником, а берега почти везде илистые. Обычно мы устраивались в одном и том же месте под небольшим крутым скосом земли. А наверху над этим местом, чуть-чуть подальше, расположилось не так давно какое-то кочевое негритянское племя.

С рыбалкой у меня не ладилось: всё время приманка исчезала на пол секунды раньше, чем я успевал подсечь. Я было начал расстраиваться, как вдруг вижу: с горки спускается с железным ведром прямоугольной формы, которое здесь называют софия, высокая девушка.

Босиком, с тряпицей, обвязанной вокруг талии, вместо юбки, с бусами, свисающими на обнажённую грудь, она шла прямая, как пальма, нимало не смущаясь нашим присутствием.

Подойдя к небольшому заливчику, она поставила софию на землю, достала из неё маленький черпачок и стала набирать им воду прямо из озера.

В восторге от возможности сделать хороший снимок, бросил своё удилище, схватил фотоаппарат и прямиком направился к ней, чтобы сфотографировать крупным планом. Однако девушке эта затея, видно, не очень понравилась. Сначала она, правда, улыбнулась мне, но при виде нацеливающегося на неё объектива сразу нахмурилась и закачала головой.

Побоявшись, что девушка резко запротестует или отвернётся, быстро нажимаю на спусковую кнопку. Щелчок пришёлся явно не по вкусу африканской мадонне, она посмотрела на меня совсем обиженно, ничего не сказав, поставила себе на голову софию с водой и неторопливо стала подниматься по тропе.

Больше я не рискнул фотографировать её, так как мои товарищи, прожившие здесь несколько больше, чем я, стали убеждать меня, что я поступил опрометчиво, не спросив её разрешения сделать снимок.

— Мумкен? надо было спросить, мумкен? — смеялся Анатолий Иванович. — Здешние племена не всегда любят позировать. Многие из них полагают, что вместе с фотографией у них забирают удачу и счастье. Наживёшь ты себе горя со своей экзотикой.

Я начал оправдываться, когда вдруг мы услыхали какой-то шум наверху. Крики доносились со стороны того места, где расположилось племя. Меня, как предполагаемого виновника, послали осторожно узнать, в чём дело.

Поднявшись на пригорок, я убедился, что из-за высокой травы видна только верхушка хижины. Пришлось залезть в кузов лэндровера и наблюдать оттуда.

Увиденное несколько обеспокоило меня. Перед хижиной стояла девушка, которую я сфотографировал, а несколько женщин, как мне показалось, более пожилого возраста размахивали руками и что-то кричали ей. Тут же стояли и мужчины с копьями и дубинками на плечах.

Собирались ли они к нам, не знаю, но эта картина не обещала ничего хорошего, потому я быстро спустился к нашим, и мы на всякий случай свернули удочки, сели в спасительный лэндровер и укатили восвояси.

Спустя несколько дней, мы опять приехали к этому озеру. Уж очень хороший там был клёв. Немного погодя, пришла опять за водой та же девушка.

Ну, то ли у племени всё обошлось хорошо, и всякие опасения у них прошли, то ли ещё почему, однако она уже не смотрела на меня так хмуро. Правда, она вообще ничего нам не говорила, грациозно опустилась к воде, напилась из своего черпачка, затем скинула своё подобие юбки и пошла купаться.

Нам оставалось только завидовать ей, поскольку, какая там ни жара под сорок градусов, а лезть в воду мы не решались.

Вскоре за водой пришли ещё две девушки, пожалуй, помоложе первой. У одной на шее висели белые бусы, у другой на длинном шнурке было что-то вроде зубов небольшого зверя.

В этот раз я не забыл спросить:

— Сура мумкен?

То, что я просил разрешения сфотографировать их, они, может, и не поняли, так как только улыбались и что-то отвечали на непонятном нам языке.

Я всё же сделал великолепный кадр и, кажется, все остались довольны. Да, это племя не знало арабского языка, как и многие другие кочевые племена, не имеющие обычно дела с арабами.

Товарищи мои по рыбалке, увидев миролюбиво настроенных девушек, тут же поспешили присоединиться к ним для общей фотографии, не забыв несколько раз сказать магическое слово «мумкен», хотя аборигенки, насколько я понял, его не знали. Тем не менее, в этот раз всё прошло без эксцессов.

Делая крупные шаги, Питер важно шагает возле меня. Я тороплюсь. Танцы обычно длятся долго, но скоро стемнеет, и тогда нельзя будет снимать.

Подходим к высокой пальме, под которой стоит единственная в посёлке двухэтажная хижина. Это своеобразный клуб племени динка. Нижняя часть её обтянута чем-то типа плетёной рогожи. Вокруг сделан неширокий навес, опирающийся на толстые кривые брёвна.

При виде меня с камерой в руках десятка полтора смельчаков забираются на козырёк и замирают без движения в ожидании фотографирования.

Я охотно снимаю фотоаппаратом и затем прошу двигаться, так как начинаю снимать кинокамерой. Но при виде нацеливающейся на них камеры они опять застывают, не понимая, почему я кричу им «мумкен маши» то есть «можно идти».

Что же касается остальных, тех, кто находится внизу, то они неустанно пляшут. Старик Джозеф колотит во всю то палкой, то ладонью по большому барабану, висящему на коряге.

— Там-там-там, — несётся его звук.

Джозеф работает сторожем на заводе и является постоянным барабанщиком на всех праздниках племени динка.

На той же коряге висит второй барабан, поменьше первого. По нему стучит помощник Джозефа. Видя, что я начал снимать танцы, барабанщики ускоряют темп, кажется, до невозможного. Я снимаю и про себя удивляюсь, как можно выдерживать такой темп и так долго.

Танцуют все. Тут и мальчишки, озорные и весёлые, полностью подражающие в своих танцах своим отцам, стараясь прыгать вверх как можно выше. Ведь именно танцы племени динка отличаются высокими прыжками. Даже самые маленькие девочки лет пяти-семи танцуют, бегая вприпрыжку по кругу вместе со всеми.

Высокий динка, выделяющийся ростом даже среди своих высоких соплеменников, в длинной полосатой рубашке с дырой на спине, движется мелкими шажками, изредка наклоняясь то вправо, то влево, и затем подпрыгивая, но не так часто, как это делают мальчишки.

Здесь же заведующий складом готовой продукции завода. Он начальник, и одежда его соответствует должности. Все мужчины в основном босиком, в шортах и светлых или серых рубахах, а у него на ногах туфли, поверх тёмных брюк аккуратная белая в полоску рубаха, застёгнутая на все пуговицы.

Женщины более степенны в танце, но также веселы и неустанны. Их одежды ярки и разнообразны. В основном это платья типа сарафанов или кофточки и юбки. Руки до плеч у всех открыты. Многие на запястьях носят белые костяные кольца. На правых локтях у всех женщин и девочек привязаны шерстяные султанчики, напоминающие хвосты зверей и очень эффектно взлетающие вверх во время быстрых движений рук.

Среди этой пестрой толпы выделяются две фигуры. Одна — это старик в брюках и серой рубахе, поверх которой на спину наброшена чёрная меховая шкура какого-то зверя. Видимо, он олицетворяет чудовище. Вторая фигура — женская. Старуха, обнажённая до пояса, идёт против движения общего круга. Её тощие высохшие груди взлетают вместе с дешёвыми деревянными бусами, представляя весьма неприятное зрелище. Она толкает то одного, то другого танцора, стараясь обратить на себя внимание каждого.

— Она пьяная, — объясняет, мне Сэбит.

Сам он из племени каква и не принимает участия в праздниках племени динка.

А вот и причина сегодняшнего барабанного боя. Старик со шкурой на спине поднимается на небольшое возвышение над землёй, покрытое кусками материи, прижатые по краям камнями, чтобы не сдуло ветром. Это могила умершего сорок дней назад молодого парня. По обычаю его душу провожают в день смерти, через десять и через сорок дней. Полагают, что в эти сроки душа проходит определённые этапы пути на небо.

Круг танцующих идёт теперь вокруг могилы. Плёнка в моей кинокамере закончилась и я ухожу, а то бедный Джозеф, кажется, не прекратит барабанить пока я здесь. Надо же ему и отдохнуть.

А через несколько дней нам предстояло быть свидетелями ещё одного праздника, но более крупного. Выходила замуж дочь директора завода Рита. Ей девятнадцать лет, но она ещё учится в десятом классе. Ей не хочется пока связывать свою жизнь семейными узами. Она мечтала закончить школу и, может быть, учиться дальше, но отец решил не откладывать.

Нашёлся подходящий жених, немолодой, но богатый, капитан армии с перспективой роста. Он платит за Риту пятьсот фунтов. Для здешних мест, где минимальная плата за невесту двадцать пять фунтов, это большая цена.

Отец Риты Джозеф Тумбара человек тоже богатый и известный. Он был членом Суданского парламента. В честь его отца, предводителя племени занди, назван город Тумбара. У Джозефа несколько жён. Две из них живут здесь в посёлке в доме Риты. Она рассказывала нам, что у неё две мамы. То, что нам кажется странным, для Риты вполне естественно. И две мамы в доме, и замужество по решению отца.

Я представляю себе Риту так, как привык обычно видеть её, когда при встрече со мной она широко улыбается и говорит:

— Женя, драствуй.

Это единственное, что она может сказать по-русски. А английский не знает совсем, хотя её отец говорит на нём великолепно. Рита в своём белом топе из дорогого материала кажется совсем толстушкой, но однажды она сняла топ, чтобы показать, как это женщины ухитряются накрутить на себя девятиметровый кусок материи, и тогда мы увидели, что она довольно изящна.

Рита выходит замуж. Кортеж из четырёх машин направляется в город на венчание в канису. Племя занди католической веры. Жених и невеста впереди в белом крытом лэндровере. За ними движутся микроавтобусы и ещё лэндроверы.

В это время к дому Джозефа Тумбары собираются гости. Тут можно увидеть женщин в длинных вечерних платьях, в нарядных цветных топах, молодые девушки, подруги Риты, в коротких разноцветных платьицах. Все с нетерпением ждут возвращения кортежа с новобрачными.

Проведение свадьбы намечено в клубе на большой открытой площадке, где обычно проходят все крупные мероприятия. Это недалеко от дома. Вокруг площадки собралось уже много народа. Наверное, весь посёлок здесь. Во всяком случае, молодёжь точно вся. Такое событие!

Но вот они долгожданные машины. Из украшенного цветами лэндровера выходит жених в традиционном чёрном костюме. За ним, осторожно приподнимая белое платье, опираясь на поданные руки, выходит Рита. Голову украшает сверкающая корона, завершающаяся сзади прозрачной белой фатой, спадающей на плечи. Высокая пышная прическа совершенно меняет облик Риты. Вместо привычных коротеньких волосиков, заплетенных в малюсенькие косички, высокий парик, в котором девушку и не узнаешь. На руках кольца из слоновой кости.

Она идёт, низко наклонив голову, и кажется грустной. Во всяком случае, увидеть и сфотографировать улыбку на её губах не удаётся. Все уходят в дом. Общий праздник начинается в восемь часов вечера.

Сначала на площадку проводят самых знатных гостей и рассаживают в кресла, расставленные по кругу. Слева помещение клуба. В нём готовится угощение. С другой стороны напротив сделан небольшой деревянный помост, на котором стоят два кресла — места для жениха и невесты. Приехали оркестранты и устраиваются возле клуба. Туда же идут женщины с большими подносами на головах. Мужчины несут картонные коробки с виски, шерри и пивом, жёлтые ящики с пепси-колой, алколой, мириндой.

Стемнело. Вокруг всей площадки уже масса людей. Заканчиваются последние приготовления. Зажигаются гирлянды огней. Все с нетерпением смотрят в сторону дома Джозефа Тумбары. И всё-таки это произошло неожиданно.

Воздух вдруг заполняется громкими вибрирующими криками женщин. Одни голоса стихают, другие подхватывают и перекатываются, разносясь далеко по ночной саванне. Эти крики, напоминающие собой военный клич индейцев, перекрывают звуки аплодисментов, раздающиеся навстречу торжественному шествию молодых в сопровождении родных и друзей.

На Рите длинная белая шаль, конец которой за нею несёт в руках её подруга Халима. Жених и невеста под непрекращающиеся аплодисменты проходят к помосту, поднимаются на него и усаживаются в кресла. Все остальные участники свиты садятся справа и слева от молодых.

Оркестранты приготовились играть. Вышел распорядитель свадьбы и произнес короткую речь, вызвав всеобщий смех и аплодисменты. Затем объявляется танец жениха и невесты. Оркестр исполняет что-то вроде медленного танго. Рита с женихом поднимаются. Халима помогает Рите, подхватив шлейф и поддерживая подругу под руку. Этот танец танцуют только молодожёны и еще одна пара, видимо, свидетели. Следующий танец опять для них, но пары обменялись партнёрами.

Тем временем сидящим в первых рядах гостям разносят фруктовый напиток. Третий и последующие танцы объявляются общими. Здесь главную роль выполняют девушки, специально для этого приглашённые. Они подходят к сидящим мужчинам, и, остановившись метрах в двух от них, небрежно машут правой рукой в сторону того, кого они приглашают.

Обычно сидящие догадываются, кого имеет в виду подошедшая к ним девушка. Мы же первое время думали, что, если девушка машет в нашу сторону, то, скорее всего, она приглашает кого-то из соседей, и начинали оглядываться по сторонам, пока девушка не обращала на кого-нибудь из нас весьма недвусмысленный сердитый взгляд и не протягивала руку конкретно в сторону приглашаемого.

Впервые мы познакомились с этим странным для нас обычаем, когда приглашают женщины, на вечере по случаю назначения нового мэра города. Тогда нас удивило многое, кроме этого. Приём был организован в саду дома нового мэра. Тоже открытая площадка для танцев. Тоже кресла по кругу и возле каждого маленькая табуретка, на которую позже ставят напитки. И так же первые танцы в честь именитых гостей. Тогда ими были заместитель президента республики, сам мэр города, министры и Джозеф Тумбара. Они и танцевали первые два танца. При этом любопытно, что именитые гости сами приглашают понравившихся девушек. А уж право приглашать на следующие танцы отдаётся женскому полу.

Во время одного танца, на который приглашён был и я, неожиданно погас свет. Надо сказать, что торжественный приём начался в десять часов вечера, хоть официально все приглашались на восемь часов, так что когда погас свет, была глубокая ночь и темень упала на участников приёма. В ту же секунду вдоль всей ограды зажглись карманные фонарики. Это полиция обеспокоенно искала предполагаемых врагов. Ну что ж, беспокойства не были лишены основания. В тех краях ожидать можно было чего угодно. Однако всё в этот раз обошлось благополучно. Свет включили и продолжались танцы.

Между тем принесли и поставили на табуретки миски с кусочками льда, затем виски и пиво. Часов около двенадцати ночи нас пригласили в помещение, где на столах лежала различная закуска. Ели все стоя. Подходили к понравившемуся блюду, отрывали руками кусок мяса, брали овощи или что-то сладкое. На одном блюде лежали кусочки сырой печёнки — национальное блюдо.

Закончив закусывать, пошли опять танцевать. Все танцы, как быстрые, так и медленные исполняются одинаково в виде шейка.

Однажды, сев на своё место, я с ужасом увидел совсем рядом ползущего вдоль стены огромного тарантула. Соседство не из приятных. Но об этом быстро забываешь. Приглашая на танец, девушки бросают на тебя мимолётный взгляд и тут же почему-то отворачиваются, что в общем-то и вызывает сомнения, тебя ли пригласили. Естественно, они не спрашивают «мумкен?», то есть можно ли пригласить, ведь они пришли на вечер специально развлекать мужчин. Может быть, поэтому часто партнёры в парах кажутся оторванными друг от друга и танцующими сами по себе.

На свадьбе Риты, правда, несколько иначе. Тут все хорошо знают друг друга. Танцуют все от мала до велика.

Нам кажется смешным, когда маленькая девочка девяти-десяти лет подходит к солидному директору завода и с самым серьёзным видом машет в его сторону рукой, а тот поднимается и идёт танцевать с нею. Никак не могу к этому привыкнуть, но это факт — танцуют все. Только наши русские дамы никого не приглашают. Но это уже всем известно и местные парни наперебой подбегают к ним, вызывая на танец, не давая ни минуты отдыха.

Танцуют и парни с парнями. Особенно это было заметно, когда вместо классического эстрадного оркестра, состоящего из электрогитар, саксофонов, пианолы и ударника, стал играть народный оркестр. Состав его, конечно, был другим. Вышли три скрипача, аккордеонист, барабанщик и солист, в руках которого был национальный инструмент, напоминающий бандуру. Их появление вызвало у всех бурю восторга. Под несколько заунывную тягучую музыку на площадку выходят почти одни мужчины. Они танцуют сначала сами по себе, по очереди оказываются возле музыкантов и с восторгом щелкают пальцами у них над головами, как бы призывая играть еще эмоциональнее. Затем вприпрыжку идут по кругу, похлопывают друг друга по плечам, берутся за руки и танцуют вместе.

О женихе и невесте давно забыли, да они и ушли уже, а танцы продолжаются до четырёх часов ночи. Только тогда замолкает музыка, всё стихает и спать можно. Мумкен.

Гринди по-арабски «бегемот»

Я летел на самолёте и думал, что скоро окажусь в местах, где, куда ни пойдешь, то слона встретишь, то на жирафа наткнёшься. Каково же было моё удивление, когда я узнал, что даже в посёлке, где нам пришлось жить в нескольких километрах от города Вау, можно сказать, в центре дикой природы никто из зверей по ночам в окна не заглядывает, и ни рычания льва, ни трубящего голоса слона никогда не услышишь. Правда, гиены забредают иногда и своим глухим мычанием вызывают бешеный лай собак. Это сейчас мне известно, что Африку можно наилучшим образом увидеть и услышать не с самолета, и не с машины, а только, если ходишь по ней пешком. Тогда ты и не захочешь, а встретишь кого-нибудь.

Однажды мы ловили рыбу в реке Суэ. Длинные бамбуковые удочки то и дело цеплялись за ветки дерева, свисавшие у нас над головой до самой воды. Клевало хорошо, и у нас даже в мыслях не было, что наверху тоже идёт охота: солидных размеров змея забралась на дерево, надеясь, вероятно, позавтракать птицей. Только, когда один из негров заметил её и закричал магическое слово «дебиб», что означает «змея», мы пулей выскочили на пригорок и потом, забросив рыбалку, полчаса пытались согнать змею с дерева, а когда она прыгнула, наконец, в реку, часа полтора вели с нею сражение в воде, забрасывая камнями.

Однако встрече со змеёй радуешься обычно после успешного её окончания и никогда не стремишься к этой встрече. Что же касается бегемотов, то все мы мечтали увидеть их. Тем не менее, наше первое знакомство с водяным великаном произошло совершенно неожиданно.

В феврале река Суэ довольно мелкая. Но там, где мы обычно удим рыбу, она делает изгиб, и в этом месте образуется что-то вроде глубокой заводи. Небольшой деревянный настил на сваях доходит до середины реки. С него мы и забрасываем удочки в мутную, почти неподвижную воду. Температура воздуха в тени тридцать восемь градусов. В небе ни облачка. Вода в реке убывает с каждым днём. Кое-где голубая лента воды совсем сужается и прерывается отмелями, по которым важно ходят длинноногие белые ибисы с чёрными изогнутыми клювами. В тот февральский день мы не знали, что в мае эта спокойная речушка вберёт в себя ливневые дожди и понесётся бурным рычащим потоком, затапливая наш рыбацкий пирс трёхметровой высоты, а позже в сентябре, вырвавшись из берегов, нанесёт неисчислимые бедствия окружающим племенам, губя посевы, хижины, скот.

Тогда всё было спокойно. Вечерело. Клев был слабый. Камис нет-нет да и снимал у меня с крючка то карася, то краснопёрку, то желтопузую рыбёшку, раздувающуюся как шар над водой.

Абдель-Фата и Омар уже сворачивали свои удочки, собираясь идти домой. На повороте реки по пояс в воде стояли негр и его сын из племени динка. Они ловили рыбу небольшой круглой сетью, забрасывая её широким размашистым жестом туда, где только что была брошена приманка, накрывая таким образом собравшуюся рыбу. Очень эффективный способ ловли. Пока мы вытащим удочкой одну-две рыбки, они достают из сети десятка полтора крупных и мелких. Но нам кажется такая ловля неспортивной. Кроме того, у нас нет сети, и мы к тому же боимся заходить в воду, где плавают электрические рыбы с внушительным зарядом, всевозможные колючие рыбёшки, которые, попавшись на крючок и пытаясь вырваться из рук, так могут уколоть, что кровь фонтаном захлещет, рыбы с рядами мелких зубов, напоминающих пилы, и прочая нечисть наподобие змей и паразитов.

Мальчишки под пирсом ловят рыбу весьма оригинальным способом. Они опускают в воду среди камней там, где видна плывущая рыба, кусочек лески с какой-то странной приманкой. Когда рыбешка подплывает, они чуть ли не насильно пытаются зацепить ее крючком. Самое удивительное, что иногда это им удается, что вызывает в таком случае бурную радость всех мальчишек.

Я любуюсь закатом, как вдруг слышу крики:

— Гринди! Гринди!

Смотрю на центр заводи, куда показывает Камис. Все мальчишки уже на пирсе. Никого на воде не вижу. Бегемот успел скрыться. Но вот в нескольких метрах от того места, где только что стояли рыбаки с сетью, которые теперь спешно вылезают на берег, одеваются и убегают, появляются почти круглые уши, глаза и две ноздри. Раздается п-ф-ф-ф! и два фонтанчика воды вырываются из ноздрей в воздух. Видим только верхнюю часть головы бегемота. Он тоже нас видит и плавно поворачивает голову вправо и влево, осматривая берег.

Пытаюсь почувствовать себя на его месте и рассуждать, наблюдая окружающий мир его глазами:

«Да, конечно, есть прекрасный полуостровок, заросший вкусной, сочной травой. Тут можно ночью хорошо попастись, когда не будет этих шумных детей, швыряющих камнями, и любопытных взрослых, глазеющих на гиппопотама с высокого берега. А рядом чудесный песчаный пляж, по которому удирают мужчина с мальчиком. Можно принять солнечные ванны, но слишком много людей. Вон какой-то белый в очках и цветастом свитере бегает и всё фотографирует. Можно подумать, голова, скрытая водой, получится на фотографии. Ну ладно, можно высунуться побольше. Где он ещё увидит бегемота? А камни пусть себе летят. Главное, нет ли здесь охотников? Кажется, нет. Что-то мальчишки пристрелялись, нужно сменить место».

Бегемот ныряет, показывая на секунду огромную спину, и через несколько минут п-ф-ф-ф! фонтанчики взрывают воду в другом месте.

«Вон у кого-то на берегу, кажется, ружье. А нет, это палка. Ею разве что змей колотить, да, в крайнем случае, леопарду хребет перебить можно, если смелый хозяин. А для бегемота это ничто. Вот ружья бы не было. Но не видно. А трава вкусная и много её. Вот и темнеет. Люди забирают удочки, о которых давно забыли, увидев редкого гостя. Все смотрят и гадают, откуда появился гиппо: то ли прошёл рядом с рыбаками не тронув их, то ли с другой стороны, где речка почти пересохла. Ну да им не догадаться. И уход не увидят. А ночью можно и попастись…»

В одиннадцать часов вечера мы подъезжаем к пирсу на лэндровере. Светим фонариками на заросший участок, хотим увидеть бегемота целиком. Но спуститься боимся, а сверху ничего не видно. Прислушиваемся. Кажется, что-то хрустит. Но, может, только кажется. Всё-таки опасно сердить громадное животное. Уж он-то нас слышит, если находится где-то рядом. Выскочит и сбросит нас вместе с машиной. Уезжаем. На другой день известный охотник Сабино утверждает, что гринди был и выходил на берег. Потом ещё несколько дней, вернее, ночей, он жевал траву на нашем участке, но нам на глаза больше не попадался. Кто знает, вдруг пальнут из ружья. Клыки-то, как и слоновая кость, дорогие. Ради них на что только не идут браконьеры. Лучше от людей подальше.

Так и не видел я его больше. Позже встречались мне другие бегемоты, но это уже и рассказ другой.

Часть вторая

В СТОРОНЕ МУСУЛЬМАНСКОЙ

Таинственные холмики

Это правда, удивительно — путешествовать. Кажется всё давно открыто, обо всём написано, фильмы сняты, а как приедешь в новое место, всегда откроешь для себя что-то неожиданное, необыкновенное. Умей только видеть. Я вот сколько раз уже приезжаю на берег Аравийского моря, пожалуй, каждую неделю почти два года, и во всякое появление нахожу для себя что-то такое, чего раньше не видел. Иной человек скажет: «Ну что тут удивительного? Море как море — вода солёная, и всё». Ан нет, друзья, не всё.

Море везде разное. Берега Аравийского моря совсем не такие, как у Бенгальского залива, да и берега у Карачи, где я сейчас нахожусь, совершенно не похожи на те, что, скажем у Могадишо или Бомбея. Впрочем, я не собираюсь сейчас сравнивать пляжи и оценивать достоинства того или иного района, ведь сегодня мой рассказ о неожиданных встречах, о таинственных холмиках на песчаном побережье Аравийского моря.

Нет-нет, только не ищите открытий в городе. Цивилизация и первозданная природа пока плохо совместимы. Уйдите километров тридцать-сорок южнее за порт Бин-Касим в ту сторону, куда тысяча двести с лишним лет назад впервые пришли на своих вёсельных кораблях арабские мусульмане-завоеватели под предводительством Мухаммеда-Бин-Касима. Одержав внушительную победу над местными индусами, они построили здесь крепость. Стены её сохранились до сих пор, только подплыть к ним даже на плоскодонке теперь невозможно. Отступил океан, подняв из своей пучины за века многие острова, преграждающие теперь доступ длинным бесконечным гребням открытых вод к некогда грозной неприступной крепости первого в Азии мусульманского города.

Да, земля постепенно поднимается из океанских вод, обнажая новые острова. Известно, что даже Гималайские горы, находящиеся на севере Пакистана, за год «подрастают» на два с половиной — три сантиметра, становясь всё выше и неприступней над океаном. Вот и в районе Банбхорской крепости вылезли лысыми головками острова, преградив путь океанским штормам к древним стенам мусульманской обители. Только сложной системой проливов можно добраться сюда из океанских глубин. Впрочем, это никому не нужно. Порт Бин-Касим принимает грузовые суда, а порт в Карачи — пассажирские.

Старый город был занесен толстым слоем песка и забыт людьми на многие сотни лет, пока в начале этого века не пришли сюда археологи. Но труд их кропотлив и долог, открытия делаются не скоро, и тысячи туристов со всех концов земли не едут пока в этот кажущийся всеми заброшенным уголок земли. Сами пакистанские жители не находят удовольствия в морском купании, поэтому километры и километры песчаных берегов не заполняются весёлыми голосами играющих в воде ребятишек, не покрываются телами загорающих на солнце взрослых. Эти изумительные пляжи пусты. Но давайте пройдём по ним внимательнее и мы увидим, что каждый кусочек незнакомой земли живёт своей жизнью.

Лучше всего появляться здесь во время отлива. Хотя это зависит от того, что вы хотите увидеть. Если у вас есть желание познакомиться поближе с дельфинами, приходите в сильный прилив, когда море добирается до самого подножия крутого берега и, конечно, пораньше, до рассвета. Тогда, едва начнёт светать, и из-за загривка ближайшего острова вдруг плеснёт в небо красной разливающейся краской восходящих лучей солнца, вы можете увидеть совсем рядом в воде, всего в двух-трёх метрах от вас мощные спины дельфинов. Они плывут парочкой, а то и целой стаей, показываясь и тут же прячась под водой. Днём их тоже можно увидеть, но значительно дальше. К людям они ещё не привыкли и опасаются приближаться. Крупные акулы не любят мелкие воды, да и с дельфинами отношения у них напряжённые, поэтому мы их здесь ни разу не видели. Что же касается других обитателей местных пляжей, то их всё же лучше наблюдать в отлив.

Приливы и отливы для океанских берегов дело обычное. Два раза в сутки море наползает на песок, поднимаясь иногда на три метра, а то и выше и дважды уходит восвояси, обнажая огромные площади, кишащие жизнью. Вот улитки — круглые завитушками и остренькие, как колпачки, на спрятанных под панцирями ножках бегут, торопятся за уходящей водой. А как же? Съедят ведь, если останешься на суше, или высохнешь от палящего солнца.

Другое дело крабики. Маленькие, проворные, с одной главной клешнёй больше них самих по размеру, они всегда могут спрятаться от опасности в любую из сотен маленьких отверстий, которыми усеян весь берег. Как только по песку идёт человек, утопая по щиколотки в ещё не затвердевшей жиже, или летит, приближаясь, птица, крабики немедленно исчезают в своих норках, но стоит врагу слегка удалиться, как тут же словно расстелили тканый ковёр с узорами: неожиданно то там, то здесь появляются сначала осторожно десятки клешней из земли, а затем выползают и сами их обладатели, ярко выделяясь своей белизной на сером ещё от воды песке. Недолго удаётся погреться на солнышке, так как кто-нибудь да появится снова поблизости, вынуждая маленьких пляжников быстро ретироваться в тесные песочные домики. Так и живут они, то выползая, то прячась, до наступления прилива или ночи. А там другой режим.

Кое-где длинными морщинками тянутся по песку бороздки. Это морские черви уползают вдогонку за морем, оставляя непрерывный след. Иногда вы можете успеть увидеть их, растягивающиеся шнурками чуть ли не до полуметра. Им опаздывать уж никак нельзя. Без моря они сразу высохнут под беспощадным солнцем. Тропики-то начинаются совсем рядом, не более ста километров отсюда, и температура летом в тени, даже охлаждаемая морским дыханием, поднимается до сорока пяти градусов. Как же тут выдержать такому червю? Если же морщинка в песке пошире — не иначе, как перед вами проползла, успешно скрывшись от глаз наблюдателя, ядовитая, но пугливая змея. Не любит она встреч с человеком.

Уходя, море оставляет за собой множество солёных луж и озёр в небольших впадинках и ямках. Солнечные лучи попадают в них и отскакивают яркими прожекторами. Хочется увести глаза в сторону от нестерпимого блеска одной из лужиц, но сверкающий прожектор неожиданно рассыпается на сотни, тысячи маленьких искорок. Что случилось? А всё очень просто — незамеченное вами чёрное существо плюхнулось в воду, скрываясь от человека, и разбило её гладкую зеркальную поверхность.

Посмотрите внимательнее вперёд подальше и заметите, что там, услышав ваши чавкающие шаги, буквально скачут по мокрому песку десятки рыбок не рыбок, но очень похожих на них существ. Туловище гладкое заканчивается рыбьим хвостом плавником, ещё два плавника по бокам у самой головы, которые на суше служат своеобразными ногами, ну так, как у тюленей ласты, только тюлени огромны, а эти морские животные в лучшем случае займут по длине ладонь, а в большинстве своём, конечно, меньше. Опираясь на плавники и отталкиваясь хвостом, «чёрт», как мы его тут называем за чёрный цвет, относительно большую пучеглазую голову и необыкновенную юркость, может быстро передвигаться прыжками и, найдя первое же соответствующее его размеру отверстие в песке с лужей или без, мгновенно скрывается в нём и, пробравшись скрытыми ходами, вылезает в другом месте, поближе к морю, и вот уже он мчится к воде, чтобы уйти на секунды вглубь. Долго под водой он находиться не может, и потому скоро можно увидеть его, торопливо плывущим к берегу.

Зацепившись за дно плавниками, он выставляет голову из воды, отдыхая и наблюдая жизнь мелкими бусинками глаз. С приближением опасности вновь скрывается под воду и может даже отплыть от берега, но очень недалеко. Если же пытаться гоняться за ним по воде, то он точно юркнет от вас в сторону и зароется незаметно в песок, где уж никак не найдёшь его.

Иногда эти чертята, которых, впрочем, местные жители называют «джига», собираются стайками у самой кромки воды, выставляя на воздух длинный ряд чёрных головок. Это случается в сильный прилив, когда всё пространство песчано-илистого берега с многочисленными норками-ходами залито морем до самых крутых откосов берега. Тогда самым большим любителям отливов, его постоянным обитателям приходится безропотно ждать, когда океан, накатившись на берега, выдохнувшись, начнёт откатываться обратно. Океан словно собрался в огромном блюдце земли, которое качается чьей-то искусной рукой, переливая содержимое от одного края к другому, создавая на одном краю приливы, на другом отливы и наоборот.

Но вот мы приближаемся к нашему любимому песчаному пляжу. Он несколько полого спускается к морю, поэтому на нём не задерживаются воды, не отстаивается ил, зато постоянно намывается песок, делая этот небольшой кусочек берега прекрасным местом для отдыха, где можно полежать на горячем песке, не боясь поцарапаться острыми раковинами, которых полно на более ровных илистых побережьях, и не испачкаться морскими наносами и отложениями. Здесь можно поискать красивые морские ракушки.

Заходя в чистую волну, не удивишься, обнаружив у самых ног стайки длинных узких или напротив круглых и плоских рыб, поймать которые, разумеется, не удастся, хоть они совсем рядом. Там, где пляж, вылезая из моря, упирается в крутую стену берега, растут небольшие кустики с широкими круглыми листьями. Это крайняя граница, куда может добраться во время прилива море. Сейчас оно отступило и можно ложиться загорать.

Но что такое?

На нашем пляже беспорядок: целая вереница песчаных холмиков выстроилась вдоль берега. Аккуратные остренькие колпачки песка и возле каждого по одному весьма приличных размеров отверстию, привлекающему загадочной чернотой. Кто там спрятался? Что за архитектор?

Рассматриваем холмики поближе. Между ходом в песок, а это, конечно, норка, и холмиком на песке словно царапины. Такое впечатление, что кто-то лез и задними лапками песок отбрасывал — вот он и собрался в холмик. Стало быть, это не змеиная нора и потому уже не так страшно. Но кто же тогда? Хорёк? Их здесь нет. Выдра? Она тоже у реки водится. Может, черепаха? Но она больше и, откладывая яйца в песке, сама в него не зарывается.

Несколько дней, приходя сюда к холмикам, перебирал я в памяти всяких четвероногих грызунов, но ни один не подходил либо размерами, либо своим образом жизни. Ну, разве можно устраивать жилище в песке возле самого моря, которое вот-вот может добраться сюда и залить?

— Стоп, — сказал я друзьям однажды. — Тот, кто построил себе здесь дом, наверняка знает о море и не боится его. Почему бы не залить норку водой сейчас, словно оно уже пришло? Тогда, быть может, обитатель норки появится?

Идея всем понравилась. Снимаем с голов резиновые шапочки для купания, набираем в них воду и начинаем заливать отверстие. Принесенное нами море пенится, заполняя чёрный ход, и готово вылиться на песок нам под ноги, как вдруг что-то хлопнуло, будто открылся клапан, и вся вода, урча, резко ушла вниз, а вместо неё, быстро перебирая лапами, прямо на нас выскочил огромный краб. Наша затея ему не пришлась по вкусу. Воинственно подняв клешню, он храбро кинулся к моей босой ноге.

От неожиданности я отскочил, а ему только того и надо было. Бочком-бочком, с поднятой одной клешнёй, готовой отразить нападение, смелый воин теперь сам обратился в бегство. Не успели мы опомниться от неожиданности, как её главный виновник уже скрылся в волнах. Вот кто, оказывается, прятался в норках таинственных холмиков. Вот кто их построил.

Так и запомнили мы этот приход на пляж, как день открытия тайны наших таинственных холмиков. Возвращаясь, мы видели, как обычно по обезвоженному участку берега бродит рисовая цапля, вся почти чёрная с белым галстуком на длинной шее. В самой воде, постоянно смотрясь в море, как в зеркало, не спеша прохаживается её родственница серая цапля, значительно красивее и богаче своим празднично белым одеянием. Да она и постройнее рисовой цапли.

Когда хочешь приблизиться к серой цапле, она сначала подпускает тебя, а потом начинает потихоньку удаляться, кося назад глазами, осторожно поднимая и высоко переставляя красивые длинные ноги. Бывало, что она позволяла мне долго идти с нею в одном направлении, только она по воде, а я по берегу. Щёлканье моего фотоаппарата её не очень беспокоило, но стоило мне однажды сделать неосторожно ещё шаг поближе к ней, и птица беспокойно повернула голову в сторону моря, распахнула крылья и вот уже бежит, разгоняясь, и несётся по воздуху, выгнув вперёд шею, сложив ноги назад, а по воде расходятся круги от того места, откуда она оторвалась в спасительный полёт.

Встречаются в здешних местах и красивые с оперением пепельного цвета соколы, за которыми охотятся браконьеры. Эти птицы-охотники стоят дорого, но отлов их запрещён.

Над морем, как и везде, носятся белые чайки и чёрные длинноносые бакланы. А как-то по пути на пляж я увидел вдали большую белую птицу и не поверил, что это цапля. Приготовив аппарат на всякий случай, стал медленно приближаться к ней, стараясь осторожно без шума вынимать ноги из вязкой грязи.

Однако крылатая невеста в белом оперении, разумеется, давно заметила моё приближение, но ещё не осознала, чем это ей грозит, и потому стояла спокойно. Расстояние между нами сократилось метров до пятнадцати, и теперь я отчетливо видел, что передо мной не цапля. Она была значительно выше, красноватые ноги стройнее, большой толстый клюв загнут. Не веря своим глазам, я хотел приблизиться ещё, хотя видел, что птица беспокойно поворачивает голову. Цапли подпускали значительно ближе. Но эта птица дорожила собой больше. И было отчего.

Я сделал ещё шаг и провалился в илистую грязь по самое колено. Попытавшись вытащить ногу, увяз и второй. Безнадёжно смотрю вперёд. Вылезать некогда. Объект моих съёмок не ждёт. Её крылья развёрнуты, и в глаза мне плеснуло розовым цветом, словно опять заалел восход солнца на синем небе. Да, это была птица фламинго, уносящая своё пламя ввысь.

Сфотографировать её не удалось. Посмеялся надо мной обманчивый морской берег. А встретить фламинго на море — большая редкость. Во всяком случае, второй раз мне не пришлось. Это был один день, который я назвал днём фламинго. Потом были другие.

Например, день летящих колючек, когда ветром по всему берегу разнесло колючки с кустарников. Эти колючки, собственно, являются семенами, из которых вырастают новые кусты. А наступать на колючки босиком очень неприятно, так что в этот день или дни лучше ходить по берегу в обуви. К счастью, это происходит раз в год.

Вспоминается день встречи с верблюдами, которые важно и независимо шествовали мимо нас, не проявляя ни малейшего интереса к незнакомцам. Лишь маленький верблюжонок, любопытный, как все дети, направился прямиком ко мне, чтобы сунуть свой нос в фотоаппарат. Ну что ж, видимо, и животный мир хочет идти в ногу со временем, и молодёжь его не чуждается техники.

За днём встречи с верблюдами следовали день зелёных маленьких попугаев, день атакующих крабов, день штормового ветра, песчаной бури, день археологических находок, штилевой погоды и много других не менее интересных дней. Но с особой теплотой и радостью я вспоминаю день таинственных холмиков, потому что он оказался самым неожиданным.

Карачи, город Калачи

Название города непонятно. Но если бы читатель поехал на экскурсию по этому чрезвычайно запутанному городу, то ему могли бы рассказать историю, как когда-то в давние-давние времена, когда в этих краях и близко ещё не было арабов, жила в маленькой рыбацкой деревушке красивая девушка по имени Калачи. То, что она была красива — это одно, а то, что умела прекрасно танцевать — совсем другое.

Сотни рыбаков из других деревень, пилигримы, путешественники, поэты и бродячие музыканты добирались сюда, чтобы только посмотреть, как танцует их любимая красавица Калачи. И когда собирались пойти или поехать к ней, то говорили: «Я к Калачи». Так и закрепилось это имя за деревушкой, которая стала постепенно расти, но только в середине прошлого века, благодаря появлению английского путешественника Ричарда Фрэнсиса Бёртона, перенёсшего столицу тогдашнего Синда из Хайдарабада на берег океана, Калачи превратилась в громадный город, произносимый, быть может, с тех самых пор Карачи.

Второй по значению город Пакистана, бывший его столицей до 1965 года, когда закончили подготовку Исламабада к приёму столичного титула, занимает второе место в мире по числу дорожно-транспортных происшествий и первое по числу их смертельных исходов. Причина не в том, что здесь не умеют ездить — водители довольно опытные, как и во всех крупных городах мира — и не в том, что улицы узкие — есть немало широких, если не проспектов, то трасс, проходящих по городу — причина в перенаселённости людьми и транспортом. И это первое, пожалуй, что бросается вам в глаза. Но не только это.

Как-то апрельским днём частный микроавтобус нёсся на большой скорости, обгоняя другие машины, не обращая внимания на красный глаз светофора, кричащего своим оком об опасности трагедии. И она свершилась. Две девушки, спешившие на занятия в расположенный рядом женский колледж, внезапно оказались под колёсами автомобиля на самом переходе в то счастливое время, когда для них горел зелёный свет. Одна из двух умерла мгновенно. Шедшие с ними, но оказавшиеся более удачливыми, подруги сквозь стоны и плачи стали требовать наказать виновного водителя. К девушкам стали присоединяться другие студенты.

Прибывшая к месту происшествия полиция, решив быстро покончить с инцидентом, начала разгонять собравшуюся и бушующую гневом молодёжь дубинками и слезоточивым газом. И этот порядок по-пакистански никого не удивил, ведь всем здесь известно, что владельцами микроавтобусов в Карачи в основном являются высшие полицейские чины, чем и объясняется безнаказанность их водителей, совершающих преступления.

И, тем не менее, в этот раз весь город взбунтовался: двое суток улицы Карачи находились, словно в осадном положении, переворачивались и сжигались частные автомобили, разбивались камнями стёкла автобусов, попутно громились банки и магазины, навстречу пулям и дымовым шашкам полицейских с крыш домов и из-за стен летели кирпичи. Группы молодых парней применяли тактику внезапных налётов с быстрым отступлением. Начались настоящие уличные бои.

Каждые две минуты в госпиталь университетского района Лаликобада поступали раненые и убитые. Среди них оказался один из блюстителей порядка. В поисках него озверевшие полицейские ворвались в госпиталь, избили возмутившихся их поведением врачей, заперли медицинский персонал в одной из комнат и бесчинствовали в палатах.

Для наведения порядка в город ввели войска. Но почти месяц в отдельных районах Карачи сохранялся комендантский час. К смерти одной девушки, вызванной халатностью водителя, добавились сотни убитых и раненых в столкновениях с полицией.

Одному студенту из тех, кто швырял камни в охранников порядка, задали вопрос:

— Почему столь нередкий для Карачи с его восемью миллионами населения, города, по улицам которого носится почти шестьдесят процентов транспорта страны, случай попадания человека под машину вызвал такую бурную реакцию?

И он ответил:

— Разве дело в смерти одной девушки? Мы поднялись с протестом в защиту тех, кто жив, против произвола полиции, против равнодушия правительства к условиям нашей жизни, против военного режима, не позволяющего судам быть справедливыми, против банков, которые помогают только богатым, против владельцев магазинов, обманывающих и грабящих народ. Мы были против сегодняшнего правительства. Да и не мы одни.

Минуя высокие плоскокрышие здания, мечети с острыми шпилями минаретов, монументы и памятники, торговые ряды, набитые сидящими прямо на земле продавцами и снующими между ними покупателями, объезжая выбегающих почти на середину дороги мальчишек с пачками свежих газет в руках и хромающих на костылях калек, сующих в окна легковых автомобилей богачей обнажённые обрубки рук за подаянием, по улицам Карачи неторопливо едет открытый джип, позволяя обгонять его тойотам и крессидам, лэндроверам и сузукам. На двух боковых скамейках кузова с касками на головах и автоматами в руках, в зелёных формах несколько темнее цвета национального флага страны, сидят солдаты. Лица напряжены от тревожного ожидания. Посередине между рядами сидящих на специальном возвышении установлен пулемёт. Ствол его, поворачиваясь время от времени, легко проходит над головами солдат, а пулемётчик весь во внимании за тем, что находится под его прицелом.

Машина с вооружённым до зубов подразделением проезжает под раскинувшимся над улицей широким белым транспарантом. Горячий ветер порывами тщетно пытается сорвать крепко прикреплённое полотно, и оно хлопает громко, привлекая звуком к себе внимание прохожих. В минуты слабости ветра плакат провисает и тогда можно понять, что на нём нарисована большая керосиновая лампа — символ одного из наиболее вероятных кандидатов в национальную ассамблею Пакистана.

Таких транспарантов, как вы легко замечаете, на улицах великое множество. На обшарпанных стенах домов, легковых автомобилях, автобусах и грузовом транспорте бросаются в глаза изображения пакистанского берета, ножниц, чайника, топора, велосипеда и других хорошо известных каждому простому пакистанцу предметов быта. Всё это символы разных кандидатов. В стране проходят выборы в национальную и провинциальные ассамблеи. Восемьдесят процентов населения за почти сорокалетний период самостоятельного развития страны после освобождения из-под английского господства так и не стали грамотными, поэтому во время голосования им по-прежнему нужны символы кандидатов. Вопрос только в том нужны ли такие выборы? Но кто их спрашивает?

Вообще выборы и то, как они проводятся в стране — это зеркало всей жизни. Посмотрите, что было в Советском Союзе во время выборов. Они характеризовались… кто-то немедленно скажет: «отсутствием демократии». А давайте не будем спешить с выводами. Откроем окно нашей квартиры в день выборов.

Миллионы людей, это обычно девяносто восемь или девяносто девять процентов зарегистрированных избирателей, идут к избирательным участкам празднично одетыми семьями, с улыбками, посмеиваясь над тем, что сами иногда не знают, за кого идут голосовать, но идут и голосуют. Тысячи избирательных участков встречают их пионерами, отдающими при встрече салют. В холлах школ или дворцов культуры, где обычно организовывались участки, висят программы мероприятий в день выборов: концерты самодеятельности, выступления профессиональных артистов, кинофильмы, лекции, встречи с интересными людьми, песни и танцы, и уж, конечно, буфет с пивом, шампанским, водочкой и бутербродами с красной икрой, а для детей конфеты и мороженое. Да, на выборы шли с детьми. Праздник есть праздник для всех. Больных объезжали по домам с урнами. Сколько же людей по всей стране в больших и малых городах, в деревнях и посёлках совершенно бесплатно занимались организацией выборов, обходя дом за домом, квартиру за квартирой, чтобы всё-таки каждый знал кого, когда и зачем выбирают?

Хорошо, пусть не всегда люди знали своих кандидатов. Не делали они выбор из десятков одного. Пусть это не казалось демократичным. Тут было над чем подумать и исправлять. Но люди верили, по крайней мере, в то, что выборы не дадут ухудшений в их жизни, что завтра они так же придут на работу, а послезавтра получат за неё зарплату. Это казалось незыблемым, стабильным, непоколебимым. Почти каждый год кого-нибудь выбирали, почти каждый год — это были праздники.

За почти сорокалетнюю историю независимости Пакистана это были третьи по счёту выборы гражданского правительства. До этого, правда, первые всеобщие выборы прошли в 1965 году, но избранником оказался адмирал Мухаммад Айюб-хан, который вскоре ввёл военную диктатуру. Первые гражданские выборы состоялись в 1970 году, после которых всего через три месяца кабинет министров был распущен, политические разногласия привели в конце года к военному конфликту, президент Яхья-хан вынужден был подать в отставку, передав правление Зульфикару Али Бхутто, новое государство Бангладеш откололось от Пакистана.

Следующие выборы имели место в марте 1977 года. На избирательные участки пришло шестьдесят процентов избирателей. Почти шестьдесят процентов из них проголосовало за партию пакистанского народа во главе с Зульфикаром Али Бхутто, человеком, осуществившим за шесть лет правления немало демократических преобразований, ослабившим влияние ислама, укреплявшим государственный сектор экономики, одновременно поощряя частное предпринимательство. Страна вышла за эти годы из тяжёлого экономического кризиса, оживлённее стало в торговых рядах и производственных цехах, профсоюзы, получившие больше прав, вздохнули свободнее, появилось бесплатное лечение и учёба для бедных, женщина впервые стала снимать с головы паранджу.

Но, терпевшие крупные убытки большие денежные мешки не соглашались с такой постановкой жизни и, спустя не более четырёх месяцев после выборов, пятого июля 1977 года, произошёл военный переворот, к власти пришли опять военные, возглавляемые генералом Мухаммадом Зиёй уль-Хаком. Не прошло и двух лет, как он по-военному обезглавил своего противника Бхутто, возвратил исламские законы, запретил женщинам открывать свои лица, запретил партии, учредил военные суды, ввёл публичные телесные наказания, объявил себя президентом, но и главным командующим войсками.

Следующие выборы состоялись лишь весной 1985 года. Однако нынешний генерал-президент решил учесть ошибки своих предшественников, и для того, чтобы выборы завершились в строгом соответствии с его желаниями, подготовка к ним велась тщательно в обстановке полной секретности, прячущейся за многочисленными рекламными выступлениями президента.

Первой его предвыборной задачей было убедить народ в том, что тот хорошо живёт. И президент начал неустанно повторять со светящихся телевизионных экранов — этих умелых гипнотизирующих лгунчиков, что Пакистан — самая образцовая страна Азии, и никто из его людей не ложится спать голодным.

Ну, несомненно, президент прав, особенно в последнем — разве можно считать человека голодным, если ему удалось в этот день съесть чапати. То бишь лепёшку хлеба? А если не удалось, и человек умер, то тем более он не ляжет уже спать голодным.

Президент утверждал, что именно сельское население стало жить лучше, и никто теперь его не эксплуатирует. И с этим можно было бы согласиться, если закрыть глаза на то, что во многих деревнях по всей стране нет школ, больниц, электричества, водопровода, а в глиняных лачугах без окон ютятся семьи из десяти человек, детям которых предоставлена единственная радость — вываляться в пыли и выкупаться в мутном озерце, из которого пьют воду до и после стирки белья в том же водоёме. Разумеется, не у всех так плохо. Есть деревни, где имеются колодцы, порой один на пятьсот домов.

Фермеры, которым принадлежат эти земли, страдают не очень, поскольку сами живут в городах, лишь изредка наезжая, чтобы забрать свои две третьих урожая, да распределить оставшуюся одну треть прибыли на десяток другой крестьян.

Розовые очки, которые президент пытался надеть на телезрителей и радиослушателей, не могли сделать людям сладкий хлеб из горького, большую зарплату из маленькой, не могли заставить дула автоматов казаться розами в руках цветущих улыбками солдат.

Но президенту хотелось выглядеть демократом. И он решил легализовать своё президентство, заручившись поддержкой народа. С этой целью был проведен всенародный референдум, на котором был предложен довольно сложный вопрос, суть которого сводилась к двум вопросам: Первый — «Нравится ли проводимая в стране политика исламизации?» И второй — «Хотите ли передачи власти гражданскому правительству?»

Хитрость заключалась в том, что один вопрос исключал собой другой, так как именно проводимая в стране военными насильственная исламизация не нравилась народу, стало быть, тут хотелось сказать «нет», и он, конечно, хотел передачи власти гражданскому правительству, то есть тут хотелось сказать «да», но ответ на эти два вопроса, записанных в бюллетене, требовался лишь один: «да» или «нет». Последнее, как справедливо отмечала пакистанская пресса, было явно исключено, так как все хотели перехода к гражданскому правительству. Так что фактически все и ответили «да». Но главный подводный камень, заложенный в мутные воды этой политической махинации, заключался в том выводе, который делался по результатам референдума. Положительный ответ на поставленные вопросы, оказывается, означал избрание Мухаммада Зия уль-Хака президентом страны на пять лет. Вот уж поистине, как говорят на Руси и Украине: в огороде бузина, а в Киеве дядька.

Многим такая выходка самозваного президента не понравилась, а потому, не смотря на выставленные на показ дула пулемётов и автоматов, на референдум пришло менее сорока процентов населения, но это не помешало власти торжественно заявить, что народ избрал своего президента.

Теперь были объявлены выборы в национальную ассамблею. А дабы они прошли спокойно, лидеры оппозиции, выступавшей за отставку президента, арестовывались сроком на девяносто дней, время достаточное для проведения выборов. 25 февраля, на месяц раньше намечавшегося дня, в восемь часов утра они начались, так называемые, выборы.

Более тысячи кандидатов оспаривали двести девять мест в руководстве страной. Далось это им не дёшево. Кому-то пришлось продавать свои земли, кому-то искать другие источники, чтобы оплатить предвыборные расходы. Но овчина стоила выделки, и деньги щедро платились за рекламу собственной личности, транспортные расходы избирателям в день голосования, проведение вечеров знакомства с бесплатным чаем и угощениями потенциальных избирателей. И, наконец, деньги платились наличными за каждый голос.

Некоторые кандидаты рассылали письма с приглашением на избирательный участок и вкладывали в конверт новенькие ассигнации достоинством в десять и более рупий. Иным платили в день выборов, на избирательном участке. Политикой интересовались далеко не все, но многим хотелось получить деньги даром. Они приходили, брали с деньгами бюллетень и подставляли большой палец для нанесения краски, чтобы оставить им свой отпечаток вместо подписи, которую не мог поставить ввиду полной неграмотности. Но иной из неграмотных в части письма, оказывался очень грамотным в том, как получить лишние деньги. Проголосовав за десять рупий один раз, он подходил за второй десяткой, подставляя теперь большой палец другой руки, или тот же самый, но вымытый бензином за углом избирательного участка.

Находились и более изобретательные способы заработка в день выборов. Избирателю нужно было проявить небольшую ловкость рук и, обманывая наблюдателей, опустить в урну для голосования вместо бюллетеня чистый лист бумаги, после чего подойти к кандидату с бюллетенем, в котором уже проставлен штамп против его символа, и тут уж просить от будущего властителя, сколько получится. Как говорится: деньги на бочку и мой голос будет твой.

Но так поступали, конечно, не все. Большая часть населения просто не участвовала в выборах. Часть возмущалась, выходя на демонстрации, поджигая избирательные участки. В ответ по всей стране в крупных городах Лахоре, Равалпинди, Пешаваре, Карачи, Хайдарабаде дымились шашки со слезоточивыми газами, избивались и расстреливались демонстранты, производились аресты. А в это время президент, встряв своим изображением в экран телевизора, говорит без тени смущения:

— Я доволен ходом избирательной кампании. Выборы проходят относительно спокойно и выше моих ожиданий хорошо.

Проезжая по одной из широких улица Карачи, вы можете увидеть три не совсем обычные колонны, водрузившиеся в центре площади посреди зелёной клумбы. У оснований колонн хорошо заметны три слова, символизирующих главные идеалы пакистанцев: «Unity», «Faith» и «Discipline», а если перевести, то: «Единство», «Вера» и «Дисциплина». Но, по словам самих же жителей этой страны слово «Единство» потеряло смысл с выделением бенгальцев в отдельное государство и стремлением других регионов сделать то же самое. Вера в аллаха, конечно, ещё есть, а в государство давно пропала. Что же касается дисциплины, то её никогда не было, и она вряд ли появится. Так что эти колонны остаются всего лишь памятником несбывшихся мечтаний политиков.

Когда есть время и желание, гостей Пакистана направляют по улице Мухаммеда Али Джинны к его мавзолею. Здесь никто не спорит, оставлять ли на центральной площади мавзолей, в котором покоится прах человека, чьи идеалы никогда не были воплощены в жизнь. Он был основателем и духовником Пакистана.

Четырнадцатого августа тысяча девятьсот сорок седьмого года, в день предоставления Пакистану независимости, Мухаммед Али Джинна, которого до сих пор в стране называют отцом нации, говорил собравшемуся ликующему народу, что отныне всё принадлежит простым людям и судьба нового государства в их руках. Он обещал стране процветание, равенство для всех, свободу и счастье. Всего год он пытался осуществить свои идеи на практике, но тяжёлая болезнь, о которой знали только три человека: он сам, его лечащий врач и любимая сестра Фатима — досрочно оборвала его жизнь. Вместе с нею огнём и мечом военных режимов оборвались надежды и чаяния пакистанского народа.

Но, тем не менее, с тех самых пор в центре крупнейшего города Пакистана, заметный издали со всех сторон в окружении вечно немых и не предающих стражей — прекрасных королевских пальм, стоит мавзолей Джинны, молчаливо взирая на не иссякающий поток посетителей, приходящих и приезжающих сюда ежедневно. Крестьяне и фермеры, рабочие и служащие, журналисты и политики идут к мавзолею, поднимаясь по его широким ступеням, не только для того, чтобы увидеть ритуал смены караула, стоящего по четырём углам словно возносящегося к небу мраморного купола, но и для того, чтобы мысленно поклониться человеку, который мечтал видеть иным сегодняшний Пакистан, и, наверное, спрашивают: «Почему же она не такая их жизнь, как мечталось?», но он не может уже ответить.

Улица Мухаммеда Али Джинны — главная транспортная артерия города, где чувствуется его дыхание. Два мощных потока машин движутся навстречу друг другу. Их стремительное движение останавливается красным светом светофора на перекрёстках, на каждом из которых нищие калеки смело вступают на проезжую территорию, отданную им на несколько мгновений, чтобы успеть из кое-где открытых окон автомобилей получить несколько бумажных рупий или звенящих монет. Они точно знают своё время, и, когда поток, напружинясь ожиданием, наконец, рвётся опять вперёд, костыли и деревяшки успевают выбросить их обладателей на безопасную зону центра или тротуара.

В местах, где машины разворачиваются, меняя направление движения, царствуют мальчишки. Это их район боевых действий. Они не канючат и не причитают. Напротив — их действия веселы и требуют большой энергии. Подростки разного возраста отходят по центральной части подальше от разворота и садятся на парапет в ожидании приближающейся от перекрёстка ревущей колонны легковых автомобилей. Как только у крайней шеренги загорается сигнал поворота, мальчишки вскакивают и начинают бежать во всю мочь рядом с сузукой, крессидой, фордом, но, вскоре отстают, а эстафету принимают их напарники, которым удаётся сопроводить машину до самого разрыва парапета, разделяющего левую сторону дороги от правой.

Тут транспорт, как правило, замирает в надежде дождаться удобного момента, когда можно будет выскочить на другую сторону шоссе и отправиться в обратном направлении. Тогда-то и происходят основные переговоры уличных детей с удобно устроившимися в салонах пассажирами и водителями, когда запыхавшаяся от гонки преследованием ребятня, ни мало не смущаясь, просовывают свои тела чуть не на полкорпуса в окна автомобилей, уговаривая сидящих дать им несколько рупий, и, получив или не получив желаемое, одинаково весело усаживаются на задок машины, как если бы она была их собственной, прокатываются метр-два, соскакивают, одобрительно шлёпая по лакированной поверхности корпуса, и мчатся назад на исходную позицию, чтобы вновь испытать удовольствие от гонки за следующим авто.

На дороге образовался затор. Кому-то из водителей не терпелось, и он во время разворота выехал на встречную полосу под прямым углом перед мчащимся прямо на него транспортом. Скрип тормозов, резкие отвороты, застопорились одни машины, за ними следующие, падают от резкой остановки мотоциклы, громко сигналят набитые пассажирами автобусы, заливаются переливчатыми сигналами такси, дорожная пробка уплотняется. Только пешеходы да велосипедисты, пользуясь случаем, спокойно протискиваются между обычно скоростным, а сейчас беспомощным транспортом, и идут по своим делам.

Пробка как пробка. Появляется полиция, и затор скоро рассасывается, и тогда появившимся на тротуаре женщинам в чёрных и голубых паранджах приходится опять смотреть на огни светофора, чтобы получить зелёное добро на их переход через улицу.

Обогнув застеклённое здание представительства «Аэрофлота», в которое кто-то из террористов однажды бросил бомбу, по счастью никого не убив, обогнав несколько медленных повозок, запряженных низкорослыми мулами, промчавшись мимо мрачных полицейских и одногорбых верблюдов, вечно жующих оттопыренными губами, ваша машина оказывается на открытом шоссе, обставленным по сторонам шикарными виллами богатых бизнесменов и торговыми лавочками, которые иногда представляют из себя всего на всего четыре шеста с натянутым поверх плотным холстом, укрывающим от солнца и дождя.

Сильный неприятный запах проникает в ноздри — это автобус въехал на мост через мелкую речушку, возле которой нечто вроде свалки мусора и гниющей падали. Там полно бродячих собак, да слетаются большие грифы с тонкими шеями и хищными кривыми клювами. Но это не то место, где парсы по своему обычаю сбрасывают с высокой башни тела умерших соплеменников на съедение грифам да шакалам. На окраине Карачи есть такое место, но оно расположено на противоположной стороне города.

Двадцать семь километров пути и слева показался древний мусульманский могильник Чоканди, куда временами возят туристов. Здесь немало захоронений периода с тринадцатого по шестнадцатое столетие по одним источникам и с шестнадцатого по восемнадцатое — по другим. Здесь можно увидеть любопытные, сложенные из каменных плит, могилы со странными гравировками бус, колец и других украшений, указывающих на то, что здесь похоронена женщина, или фигуры коней и всадников — на мужских захоронениях.

А если проехать ещё тридцать семь километров, то можно было бы посетить совершенно уникальное историческое место Банбхор и увидеть археологические раскопки древнего порта Дайбул, существовавшего в первом веке до нашей эры, и захваченного молодым мусульманским генералом Мухаммадом бин Касимом в 712 году нашей эры. В том же году здесь была возведена первая на азиатском континенте мусульманская мечеть, построенная по подобию мечети древнего города Куфа, служившего резиденцией мусульманских халифов до появления Багдада. От мечети Банбхора сохранился только фундамент, от бывшего портового города чуть больше, но раскопки лишь начаты. На их проведение у Пакистана нет денег. Зато местные жители, выполняющие иногда роль добровольных археологов, могут предложить вам, как туристу, за небольшую плату какой-нибудь древний перстень или другую безделушку, будто бы найденные как раз в том месте, где вы находитесь в момент осмотра исторического памятника. На самом деле это будет, несомненно, подделка, но туристы покупают — всё-таки сувенир из Банбхора.

Гудду. По пути на север

Летние месяцы в Пакистане — это сезон дождей и далеко не самое жаркое время. Кроме того, в этот период дуют обычно ветры, что смягчает жару. Хорошо, если вы едете в легковом автомобиле с кондиционером внутри. Легко наслаждаться из него окружающей природой. Но представьте себе поездку пусть не в сорокоградусную жару, а хотя бы эдак под тридцать градусов да в автобусе без кондиционера.

Автобус не открытая степь, в нём ветер не гуляет сам по себе. Его создают открытые окна, которые и хороши, и в то же время плохи. Откроешь с обеих сторон автобуса — получается сквозняк. Откроешь с одной стороны — душно. Больше того, при этом мгновенно налетают мухи, и спасения от них нет. Но для настоящего туриста-любителя и жара не помеха.

Мы направились на север Пакистана в небольшой городок Гудду почти за тысячу километров от Карачи. Трасса великолепная. У самого Карачи несколько километров шоссе разделено линией светящихся ночью плиток. Весьма дорогое удовольствие для такой бедной страны. Но это ещё не самый большой контраст между богатством и бедностью.

Сначала вдоль дороги виднелись какие-то развалюшки наподобие сараев без окон и дверей, но из проёмов которых, откидывая жалобно обвисшие куски серой материи, выходили или выглядывали люди; на высоких бамбуковых палках вытягивались полотняные тенты, создающие собой приятную тень для путников, решивших отдохнуть с дороги и выплеснуть в себя бутылочку другую пепси-колы или меринды от неистощимой жажды, да съесть пару другую лепёшки-чапати, обмакивая их в соевый соус. Изредка среди полу развалившихся и измождённых от жары строений появлялись вдруг блистающие роскошью, выбеленные до белизны первого снега и разукрашенные гирляндами разноцветных лампочек, зеленеющие ухоженными лужайками, виллы местных богатеев. И всё это разнообразие на фоне унылой пустынной равнины с редкими акациями по обочинам шоссе. Козы, ослы да крикливые вороны разнообразили грустную картину.

Но вот пейзаж оживился. Потянулась откуда-то в небе узкая полоска диких уток, и, сделав плавный разворот по воздуху, направилась обратно в ту же сторону, куда бешено вращались колёса автобуса. С той стороны навстречу приближались зелёные рощицы, куда и летели, по-видимому, утки. Да и у самого шоссе стало веселей: появились голубые лужицы воды с торчащими чёрными спинами утопающих в грязи буйволов. Затем стали появляться семейками пальмы. И вот уже они целой колонией окружили изумрудную поверхность озера, красуясь в ней отражениями замечательно растопыренных причёсок. Где-то из-под стволов вспархивали куропатки да перепела, но быстро скрывались, чтоб не попасть на мушки ружей затаившихся в засаде охотников. Бекасы, те, низко опуская длинные носы, спасались бегством, прячась в густые тростниковые заросли, облепившие собой все берега.

По этим признакам можно было догадаться о дыхании могучего Инда. Главная река Пакистана, артерия её жизни, приближалась. Но сначала была знаменитая древняя Татта, служившая пристанищем самому Александру Македонскому, обитель многих королей и принцесс, чьи останки до сих пор покоятся неподалеку от города на территории Маклийского холма площадью около пятнадцати с половиной квадратных километров. Это громадное собрание могил, склепов, мавзолеев, возведенных в память о некогда могущественных людях Синда, самый большой в мире некрополь — мёртвый город. Если посмотреть на него с высоты птичьего полёта, увидишь гигантскую безжизненную площадку, словно посёлок на песке, вылепленный детскими руками. Ни шумных улиц с гудящим и жужжащим транспортом, ни играющих в прятки детей, ни рек и озёр с растительностью, только могилы мёртвых на сухой гладкой ладони планеты.

Другое дело замечательные мечети в самой Татте. Здесь они живые, то есть в них проходит служба, сюда собираются на поклонение главным образом по пятницам, назначенным, как гласит Коран, Аллахом для молений, да по праздникам, выделенным им же для той же цели. В иные мечети иноверцам вход строго запрещён. В другие пускают на экскурсию, и тогда у посетителя не находится слов для восхищения живописными орнаментами, тонкой резьбой по камню, поразительно стойкими яркими расцветками, удивительной работой древних мастеров.

Но автобус не останавливается и здесь. Путь впереди слишком долог, чтобы задерживаться для экскурсий. И вот впереди вода…, слева…, справа… Что такое? Да всё очень просто. По левую руку целых тридцать два километра будет простираться знаменитое озеро Кинджгар, состоящее вообще-то из двух озёр поменьше, но соединённых в одно в целях создания более надёжной ирригационной системы. Это, по словам справочников туристов, идеальное место для пикников, рыбной ловли и катания на лодках.

Разумеется, место изумительное по красоте и богатству пернатого населения. Но стоит вам углубиться в сторону от трассы и чудных озёр, как вы попадаете в почти безжизненный район полупустынь, где растительность появляется лишь у маленьких озерцов. Жители бедных лачуг, неизвестно для чего и почему существующих в этих местах, купаются в этих озёрах и берут из них воду для питья и приготовления пищи, разумеется, не пользуясь при этом никакими фильтрами.

По правую руку шоссе разлился и живёт своей никогда не останавливающейся жизнью Инд. Автобус мчится как раз к нему и въезжает в Хайдарабад, бывшую столицу провинции Синд. Здесь, как и во всех городах Пакистана, ощущаешь себя попавшим в скопление людей, повозок, машин, теснящихся среди наползающих друг на друга домов и домишек, мечетей и бесконечных торговых лавок. Нет ни широких проспектов, ни тенистых аллей, которые мы привыкли видеть в европейских городах. Восточный город — это шум, звон, крики, гудки, от которых быстро устаешь, и хочется поскорее освободиться. Основное отличие Хайдарабада от других городов страны, пожалуй, в наличии прямо в городе старинной крепости Тальпуров.

Но мы продолжаем путь, то, приближаясь к Инду с его высокими густыми зарослями тростника по берегам, то, вновь удаляясь от него, встречая не один раз караваны верблюдов, медленно пересекающих дорогу подобно древним ладьям в море с высоко поднятыми головами на грациозно изогнутых шеях, напоминающих собой носы морских судов, обгоняя по пути бесчисленное количество раз двухколёсные повозки, запряженные либо гнедой кобылой, либо белым ослом, минуя десятки белых как снег или розовых, как раннее утреннее солнце, мечетей больших грандиозных с богатой отделкой и совсем малых, но тоже красивых и обязательно с острыми шпилями минаретов, затем сворачиваем в конце концов, с основной трассы в сторону небольшого провинциального городка Гудду.

Вараны — к счастью

Собственно даже городком Гудду назвать трудно. Скорее это посёлок, состоящий иногда из неплохих, но одноэтажных домиков. В отгороженной части, где поселились советские специалисты и пакистанские начальники, дома как дома. А в другой части посёлка хижины, из которых, как кажется, совершенно нечего украсть, а потому в дверные проёмы не ставятся дверные рамы, стало быть, нет и самих дверей. Маленькие проёмы под самой крышей не являются окнами в том смысле, как их понимают в других странах, а выполняют роль вентиляторов, иначе говоря, способствуют созданию сквозняка в доме, что и обеспечивает относительную прохладу в нём.

В нормальных домах, что выросли за изгородью, по две двухкомнатных квартиры с душевой, туалетом, кондиционерами и отдельным закрытым двориком — пакистанский стиль жизни. Окна есть, но они закрыты деревянными жалюзями, спасающими от солнечного пекла, пыльных бурь и непрошеных взглядов.

Решётки на окнах, конечно, предохраняют от пыли, но лишь в какой-то степени. Когда весь воздух на десятки километров насыщен мелкими частичками, и всё живое как бы перестаёт дышать воздухом, а ощущает лишь пыль мелкую настолько, что сама песчинка в одиночестве, оторванная от мириадов других, никем не будет замечена и почувствована, но в тесном соединении с подругами, сбитыми вместе мощными потоками воздуха, песчинки очень заметны, так что даже, когда они ещё совсем далеко, порой за сотни километров, люди уже видят эту ужасающую тёмную массу и заранее начинают плотно закрывать все ходы и выходы из дома, понимая в то же время, что эта пыль свои щели всё равно найдёт, поносится по комнатам, и, если её не разносить бурными движениями тел и воздушными струями кондиционера, то она вскоре успокоится и уляжется, укрыв собой всё, что не было спрятано. Что же тогда удивляться тому, что первые несколько часов жизни в новых условиях уходят у вновь приехавших людей на сметание пыли, а потом её смывание водой из шланга.

К этому несчастью первого дня прибытия добавляются бегающие по стенам и потолку вараны. Очень скоро привыкаешь к ним, как и ко многому другому, что кажется на первый взгляд совершенно недопустимым.

Эти безобидные, в сущности, пресмыкающиеся, живущие в доме человека, как в своём, на первых порах приводили нас в ужас, но все попытки избавиться от них оказывались безрезультатными. Покидать дом вараны не хотели, гоняйся ты за ними с веником, хлопай на них ладонями, кричи или поливай водой. Они быстро перебегали из угла в угол, забирались на потолок, прятались на кухне или в ванной, а потом успешно возвращались назад, угрожая свалиться на голову или на стол в случае неудачного прыжка за насекомыми.

Более того, они ухитрялись менять окраску своего тела в зависимости от того, на чём присосались своими лапками-присосками. И окажись один из них, к примеру, на голубой поверхности кафельной стены кухни, то не сразу и заметишь его поголубевшее хвостатое туловище. Лишь уставленные на тебя маленькие точки глаз вдруг привлекали внимание и пугали неожиданностью.

Другой неожиданностью были бабочки, которых с удовольствием пожирали вараны, ловко подкрадываясь к ним таким образом, что и не заметишь, как бабочка уже в хищной пасти. Как только пролился короткий, но довольно обильный дождь, жаркий воздух стал влажным. Прохладным он казался лишь в момент падения дождевых струй. Зато сразу после прекращения дождя со всех сторон начали лететь тучи бабочек, которых здесь называют мансунками от слова «мансун», что означает «сезонный дождь». Это, естественно, местное название. Европеец сказал бы муссон, и тогда бы бабочек прозвали бы, наверное, муссонками.

Но дело не в названии, а в том, что эти глупые крылатые существа летят на свет лампочек, где летают, толпясь, тысячами вокруг горячего стеклянного шара, затмевая свет. Те бабочки, что прилетели первыми и оказались ближе к свету, сгорают и падают, предоставляя возможность другим делать то же самое.

К утру вся земля под уличными фонарями оказывалась усеянной прозрачными крылышками погибших бабочек. Но вараны любят живых, а не сгоревших насекомых. Они устраиваются поблизости от источника света и спокойно без особого труда насыщаются, не переживая, что могут переесть и, не боясь, что могут проголодаться. Так что, в этом смысле, вараны были для нас счастьем. Без них бабочек под дверью каждое утро было бы куда больше.

«Никуда», — ответил верблюд

Вскоре наша жизнь на новом месте наладилась. Привыкли, ложась спать, прятаться от комаров под москитные сетки, появляясь на улице, осторожно ходить по дорогам, чтобы невзначай не наступить на змею, и, во всяком случае, не бояться при её появлении, не подходить близко к верблюдам, могущим чего доброго презрительно сплюнуть на незнакомца.

Во внутреннем дворике дома у нас росли пальмы, манговое дерево, бананы и даже папайя, что создавало впечатление маленьких джунглей. Улицы посёлка, в котором жили советские и пакистанские специалисты обрамляли главным образом акации, а у входа в огороженный посёлок возвышалось дерево пипал из рода фиговых деревьев, старое, казалось бы, охрипшее и покорёженное от древности дерево, со свисающими, как у баньяна, мочками высыхающих корней. Именно здесь все по утрам собирались на работу, садились в автобус или джип и через ворота, открывавшиеся полицейским, отправлялись на тепло электростанцию, где русские специалисты работали бок о бок со своими пакистанскими контрпартнёрами.

Но работа — она везде работа. Что-то установить, что-то смонтировать, собрать, разобрать, проверить, испытать, закручивать, раскручивать. Монтаж блока электростанции, он, что в России, что в Пакистане, требует одинаковой работы. И проблемы почти такие же. То свищ где-то появится, то сгорят контакты, то какая-нибудь неприятность на генераторе, без которой не обходится ни один запуск новой техники. Всё надо подгонять, налаживать, приспосабливать к местным условиям. А условия, конечно, разные.

Рядом начали строить такой же блок китайские энергетики. Интересно было наблюдать, как на строительной площадке при закладке фундамента основной тягловой силой являлись ослы. Поражал ум этих маленьких неказистых с виду животных.

Рабочие грузили на спины мулам тяжёлые мешки с землёй, и те тут же поворачивались и шли самостоятельно без сопровождения людей к месту разгрузки. Освободившись от груза, они тем же путём возвращались назад. Но за такую работу владелец ослов получал по пятьдесят рупий в день за каждое животное. Рабочие, насыпавшие землю в мешки, получали триста-пятьсот рупий в месяц.

Здесь же на рельсах стоял огромный башенный кран для монтажа стен, которых ещё не было. Использование его для переноски земли, возможно, было бы целесообразнее, но, видимо, существенно дороже стоимости труда ослов. Рассказывали, что один из богатейших людей Пакистана нажил себе состояние, благодаря ослам, с которыми он начинал работать в качестве бедного погонщика.

Помимо необычной природы, которую я всё время фиксировал фотоаппаратом, особый интерес для меня, представляли, конечно, люди. Разговариваю как-то с Абидом, который имеет свою маленькую фотолабораторию. Я проявляю свои фотоплёнки сам, но новые покупаю у Абида и люблю поговорить с ним о жизни. Спрашиваю его как-то:

— Мистер Абид, где вам больше нравится, здесь в Гудду или там, где вы жили в Кашмире?

Другой человек ответил бы просто, почему ему где-то больше нравится, но Абид не такой. Он обдумал заданный вопрос и после небольшой паузы ответил короткой притчей:

— Однажды верблюда спросили: «Куда тебе лучше идти, вверх или вниз?». «Никуда», — ответил верблюд.

Мне показался ответ смешным, но я не стал смеяться, решив, что в нём есть какая-то мудрость. Видимо нигде Абиду не нравится. И всё же я хотел большей ясности и потому спросил:

— Ну всё-таки, нравится вам в Гудду или нет?

На что опять получил философский ответ:

— Один человек не имеет значения. Я о народе думаю. В Кашмире людям плохо. Электричества нет, удобств никаких, все бедные. Я сначала восемь лет служил в армии. Меня однажды капитан обидел, и я его ударил по лицу. За это уволили из армии. Потом я работал с геологами, которые научили меня фотоделу. Этим теперь и занимаюсь. Отец оставил в наследство дом и участок земли. Но у меня ещё три брата, так что и для них доход от участка небольшой. Корова даёт десять литров молока в день. От буйволицы получают вдвое больше. На участке выращивают хлопок. Однако у каждого брата семьи с детьми. Не очень наживёшься с такого хозяйства. Вот я и живу здесь.

Через несколько дней у меня состоялся разговор совсем другого характера с другим пакистанцем. Время близилось к часу дня, когда заканчивалась работа. В дневную жару тут принято отдыхать. Мы сидели с Эджазем и Ниязом в комнате инженеров, болтая о том о сём. Полное имя Эджаза — Эджаз Ахмед Раджа. Последнее имя говорит о принадлежности его рода к династии правителей. И хоть сейчас он работает простым инженером-электриком, занозистость в характере от правящих кровей наблюдалась.

— Я знаю, — говорит он мне, — что любая русская женщина была бы счастлива выйти за муж за пакистанца.

— Почему это вы так решили? — спрашиваю я с удивлением.

— Так у вас же в стране есть нечего. Даже за водой, чтобы умыться, очереди на улице выстраиваются, не то что за хлебом, мясом или колбасой.

Я, конечно, знаю, что у нас в стране бывают очереди, но не затем же, чтобы умыться. С этим я никак не соглашаюсь, и пытаюсь доказать, что он говорит чепуху. Вспоминаю при этом то, о чём рассказал недавно Абид, да и то, что я вижу собственными глазами, когда выхожу за ограду нашего посёлка в Гудду. Там сразу за воротами начинаются глиняные домики без окон и дверей, в которых водопровода вообще не только не было, но и не предвидится.

Продавец кур в непонятного цвета майке сидит с поджатыми под себя босыми ногами на четырёхколёсной тележке возле сетки, в которой в ожидании покупателей теснятся друг на друге десятка два птиц с короткими розовыми гребешками. Дальше стоят столики с овощами и фруктами, сладостями и сигаретами. Их продавцы ничем не лучше первого. Это местный базар. Мимо проходит караван верблюдов, медленно поднимая долго не садящуюся пыль.

Трудно себе представить, чтобы хоть одна из наших девушек согласилась выйти за муж за одного из этих торгашей.

Эджаз соглашается с моими доводами, но тут вступает в разговор Нияз, который поправляет своего коллегу по работе, говоря:

— Мистер Раджа имел в виду пакистанцев, которые ездят к вам в страну. Это обычно богатые люди. Конечно, продавец бананов не сможет поехать на учёбу за границу. Но пакистанцам не разрешают жениться на русских девушках. Тут свои законы.

Да, законы в Пакистане не такие как у нас. В этом я очень скоро убедился, когда неожиданно оказался свидетелем пакистанской свадьбы.

Ника

После работы, приехав домой и отдохнув пару часиков в послеобеденном сне, я обычно отправлял ся на рыбалку или просто погулять с фотоаппаратом. В этот раз я шёл по нашему посёлку, который состоял из довольно благоустроенных домов, поскольку вместе с советскими специалистами здесь жила и местная пакистанская знать.

Ещё издали я почувствовал запах жареного мяса и каких-то специй. Пройдя дальше, увидел на большой площадке свадебные шатры. Перед одним горел костёр, над которым разместился большой чугунный котёл с варевом, дальше было нечто вроде мангалов. Люди в шельвар камизных костюмах, состоящих из шаровар и длинных рубах навыпуск, сновали по двору, занятые приготовлением пищи и других свадебных мероприятий.

Завидя меня с фотоаппаратом, направленным объективом на свадебные шатры, я тут же был приглашён кем-то в один из шатров. Это оказалось специальное место для мужчин. Внутри стояли скамьи, на которых чинно расселись гости, среди которых были и мои знакомые. Перед всеми на особо сооружённом постаменте лежало что-то вроде валика из подушек — место для жениха.

Шатёр вмещал около ста человек и вскоре заполнился почти до отказа. Тогда появился мулла с книгой, которому отец виновника торжества продиктовал данные жениха и невесты, которые он заносил неспешно в книгу регистрации. Через некоторое время привели и самого жениха. Однако увидеть его лицо мне почти не удалось, так как оно было всё время закрыто гирляндами цветов и сцепленных между собою скотчем пакистанских рупий, подаренных на свадьбу.

Мулла стал читать жениху его права и обязанности. Жених изредка отодвигал гирлянды от лица и что-то говорил в ответ мулле. По окончании этой процедуры гостям, сидящим в первом ряду, стали раздавать сладкие финики, а остальным их просто бросали веером. Сидевший рядом со мной начальник ТЭС пояснил мне, что с этого момента жених считается мужем и несёт всю ответственность за свою жену.

Между тем невеста в это время находилась с женщинами в другом шатре. С мужем она встретилась после обеда, когда к месту свадьбы подъехала шикарно разукрашенная крессида. Невесту вывели и плачущей усадили на заднее место легковой машины. Жених уже без гирлянд на голове сел впереди. Им предстояло ехать в город Саккар на новое для жены место жительства. О том, будут ли молодожёны счастливы можно было только догадываться.

Ид Мубарак

То, что его родному городу Хайдарабаду исполни лось недавно двести лет, не имело никакого значения для Али Замана, так как ему самому только что стукнуло всего лишь шесть. Историю ему ещё не преподавали, и потому он не знал о величии крепости Тальпуров, стены которой стоят здесь уже два столетия. Они возвышаются над городом несколько мрачновато, сморщившись от времени, укоризненно наблюдая за суетливой, не прекращающейся ни на минуту жизнью некогда бывшей столицы Синда, а теперь не столь, может быть славного, но растущего города развивающегося пакистанского государства.

Неприступные два века назад укрепления рассохлись, покрылись длинными морщинами, пропуская по ним как сквозь гребень с широкими зубьями грязные потоки редких дождей. Жизненные драмы случались у основания стен значительно чаще. И стены наблюдали их молча, независимо, не мешая и не помогая. Даже разогретые так, что нельзя прикоснуться, солнцем, они холодно взирали на проезжающие где-то внизу тонги с женщинами, укрытыми преимущественно черными паранджами, роскошные японские легковые крессиды и тойоты — мощные грузовики, управляемые порой сомнительными водителями, напоминающими контрабандистов. Так же мрачно стены взирали на важно шагающих буйволов, деловито семенящих, навьюченных тяжелой поклажей маленьких осликов и небрежно тянущих низкие повозки верблюдов, лениво переставляющих высокие двухколенные ноги и готовые в любой момент презрительно сплюнуть пенистой слюной через отвисшую губу.

В это разнообразие транспорта вмешивались стремительные мотороллеры и юркие велосипедисты. Всё остальное пространство заполнялось людьми, одетыми преимущественно, как мужчины, так и женщины, в лёгкие шельвар-камизные одежды разнообразных расцветок и фасонов. Пестроту дополняли некоторые европейские костюмы, индийские сари, белые тюрбаны, украшенные бисером тюбетейки и многочисленные чёрные и седые бороды.

Однако всё это было решительно безразлично стенам крепости. Но на то они и были стены, хоть и умудрённые древностью. Конечно, мальчишке с любопытными чёрными глазёнками нравилось наблюдать со своей улицы, как в широкие щели находящихся недалеко стен прячутся многочисленные птицы, и когда он ходил с отцом за конфетами к лавочке под самой башней, то, задрав голову, внимательно наблюдал за большими ящерицами, ловко ползающими по вертикальной поверхности, но чаще застывающими в изогнутых позах, долго выжидая появления мошек или мотыльков возле самого их носа, когда достаточно мгновенно высунуть язычок, чтобы им ловко направить жертву в маленькую, но хищную пасть.

Впрочем, сейчас малыша интересовало другое, о чем ему надо было срочно поговорить с Иршадом. Али любил по всем вопросам советоваться со своим товарищем, который был на два года старше и недавно отпраздновал окончание изучения Корана. Иршад умел объяснять самое трудное. У него всегда можно было получить ответ, не то, что у учителя Корана господина Сиддики. Тот требовал всё запоминать и не спрашивать, так как Коран не разрешает задавать лишние вопросы. Потому, наверное, у Али трудно складывались отношения с Аллахом.

Вот, например, не так давно он увидел, как маленький котёнок залез на акацию и никак не мог спуститься с неё. Тщедушное создание громко мяукало, прося снять с дерева, и тогда Али полез помочь котёнку, но ветка, на которую он стал, обломилась, и Али упал, больно ударившись рукой о каменный порог. В это время из дома вышел господин Сиддики и сказал, поднимая мальчика с земли:

— Аллах наказал тебя за то, что ты споришь с Кораном вместо того, чтобы просто учить его. Али перестал плакать и тут же возразил:

— Но ведь я хотел помочь котёнку, значит, собирался сделать доброе дело, почему же он меня наказал?

— Надо было позвать кого-нибудь, раз сам не умеешь лазать по деревьям, — ответил учитель.

— Нет, Аллах должен был помочь мне, раз он всё может. А зачем он сломал ветку и ушиб руку?

Тогда господин Сиддики рассердился и сказал, что Али совсем глупый и на этом закончил спор.

Али хотел добавить, что Коран не позволяет мусульманам грубо говорить друг с другом, но учитель уже зашел в дом. Тогда Али побежал в соседний двор, где Иршад гонял мяч и рассказал о случае с котёнком, который, кстати, тоже свалился с дерева, но тут же убежал.

Иршад глубокомысленно подумал и изрёк:

— Всё правильно, аллах хотел проверить, будешь ты плакать или нет.

А ты плакал?

— Да. — Ответил Али, — но зачем ему проверять, если он всё знает заранее?

— Тоже правильно, — согласился Иршад. — Значит, ему нужно было, чтобы ты поплакал. Может, у тебя были лишние слёзы, и они бы не вылились, если бы ты не заплакал, а ты не заплакал бы, если бы не упал, а не упал бы, если бы не полез на дерево. Вот он и посадил туда котёнка. Понял?

С таким длинным объяснением Али спорить не стал, хоть и не очень понял, зачем аллаху нужны были его слёзы. Теперь же его интересовало другое.

Через три дня все собирались праздновать Солёный Ид. Али знал, что бывает два Ида: сладкий и солёный. Сладкий праздновали не так давно, после длинного Рамазана, когда целый месяц папа и мама днём ничего не ели до захода солнца. Ему, как маленькому, аллах разрешал есть в любое время, а им нет, и потому Али тогда не хотел становиться взрослым. Зато сразу после Рамазана, когда в небе появилась луна, начался сладкий ид. Тогда все стали ходить друг к другу в гости и Али угощали халвой, зардой, шакар парой и многими другими особыми сладостями, не говоря уж о конфетах и печенье.

В этот раз, как рассказал папа, будет большой праздник — Солёный Ид, когда все настоящие мусульмане должны принести жертву аллаху. И тут начиналось самое непонятное. Почему нужно было что-то дарить тому, кого никто не видел? Если Али спрашивал маму или папу что-нибудь о Коране, они всегда говорили:

— Тебе всё объяснит учитель.

Но мистер Сиддики не всё мог объяснить и часто сердился. Али спрашивал:

— Господин Сиддики, если аллах всё видит, всё знает и всё может, то почему он не приходит на землю с неба? Пусть хоть раз покажется, чтобы мы увидели, какой он, а потом уходит, раз не хочет жить с нами.

И учитель в который раз тыкал пальцем в Коран и рассерженно говорил:

— Вот тут написано: Аллах не разрешает задавать ненужные вопросы.

Когда захочет, тогда придёт.

— А как я его узнаю? — уточнял Али.

— С твоим умом ты сразу поймешь, что это он, — саркастически парировал Сиддики. Эта мысль и беспокоила сейчас Али. Иршад как раз вышел на улицу. В руке узелок, с которым он ходил на рыбалку.

— Иршад! — закричал Али, — можно и я с тобой?

— Пошли. На, неси червяков.

Иршад протянул Али жестяную банку с накопанными червями. Мальчики часто рыбачили вместе но, конечно, не ходили на Инд. Эта река огромная, широкая, вода в ней мутная и рыба вряд ли увидит маленького червяка. Да к тому же говорили, что там такая большая рыба, что её и не вытащишь. Она сама затянет в воду кого хочешь. Взрослые рыбаки приносят оттуда таких рыбин, смотреть страшно. Что говорить, если даже здесь, в разливах, где они, мальчишки, ловят на маленькие крючки, и то попадаются иногда такие экземпляры, что большие ребята еле справляются с ними.

Иршад для Али казался большим мальчиком, так что он с ним не боялся ходить, тем более рядом от дома, откуда хорошо видна могучая крепость Тальпуров.

От широкого пустыря, на котором вечно бродят чьи-то козы да беспризорные собаки, узенькая тропинка вела вниз к воде. В жаркое время, когда вода спадает, узкий конец разлива становится всё короче и мельче. Тогда даже в мутноватой воде среди невысокой травы можно видеть постепенно оголяющиеся лысины дна и мелькающие над ним тени чёрных усачей или сверкающие желтизной бока сазанов.

В такие дни мальчишки ловили рыбу небольшой сетью, беря её с двух сторон и осторожно заходя сбоку в воду, чтобы перегородить рыбе отход на широкий простор. Затем один край сети опускался ко дну и тут же рыболовы падали в воду, пытаясь накрыть нехитрым устройством всё, что окажется в захваченном участке. Али сам ещё так не ловил, но видел, как это ловко делал Иршад с товарищами постарше. Рыба таким способом попадалась редко, но всё же случалось. Сегодня об этом не могло быть и речи: где-то в верховьях реки шли дожди. Вода стояла высокая.

Провода электролиний проходили совсем низко над её поверхностью и являлись дополнением к пейзажу, даже необходимой частью его. Али казалось, что провода для того и протянуты над водой, чтобы вечером, когда солнце начинает всё быстрее спускаться к крепости, на них садились самые разные птицы: серенькие воробьи, зелёные попугаи, пёстрые зимородки, чёрные вороны и многие другие голубые, синие, жёлтые. Они рассаживались длинными рядами вперемешку, громко перекликаясь между собой всевозможными голосами. А где бы они собирались, если бы не было проводов, на которых то там, то здесь висят куски оборванных лесок, заброшенных незадачливыми маленькими рыбаками? Именно такой леской с большой чёрной гайкой на конце вместо грузила и куском деревяшки вместо поплавка собирался сейчас ловить рыбу Иршад.

Вот он развязал кусок материи, развернул его и достал нечто вроде катушки с намотанной миллиметровой толщины леской, подаренной отцом по случаю окончания изучения Корана. В узелке лежала и сеть, взятая на тот случай, если вдруг захочется попробовать счастье и в высокой воде. Но пока он её не трогает. Отцепив крючок от общего мотка, Иршад деловито откладывает его вместе с гайкой и деревяшкой чуть в сторону, чтобы не зацепить остальную леску и начинает сбрасывать извивающиеся и чудом не путающиеся кольца прочной нити. Они складываются лёгкой горкой. Одно кольцо непослушно отклоняется большой петлей, в которую, не заметив случайной ловушки, попадают босые ноги подошедшего Али. Он протягивает Иршаду коробку. Тот, оставив её в руках помощника, достаёт самого большого жирного червяка и несколькими движениями насаживает на огромный крючок.

О, это был крючок. Белый, стальной, с двумя острыми зазубринами. Иршад и Али нашли его на днях на берегу, и они решили, что это аллах послал им подарок, ведь в магазине он, наверное, стоит очень дорого. С такого крючка червяк сам не соскочит.

Отступив чуть вправо, чтобы Али не мешал бросать, Иршад раскачивает конец лески и, опасливо посмотрев вверх, ловким резким движением посылает её вперед, успешно минуя нижние провода.

Это был редкий случай, когда большая красная рыба, идя как всегда на большой скорости почти по самой поверхности воды, так что издали можно было видеть расходящиеся от спины острые волны, увидела что-то плюхнувшееся впереди и, раскрыв пасть, заглотила одновременно и гайку и червя, продолжая мощное движение вперед.

— О аллах! — закричал изумленно Иршад, увидев, как только что исчезнувшие в воде гайка и крючок вдруг резко потянули за собой ослабевшую было леску. Кольца побежали из-под ног, обвиваясь вокруг Али. Иршад схватил оставшийся кусок мотка в руки и через секунду оба мальчика были брошены друг к другу, оказавшись в плену натянутой, как струна, лески.

Сильный рывок чуть не свалил их обоих, но Иршад успел инстинктивно отставить ногу и где-то, уже почти в середине залива заплескалось, забилось в гневе самое сильное существо здешних речных мест. Эту рыбу обычно ловили в крупные сети наиболее удачливые местные рыбаки или на блесну приезжие иностранцы. Мальчишкам никогда не приходило в голову бороться с таким сгустком энергии, который способен был разгибать самые крепкие тройники-крючья, фантастически разрывать и перекусывать крепкие поводки, вырываться из рук самых опытных охотников на крупных рыб.

Перепуганные неожиданной силой, с которой им пришлось столкнуться, Иршад и Али стояли, обнявшись и широко расставив ноги, боясь упасть на песок. Леска плотно обхватила обоих выше пояса, больно врезаясь в обнаженные тела. Звук бешено бьющейся в воде рыбы разносился далеко вокруг, привлекая внимание всех, оказавшихся в этом районе.

Первым бросился на помощь проезжавший на верблюде бородатый пенджабец. Услыхав плеск, он со своей высоты мгновенно оценил обстановку и, соскочив со спины своего великана, дернул его за повод, что-то крикнул на своем языке и бросился вниз к мальчикам. Верблюд неуклюже и нехотя направился за ним.

Подбежав к месту происшествия, пенджабец схватился за леску почти у самой воды и попытался потянуть за неё. Однако она выскальзывала из рук. Понимая, что нужно срочно освободить мальчуганов от боли, пенджабец резким движением захватил леску на правый локоть и затем, перенеся всё натяжение на себя, пропустил её через плечо и спину к левой руке. Чтобы не свалить ребят, пришлось самому присесть. Только теперь, почувствовав облегчение, дети поняли, как им было больно. Но сейчас было не до боли. Пенджабец не давал времени на размышление.

— Эй, паренек, — закричал он, — я тоже так долго не удержу. Скорей зацепи свой конец лески за повод верблюда, да завяжи покрепче. И не бойся, он у меня смирный.

Иршад сбросил с Али единственное помогшее им кольцо лески, размотал оставшийся кусок и его как раз хватило, чтобы дотянуться до подошедшего не так близко верблюда.

Пенджабец крикнул и послушное животное, вытянув морду, беспрестанно шевеля нижней губой, опустилось сначала на передние колени, затем на задние и, наконец, совсем легло, что позволило Иршаду легко и быстро обкрутить леску несколько раз вокруг кожаного ремня и завязать её на несколько узлов.

На это ушло не больше минуты. Рыба продолжала биться, описывая. круги, но не приближаясь к берегу. Пенджабец стал осторожно отпускать леску, позволяя ей, двигаясь, впиваться ему в кожу, которая впрочем, очевидно, была привычной ко многому. Наконец леска потянула повод верблюда и подняла ещё выше и без того поднятую морду. Теперь и бородатому помощнику можно было облегченно выпрямиться. Верблюд, не понимая в чем дело, дергал головой в такт движениям рыбы. Но хозяин был уже рядом, взялся за ремень и приказал животному встать.

— Иди! Иди! — командовал он, направляя верблюда в гору и не позволяя леске ослабеть ни на мгновение.

Неторопливо переставляя ноги, верблюд медленно, спокойно потащил рыбу к берегу, куда уже собрались ещё мужчины, привлеченные необычным зрелищем. И, конечно, они не были просто зрителями. Все активно обсуждали, что делать. Многие знали, что такое красная рыба на берегу. Да ещё и выйдет ли она на берег, скорее порвет леску, как только начнет выходить из воды. По оценке издали, она была не меньше метра. Нужен был подсак.

Иршад сказал, что у них только сеть. Решили попробовать её. Два молодых парня, примчавшиеся с другой стороны разлива, где они тоже ловили рыбу, но не так успешно, взялись за сеть и вошли в воду в том месте, к которому приближалась почувствовавшая уверенную силу и потому уже не так бьющаяся рыба.

Пенджабец вывел верблюда на дорогу и то ли последний его толчок, несамортизированный рукой владельца, то ли тот факт, что рыба почувствовала приближение последних минут её жизни, но, оказавшись у берега на мелководье, она резко подпрыгнула и, буквально в воздухе, леска была перекушена или просто не выдержала рывка, и оборванный конец её легко полетел в сторону, а гибкое тело снова свободной рыбы плюхнулось в родную стихию.

И всё же это не было победой. Два парня упали рядом, накрыв её сетью, но не совсем удачно, оставив открытым часть хвоста. Однако путь в глубину был перекрыт наглухо сетью и телами парней. Мощные удары хвоста развернули рыбу и заставили её выпрыгнуть на берег, но лишь на секунду. Инстинкт подсказывал точное направление. Парни тоже оказались проворными. Азарт заставлял действовать быстро и чётко. Следующий прыжок опять застал рыбу в растянутой в воздухе сети и она, отпружинив, полетела ещё дальше от воды. Через мгновение сеть настигла её здесь, и судьба была решена. В руке Иршада уже оказался найденный где-то кирпич. Утихомирить бьющуюся на песке громадину можно было только сильными ударами по голове.

Завернутую в сеть, её везли на верблюде, а мальчики бежали впереди, показывая дорогу. Тут только Али вспомнил мучавший его вопрос. Догнав товарища, он спросил:

— Иршад, а не может быть, что эта рыба и есть аллах? Ведь он может быть кем угодно.

Иршад даже остановился от неожиданности.

— Да ты что? — изумился он. — Что же мы аллаха на крючок ловили?

— Но ведь он сам его нам подарил.

— Конечно, однако он заговорил бы с нами. Да и зачем ему тогда вырываться? Нет, если бы это был аллах, его бы никто не поймал. Он всемогущий.

— Правда, — согласился Али. — Ну, как я его узнаю, если увижу? — огорченно продолжал мальчуган. — Ведь он где-то совсем рядом, раз видит всё, что мы делаем. Мне так хочется поговорить с ним.

— А что ты ему скажешь?

— Как что? Попрошу сестричку. У тебя появилась, а у меня нет. Уже три братика и ни одной сестрички.

— Ну, так ты попроси, — предложил Иршад.

— А кого просить, если я никого не вижу. Раз не вижу, значит, его нет, — заявил убежденно Али и потянул товарища за руку, заметив, что верблюд шагает рядом. Мальчики отбежали вперед, слыша весёлый смех сидящего наверху пенджабца и его крик:

— Чего напугались? Если аллах послал вам такую рыбину, то никакой зверь вам не страшен. А мой верблюд умница. Он не наступит на вас.

— Вот-вот, — подхватил Иршад. — Рыбу ты не видел, но она же была и есть. Теперь ты её можешь видеть. Так и аллаха когда-нибудь неожиданно встретишь.

Пенджабца звали Икбал Ахмед. Это был весёлый молодой человек с густой чёрной бородой и такими же чёрными свисающими по краям усами. Он привёз речную добычу к дому Али и наотрез отказался взять хоть кусочек рыбы себе.

— Аллах послал её ребятам, — сказал он, — а меня просил помочь. Лучше я привезу вам немного льда, а вы сохраните такое чудо для гостей на празднование ида. Все будут есть мясо, а рыба будет прекрасно разнообразить обед. С удовольствием приду в гости и попробую немного.

— О, конечно, приходите, — обрадовался отец Али. После жертвоприношения будем ждать вас. У меня сейчас есть возможность зарезать козу. Ну и рыбу приготовим.

— Очень хорошо. А мы будем делить верблюда, только, разумеется, не этого. Он мой друг. Так я поехал за льдом, — добавил пенджабец, взбираясь на одногорбого любимца.

— Возьмите деньги, — спохватился отец Али. — Али! — закричал он сыну, — принеси пять рупий!

— Да ладно, на лёд у меня хватит, пробормотал Икбал Ахмед и направил верблюда по узенькой улочке к крепости, где среди многочисленных лавок, на тротуаре продавали кусками замороженную воду. Хозяин дома одобрительно махнул рукой:

— Тогда пообедаем вместе.

Приближался ид аль-фитр. Легенду, связанную с этим праздником Мухаммед Заман знал, как и большинство мусульман его круга, по рассказам муллы. В Коране всё описано подробно. Однако святая книга писана арабским языком, которым мало кто владеет здесь. Читать с горем пополам удается, а понимать — нет. Трудный это язык, особенно для тех, кто даже урду не знает, у которого много общего с арабским. В Хайдарабаде большинство людей говорят на синдхи. Арабский для них всё равно, что китайский. Но мулла для того и учёный человек, чтобы рассказывать и объяснять.

Давно это было. Как-то пророку Ибрагиму явился во сне бог и попросил доказать свою любовь и преданность жертвой любимого сына Исмаила. Ибрагим согласился, но подождал, пока сын подрастет, и спросил его мнение по поводу жертвы. Исмаил сказал, что раз богу это нужно, то он согласен. Пошёл Ибрагим с сыном в горы. Но прежде, чем отец занёс нож над ребёнком, бог попросил Ибрагима завязать себе глаза повязкой. Когда же Ибрагим, опустив нож, снял повязку, то увидел, что в руках у него убитая овца, a сын живой и невредимый находится рядом.

Так бог проверил великую преданность Ибрагима и сделал его предводителем над всеми людьми, верящими в аллаха. А в честь этого события каждый год мусульмане приносят в жертву какое-нибудь животное. Мулла говорит, что этой жертвой они как бы жертвуют сами себя. В одной семье полагается жертвовать козу или барана, а если у хозяина денег мало, то можно объединиться с шестью другими, купить корову, буйвола, верблюда или лошадь и разделить мясо на семерых. Потом каждая порция делится на три части. Одна — бедным, не имеющим никакой возможности жертвовать, другая часть — друзьям и третья — семье.

Когда учитель впервые рассказал Али эту историю, мальчик заплакал. Уж очень он растёт нежным каким-то. Видимо весь в мать. Зарыдал так, что не остановишь.

— Не хочу, — говорит, — чтобы меня папа убивал. Ему объясняют, что никто не собирается его трогать, а он твердит своё:

— Зачем бог такой злой? Жалко Исмаила. Ведь отец Ибрагим не знал, что он не сына убивает. Значит, он тоже был злой.

Ну, как тут объяснить? Мухаммед, успокаивая сына, тоже тогда в сердцах подумал, что и в самом деле нехорошо как-то бог поступил. Зачем так на детях проверять? Например, он бы ни за что не согласился жертвовать своим маленьким Али, у которого такой впечатлительный характер.

Чтобы как-то остановить его плач, он взял тогда сына на руки, отошёл подальше от учителя и шепнул на ухо:

— Не плачь, дурачок. Может, этого ничего и не было. Может, кто неправильно написал. Ты только не спорь с учителем. Никто ведь аллаха не видел.

Вот, пожалуй, эти только слова и заставили малыша замолчать. Но с тех пор он ещё больше вопросов стал задавать учителю, и тот теперь старался не так часто приходить в гости, чтобы учить бесплатно мусульманству любопытного, но упрямого Али, никак не желавшего запоминать строки святой книги без уточнений «почему?» и «как?».

Мухаммед Заман готовился к предстоящему иду особенно тщательно по двум причинам. Во-первых, его жена Мумтаз собиралась скоро преподнести ему четвёртого ребёнка, а потому хотелось доставить ей удовольствие вкусным мясом козы. Кроме того, он принял решение вступить в армию, чтобы подзаработать немного больше денег. Работа водителя была не очень доходной, а семья росла. Теперь после получения положительного ответа на запрос, скоро придётся уезжать. Вот почему он решил не складываться с шестью другими компаньонами на приобретение буйвола, как делал каждый год, а купить самому козу. Тем более что в этот раз его вместе с другом-соседом пригласили резать животных в три дома. Деньги, которые он за это получит, покроют часть стоимости его собственной жертвы. Таким образом, убытка почти не будет.

7 сентября 1967 года по григорианскому календарю или 10 числа месяца зильхиджа 1388 года по мусульманскому календарю лунной хиджры день в Хайдарабаде был солнечным и даже жарким, несмотря на сильный ветер, дувший с океана в течение всей недели. Благодаря вентиляционным козырькам, установленным на крышах многих домов для улавливания и направления внутрь сильных потоков воздуха, что заменяло дорогостоящие кондиционеры, в квартирах было относительно нежарко, во всяком случае, прохладнее, чем на улице.

В половине седьмого утра улицы заполнились нарядно одетыми мужчинами, спешащими в разные концы города в мечети или на большие спортивные площадки для исполнения всеобщего намаза по случаю Солёного Ида. Почти у каждого подмышкой или в руке — коврик. У одних — узкие, индивидуальные, у других широкие семейные для отца и сыновей. Некоторые рассчитывали на подстилки друзей. Без пяти семь длинные ряды поклонников аллаха выстроились в нескольких молитвенных местах, собрав практически всё мужское население, готовое дружно по зову муллы ровно в семь упасть на колени и склонить головы, касаясь лбами земли, выражая своё уважение господу, создавшему на их бренной земле всё хорошее и плохое, доброе и злое, счастье и страдание. Они истово все вместе обращали ладони к небу, туда, где Он, и одинаково опускались те, кому Он распределил больше радости и те, кому в основном, выпало от Него горе.

Мухаммед Заман взял с собой только Али, а двух других малышей оставил дома с женой. Придя на стадион, где собирались все мужчины их района, он дал монету в пятьдесят пайс безногому калеке на коляске, появившемуся недавно в этих местах, а теперь устроившемуся у входа на стадион. Калека был несколько странным, кого-то напоминая своим лицом, хоть половину его закрывала широкая чёрная повязка. Никто не знал, откуда он взялся всего неделю назад, почему проезжал по улицам рано утром, когда многие спешили на работу и опять же в середине дня, когда все, в основном, уже были дома. Остальное время женщины, остававшиеся дома, его почему-то не видели.

Обычно нищие выбирали себе уголок в людном месте и долго протяжно канючили, прося рупии. Этот молчал, но жалостливо тянул руку и стучал по земле или по довольно высокой коляске деревяшками, с помощью которых передвигался, чтобы привлечь к себе внимание. Видимо, он был немой. Расположиться у входа на стадион была неплохая идея, так как в день ида многие будут давать мелкие монеты, а то и рупии.

Оставив сына возле футбольных ворот играть с другими детьми, Мухаммед Заман стал с краю второго ряда и расстелил перед собой коврик. Сосед по дому, отец Иршада и лучший друг Мухаммеда, Гулам Расул ещё не пришёл. Он и так обычно опаздывал, а тут, когда родилась маленькая Хума, то уж наверняка не придет вовремя. Ну да место есть. Придёт — поместится рядом. Сегодня, конечно, желательно было не опаздывать. Сразу после намаза они договорились отправляться по другим домам забивать и разделывать жертвуемых животных, а потом приниматься за своих. Третий забойщик, по обычаю нужно обязательно три, уже стоял в заднем ряду и весело помахал Заману рукой.

Мулла вышел немного вперёд, запел ровным тягучим голосом, временами резко обрывая слоги. Намаз начался. Стадион нестройным хором подхватывал концы фраз, подносил ладони к лицам, опускался на колени, падал на землю, и тогда длинные ряды как бы засвечивались преимущественно белыми спинами. Стадион замирал в покорном почтении невидимому, неизвестному и потому только всемогущему, на власть которого списывали и то, что сами не понимали, и то, что не хотели, чтобы поняли другие.

Али пришёл на стадион с тайной надеждой увидеть здесь аллаха. Ему казалось, что в день праздника властелин мира не может не спуститься на землю и не показаться людям. А когда он увидел сотни взрослых мужчин, упавших на колени, касаясь лбами, то надежда превратилась в уверенность, и он сказал стоявшему рядом мальчику:

— Смотри, сейчас Аллах придёт к нам. Видишь, сколько народу собралось, и все хотят его увидеть? Уж тут он не откажется.

Но мальчик был постарше Алл. Жизненный опыт его месяцев на пятнадцать превышал опыт собеседника. Убеждённость младшего не смогла пересилить его богатых знаний, и он грубовато возразил:

— Враки. Я уже сколько раз видел намаз, и сам просил Аллаха спуститься, да ничего не получается. Если даже мулла не видел аллаха, то к нам он тем более не придет. А у него знаешь, сколько денег?

— А при чем тут деньги? — удивленно спросил Али.

— Как при чём? Мой папа говорит, что всё можно только за деньги. Я думаю, тот, кто очень богат, видел аллаха.

— Но ведь он и для бедных?

— Конечно, и для бедных, а помогает только богатым.

— И не правда, — закричал Али. — Он недавно нам с Иршадом крючок подарил, а на крючок мы рыбину поймали большущую, вот такую, — и Али растянул руки в стороны как мог шире.

— Врёшь, — безапелляционно заявил старший мальчик.

— А вот и не вру. У папы спроси. Или у дяди Гулама, — добавил Али, увидев спешащего к стадиону соседа, и побежал к нему навстречу.

Процедура намаза длилась не более пятнадцати минут, и Гулам Расул появился у ворот стадиона в тот момент, когда молившиеся только что мусульмане уже встали и, обнимаясь, похлопывая друг друга ладонями по спинам, говорили: «Ид мубарак!», то есть «Поздравляю с идом!»

Гулам было расстроился, поняв, что пришёл слишком поздно, но к нему навстречу уже бежал маленький Али Замай и кричал:

— Дядя Гулам, скажите ему, какую большую рыбу мы поймали с Иршадом.

Гулам улыбнулся, тут же забыв о неприятности с опозданием. Ему нравился этот старший сынишка его товарища и, подхватив Али под руки, он поднял его в воздух и снизу вверх проговорил:

— Ид мубарак, Али!

— Ид мубарак! — ответил поспешно Али, опускаясь на сильных руках, и продолжал упрашивать:

— Ну, правда, дядя Гулам. Ведь мы же поймали рыбу?

Гулам Расул посмотрел на подошедшего мальчугана и весело спросил:

— Тебя как зовут, сын Аллаха?

— Я Аюб Хан, а не сын Аллаха, — насупившись, ответил мальчик.

— Э, да все мы, как говорят, дети Аллаха. А рыбу Али и мой сын поймали действительно громадную, это уж точно аллах им помог, если не считать пенджабца, без которого они бы тоже её не вытащили.

В это время в ворота потекли люди, совершившие намаз. Тройка разговаривающих отошла в сторону, ожидая старшего Замана и третьего забойщика. Вскоре подошли и они. Обнявшись, сказав друг другу «Ид мубарак!» и бросив по 25 пайс в жестяную коробочку нищего, которая теперь непрестанно звенела от сыпящихся монет, группа из трёх мужчин и двух мальчиков отправилась домой. Мухаммед Заман второй раз деньги не стал бросать нищему, но, проходя мимо, опять подумал, что лицо, повязанное чёрным куском материи, ему напоминает кого-то. Он даже заикнулся было об этом Гуламу, но тот рассмеялся, говоря:

— Тебе ещё на калек обращать внимание. Дал деньги и ладно. Вот прикатит за жертвенным мясом, тогда и рассматривай, если захочешь, а сейчас нужно торопиться.

К середине дня ветер ещё больше усилился и теперь дул уже не порывами, а стабильно в одну сторону к не столь далёкому океану. Растущие на улицах тощие акации угодливо кланялись ветру, изредка даже слегка постанывая. Стройные пальмы с крепкими станами игриво кудрявились и будто готовы были отдать свои платья, широко распуская рукава и швыряя их во след озорнику. Только солидные деревья пипал, невысокие, но с могучими кронами, спокойно стояли, как бы в раздумье, над суетой сует мира, позволяя лишь мочкам сухих корней, свисающих там и здесь с крепких веток, вытягиваться за ветром, чтобы служить людям флюгерами, указывающими направление муссона.

Ветер сбивал жар палящего солнца, и это можно было легко почувствовать, как только он останавливался хоть на секунду. Тогда казалось, что рядом, совсем близко, отворили железную дверь огнедышащей печи и вот она обдаёт полыхающим пламенем. Впрочем, сорокаградусное пекло ощущалось и с ветром, правда, приезжими с севера людьми, а не местными жителями, которым было просто некогда обращать внимание на жару.

Ид был в самом разгаре. Если утро этого дня заполнялось звуками блеющих коз и баранов, мычащих буйволов и коров, то теперь их почти не было слышно. Зато на улице появлялось всё больше групп веселых мужчин, одетых в нарядные однотонные, но разных расцветок костюмы. Ветер надувал, пытаясь разорвать длинные рубахи-камизы, но тут же сдавался, выскальзывая из длинных до пояса разрезов по бокам, которые для этой цели и делались. Так что ветру оставалось только играть с фалдами, не причиняя вреда и беспокойства ни праздничным костюмам, ни их владельцам. А у тех заботой было лишь раздать бедным куски жертвенного мяса да зайти к друзьям с товарищеской долей.

Икбал Ахмед уже приехал к дому своего маленького друга Али Замана, уложил любимого верблюда в стороне от открытого, огороженного мелким кустарником дворика и, держа в руке целлофановый пакет с куском мяса пожертвованного им животного, направился навстречу выбежавшему из дверей мальчику.

— Дядя Икбал, дядя Икбал, — закричал Али, и в его голосе слышалось столько восторга, что нельзя было не радоваться вместе с ним. — Бабушка разрезала нашу рыбу и достала крючок. Идите посмотрите на него. И козу папа уже зарезал, только я не видел, — продолжал он, выпаливая все новости сразу. — Мне не позволили смотреть. А рыба какая большущая и холодная. Идите скорей. Но мы ещё не относили мясо нищему.

— Ну, какой ты таратора, — засмеялся бородатый пенджабец. — Зови-ка лучше отца. Пусть несёт мясо. Я как раз только что обогнал калеку с коляской. Вон он выезжает из-за угла. Раз вы ещё не отдали эту долю, то можно дать ему.

Али убежал и через минуту вышел с куском мяса, завёрнутым в целлофановый пакет. Следом за Али появился Мухаммед. Он обрадовался Икбалу, и они поздоровались дружески, как старые друзья, обнявшись, похлопывая друг друга ладонями по спинам. Тем временем мальчик вышел к дороге и остановился возле верблюда в ожидании, пока нищий приблизится, торопливо перебирая деревяшками по асфальту.

Тележка, на которой сидел нищий, была довольно высокой и относительно длинной, так что раскинутые на ней фалды камиза не позволяли понять, поджал ли человек под себя ноги или вообще их не имеет. Однако высокая конструкция тележки заставляла хозяина иметь и деревяшки для отталкивания, укрупнённые таким образом, что они чем-то напоминали ходули, только не для ног, а в этом случае для рук. И нужно сказать, что, несмотря на эти кажущиеся неудобства, тележка, благодаря большим колёсам, передвигалась весьма быстро, не требуя больших усилий.

Мухаммед Заман наблюдал, как сын вытянул руку с пакетом, а нищий, поравнявшись с ним, правую руку положил на колесо, ловко остановив его движение, а левой откинул край одежды и Али положил туда мясо, которое сразу исчезло под накинутым тут же куском материи.

— Ещё и губами шевелит, — пробормотал недовольно Мухаммед.

— Что тебе опять не нравится? — спросил, появляясь сзади Гулам. — Все немые шевелят губами, а иногда даже гукают. Что же этому немому калеке уж и рот раскрыть нельзя? Возвращающийся Али услыхал последние слова и немедленно возразил:

— А он вовсе не немой, этот дядя.

— Как не немой? — удивился Гулам. — Немой. Он всё время молчит.

— Да как же немой, если он только что сказал мне: «Клади сюда мясо, спасибо тебе, мальчик»?

— А тебе не показалось? — спросил Икбал, присев на корточки перед мальчиком. — Или ты, кроме того, что великий рыболов, ещё и шутник великий?

— Да что я своим ушам не должен верить? — возмутился малыш. — Говорил он, тихо, но говорил.

— Правду говорит Али, хмуро заявил Мухаммед, глядя вслед скрывшейся в конце улицы тележке, — он не любит врать. Я так и знал. Нужно давать мясо тем, кого давно знаешь. Что у нас нищих мало? Полно под крепостью. Нет же, нашли проходимца. Кого-то он мне всё-таки напоминает?

— Да брось ты. Может, он и не был немым. Мы видели-то его несколько раз. Не мог говорить, а тут заговорил. И да поможет ему аллах прожить оставшееся время. Не очень приятно без ног носиться по улицам. Пошли лучше в дом. Не знаю, как мясо, а рыба уже точно жарится, мой нос не проведёшь.

После того, как трое мужчин зарезали козу и быстро выполнили основную её разделку, остальные операции по подготовке обеда приняли на себя женщины. Их было пятеро в небольшом дворике, закрытом с трёх сторон высокой каменной стеной, идущей прямо от дома, с деревянной дверью, являющейся чёрным ходом на узкую улочку. Ею пользовались довольно редко и в основном дети, когда играли с мячом и забрасывали его на улицу. Обычно же все ходили через дом. Это был типичный закрытый внутренний дворик, без которого трудно себе представить восточное жилище. Вытоптанный посередине, весьма нечасто заливаемый дождями и тогда лишь с буйно пробивающейся травой, он является надёжным укрытием тайн семейной жизни.

Руководила сложными приготовлениями мать Мухаммеда Наджма — полная крупная женщина с сильными руками и решительным начальственным характером. Она хорошо вписывалась в картину двора, по углам которого на стойках из сложенных кирпичей стояли три относительно больших металлических чана с широкими горловинами, раздутыми посередине в виде пузырей. Костры под чанами поддерживались постоянно. Эта обязанность лежала на друге Али Иршаде.

Ещё один костёр, у правой стены, предназначался для сковороды, которая, удобно расположившись на более низких кирпичных опорах, теперь шипела и скворчала, выдувая пузыри над маслом из-под долек лука, рядом с большими кусками румянящейся рыбы, которой занималась Разоль, мать Иршада. Худенькая, подвижная женщина, привыкшая к частым уловам сына, она считалась главным специалистом по рыбе и потому сегодня эта задача была поручена ей. Рухлямин, жена Мухаммеда, собиравшаяся в скором времени увеличить семейство, не могла оказывать особо активную помощь. Её усадили в плетёное кресло на невысокой широкой цементной площадке перед двумя дверьми, ведущими в дом и одной в душевую и туалет. Она держала на коленях маленькую Хуму, дочь Разоли, и, воспользовавшись тем, что сон, наконец, сморил и успокоил ребёнка, тоже включилась в общую работу, взявшись за чистку овощей.

Младшие сёстры Мухаммеда Муньямин и Рани, которых он никак не мог выдать замуж, в поисках более подходящих, не требующих больших расходов женихов, тоже занимались обедом. Муньямин следила за варкой мяса и риса, а Рани на кухне в доме жарила чапати и готовила сладости, поминутно прибегая за советами к матери, которая, как настоящий генерал, стояла за столом, вынесенным в центр дворика, раскатывала тесто для самосей, смешивала острые приправы и резала рыбу, мясо и овощи, контролируя работу своих помощников, отдавала распоряжения, совершенно замучив Иршада замечаниями по поводу то не слишком сильного костра в одном месте, то слабого в другом.

Гулам жертвовал на этот раз барана, и для удобства животное разделывали тут же во дворике Мухаммеда, где и варили мясо в отдельном чане. Соседи были большими друзьями, часто собирались вместе и давно поняли, что общий обед удобнее двух отдельных. И жертвенными частями для друзей они обменивались чисто символически, так как готовили всё равно в одном дворе. Но, тем не менее, каждый раз делили жертву на три части. Да и съесть всё в один день было просто невозможно. Правда и мулла Сиддики должен был придти в гости. Часть мяса они отдадут ему, так что не так уж много останется, но на хороший обед двум семьям с гостями вполне достаточно.

Солнце поднялось высоко. Во дворе было жарко от его лучей, костров, идущего из чанов пара, дымящейся сковороды. Рухлямин закончила чистку овощей и, получив от матери тарелки с острой начинкой для самосей и горкой круглых тонких лепёшек теста, поставила их на землю, рядом с собой. Беря небольшое количество начинки, складывая пополам кружочки теста, она ловко и быстро склеивала края, устраивая самоси на плоское блюдо так, чтобы они не слиплись.

В это время Разоль справилась с рыбой и заменила мелкую широкую сковороду другой, более глубокой, разогрела её, протёрла внутри бумагой и залила почти доверху маслом. Через несколько минут, чтобы проверить, достаточно ли оно нагрелось, бросила в посудину маленький кусочек сырого теста, которое тут же зашипело, обволакиваясь крохотными пузырьками. Разоль удовлетворенно качнула головой в сторону и, забрав у Рухлямин наполненное блюдо, стала опускать в масло одно за другим самоси, наблюдая, как они мгновенно раздуваются, превращаясь в пузатенькие треугольнички. Через минуту их можно было переворачивать зажаренной румяной стороной вверх, а ещё через минуту вынимать совсем сразу по две-три штуки широкой сетчатой лопаточкой, позволяющей маслу почти полностью стечь с полупрозрачных, искрящихся на солнце, аппетитных восточных кушаний.

В это время во дворе и появился Али.

— Бабушка, — закричал он с порога, — дай мне крючок. Наджма, занятая в это время укладкой готового мяса на большое блюдо, чтобы нести его в дом, не поняла, о чем спрашивает внук, и тому пришлось пояснить:

— Ну, крючок, которым мы с Иршадом поймали рыбу.

— Так и говори, — проворчала Наджма. — А ты разве его не взял? Он тут на столе лежал. Я думала, ты унёс его с собой.

— Да нет, я его не брал, — закричал Али. — Иршад, продолжал он, подбегая к столу и не находя там блестящего белого крючка. Ты не видел, где он? Может, ты взял?

— Не трогал я ничего, — хмуро буркнул уставший от дёрганий бабушки Наджмы и жара горячих костров, Иршад. — Посмотри под столом. Я туда и не подходил.

Однако поиски, в которые практически включились все, не увенчались успехом. Крючок как сквозь землю провалился, хотя ему буквально некуда было деться. Не запекли же его в самоси. Это предположение напрочь отвергла бабушка, сказав, что катать тесто по огромному крючку и не заметить может только толстокожий бегемот, а не человек.

Событие с исчезновением крючка испортило было начало обеда. Но пришедший в это время мулла Сиддики, к удивлению всех, сумел успокоить мальчика, внушительно объяснив ему, что аллах дал крючок, аллах его назад и забрал и что, если нужно будет, он вернет крючок, а сейчас все хотят есть рыбу, которую аллах подарил и мясо, которое они жертвуют аллаху. Наступило время полуденной молитвы. Гости и хозяева друг за другом, по обычаю, помыли ноги и руки и расположились в комнате для молитвы. Через пятнадцать минут начался обед, который был вкусным и тянулся долго. Мужчин, устроившихся на полу в большей комнате, обслуживала бабушка Наджма. Особенно понравилось мясо. Оно обжигало специями рот и приходилось всё время пить воду, которая на мгновение будто убирала огонь изо рта, чтобы зажечь его тут же с большей силой. Дети же, а их было шестеро — четверо Заманов, двое Расулов и Аюб Хан, сидя в соседней комнате с женщинами, налегали главным образом на сладкий рис с изюмом. Хума довольствовалась молоком матери. О крючке больше никто не вспоминал.

Вопрос этот возник через два дня самым неожиданным образом таким событием, которое на всю жизнь оставило неизгладимое впечатление в сознании маленького Али. Отец приехал к вечеру на машине тойота-джип, чтобы по пути с работы в гараж захватить деньги и купить немного мяса к ужину. Али сел с ним прокатиться туда и обратно. Увидев Иршада возле дома, позвали и его. Друзья легко уместились на переднем сидении и машина, заурчав, помчалась в сторону крепости Тальпуров.

Там неподалеку от величественной стены, через дорогу, напротив разваливающейся от времени башни, была небольшая мясная лавка, хозяин которой имел хороший холодильник, и потому мясо у него всегда казалось свежим. Небольшой прилавок выдвинут вперёд на тротуар. На перекладине, укрепленной стойками над краем стола, на больших острых крючьях висело несколько тощих козьих тушек для всеобщего обозрения. С одного крюка свисал более солидный кусок говяжьей ляжки. За красным мясным занавесом весы, стоящие на столе, были не видны, и дотошным покупателям для проверки взвешиваемых кусков следовало либо приседать, либо обходить стол сбоку.

Мухаммед остановил машину чуть в стороне возле закусочной, расположившейся на углу улицы. Место для неё было выбрано удачно, так как штабеля ящиков, заполненных бутылками пепси-колы, кока-колы и разных других напитков на любой вкус, можно было заметить издали со всех сторон. Тут же перед ящиками, слепленная из глины, стояла круглая невысокая печь. Языки пламени облизывали громадную чугунную сковороду с двумя ручками по бокам. Содержимое её разносило далеко по улицам аппетитный запах, привлекая к углу внимание даже не голодных прохожих. Несколько в глубине, составляя сторону прямоугольной комнаты без окон и дверей, стояла большая каменная плита, обмазанная глиной. Ряды кастрюль на её поверхности вмещали в себя соусы, приправы, молоко для чая, рис, фасоль и прочие любимые блюда не очень многочисленных клиентов, для которых вполне достаточно было на тротуаре одного низкого деревянного столика и шести разноцветных стульев, приобретающих постепенно от времени одну серую облезлую окраску. Другая сторона закусочной была совсем открыта, ибо только две сплошные стены имелись у заведения. Они служили основанием для нескольких полок с самым разнообразным товаром, включая пан и сигареты для мужчин, жевательные резинки и конфеты для детей, крупы, макароны, соль и другие продукты первой необходимости для женщин.

Владелец закусочной, старый синд, сидел на земле, поджав под себя скрещенные ноги, опустив на грудь растущую от самых ушей густую белую бороду, сливающуюся с такого же цвета камизом и держа правой рукой у рта длинную металлическую трубку кальяна, задумчиво тянул из медного сосуда очищенный дым табака. Два сына владельца в светло-коричневых шельвар-камизных костюмах, обслуживали покупателей. Третий помоложе лет четырнадцати, в голубой рубахе и простеньких джинсах, готовил и разливал чай, легко и быстро управляясь с чайником, молочником и заваркой.

Мухаммед частенько останавливался здесь наскоро перекусить, если хозяин джипа шёл за покупками или просто хотелось поболтать с друзьями. Но в этот раз Рухлямин просила его не задерживаться, да и машину отвозить в гараж, так что он махнул приветливо рукой владельцам закусочной и направился с ребятами к мяснику, лавкой которого, собственно, и начинались магазины этой улицы.

Старик, куривший кальян, оторвался от своей трубки и, улыбаясь, спросил:

— Что, кончилось жертвенное мясо? Пришёл за свеженьким?

— Два дня гостей принимали. Хорошо отметили, слава аллаху! — Ответил Мухаммед.

— Слава, слава аллаху! — пробормотал старик и снова принялся за кальян, уставившись немигающими глазами на коробку с углями, возвышающуюся на длинной тонкой, витиевато украшенной трубке, вставленной в медный кувшин.

В других лавках обычно хорошее мясо к концу дня заканчивалось. Объяснялось это тем, что у большинства бедного населения не было холодильников и потому мясо покупали с утра с тем, чтобы тут же приготовить, не оставляя на следующий день. Так планировали заготовку и мясники. Рынок полностью зависел от спроса. Здесь же, в угловой лавке рядом с закусочной, мясо частенько бывало и вечером, что не мало удивляло, но и радовало запоздалых покупателей. Конечно, у её хозяина Axмед Хана был большой холодильник, и поговаривали, что он собирается строить хороший магазин на этом месте и, может даже, уберет закусочную, если владелец земли продаст ему участок. А за какие деньги? Не за те ли, что он выгадывает от скупки подешевле мяса, оставшегося вечером у лавочников без холодильников и продаже его на другой день подороже? Ахмед Хан не отличался чистотой рук. Об этом знали все, но мясо у него покупали, ведь оно выглядело таким свежим из холодильника.

Сейчас Ахмед Хан стоял в голубом шельвар-камизе, радостно улыбаясь навстречу приближающемуся покупателю. Выйдя из-за стола, он протянул ему обе руки, собираясь обняться и говоря на ходу:

— Ассалям алейкум! Рад вас видеть, Мухаммед сааб. Последняя приставка была выражением уважительного отношения к собеседнику.

— Для тебя мясо всегда есть. Ид мубарак!

Но у Мухаммеда не было столь дружеских чувств к лавочнику. Что-то в нём казалось ему отталкивающим. Слишком приторная улыбка, слишком хитрые глаза и совсем не верилось в его дружбу. Так что он, будто не заметив намерения продавца, пожал одну его руку своей сильной шоферской ладонью, отвечая:

— Уалейкум салям! Ид прошёл уже, Ахмед Хан. А мясо действительно нужно. Хороший кусок давай. Жена скоро рожать будет.

— Конечно, конечно, — согласно закивал головой торговец и поспешил к холодильнику, спрашивая по пути:

— Буйвола, козу или говядинки?

— Жена просила козу, — сказал Мухаммед, наблюдая, как угодливая фигура в синей одежде скрылась в тёмном помещении без окон, за грязной засаленной занавеской.

Послышалось хлопанье двери закрываемого холодильника, и Ахмед Хан появился, неся в руках несколько кусков мяса и приговаривая:

— Вот, берите, какой хотите. Свежее. Сегодня забивали. И холодненькое. Жара не испортила.

Он быстро разложил куски на столе и поднял один, готовясь класть его на весы:

— Годится?

— Давай, — согласился Мухаммед. — Я бы и сам такой отрезал. Хороший кусок.

Мясо упало на чашу весов, слегка звякнув чем-то. Слабый металлический звук не был замечен, поскольку за ним последовал удар опускаемой гири, затем поменьше и ещё самой маленькой.

Однако, не услышанный взрослыми, он привлек внимание стоявшего перед столом Али, который внезапно уставился глазами на лежащее прямо перед его глазами мясо, словно оно загипнотизировало малыша своим видом. Не отрываясь от увиденного, он потянул за рукав Иршада, смотревшего на группу пенджабцев, которые подошли к закусочной, и показал на весы.

— Кило семьсот пятьдесят. Двадцать восемь рупий, — весело сказал Ахмед Хан, снимая мясо и заворачивая его в кусок старой газеты.

— Двадцать пять, — поправил Мухаммед.

— Eaaii. Для тебя двадцать пять, — согласился продавец, отдавая покупку. Получая деньги, он бегло бросил на них взгляд, мгновенно заметил две бумажки по десять и одну в пять рупий, после чего, небрежно, как бы доверяя и потому, не считая, сунул их в карман шельвар.

Между тем Али сделал шаг к отцу и, прикоснувшись к его локтю, чтобы обратить на себя внимание, тихо сказал:

— Папа, ты купил это мясо? Дай мне.

— Хочешь понести? — засмеялся отец. — Ну, на, да не урони.

— Нет, папа. Посмотри, что здесь есть. Собиравшийся было отойти продавец услыхал слова мальчика и остановился, удивленно глядя, как тот разворачивает газету. Ему было непонятно и интересно, что мог найти в мясе ребёнок.

А тот уверенно, словно давно ждал этого и всё отлично знал, откинул края бумаги и перевернул мясо другим боком. Из складок быстро оттаявшего и теперь расплывающегося на руке куска козьей туши, появилось длинное блестящее цевьё белого металлического рыболовного крючка. Зацепившись зазубринами за крепкие волокна, крючок никак не поддавался усилиям мальчика, хотевшего немедленно вытащить его.

— Вот он, мой крючок, вот он, — говорил Али, дёргая изо всех сил.

— А ну, погоди, — остановил его отец, выхватывая из рук мальчика мясо и не обращая внимания на упавшую газету.

Ловким движением он толкнул крючок за цевьё так, что острый конец с двумя зазубринами сразу появился, выскочив из красных волокон. Взявшись за него грубыми пальцами, привыкшими к напряженной работе, он легко вынул крючок из мяса и протянул его сыну.

Малыш схватил свою драгоценность и вдруг, зайдя за прилавок, опустился на колени перед изумленным продавцом, поднял на него полные счастья глаза, сложил у груди руки ладонями вверх, позволив крючку сверкнуть отражением скользнувшего солнечного луча и громко, почти в экстазе произнес:

— О, аллах! Спасибо тебе! Наконец-то ты пришел, и я могу в тебя верить.

Мухаммед поднял голову и посмотрел на Ахмед Хана. Тот ещё ничего не мог понять, и только выражение лица, внезапно раздувшиеся ноздри и сжимающиеся в кулаки ладони недавно доброго покупателя испугали его. А последовавшая затем тирада слов привела в ужас.

— Ты, грязная свинья! Более сильное ругательство не могло придти в голову Мухаммеду. — Теперь я всё понял. Это ты ездил по нашим улицам нищим калекой. То-то я думал, что ты мне кого-то напоминаешь. Чёрная повязка, усы и борода тебя хорошо прятали. Но сейчас я тебя узнаю.

Голос свирепевшего мужчины становился всё более грозным. Бросив мясо на прилавок, он взял сына за плечи, поставил его на ноги слева от себя и, обнимая одной рукой, поднял правую руку, вытянул указательный палец зажатого кулака в направлении продавца и теперь уже наставляющим тоном говорил сыну:

— Смотри, этот негодяй воспользовался верой людей в аллаха. Ты подумал, что это сам аллах сошёл к тебе отдать крючок. Глупый. Эта скотина украла у тебя крючок.

— Не брал я никакого крючка. Что ты мелешь? Люди, уймите этого сумасшедшего! — закричал приходящий в себя от первого шока лавочник.

У прилавка на шум собирался народ. Сыновья владельца закусочной стали рядом с бушевавшим Мухаммедом. Подошла и группа пенджабцев. Останавливались другие прохожие. После работы все были свободны, и скандал притягивал каждого.

Мухаммед, оглядев собравшихся, снова вытянул указательный палец угрожающим жестом и стал объяснять:

— Эти мальчики нашли на реке крючок и потом поймали огромную рыбу. Все это знают. Мы разделывали рыбу в день ида вместе с жертвенным мясом. Крючок лежал на столе и зацепился за кусок мяса, который мы отдали нищему калеке. И вот этот кусок с крючком я только что купил здесь, заплатив двадцать пять рупий. Выходит, я заплатил за мясо козы, которую сам купил и сам зарезал. Значит, я два раза заплатил за одно мясо. А ну, отдай мои деньги!

Сказав это, Мухаммед отставил сына и двинулся вперёд к продавцу. Тот, наконец-то осознав, что произошло, машинально сунул руку в карман, вынул деньги и, защищаясь ими, сунул бумажки навстречу приближающимся кулакам, пытаясь в то же время успокоить всех объяснениями:

— Берите ваши деньги, раз это ваше мясо. Откуда я знал. Мне принесли, я купил. У меня же нет своих коз. Посмотрите, он всё перепутал. Какого-то калеку приплел.

В это время мнение толпы как всегда разделилось. Кто-то объяснял подошедшим подробности. Кто-то кричал, что убить такого негодяя мало. Некоторые не соглашались, считая, что может в чем-то ошибка.

И всё же толпа есть толпа. Она всегда на стороне скандала и потому нажимала, давила и теснила, заставляя центральные фигуры отходить всё глубже внутрь торгового помещения.

Мухаммед кричал, размахивая кулаками, что кровопийцы-лавочники и так всегда дерут три шкуры, особенно этот Ахмед Хан, и что тот специально перед идом неделю разъезжал на коляске по улицам, чтобы все заметили его, а потом несли ему жертвенное мясо.

— И кстати, — продолжал он, — вы видели, какая это была коляска? Туда можно было сто кусков мяса засунуть. Сто кусков по двадцать пять рупий, вот тебе и две с половиной тысячи. Я два месяца за них работаю.

Цифры были внушительными и убеждали всех. Многие едва зарабатывали такую сумму за полгода. Но ведь это надо было доказать. Обвиняемый утверждал, что всё неправда. Толпа росла и нажала так, что вынудила Ахмед Хана отступить ещё на шаг. Ему мешала занавеска, отгораживавшая часть помещения. Кто-то схватился за висящий кусок материи, кто-то наступил на её край, чья-то длинная рука зацепилась за проволоку, на которой она висела и занавес рухнул.

Рядом с громадным холодильником стояло нечто бесформенное, накрытое грязным полотном. Мухаммед схватил и сдёрнул тряпку. Под нею на больших колёсах качнулась от толчка коляска инвалида с двумя деревяшками, напоминавшими ходули, только не для ног, а для рук.

— Вот она! — закричал пронзительно Мухаммед и его крик слился с воплем толпы, чей разраставшийся гнев, подобно нарыву, разрастался и зрел для скальпеля, а теперь прорвался в открывшуюся брешь.

Его били кулаками, ногами, деревяшками и самой коляской, под которой он и остался лежать неподвижный, растерзанный, мёртвый.

Едва не задавленный ринувшимися на расправу людьми, Али выбрался из лавки, упал ничком на тротуар, уткнувшись лицом в сложенные руки и заплакал. Ему не было жаль крючка, который он обронил, когда отец поднял его с колен. Он не думал о человеке, которого убивала разъярённая толпа. Слёзы и рыдания вырывала жгучая боль оттого, что вера его оказалась неправдой. Он упал на колени, думая, что перед аллахом, а человек оказался просто подлецом. И его за подлость наказывал не аллах, а люди своими руками. Но разве это наказание вернёт ему веру, которую требуют от каждого пакистанца?

Случай в Лахоре

Фатима вышла на улицу и остановилась на минуту, раздумывая, накидывать ей на голову паранджу или нет. Даже в шесть часов вечера в Лахоре довольно жарко.

Июнь в этом году не совсем обычен для Пакистана относительно прохладной погодой на юге, где столбик термометра редко доходит до сорока градусов, и, напротив, очень высокими температурами в центральной части страны. Тут почти каждый день сорок пять, где привыкли максимум к сорока двум.

Но дело даже не в жаре, а в том, что многие девушки последнее время почти совсем перестали надевать паранджу, и ничего, их родители уже смирились. А отец Фатимы служит в полиции и всякий раз, приходя домой, рассказывает страшные истории о том, как насилуют и уюивают красивых девушек, а потому требует, чтобы его дочь всегда укрывала своё лицо от мужчин.

Но если девушка прекрасна, разве ей хочется, чтобы этого никто не видел? Правда, совсем недавно произошёл ужасный случай у них в городе и даже на соседней улице и, что самое плохое, с подругой Фатимы малышкой Айшет.

В это лето сразу после Рамазана ей тоже, как и Фатиме, должно было исполниться семнадцать лет. Но этот Аюб хан, сын губернатора, появился, как тигр из джунглей или подобно гюрзе из-под камня. Да к нему никакое сравнение не подойдёт.

Малышка Айшет была на самом деле маленького роста, но очень красивая и лучше всех училась в медицинском колледже, что, впрочем, не имело никакого отношения к тому, что произошло. Аюб хан не знал, где она училась и как. Просто однажды он увидел её, проезжая мимо по улице на своей прекрасной голубой крессиде с кондиционером внутри и тёмными солнцезащитными стёклами. А потом он стал приезжать к этому месту снова и снова, чтобы проследить и узнать, где живёт понравившаяся ему девушка.

Отец Айшет погиб на войне в 1971 году, когда ей было всего три с половиной года. В доме главным стал её старший брат Рашид. К нему и пришёл Аюб хан просить отдать Айшет за него замуж. Брат и сестра очень любили друг друга и совсем не собирались так скоро расставаться. Кроме того Айшет ещё училась. Ну, и самое главное — Айшет уже была помолвлена. Её будущему супругу, студенту инженерного колледжа двадцать два года и через три года он собирался взять её в жёны.

Рашид всё это вежливо объяснил Аюб хану, стараясь ничем его не обидеть, хотя неожиданный жених с отвисшей, как у верблюда, нижней губой и маленькими бегающими глазками ему сразу не понравился. Конечно, это большая честь иметь такого богатого именитого родственника, но помолвка состоялась давно, а нарушать её не принято.

Сыну губернатора разговор не понравился, и он ушёл рассерженным. На следующий день голубая крессида подъехала к дому, когда старший брат уже ушёл на работу, а Айшет собиралась в колледж на занятия. Из машины вышли четверо. Аюб хан позвонил, и дверь открыла мать. Её тут же оттолкнули и парни бросились в квартиру. Через несколько минут они вытащили плачущую Айшет на улицу и стали бить кулаками по голове, в спину, в грудь.

Малышка была очень слабая, с нею нельзя было так. Она скоро упала и больше не поднялась. А убийцы тут же уехали.

Конечно, их потом нашли. Да чего искать, когда все их знали. Только ничего суд не сделал. Айшет ведь не сразу умерла, а спустя несколько дней, и потому на суде сказали, что она скончалась от болезни. У них были деньги. Им всё можно. Теперь Аюб хан зачастил на своей машине к банку, дочь владельца которого была чуть ли не главной партнёршей отца. Так, по крайней мере, говорили.

Фатима заметила стоявшего в стороне под высокой акацией молодого пенджабца с чёрными, словно покрытыми глянцем, блестевшими усами и реденькой бородкой. Что-то решив для себя, она всё же набросила на лицо паранджу, которая красиво сочеталась с ярко-оранжевым шельваркамиз костюмом, и пошла по улице к центру города, не оглядываясь. Пенджабец последовал за нею.

К вечеру в разгар месячного поста Рамазан утомлённые дневным голоданием мусульмане не очень любят ходить по магазинам и другим не очень обязательным делам. Жара и так истомляет, да ещё без пищи. Поэтому большинство людей экономят свою энергию, готовясь к вечерней молитве намазу, о начале которой возвестит мулла. После намаза оживёт жизнь торговых центров. А теперь всё ещё находилось как бы в оцепенении от палящих лучей солнца.

По улице медленно едет велосипедист, поглядывая по сторонам. Фатима повернула налево за угол, выйдя на широкую тенистую улицу. Мимо промчался мотороллер и, проехав около ста метров, ловко обогнул легковую машину, стоявшую у тротуара, завернул и затормозил прямо перед нею. Водитель её, видимо, собирался что-то подправить в моторе, так как сразу встал с сидения, поднял его и начал возиться с инструментами.

Фатима прошла мимо автомобиля, несколько задержалась, рассматривая витрины закрывшегося только что магазина, и, увидев вышедшего из здания молодого человека неприятной наружности с отвисшей, как у верблюда, нижней губой, поспешила дальше. Тот, не обратив на девушку никакого внимания, направился к своей машине.

В этот момент пенджабец, следовавший всё время за Фатимой, догнал её и, взяв за локоть, весело проговорил:

— Девушка, куда же вы спешите? Я хочу познакомиться с вами. Как вас зовут?

Фатима резко остановилась, обернулась и, не снимая паранджи, громко заговорила, обращая на себя внимание:

— Как вы можете? Не трогайте меня! — и, уже прямо обращаясь к стоявшим у машины, закричала: — Эй, он оскорбляет меня. Помогите!

Спросить в Пакистане незнакомую девушку её имя да ещё прикоснуться к ней является большим преступлением, к которому никто не останется равнодушным.

Водитель мотороллера первым бросился к пенджабцу и, схватив за плечо, рванул его на себя, говоря:

— А ну не тронь её! Ты что не мусульманин? Не знаешь обычаев?

Подъехавший велосипедист, бросил на дороге свой лёгкий транспорт и тут же пришёл на помощь. Удар его кулака попал по спине пенджабца. Тот быстро обернулся и заметил, что владелец машины, не успев сесть в неё, тоже торопится к месту событий. Следом за ним направились два высоких парня, стоявшие возле магазина.

Владелец машины, дойдя до пенджабца и видя, как неумело его бьют, оттопырил ещё больше нижнюю губу, сжал свой кулак и размахнулся, целясь в висок возмутителя спокойствия, но неожиданно для себя сам получил сильный удар в челюсть откуда-то слева. В то же мгновение глаза заметили, как быстро развернулся пенджабец, а тело почувствовало, мощный удар в живот, оборвавший дыхание.

Что было дальше он не мог осознать, ибо что-то тяжёлое и твёрдое обрушилось на голову, смешивая поплывшие красные круги в глазах и врезав в уши невыносимый звон. Но они быстро оборвались вместе с сознанием.

Безжизненное тело осталось лежать на тротуаре. Мотороллер с водителем и двумя пассажирами быстро удалялся по улице вслед за только что скрывшейся за углом женщиной в парандже. Велосипедист мчался с той же скоростью, держась рукой за плечо последнего седока мотороллера.

Улица опустела, если не считать голубой крессиды, одиноко стоявшей в тени дряхлеющих ленкоранских акаций.

Через несколько дней в местной газете появилось короткое сообщение:

«На одной из улиц Лахора по сведениям, взятым из анонимного письма, толпой рассерженных жителей был избит прохожий, пристававший к незнакомой женщине. Пострадавшим оказался сын губернатора Аюб-хан. В связи с опозданием полиции к месту происшествия виновников и свидетелей избиения обнаружить не удалось».

Часть третья

ГАНГ ТЕЧЁТ В БУДУЩЕЕ

Если не трогать тигра…

Оно пока не зашло, жаркое солнце Индии. Его первый луч едва коснулся и замер на висящем высоко в небе кучевом облаке, окрасив пышные бока его нежным утренним румянцем. А лес Бхаратпура уже начал просыпаться. Ещё не видны орхидеи, облепившие стволы акации, не различишь пятнистое тело питона, удобно устроившегося на толстых ветвях пятидесятиметрового гиганта фикуса. Сумрачно в бамбуковых зарослях среди сандаловых деревьев. Здесь, в нижних ярусах тропического леса, скрытых высокими густыми кронами таких гигантов, как ватерия индийская и всевозможными сплетениями лиан, ночь лишь собирается уходить, и всё-таки утро наступило. Темные силуэты птиц зашевелились, ожили звуки. Поплыло, зазвенело, уносясь высоко в небо, приветственное курлыканье журавлей. Громко захлопал крыльями, разминаясь после сна, цветной аист. Поднявшееся над болотом в предутренней мгле, его тело похоже на доисторического птеродактиля. Позже, когда совсем рассветёт, будет заметна яркая белизна оперения с выделяющейся чёрной полосой на груди и бледной розоватостью крыльев. Теперь же виден только контур птицы, проносящейся над водой и плавно опускающейся на упругие трепещущие ноги, выполняющие роль воздушных тормозов.

Но вот восток заалел пламенем восходящего светила, и незаметно разлился повсюду свет, и закричали утки, доводя своё кряканье до крещендо. Стайка зеленых попугаев присоединила к ним свои резкие нотки, запела черноголовая иволга, и аккомпанементом импровизированному оркестру зазвучал голос дронго — индийской кукушки. Жемчужина Индии, птичий заповедник Кеола Део Гхана, проснулся.

Белогрудый зимородок начинает соревнование по рыболовству со своим двоюродным братом пёстрым зимородком; змеешейка в поисках пищи опустила голову в воду, оставив на поверхности лишь длинную извилистую шею, напоминающую перископ, за что и названа местными жителями подводной лодкой. Достаточно насытившись и основательно промокнув, змеешейка вылетает из воды и направляется к ближайшему панданусу — винтовой пальме, где садится на ветку и растопыривает лоснящиеся чёрным блеском крылья, чтобы, просушив их, опять опуститься под воду. Разгоняя шарахнувшихся в испуге мелких пташек, широкими кругами приближается болотный лунь. Словно за дипломатической беседой важно расхаживают по болоту друг перед другом розовые пеликаны. Белый аист надолго уставился в воду неподвижным взглядом, не обращая внимания на пробирающегося крадучись сквозь тростник чибиса.

Ничто не нарушает мирной жизни этого уединённого, редкого даже для Индии, уголка природы. «Гхана» означает чаща. В середине неё находится древнейший храм Кеола Део, в честь которого и назван заповедник Бхаратпура. На его территории, занимающей площадь в двадцать пять квадратных километров, состоящей из лесов и озёр, нашли себе обиталище триста тридцать видов пернатых. Уживаются рядом с ними и некоторые четвероногие.

Застенчивыми кажутся пятнистые олени, осторожно и бесшумно двигающиеся между великанами деревьями сал. Неподалеку от усевшейся на воду стаи уток спокойно жуёт листву редкий для здешних мест чёрный олень. С белой цаплей на широкой спине неторопливо, гордо подняв рога, шагает индийский лось.

В давние времена леса Кеола Део Гхана являлись районом бесконтрольной охоты и истребления животного мира для махараджей и их гостей. И не только здесь. По всей Индии, несмотря на то, что большая часть населения по воле религиозных законов не смеет убивать и употреблять в пищу ничего живого, раздавались выстрелы, унося с собой сотни и тысячи жизней животных. Во времена английского господства это были выстрелы, главным образом, непрошеных гостей. Заокеанские любители охотничьих забав и лёгкой наживы увозили с собой шкуры тигров, леопардов, крокодилов, питонов, бивни слонов, рога носорогов, оставляя в наследство Индии редкие экземпляры когда-то многочисленных обитателей джунглей.

В 1947 году Индия освободилась от английского господства и стала самостоятельным государством. Раскрепощённый народ не сразу понял, какое огромное значение для страны имеют её природные богатства. Многочисленные племена, свободные от заповеди «не убий», бросились в бывшие колониальные леса убивать, чтобы прокормить голодавшие семьи. Им казалось, что отныне всё принадлежит им, и это «всё» неистощимо.

Но в молодом государстве было немало и трезвых мыслителей. Они подсчитали, что осталось им от колонизаторов, и ужаснулись. В стадии вымирания, на грани полного исчезновения оказались когда-то многочисленные крокодилы, слоны, львы, тигры, снежные леопарды. Смерть угрожала и более мелким животным. Последняя индийская чита была убита в 1948 году. Только на юге в штате Керала осталось около пятисот львинохвостых макак, меньше двухсот пятидесяти красавцев кашмирских оленей обитали в лесах Вейла. Сибирские белые журавли, часто гостившие в прошлом на берегах Ганга, теперь находили себе приют лишь в Кеола Део Гхана.

Уже через пять лет после обретения независимости, в 1952 году, в Индии впервые было создано общество по охране дикой жизни. Однако оно было ещё слишком слабым для того, чтобы влиять на решения министерств центра и отдельных штатов. А для развития страны требовались существенные преобразования.

За период независимости пять миллионов гектаров лесов было вырублено и заменено полевыми культурами или строительными площадками. Фантастически быстро росло население, которому нужен был хлеб и собственные заводы. Промышленная революция вывела Индию из числа отсталых государств на девятое место среди самых развитых государств, но эта же революция нанесла непоправимый урон экологической среде.

Сокращение численности лесов привело к тому, что населявший некогда чуть ли не всю северную половину Индии азиатский лев сохранился лишь в Гирском лесу. Бродившие по всей стране дикие слоны обитали теперь в нескольких районах, и общее число их не превышало семи тысяч. Количество же охотничьей гордости индийских тигров едва ли достигало двух тысяч.

Рубка лесов давала людям топливо и прекрасный материал для ручных поделок, которыми славится Индия. Но коммерческое использование леса привело к исчезновению сотен видов растений. Между тем известно, что джунгли — это почти единственное, что дошло практически без изменений до наших дней с доисторического времени, благодаря устойчивости климатических условий.

Всего в Индии насчитывается пятнадцать тысяч видов растений. Из них, по подсчётам национального научно-исследовательского института ботаники города Лакнау, около шести тысяч семисот эндемных, то есть растущих только в Индии. И вот они исчезают. А нужны ли они людям?

На это можно ответить словами древнеиндийского врача Чараки, которого учитель однажды попросил принести совершенно бесполезное растение. Чарака вернулся из леса с пустыми руками, заявив, что таких растений нет.

От семидесяти до девяноста процентов всех видов флоры находятся в тропических лесах, но именно они подвергаются наибольшему уничтожению. Поэтому некоторые виды растений погибают до того, как их обнаружат или изучат.

Неоправданная порой вырубка леса приводила к увеличению эрозии почвы и заставляла целые деревни покидать свои жилища, уходя от образующихся в почве трещин и оврагов.

В январе 1981 года свыше четырёх тысяч учёных собрались в Варанаси, чтобы обсудить вопрос: «Влияние развития науки и техники на окружающую среду». На сессии конгресса с беспокойством отмечалось, что четырнадцать главных рек, дающих восемьдесят пять процентов питьевой воды, загрязнены. За последние тридцать лет число болезней от пищевых отравлений удвоилось. Свыше восьмидесяти процентов пациентов больниц — жертвы загрязнения окружающей среды. Большинство учёных считает, что главной причиной этого является продолжающееся обкрадывание лесов.

Член плановой комиссии правительства М.С. Суаминатан сказал на этой сессии научного конгресса: «Мы должны понурить головы от стыда, когда смотрим на то, как падают деревья в районе Гималаев. Цена такого беспорядочного обезлесивания — наводнения, оползни, эрозия почвы, заиливание каналов и резервуаров, страдания людей». Речь шла о необходимости восстановления того, что вынужден был разрушать человек.

Появляющиеся время от времени в печати сведения о сокращении растительного и животного мира Индии волновало не только индийцев, но и весь мир. В 1969 году в Дели проходило заседание международного союза общества по охране природы, на котором со вступительной речью выступила премьер-министр Индии Индира Ганди. Именно это выступление главы государства, в котором были чётко отражены острые проблемы охраны экологической среды, послужило толчком к активным действиям по спасению животного и растительного мира страны.

Уже через год вышел запрет охоты на тигров. В 1972 году был принят акт, берущий под охрану шестьдесят один вид животных и, наконец, в 1963 году начал свой старт проект «Тигр», предусматривавший целый комплекс государственных мер по восстановлению и охране экологической среды в общенациональном масштабе.

На осуществление этого проекта из международного фонда охраны окружающей среды был выделен один миллион долларов. Государство взяло под свой контроль десять заповедников, образовав из них национальные парки: Манас (штат Ассам), Корбетт (Уттар Прадеш), Паламау (Бихар), Симлипал (Орисса), Канха (Мадхья Прадеш), Рантхамбхор (Раджастан), Мелгхат (Махараштра), Бандипур (Карнатака) и Сундербанс (Западная Бенгалия). В 1979 году создано ещё два национальных парка: Перьяр (Керала) и Сариска (Раджастан).

Главной задачей проекта является охрана тигров, и это не случайно. Число этих замечательных властелинов джунглей с начала века сократилось с сорока до двух тысяч. Но не только тигры…

Садитесь в джип и поезжайте в страну Киплинга с его питоном Каа и пантерой Багирой. Здесь, в национальном заповеднике Канха, возле реки Вейнгунга, место действия героев сказок английского писателя. Попав сюда, не торопитесь, прислушайтесь.

Вы заметите, как неожиданно смолкнет на мгновение птичий хор. Будто замрёт дыхание леса. Ветер остановит своё движение. И эту тишину вдруг заполнит глухое, но проникающее во все уголки джунглей, рычание напоминающего о себе тигра. Он здесь.

Волнение перехватывает горло и рука тянется к спусковой кнопке кино камеры. Тигр словно знает, что в здешних местах огнестрельное оружие давно заменено фото снайперами и кинокамерами. Вез тени беспокойства он появляется из зарослей бамбука, глаза слегка прищурены и как бы воедино с торчащими ушами, которые слышат то, что недоступно в эту минуту зрению. Мощные лапы удивительно мягко сгибаются, плавно перенося вперёд огромное тело, покрытое полосатой шубой. Два-три кадра — и главный актёр медленно скрывается за массивными стволами тиковых деревьев.

Продолжайте движение и, может быть, вам посчастливится увидеть болотного оленя — грациозное животное с ветвистыми рогами на узкой вытянутой вперёд голове. Они живут только в Индии, и осталось их не более трёх тысяч.

Или выскочит из-за кустов антилопа гарну, и, то скрываясь, то вновь появляясь, поплывёт над высокими травами её чёрное тело с кривыми, как два штопора, рожками на голове и тут же исчезнет вдали. Её тоже бессмысленно искать в других странах, как и антилопу нильгау, пятнистого оленя, однорогого носорога, домом для которых являются джунгли Индии и разве что некоторых из них встретишь в Пакистане или Непале.

Проект «Тигр» успешно стартовал и позволил увеличить семью хозяев лесов Канхи с тридцати одного до сорока восьми. Во всех одиннадцати национальных парках число тигров возросло с двухсот шестидесяти девяти до семисот одиннадцати, позволив довести общее количество тигров в стране до двух с половиной тысяч.

Увеличилось поголовье и других редких зверей, таких как леопард, пантера, гепард, дикая собака. Вместо нескольких десятков исчезавших носорогов теперь свыше девятисот лесных рогатых силачей бродят по чащам страны.

Однако не такое это простое дело — позволить зверям размножаться. Помимо запрещения всякой охоты на территории заповедников, занимающих площадь свыше шестнадцати тысяч квадратных километров, пришлось прекратить все операции по заготовке леса, переселить в другие места целые деревни со стадами скота, восстановить травяной покров, построить плотину и создать водяные резервуары для того, чтобы звери не страдали от жажды. Для охраны животного мира от браконьеров используются радиофицированные джипы, патрульные слоны, армия вооружённых лесников. Особенно много труда пришлось вложить в спасение крокодилов.

Самка крокодила откладывает двадцать пять-тридцать, а то и больше яиц, но для выведения одного крокодила в диких условиях их бывает необходимо около тысячи.

Дело в том, что слишком много в лесах любителей лакомого блюда, которое по своему содержанию богаче белками, чем куриное яйцо. Это ящерицы и вараны, мангусты и цапли.

Это, наконец, и люди. Например, племена Мундиа в штате Орисса пируют яйцами крокодилов и обменивают их на рис. Если же часть яиц оказывается нетронутой, то вылупившиеся крокодилы превращаются в клад для браконьеров, охотящихся за дорогостоящими шкурами для дамских сумочек, портфелей и портмоне.

В ещё большей опасности, жертвами прогресса стали древнейшие представители эпохи динозавров — пресноводные крокодилы гавиал. Эти совершенно безобидные существа, питающиеся речной рыбой, до недавнего времени были на грани полного вымирания из-за строительства многочисленных плотин в местах их обитания.

Национальная программа по спасению и размножению крокодилов началась в 1975 году сбором яиц диких особей на территории пятисот пятидесяти квадратных километров в Раджастане, Уттар Прадеш и Мадхья Прадеш.

В девяти штатах страны были созданы инкубаторы и специальные водоёмы для крокодилов гавиал. В 1978 году в городе Хайдарабаде открылся научно-исследовательский институт по разведению крокодилов. Благодаря общим усилиям число гавиал резко увеличилось с семидесяти в 1975 году до семи тысяч в 1980 году и в ближайшем будущем могут достичь промышленного количества, что и является конечной целью проекта.

К сожалению, такой судьбы не удостоился пока индийский питон. Красавец, вырастающий до пяти метров, своей прекрасной кожей успешно конкурирует на рынках с крокодиловой. Именно эта красота приводит к исчезновению самой большой змеи джунглей. Не смотря на то, что в кладке питона бывает до ста яиц, сейчас редко какой экземпляр доживает до своего предельного возраста тридцать пять лет. Большая их часть, не прожив и половину своей жизни, попадает в руки торговцев городов, приморских пляжей, на склады ремесленников, изготавливающих из них кошельки, ремни, сумочки и даже одежду.

Можно себе представить, каких размеров, бывает питон, если он проглатывает зайца, шакала, оленя и даже взрослую пантеру. В сущности, питон в состоянии поймать только больное животное и в этом его огромная польза для леса. Законом запрещено убивать питона, но нет, пожалуй, торговых центров в Индии, где бы вы не могли купить его шкуру или изделия из неё.

Мы едем по штату Бихар. Здесь недалеко друг от друга находятся Хазарибахский заповедник и национальный парк Паламау. По дороге в столицу штата Патну останавливаем машину. Наше внимание привлекла надпись на дощечке, прикреплённой к невысокому столбику возле узкой тропинки, ведущей в чащу леса. Она гласит: «Если вы не тронете тигра, он никогда не обидит вас».

Нам пришла тогда в голову мысль: «А если не трогать вообще природу Индии, являющуюся уникальной сокровищницей животных и растений для всего мира? Если относиться к этому богатству так же бережно, как индусы хранят сотни лет свои храмы в Мадураи, Бенаресе, Канараке и других святых местах?»

Почти полностью исчезли девственные места в Западной Бенгалии, Ориссе и Андхра Прадеш. Симлипалский национальный парк остался единственным участком джунглей Ориссы, некогда покрывавших всю территорию штата.

Одним из немногих не тронутых пока человеком мест в Индии, является «Молчаливая долина» Кералы. Здесь находят себе убежище леопарды, индийские лоси, лающие олени, дикообразы, слоны и стаи цветастых птиц. Долина называется «Молчаливой» из-за отсутствия в ней цикад, наполняющих ночи других краев непрерывным звоном. Но и здесь планируется строительство плотины, вода которой зальёт половину двадцати пяти километрового участка.

Ежегодно сокращаются площади лесов Индии. Потребность древесного топлива в стране составляет сто восемьдесят четыре миллиона кубометров в год. Легально поставляется лишь двадцать миллионов кубометров, остальное добывается нелегально. На шестьдесят восьмой сессии научного конгресса в Варанаси Индира Гаиди говорила: «К сожалению, вынуждена обратить внимание на то, что природные ресурсы грабятся, и я глубоко обеспокоена снижением качества окружающей среды за последние несколько лет».

Правительство принимает срочные меры. Создаются новые национальные парки. Ужесточаются режимы по охране природы. Но не лёгкое это дело в век бурной технической революции выделять укромные уголки для павлинов и журавлей, львов и тигров, обезьян и антилоп, чтоб от восхода и до заката солнца они могли жить, сохраняя нашу землю по-прежнему чистой, прекрасной и разнообразной. Трудно это, но необходимо. Ведь если не портить природу, она нам воздаст сторицей.

Город, без которого нет Индии

Когда бы вы ни приехали в Индию, будь то прохладный период, позволяющий тысячам туристов устремляться сюда в благодатный край, где можно в это время наслаждаться океанскими песчаными пляжами и одновременно познавать древнюю культуру индусов, или вы появитесь в жаркую пору лета ощутить изнывающую максимальную температуру тропического солнца, пойдут ли во время вашего визита ливневые муссонные дожди или задуют ветры, в любую погоду, в любое время посетите обязательно Калькутту, город, без которого невозможно представить себе страну, в которую вы приехали.

Почти триста лет назад пустынны были берега реки Хугли. В том месте, где сейчас через её воды перекинулся Хаурахский мост, находились три рыбацкие деревушки, достопримечательностью которых могли служить только маленькие глиняные хижины да бедные жители. Одна из деревень называлась Каликата в честь богини Кали — жены бога Шивы. Отсюда и произошло название будущей гордости страны.

В 1690 году агент британской восточноиндийской торговой компании Джоб Чернок выбрал это место для строительства порта. Земля была арендована у правившего тогда могольского императора Аурангзеба, а через шесть лет на месте болот и лесов выросла крепость Форт Уильям, ставшая на защиту интересов торговой компании и послужившая дальнейшему росту и процветанию города Калькутты, превратившегося впоследствии в столицу до 1911 года, когда управление государством опять перешло в центр страны — Дели. Что же касается судьбы Джоба Чернока, то он, естественно, не предполагал, какое значение для Индии и всего Востока будет иметь выбранное им место. Женившись на бенгальской девушке, он принял индийский образ жизни, правил суд под баньяном и здесь же умер. В старой церквушке святого Джона ему сложили маленький мавзолей, оставшийся единственной памятью основателю города.

Символично, что все прибывающие в Калькутту поездом, сразу оказываются у места его рождения, находящегося на противоположном берегу реки Хугли. Попасть туда можно с помощью парома или же (что гораздо быстрее) по Хаурахскому мосту, являющемуся символом Калькутты. С площадки железнодорожного вокзала открывается изумительный вид на огромные крылья стропил моста с размахом в 457 метров, раскинувшегося над рекой без единой опоры, пропуская под собой тяжело груженые баржи, пироги, парусники, пассажирские суда. Хугли — один из рукавов реки Ганг и является важной артерией жизни страны. Ведь здесь построен морской порт, связывающий Калькутту со всеми портами мира.

На вокзальной площади Хаураха полно транспорта. По одну сторону вытянулись такси — эмбэсадоры с канареечного цвета крышами, по другую — рикши люди. Ни в столице страны Дели, ни в европейского вида Бомбее, ни даже в Мадрасе вам, может, не встретится человек-рикша. Здесь он обязательно на виду у всех. Велосипеды-рикши ввести в Калькутте не удалось, так как владельцы дешёвых тележек забастовали и отказались от велосипедов, то ли из-за их высокой стоимости, то ли оттого, что в период частых наводнений улицы города заливает водой настолько, что весь транспорт останавливается, и перевозку пассажиров осуществляют только пешие рикши.

Мы садимся в такси. Водитель, типичный индус, невысокого роста с маленькими усиками на довольно круглом лице, одетый в длинную, почти до пят белую рубаху-дхоти, неспеша пошёл на свою правую сторону за руль. Движение в Индии левостороннее.

Переезд по мосту оказался не таким быстрым, как ожидалось. Мы застряли в самом центре его, пока впереди долгое время не могли разобраться между собой столпившиеся грузовики, автобусы, трамвай, легковые. Даже юркие рикши не могли прорваться со своими немногочисленными пассажирами через образовавшееся столпотворение транспорта и бесконечного потока людей. Написанная почти на всех машинах и тележках просьба «Пожалуйста, сигналь», не помогала продвижению вперёд, а только способствовала созданию невообразимой какофонии сигналов, скрипов тормозов, криков и свистков.

Но вот наш автомобиль ловко вывернул в обход огромного двухэтажного автобуса, проскочил перед самым носом начавшегося двигаться трамвая, прошёл впритирку с четырёхколёсной низенькой арбой, которую тащил почему-то верблюд, быть может, и оказавшийся причиной затора, и мы оказываемся, наконец, внизу сначала на кривых узеньких улочках старой Калькутты, а затем мчимся по широкой главной магистральной улице Калькутты — Чауриги.

Останавливаемся у перекрёстка. Движение регулирует полицейский в белой форме. Светофоров не видно. Рядом с нами, тормозя, становятся другие машины, но между ними уже спешат, хромая, подпрыгивая или медленно передвигая больные ноги, нищие. Пользуясь минутной остановкой, они протягивают в открытые окна легковых машин обрубки рук, искалеченные пальцы, чуть ли не касаясь ими лиц пассажиров, показывают на свои язвы и увечья, прося монетки.

Спасительный жест регулировщика позволяет уйти от тяжёлой картины нищеты и болезней. Но вскоре вновь останавливаемся. Недалеко впереди нас успела выйти, перегородив путь, голова колонны демонстрантов. С флагами и лозунгами, они шли по два-три человека в ряд и по команде идущего сбоку руководителя выкрикивали лозунги, напоминающие своеобразные стихи, которые заканчивались каждый раз словами то «дзиндабад», что означает «да здравствует!», то «мурдабад» — «будь проклят!»

Нищие нашли нас и здесь, оказавшись настолько настойчивыми, что даже водитель, которого, как мы думали, ничем не проймешь, вдруг сказал им что-то резкое, и те обиженно отошли к другим пассажирам. Нигде, пожалуй, в других городах Индии я не встречал такого количества нищих, как в Калькутте, хотя, конечно, везде они есть.

Впереди остановился большой синий автобус, переполненный, если можно так выразиться, более чем до отказа. Люди, висевшие на подножках, соскакивали в связи с непредвиденной задержкой, но только для того, чтобы потом вскочить снова. Позади у автобуса вертикальная лестница, ведущая на крышу. Она вся как бы унизана теми, кому не хватило места на крыше, где люди сидят и стоят, образуя фактически третий этаж двухэтажного автомобиля. Перекошенные на левую сторону под тяжестью нависших людей, автобусы каким-то чудом ходят по улицам Калькутты, развивая бешеную скорость, чтобы успеть проскочить перекресток и не попасть в очередной затор. И никого не удивляет, если такой проезд не всегда кончается удачно.

Калькутта растянулась на многие километры вдоль реки Хугли, и улица Чауринги является почти единственной магистралью, перерабатывающей практически всю основную транспортную нагрузку. Не известно, как бы она справлялась дальше, проталкивая через себя многомиллионное местное и приезжее население, если бы не начавшееся строительство метро. Уже первая очередь его, построенная с помощью советских инженеров и сданная в эксплуатацию в прошлом году, позволила городской кровеносной артерии хоть немного вздохнуть.

Нет, Калькутта — это город, где не только транспорт и нищие. Здесь контрасты наслаиваются друг на друга, поражая приезжего величием индусских храмов и пышущими зеленью экзотическими растениями национальных парков. Это центр промышленной революции и колыбель индийской литературы. В домах и на площадях Калькутты завязываются и разрешаются сложные политические проблемы страны. Сюда приезжают поклоняться богам и участвовать в острых дискуссиях.

Вот любимое место отдыха калькуттцев. Это парк, разбитый вокруг дворца королевы Виктории, окружённый стройными пальмами, цветами, лужайками, на которых резвятся дети под наблюдением родителей. По дорожкам прогуливаются семейные пары, группы иностранцев, фотографы и художники, здесь влюбляются молодые люди и просто отдыхают. Белый мраморный дворец в центре великолепия зелени представляет собой поистине изумительное зрелище. Мемориальное сооружение, посвящённое не только памяти знаменитой королевы Англии, но и многим другим историческим личностям, сыгравшим важную роль в развитии Индийского государства, начало строиться в 1906 году по инициативе тогдашнего наместника Англии в Калькутте лорда Керзона на деньги, собранные по подписке.

Первый камень в фундамент будущего дворца заложил принц Уэльский, впоследствии король Георг Пятый. Прекрасный архитектурный памятник, построенный в стиле итальянского ренессанса по проекту Уильяма Эмерсона, президента Британского института архитектуры, был открыт в 1921 году и стал одним из самых интересных музеев Калькутты.

Купол величественного здания венчает фигура ангела Победы высотой 16 футов и весом три тонны. Многие статуи, окружающие дворец, были изготовлены в Италии.

Большой интерес представляют картинные галереи музея. Среди портретов королевской династии мы видим одно замечательное полотно русского художника Верещагина. Это самая большая по размерам картина, имеющаяся в музеях Индии. Ее размеры — 274 на 196 дюймов. На ней изображена сцена прибытия в Джайпур в 1876 году принца Уэльского, ставшего впоследствии королём Англии Эдуардом Седьмым.

С удивительной, присущей Верещагину фотографической чёткостью, выписаны мельчайшие детали костюмов людей, убранство шествующих слонов и восседающих на них исторических личностей. Подобные шествия можно видеть и в наши дни в Дели по большим праздникам и в некоторых других городах, где ещё в качестве реликвий сохранились магараджи, не имеющие, правда, никаких прав управления, но придерживающиеся древних церемониальных традиций.

Фотографировать в музее не разрешается, поэтому приходится уносить в памяти скульптурное изображение королевы Виктории в короне и с символами власти в руках, портретную галерею индийских лидеров, боровшихся за освобождение страны от иностранного владычества, комнату, посвящённую рассказам в картинках о развитии Калькутты, собрание документов, повествующих о британском периоде истории Индии, коллекцию мечей, кинжалов, щитов, служивших надёжной защитой индийским воинам в средневековье.

Покидая чудесный парк мемориального дворца, который словно белый жемчуг в кольце голубого неба отражается своим великолепием в окружающих его озёрах, делаю последние снимки кинокамерой, пытаясь поймать в кадр бегущих по лужайке от дерева к дереву полосатых бурундуков и сам дворец, ещё прекраснее на фоне заходящего за пальмы солнца.

Отвлекает настойчивый голос дудочки и чей-то голос, зовущий:

— Мистер, фото, фото.

Оборачиваюсь. Через дорогу под деревом расположились несколько представителей своеобразного бродячего цирка. Невысокий худенький старичок поставил перед собой корзину, накрытую куском мешковины. Любопытно, что он хоть и играл на дудочке, привлекая прохожих, змеи из корзины не появлялись. Зато, как только он откинул мешковину, лежавшая под нею кобра тотчас же поднялась, раздувая капюшон. Это лишний раз доказывало, что змей привлекает не музыка факира, а свет и движения рук. Игрой на дудочке привлекают прохожих.

Рядом стояла девочка лет десяти с мангустой на плече, такой же худенькой, как её хозяйка, но много подвижней. Старик предложил мне снять кинокамерой бой мангусты с коброй, а из-за моей спины дёргал за рукав другой укротитель с двумя обезьянками, готовыми и плясать, и показывать целые спектакли о жизни людей.

Возвращаясь, увидели на улице небольшую толпу. В центре стоял высокий худой индус и что-то рассказывал. В одной руке лектора, так я мысленно окрестил его, была стеклянная литровая банка с маленькими чёрными змейками, в другой мужчина держал стакан с водой.

— Это очищает желудок от паразитов, — говорил он собравшимся. — Смотрите, как легко всё происходит.

Выпив воду из стакана, рассказчик отдал его помощнику, а сам достал из банки змейку и, держа её посередине туловища таким образом, чтобы раскачивающаяся головка её с тонким раздвоенным язычком оказалась на уровне подбородка, раскрыл рот и направил туда извивающееся существо, которое мгновенно скрылось, скользнув в горло, как в нору.

Следом таким же путём были направлены и другие, ожидавшие своей очереди в банке. Через несколько минут, во время которых продолжалась лекция, индус стал действовать, как настоящий волшебник. Он приложил руку к животу, слегка нажал его, и изо рта одна за другой начали стрелами вылетать змейки, попадая прямо в подставленную банку.

Не знаю, как насчёт истинной пользы очистки желудка подобным образом, но аппетит у меня в тот день был полностью испорчен. И всё же я не жалел о том, что воочию увидел сцену, о которой прежде приходилось только слышать.

Днём улицы Калькутты полны людей, но в самые жаркие часы от двенадцати до пяти, они всё же заметно пустеют и по-настоящему оживают после захода солнца. Тогда улицы Парковая и Чауринги буквально кишат людьми. Это самый центр города. Здесь крупнейшие отели, кинотеатры и, конечно, центральные магазины ручных изделий из дерева, кожи, золота, посуда, оптика, книги. Впрочем, торговля идёт чуть ли не на каждом метре, где что-то печётся, жарится, либо разложены книги и журналы, очки, шариковые ручки, кожаные сумочки, мотки ниток и сотни других мелочей. Все гуляют. Никто никуда не спешит. За вами увязываются нищие. Кто-то предлагает мужчинам поехать посмотреть девочек, танцующих и поющих. Публичные дома в Индии запрещены, но неофициально они все же существуют. Молодые юноши, студенты или рикши подрабатывают тем, что находят для таких домов клиентов.

Город сверкает рекламами. Отовсюду слышится смех, говор и несутся запахи готовящихся сладостей.

Но если вы хотите посмотреть настоящий торговый центр, характерный для Калькутты, идите на Нью-Маркит, то есть Новый рынок. Он совсем рядом с кинотеатром «Глобус», возле которого в вечерние часы улицы всегда запружены рикшами.

Ещё на пути к рынку вас встретит парнишка с корзиной в руке и предложит свои услуги провожатого. В этом есть смысл, ибо войти в крытый рынок, конечно, легко, но разобраться в огромной массе магазинчиков, разделённых тонкими перегородками, найти нужные товары и выйти в том же месте, откуда вошли, вы сможете сами только после многоразовых посещений этого удивительного места. Не отказывайтесь от помощи гида ещё и потому, что он все равно пойдет за вами и будет спрашивать по-русски каждую минуту:

— Што тебе, коза, дерево, бруки, рубаска? Всё ест. Што хочешь? Я знаю где.

Вы пытаетесь проявить самостоятельность, поворачиваете направо и налево, совершенно теряете ориентировку и, не подозреваете того, что крутитесь на одном месте. Гид нетерпеливо цокает языком и, вырвав, наконец, у вас признание, что нужна сумка, тащит вас быстро вперёд, и вы мчитесь за ним, замечая с удивлением, что проходите мимо прилавков, заваленных сумками, а мальчишка уверенно зовёт:

— Пошли, пошли, сейчас будет.

В конце концов, он останавливается перед магазинчиком, не отличающимся от других и, протягивая руку вперёд, торжественно говорит:

— Вот сумка. Карашо. Бери.

А навстречу вам уже бросаются продавцы и, сразу оценив, кто перед ними, говорят тоже по-русски:

— Давай, давай, много сумка.

Покупатели здесь перебирают товар внимательно, так как недоброкачественной продукции много. Рынок относительно дешёвый, так что никаких гарантий. Поэтому, если вы не очень разбираетесь, то вполне возможно, что вместо изделия из бивня слона вы получите такое же изделий из бедренной кости, качество и стоимость которого значительно ниже, а деньги возьмут с вас, как за настоящую слоновую кость. Знатоки достают спички, чтобы проверить изделие огнём, и хитрость сразу раскрывается, так как продавец тут же забирает товар, ссылаясь на то, что это изделие не из бивня, который в отличие от всех других костей, не поддаётся горению.

Если вы покупаете фигурки из сандалового дерева, то и они могут оказаться из обычного малоценного дерева, пропитанного для запаха сандаловым маслом. Для определения разницы нужно быть хорошим специалистом. Гарантия качества даётся только в крупных магазинах на улице Чауринги или Шекспира, где тоже имеется крытый торговый центр, но значительно чище, с кондиционированием воздуха. Цены там, естественно, выше.

С любопытной традицией мы встретились на Нью-Марките. Долго ходили по всем его закоулкам, подошло время закрытия и в одном магазинчике, где мы оказались последними покупателями, но ничего не решили брать, нас стали уговаривать купить любую вещь, пусть самую маленькую и даже дешевле, чем она стоит.

— Сколько дашь? — спрашивает продавец, видя, что мы остановили выбор на агатовых запонках.

Мы, смеясь, называем цену вдвое ниже запрашиваемой обычно.

— Бери, — соглашается сразу продавец и немедленно заворачивает покупку, не ожидая, пока откажемся, и объясняя на ходу:

— Первый посетитель утром и последний вечером должен обязательно что-то купить, а то не будет удачной торговли. Поэтому мы согласны в этом случае даже немного потерять.

Я уверен, что продавец не остаётся в проигрыше никоим образом, однако с суеверием подобного рода спорить не стал.

Вообще торговаться в Индии надо уметь, особенно в таких, не фешенебельных магазинах, как этот рынок. Вы хотите что-то купить. Вам предлагают товар за двадцать рупий. Вы соглашаетесь за пятнадцать. Продавец останавливается на семнадцати и дальше ни в какую не уступает. Вы уходите в надежде, что он вас остановит на выходе. Он останавливает, но продолжает просить семнадцать. Вы уходите. Пройдя пять метров, чувствуете, как кто-то тянет вас за рукав. Это тот же продавец. Ничего не говоря, он тащит вас назад в магазин. Возвратившись, вы слышите:

— Хорошо, ни тебе, ни мне, пусть будет шестнадцать. Вы возмущённо поворачиваетесь, собираясь уйти, и тогда, наконец, оказываетесь победителем, получая товар за ваши пятнадцать рупий. Придя счастливым в другой магазин, вы узнаёте, что здесь такой же товар стоит всего десять рупий. Вы сравниваете покупку с лежащим на прилавке и понимаете, что вы ещё не научились торговаться.

Пользуясь любезно предоставленной возможностью, совершаем небольшую экскурсию по городу на машине. Проезжаем мимо двух высотных зданий, называемых башнями в сторону уже знакомого дворца. Глядя на большой пустырь перед мемориалом Виктории, пытаюсь представить себе далёкое прошлое, когда на этом месте шумели могучие джунгли, в которых прятались банды, а охотники искали встреч с тиграми. Но после строительства крепости Форт Уильям пришлось очистить перед нею пространство для пушек, и джунгли были вырублены. Теперь это место отдыха, конных прогулок, сцена для фокусников и йогов. В ботаническом саду нам показывают прежде всего баньян.

Свыше пятисот стволов одного дерева сами по себе представляют целый лес, занимающий по окружности около четырёхсот метров. Мы ходим среди стволов, прислушиваемся к птицам, наблюдаем за обезьянами, пытаемся найти первоначальный ствол, но это бесполезно, так как главный ствол-родитель давно погиб от вредителей и был удалён.

Сад, основанный в 1786 году, представляет огромный интерес и другими представителями растительного мира, которых тут собрано более тридцати тысяч. Наш неопытный глаз, естественно, не может по достоинству оценить всю прелесть этой гигантской коллекции, тем более в столь короткое время. Но мы не можем не восхищаться гигантскими секвойями, высокими королевскими пальмами, причудливыми формами араукарии, хлебным деревом с огромными плодами и мощными зарослями бамбука.

Затем мы отправляемся смотреть храмы. Сначала группа джайнийских храмов. Три разных по исполнению сооружения, но с общими, присущими религии, особенностями.

Я не раз бывал на экскурсиях в джайнийских храмах и непосредственно в месте зарождения этого учения — в Раджгире, где по преданию лорд Махавира, основатель джайнизма, оставил на земле свой след ноги. Обнаружив его, люди стали приходить к этому месту и брать с него щепотку ставшей для них святой земли. Народу приходило все больше и больше, каждый забирал с собой землю, в результате на этом месте образовалась впадина, её залило дождями, и таким обозом появилось озеро, на котором благодарные потомки построили храм в память о Махавире. С берега озера к нему ведёт длинный симпатичный мостик, на котором фотографируются все туристы.

Храмы — это отдельная большая глава истории Индии. Возникая во всех уголках страны, они отвечали каждый раз требованиям своего времени, неся в архитектуре определённый смысл. Скажем, Канаракский храм Любви или храм Солнца выполнен в виде огромной колесницы. Двенадцать колёс его означают месяцы года. Двадцать четыре спицы на колесе — это часы суток. А эротические фигуры, которыми испещрены стены и колёса, не являются прихотью художника древности или его распущенностью. Причина возникновения их в том, что в давние времена численность населения индусов падала, что кажется невероятным в наши дни. Тогда-то и возник в Индии культ любви, пропагандировавшийся в храмах и литературе с целью сохранения нации. Этот культ настолько привился, что теперь почти все попытки остановить рост численности населения оказываются безуспешными. Это как громадный камень, который трудно сдвинуть с места, чтобы столкнуть с горы, но еще труднее остановить, когда он набрал скорость и катится вниз.

В различных храмах разные порядки, о которых лучше знать заранее. В некоторые индусские храмы пускают внутрь только индусов. В других нельзя фотографировать. В джайнийских храмах разрешается использовать съёмочную технику, но без кожаных футляров. Проносить кожу, точнее изделия из неё, в эти храмы не допускается, поэтому снимаются кожаные ремни, если они имеются на брюках, обувь и часы с кожаными ремешками.

У входа в храм обязательно стоит человек, который окидывает вас внимательным взглядом и просит оставить возле него всё, что может случайно осквернить их веру.

Джайнийские храмы преимущественно строились в горах. В Калькутте места ровные, поэтому в каждом дворе джайнийских храмов сделали искусственную небольшую гору, по которой можно без труда подняться и увидеть в маленьких пещерках всё ту же ступню ноги Махавиры.

Сделав несколько снимков, мы выходим со сверкающей чистотой территории на резко контрастирующую с нею грязную улицу, где нас ждёт машина, и отправляемся к венцу нашей программы путешествия по Калькутте — индусскому храму Джакшинишвару, изумительному по красоте, с ажурной отделкой куполов. Воздвигнутый в честь бога Шивы, храм, расположен далеко от центра города на берегу реки, к самой воде которой ведут широкие белые ступени.

Не прекращается поток паломников к этому месту, где пришедшие считают счастьем окунуться в священные воды Ганга, будучи в одежде или без неё. В дни религиозных праздников, особенно если это Кали Пуджа, тысячи фанатиков стремятся коснуться воды именно в этом месте. Иногда случается так, что в те же дни полнолуние вызывает сильный прилив, а со стороны океана приходит ураганный ветер, и тогда, несмотря на предупреждения в газетах и по радио, сотни людей гибнут под натиском исступлённой толпы.

Фанатизм, губит людей и тогда, когда они бросаются под колёса скатываемой в дни праздников с горы колесницы богов. Но не этот фанатизм является сейчас лицом Калькутты и всей Индии. Да, это характерно, но мы видели и помним инженеров с чертёжными приборами за столами, рабочих, делающих мощные подъёмные краны, учёных ботанического сада и археологического музея; мы видели фамильный дом Рабиндраната Тагора, где свято чтут память национального героя, лауреата Нобелевской премии; мы не забудем калькуттский университет и колледжи, студенты которых полны решимости преобразовать Индию, сделать жизнь народа счастливой.

Покидая Калькутту, мы испытывали чувство радости от того интересного, неожиданного, что довелось увидеть, и неудовлетворенность оттого, что ещё многое не увидели и не узнали. И так, наверное, должно быть. Ведь Калькутта настолько огромна, разнообразна и интересна, что её никогда нельзя познать полностью. Она всегда остаётся загадкой, которую хочется разгадать.

Взрыв на четвёртой домне

Иван Дмитриевич Чиграй. Мне хочется начать с рассказа об этом человеке, но не потому только, что он работал главным инженером и руководителем группы советских специалистов на Бокаринском металлургическом заводе, где мне довелось трудиться в тот же период переводчиком. И даже вообще не поэтому. Просто я люблю писать о хороших людях, а он один из них.

Мы с Иваном Дмитриевичем как-то незаметно сдружились, особенно перед моим отъездом, когда частенько в конце дня, после окончания киносеанса в нашем клубе мы выходили вместе и прогуливались по тихим улочкам небольшого городка, точнее одного сектора крупного уже города Бокаро, вслушиваясь в тишину Индии, которая, конечно, не была абсолютной. Где-то прозвенит цикада, прошелестит над головой ветром летучая мышь, неожиданно рассмеётся проходящая недалеко в стороне ватага молодых индийских парней.

Городок советских специалистов обычно засыпал рано, как и рано поднимался, поэтому вскоре после киносеанса его улицы пустели, и редкие пары любителей подышать вечерним воздухом попадались нам навстречу.

А воздух здесь удивительно менялся в различные времена года. Он то буквально обдавал ароматной волной дыхания цветущих ленкоранских акаций, то в зимние дни веял прохладой, словно прилетевшей к ночи из нашей Сибири, то охватывал душным жаром, совершенно не смягчаемым наступлением ночи, и тогда мы торопились по домам к спасительному холоду кондиционеров. В летнее время, длящееся почти восемь месяцев, несмолкаемый гул охлаждающих помещения машин заполнял воздух странным всеобъемлющим шумом, без которого уже не представлялась жизнь до тех пор, пока они вдруг не выключались с приходом осенней прохлады, и только тогда в один из вечеров вы неожиданно ловили себя на мысли, что вас поражает тишина. Оказывается, в мире может быть тихо, а вы забыли это ощущение.

Иногда с наступлением темноты при выходе из дома неожиданно прекрасная картина вас заставляла застыть на месте и стоять неподвижно в страхе испортить впечатление. Вы вдруг видели перед собой усеянную новогодними огнями ёлку. Нет, конечно, это на самом деле была не ель, а, скорее всего, эвкалипт, крона которого слилась с ночью, но по всей её поверхности сияли огоньки. Это десятки светлячков расселись на отдых от своих маленьких светлячковых дел. И вот кто-то потревожил их, и они понеслись вам навстречу, разлетаясь беспорядочно в разные стороны, миниатюрные светящиеся фонарики. Вы пытаетесь их поймать, но это отнюдь не просто. И тотчас в воображении всплывает «Лесная песня» Леси Украинки, её болотные огоньки-потерчата. Конечно, это они прилетели сюда проказничать, и теперь поднимаются высоко в небо, теряясь из виду среди таких же ярких, но неподвижных звёзд.

Я вспоминаю об одном из таких прекрасных вечеров, когда индийское лето ещё не наступило, а для меня это была последняя весна в Бокаро. Мне предстояло скоро возвращаться на Родину и мы, по обыкновению втроём: я, моя жена и Иван Дмитриевич, не торопясь, шли к задним воротам городка. Впрочем, с нами ещё ходил дворовый пёс, которого Иван Дмитриевич очень любил, часто подкармливал и почему-то назвал Пиратом. Первое время, когда мы только начинали ходить вместе, Пират нас принял недружелюбно и недовольно ворчал, пока Иван Дмитриевич не прикрикнул на него начальственным тоном.

Собственно, только тогда я и услыхал его командный голос, да и то весьма спокойный. Мне практически не приходилось переводить то, что говорил Чиграй, так как я работал на заканчивающемся строительстве последних объектов, а Иван Дмитриевич принял дела по эксплуатации уже пущенных цехов. Так что мы с ним встречались главным образом в клубе на репетициях концертных программ, которые он любил наблюдать в свободное время, на собраниях и совещаниях, да если мне приходилось ехать в командировку, и тогда, подписывая выездные документы, он порой обращался с просьбой:

— Женя, если будет время, купи, пожалуйста, в Калькутте моим сыновьям джинсы. Ты знаешь, какие им нравятся, а мне и некогда, и возьму не то, что надо. Вот деньги.

Он был почти всегда спокоен, во всяком случае, старался не горячиться, знал, что сердце уже сдавало не раз, напоминая о солидном предпенсионном возрасте. Вот и завтра оно ему напомнит о себе, но тогда это будет уже ЧП и не только для него. Завтра будут целый день носиться машины скорой помощи, помогая людям и заводу, толпы людей соберутся у госпиталя, узнавая о состоянии пострадавших, двенадцать часов рабочего напряжения сменятся облегчением в душе и в то же время болью в области сердца. Но всё это будет завтра…

А сегодня мы опять идём вчетвером, если считать Пирата, и Иван Дмитриевич, как всегда, отвечая на мои многочисленные вопросы, рассказывает о себе:

— Конечно, ехать в Индию в таком возрасте, может, и не следовало, да ещё без жены, уставшей от поездок и оставшейся в этот раз с детьми. Но что делать, когда вызывают в министерство и говорят, что объект очень важный, крупнейший в Индии, и тут нужен такой опытный руководитель, как Чиграй, который и кандидат технических наук, и лауреат Государственной премии СССР, и много лет руководит, и так далее и тому подобное.

Попытался отговориться, мол, как же тут Липецкий гигант металлургии будет без него. Так там отшутились:

— Дома и родные стены помогают, а там далеко, и надёжность только такой человек как вы обеспечить может.

Пришлось согласиться и в восьмой раз отправиться за границу. Где только ни побывал за это время: в Японии, Европе, Африке, а в своей стране так, можно сказать, каждый металлургический завод прощупал собственными руками. И вот теперь Индия.

Завод-то здесь, можно сказать, знакомый, такой же, как многие лучшие в республиках СССР, с которыми провёл всю жизнь, но страна совсем другая, отличающаяся от всех виденных. Правда, ему не пришлось ещё повидать райские сады северной провинции Кашмира, с чудесными яблоками и всемирно известными коврами, фантастические джунгли юго-запада Индии Карнатаки, восхитительные пальмовые пляжи океанских побережий штатов Тамил Наду, Ориссы, знаменитого Гоа. Металлургические заводы обычно строятся в местах, приближённых к источникам сырья, а потому экзотика этих мест несколько иная.

Штат Бихар, где находится Бокаро, известен в Индии и далеко за её пределами, прежде всего, святыми для индусов местами. Именно сюда стремятся миллионы паломников к основным религиозным центрам на берегах реки Ганг, в колыбель буддизма БудхГаю и святая святых джайнизма Павапури. На месте нынешнего штата Бихар с шестого века до нашей эры более тысячи лет находилось королевство Магадха, являвшееся в то время центром политической жизни Индии. И здесь же в 1918 году начинал борьбу за независимость страны национальный лидер Махатма Ганди, чьё имя до сих пор является символом справедливости, и значение которого всей своей жизнью старалась сохранить и упрочить Индира Ганди. Позже имя Ганди было, как флаг, подхваченно и вновь поднято старшим сыном Радживом Ганди в момент злодейского убийства его матери в ноябре 1984 года.

Туристы со всех континентов приезжают в Бихар познакомиться с древнейшим университетом Наланды, основанным в пятом веке до нашей эры, посетить одну из самых интересных в мире «шепчущих галерей» в Патне, столице штата, провести незабываемые часы отдыха возле водопадов Хундру и Джохан или у озёр, расположенных среди покрытых заповедными лесами холмов Хозарибагха. И где бы ни бывали паломники или туристы, повсюду они встречают огромное количество разнообразных в архитектурном исполнении храмов, которые как бы говорят разными голосами, рассказывая изумительные истории и легенды, донося до посетителей из глубины веков величие и красоту древней культуры Индии.

Иван Дмитриевич останавливается возле высокого раскидистого баньяна с обвисшей бородой сухих корней, свисающих почти до земли с толстых веток.

Я не зоолог, но природа и у нас в стране и тем более в Индии, всегда привлекала меня. Когда же я познакомится с моим коллегой Михаилом Панцелюзиным, то оказалось, что он по профессии преподаватель биологии на английском языке. Видимо, это обстоятельство было одной из причин того, что мы с ним стали большими друзьями, и он помог мне познакомиться ближе с незабываемо прекрасным миром природы Индии.

Оба мы увлекались фото и киносъёмками и любили бродить вместе, интересуясь ползающими, бегающими и летающими животными. Теперь я рассказывал Ивану Дмитриевичу то, что слышал от своего друга Миши:

— Вы, конечно, знаете обыкновенный домашний фикус. Но вам, быть может, не известно, что его родственником является вот это самое гигантское дерево баньян. Роднит их прежде всего способ размножения при помощи корней, которые в отличие от других растений вырастают сверху и тянутся к земле с веток. Видите вон те корни, которые уже дотянулись до земли, а теперь вросли в неё и превращаются в самостоятельные стволы. Но они не отрываются от материнского ствола, которое со временем отомрёт. Тогда крона дерева будет уже держаться на молодых стволах. Многие корни засыхают, не дорастая до земли, но они выполняют свою физиологическую функцию, являясь как бы дополнительными накопителями аминокислот, помогающих росту всего дерева.

— А ты видел большой баньян в ботаническом саду Калькутты? — спрашивает Чиграй.

— Да, разумеется. Это самый большой баньян в мире. У него более шестисот стволов — целый лес, в котором невозможно теперь найти первоначальный ствол, давший жизнь сотням своих детей.

Наш баньян существенно моложе и скромнее. Но это только при сравнении с его именитым родственником из Калькутты. На самом деле он тоже великолепен. Спускавшиеся когда-то корни постепенно сплелись и срослись в несколько могучих стволов, поднимающих свои толстые ветви на высоту десятиэтажного дома. Стройные высокие эвкалипты рядом с ним выглядят подростками, а окружающие его акации, манговые деревья и олеандры кажутся просто малышами. В его благодатной тени можно без труда спрятать десятка два автомобилей и сотни человек в состоянии расположиться для весёлого пикника без боязни, что кто-то окажется на жарком солнце.

К счастью, на зеленой лужайке под деревом не собираются люди и не останавливаются на длительный отдых машины. По неширокой дороге мимо диких зарослей кактусов, порой выбрасывающих на зелени своих колючек яркие краски цветов, три раза в день проходят редкие группы людей в стоящую рядом столовую, проедет машина, подвозящая продукты, прозвенит велосипед индуса, иногда прибегут поиграть в разбойников дети. Эти явления не беспокоят жизнь дерева.

— У баньяна есть ещё одна особенность, — продолжаю я, — это наличие микробиоценоза, то есть возможность сожительства различных видов птиц и других животных на одной территории.

Обратите внимание днём на верхушку баньяна. Вы, наверное, замечали, что там сидят огромные грифы — птичьи слоны. Кажется, специально для их сильных цепких лап вытянулись над кроной толстые концы веток, свободные от листьев. Долгое время почти неподвижно могут сидеть эти санитары природы в ожидании последних судорог ещё живого больного или раненого существа, молча наблюдая за ним со своей недоступной высоты. Пробьёт час смерти животного, и гриф тут же расправит широкие серые крылья, опустится плавно вниз и даст волю клюву. Тогда вы можете увидеть, как умело он выхватывает куски мяса из глубины тела, почти не нарушая кожного покрова.

Когда грифы замечают с высоты дерева жертву, то вытягивают длинные голые шеи параллельно земле, как бы лучше всматриваясь в то, что на ней происходит, и тогда страшными становятся их головы с хищными глазами над чёрными кривыми клювами. Они напоминают змея Горыныча, жаждущего чьей-то гибели. А когда спокойно сидят на ветке с головами, утопающими в перьях, то птицы кажутся вполне благородными и ленивыми.

Однако, как и у слонов на земле есть соперник лев, претендующий на царский престол среди зверей, в воздухе королями птиц считают себя орлы и коршуны. Поэтому они не уступают первенства грифам и сидят на ветках рядом с ними. Они не так спокойны. Их жертвы летают и бегают, ползают и прыгают, поэтому головы орлов резко поворачиваются то вправо, то влево, зоркие глаза следят за всем, что далеко вокруг.

Третьими по величине и первыми по красоте являются бесспорно цапли. Их ярко-белые тела с цветными клювами и гусарскими хохолками на фоне густой зелёной листвы выглядят ёлочными украшениями. Чёрные вороны с блестящими постоянно раскрытыми в жару клювами летают везде, но, конечно, не рядом с орлами. Субординацию они выдерживают и разве что надоедливыми криками беспокоят королей, но и то стараются пониже, даже под кроной, где лучше видно, что делают люди в столовой и что можно у них украсть.

Чиграй добродушно смеётся, слушая мой рассказ. Настырность ворон замечает каждый.

— Зато большие зелёные попугаи с красными клювами, — говорю я дальше, — нимало не заботятся о том, что их резкие громкие крики могут привлечь к себе внимание чьих-то острых когтей и клювов. Это ожерелловые попугаи. Они хорошо заметны в полёте и почти не видны на дереве, когда забираются подальше к стволам.

Так же трудно заметить здесь на фоне коры дерева черноголовую иволгу, ткачика — это такая маленькая зелёная птичка с ярко-жёлтой головкой, прилетающая сюда в поисках подходящего прутика для гнезда, которое висит длинным раздувшимся посередине чулком на другом дереве, свободным от такого многочисленного разнообразного семейства птиц.

Зато очень хорошо тут быть земляному дрозду, которому великое множество голосов позволяет ещё лучше оттачивать мастерство передразнивания. А уж он-то великий любитель подражать чужим голосам и большой специалист в этом деле.

А вот длиннохвостая коричневатая птичка, напоминающая сороку. Это магалат, или индийская странствующая сорока. Она и голосом пытается подражать нашей российской.

— А я и думал, что это сорока.

— Нет-нет, — убеждённо говорю я, вспоминая уроки Панцелюзина, — это магалат. — И продолжаю:

— Значительно красивее неё фазановая кукушка. На фоне чёрного стального тела ярко выделяются кирпичного цвета крылья. Удивительно осторожная птица. Её можно увидеть и услышать лишь ранним утром, когда она свечой взмывает на макушку дерева и начинает квохтать, токуя, кланяясь во все стороны, подобно тетереву косачу.

Воробьёв и других мелких пташек типа нектарниц, напоминающих бабочек, огромное количество на дереве, но их почти не видно, так как для них каждый лист является чудесным укрытием, зато их отлично слышно, особенно в момент захода солнца или ранним утром, когда они поднимают такой гам, что за ним уж не услышишь ни воркования дикого голубя, ни ликующего крика орла, ни даже громких голосов беспокойных скворцов, красующихся пестротой сверкающих на солнце глянцем чёрных головок, жёлтых клювов и коричневых спинок, или суетливых майн с проглядывающими белыми пятнышками на крыльях. Скворцы и майны почти всегда на виду и легко заводят со всеми дружбу.

Тогда, когда никто особенно не шумит, можно получить огромное наслаждение, вслушиваясь в каждый голос отдельно, уловить, как перекликаются на разных концах дерева цапли, пересвистываются о чём-то своём птенцы, вскрикивают неожиданно попугаи, мелодично поёт иволга. Здесь, как в большом городе, где масса соседей и знакомства происходят каждый день, все чувствуют себя в относительной безопасности. Сюда, в сплетение веток и листьев не прорвутся сильные крылья орла, и его силуэт над головой никого не пугает. Но, как в любом другом городе, здесь тоже есть свои неприятности.

Древесная змея легко поднимается по корявым стволам, которые сами по себе уже напоминают сплетение огромных змей. Так что появление на них одной настоящей, чьё гибкое тело теряется в светотеневых красках коры, трудно увидеть, и горе тому, кто заметил его в момент прыжка, который окажется последним мгновением жизни, если крылья не успеют раскрыться и унести в спасительный полёт. Да и зелёную куфию, тонкую и изящную, выделяющуюся красотой и коварством, не всегда отличишь от молодых отростков ветвей.

Неприятны и древесные ящерицы агамы, которые хоть и ловят только бабочек и стрекоз, а всё же имеют такой устрашающий вид, особенно во время охоты, что малышам со слабыми клювиками лучше держаться от них подальше. Глядя на боевую стойку агамы, когда она с высоко поднятой огненно-красной головой быстро и часто приседает на передние лапки, как бы раскачивая себя перед броском, верится, что она может напасть даже на питона.

С наступлением сумерек, после того как нащебечутся вволю воробьи, птичий город постепенно засыпает. Ночью лучше молчать и не двигаться, ведь теперь охоту начинают ночные разбойники.

К этому моменту моего рассказа солнце уже давно зашло, птицы успели устроиться на ночлег и замолчать. Над нашими головами появились летающие мрачные тени. О них я и повёл рассказ:

— Неслышно, незаметно, будто рождаясь из самой темноты, слетают с макушки баньяна вампиры, подковоносы и летучие лисицы. По размеру они меньше орлов, но размах крыльев почти такой же, и потому их огромные чёрные тени, бесшумно скользящие на тёмном небе, всегда вызывают неясное чувство страха даже у людей.

Но, если подковоносы и летучие лисицы своими острыми, как пила, зубами опустошают сады, поедая порой всё до последнего плода, то вампиры иногда доводят лошадей и буйволов до бешенства, оставляя на их больших, но беспомощных телах кровавые раны.

Бессмысленно высматривать этих летающих зверей, когда они затаились невидимые на ночных силуэтах деревьев. Но их можно подозвать поближе. Достаточно, став в тени, поднести ко рту ладонь и, втягивая в себя воздух сквозь сжатые губы, издавать громкие призывные звуки. Очень скоро вы увидите их, парящих над вами кругами в поисках самки, чей голос, как они полагают, им послышался.

Сказав это, я прикладываю ладонь ко рту и начинаю подавать сигналы, как учил Миша. Тени стали проноситься над головой чаще и ближе.

— Хватит баловаться, — возмутилась жена. — Сейчас вцепится кому-нибудь в голову.

Я прекратил упражнения, и мы пошли дальше по улице. В свете фонарей хорошо видны были маленькие летучие мыши, рассекающие воздух во всех направлениях невысоко над землей настолько стремительно, что, казалось, могли налететь на неожиданно появляющееся на пути препятствие. Небольшие совы тоже не поднимались высоко и определяли себе наблюдательные посты либо в нижней части кроны дерева, либо на проводах под горящими фонарями, откуда сверкали огромными глазами.

Всё это молчащее царство чёрных теней создавало бы невыносимо ужасную картину, если бы не музыканты сверчки да цикады, наполняющие ночь под баньяном непрекращающимся, переливающимся на разные лады звоном, который мог прерваться разве что появлением шакалов маленьких, тощих, но почему-то с прекрасными пушистыми хвостами. Только их хихиканье или плач и следующий за этим собачий лай останавливал на некоторое мгновение звон ночи, чтобы затем он продолжался до самого утра, когда опять начнёт просыпаться и потягиваться, расправляя крылья и причесывая пёрышки, птичий народ.

Да, городок наш полон экзотики. Он буквально окунулся с головой в непрерывно обновляемую круглый год зелень фикусовых деревьев, акаций, пальм, бананов, манго. Как часто здесь можно видеть одновременно на деревьях желтизну осеннего увядания и нежную зелень весеннего рождения.

Но нас, признаться, такое вечное сочетание мало радует. Уж очень привыкли мы к переходу от зимней спячки природы, укрытой снежным одеялом, к захлёстывающей сердце радости весеннего оживления, пробуждения к новой жизни и долгожданным, внезапно появляющимся звонким птичьим голосам или же напротив, к необъяснимому чувству восторга, которое охватывает всё тело при встрече с буйством разнообразных красок осеннего леса, полыхающего прямо в душу ярко-красными, розовыми, багряными, жёлтыми цветами в десятках различных сочетаний. Таких картин здесь в Бихаре не увидишь.

Зато тут поражает цветение кактусов. Лепестки прекрасных нежных цветов среди мощных голых колючек поистине удивительны.

Иван Дмитриевич пытается дышать глубже, обновляя всё внутри себя свежим воздухом. Его крупное, несколько тучноватое от возраста тело, которое теперь нелегко быстро передвигать, буквально физически ощущает прилив не силы, а отдыха всему организму и, главное, голове. Почти каждый день напряжён до предела, хоть никто не знает, где этот предел, и только поздние вечерние прогулки позволяют расслабиться, отдохнуть. Завтра дневная нагрузка резко возрастёт из-за чрезвычайного происшествия, и пределы возможностей организма по приказу воли вынуждены будут раздвинуться, но сегодня об этом ничего не известно.

Сегодня просто надо максимально отдохнуть, ибо каждый новый день как бой, в котором знания и опыт инженера сталкиваются со вполне понятным непониманием несведущих коллег-индийцев, для которых огромные мощности, масштабы производства металла с привлечением десятков, сотен мелких промышленных предприятий страны является делом новым.

На ежедневных совещаниях, оперативках, беседах нужны не только технические знания, но и умение разобраться в деталях и подстроиться к сложной организационно-административной системе государственно-капиталистического производства развивающегося государства, где тесно переплетаются и часто противостоят друг другу интересы рабочих профсоюзов, различных партий, частного капитала и страны в целом. Помочь кипящему заводскому котлу с многотысячным рабочим коллективом, взрывающимся частыми забастовками, с различными тенденциями, тянущими в разные стороны, как в басне Крылова «Лебедь, Рак и Щука», помочь этому котлу работать ритмично и надёжно — дело очень не лёгкое. Тут опыт работы в других странах с аналогичными трудностями определённо помогал. Не зря уговаривали именно его поехать сюда.

Рабочий день у Ивана Дмитриевича Чиграя начинался каждый день с пятиминутки на пятачке возле главных ворот городка. За десять-пятнадцать минут до отъезда на завод тут собирались советские главные специалисты комплексов завода, руководители общественных организаций и те, кому необходимо поднять какой-то важный вопрос на общее рассмотрение в срочном оперативном порядке.

Единственный, кому ничего не нужно было, но кто регулярно присутствовал здесь, это Пират, укладывавшийся удобно на асфальте либо за кружком собравшихся специалистов, либо в самом центре его. К нему привыкли, и это уже не вызывало на лицах отвлекающих улыбок, когда Пират начинал беспокойно дёргать ушами, отгоняя надоедливых мух. Иногда он вдруг открывал глаза и, чуть приподняв от вытянутых лап морду, смотрел наверх будто укоризненно, желая утихомирить хотя бы взглядом не в меру расшумевшихся птиц. А у тех была в эту пору своя весна.

Ткачики торопливо свивали гнёзда, и почти законченные чулочки из тонких прутиков свисали теперь с веток, напоминая собой причудливые украшения для ушей, если бы таковые были у деревьев. Что греха таить, у птиц тоже бывают заботы, неприятности и даже ссоры, когда они забывают обо всём и, драчливо крича друг на друга, мешают совещанию людей. Иной раз птичья мелочь настолько расходилась дружным шумом, что заставляла стоявших на пятачке быстрее заканчивать пятиминутку и расходиться по машинам, которые одна за другой увозили специалистов на завод. Туда уж не доходил гвалт пернатого населения.

Сегодня пятиминутка была короткой не из-за птиц. День ожидался быть плодотворным.

— Надеюсь, задача сегодня ясна всем? — утвердительно спрашивал Иван Дмитриевич. — Подаём доменный газ на кауперы. У строителей всё готово? Акты подписаны по индийской стороне?

— Подписаны, — отвечает главный инженер строительства завода.

И разговор пошёл как обычно быстрый. Отвечать и спрашивать привыкли оперативно. Говорили в основном строители: начальник доменного цеха, КИПовцы, наладчики. Вопросы и ответы летели пулями.

— Когда пускаем газ?

— Часов в одиннадцать.

— Почему так поздно?

— Подварим один шов на главном газопроводе для большей надёжности и пустим.

— Добро на огневые работы есть?

— А как же? Порядок знаем.

— Паром продули?

— Конечно.

— Тогда всё. Рабочие вопросы на рапорте. Остальные, если терпят, — завтра. У кого-нибудь что-то срочное?

— Нет.

— Тогда спасибо. Напоминаю, если кто забыл, что разжигаем домну через неделю и через сутки выдаём чугун, так что прошу всех и строителей и эксплуатационников сосредоточиться. Теперь всё. Расходимся.

Я который раз ловил себя на мысли о том, что человеку, совершенно постороннему, случайно попавшему сюда, не успевшему втянуться в существовавшую в Бокаро обстановку, рабочую атмосферу, эта оперативка да и другие показались бы странными. Русские люди в чужой стране, на заводе, который строят чужие люди для себя, где они только консультанты, говорят такие фразы, как «пустим газ», «выдадим чугун», словно это их завод и их продукция. Да, чужому человеку, с чужими взглядами, это может показаться странным.

Потому что приезжают эксперты из других стран, скажем, американские на строительство второй очереди стана холодного проката, и что? Приедут, указания дадут по чертежам, и поехали назад в Калькутту за сотни километров. Здесь им жить не интересно, да и бывать постоянно на заводе не хочется. Потому они и не скажут «мы пускаем в работу цех», а скажут «вы пускаете», и если что, так «вы виноваты».

Русский человек так не привык. Уж если он кому помогает, то как самому себе. Помогает отроить завод в Индии или другой стране и старается обязательно так, чтоб не хуже наших, а даже лучше был. И говорит «мы» потому, что дело, которым занимается, родным считает, а народ, которому помогает, самым близким. Таков русский характер.

Но вернёмся к кауперам. Правда, это старое название. Теперь их называют ближе по смыслу воздухоподогревателями. Домна — это огромная печь, где чугун выплавляют из руды, а кауперы вроде как их подсобные рабочие, которые служат для разогрева воздуха до температуры около тысячи двухсот градусов.

Не простое это дело нагреть воздух до такого горячего состояния, вот и печи построены. А в качестве горючего они используют не дрова, а доменный газ, который и дешёвый, и горит хорошо, и даёт большое количество тепла кауперам, которое и позволяет разогреть воздух. Проходя мимо раскалённых кирпичей кладки кауперов нагревшийся и сам раскалившийся добела, воздух вдувается в домну, где и плавится руда.

Что говорить, процесс весьма сложный. Ведь для того, чтобы сделать хорошую сталь, нужен и чугун хороший. Вот и загружают в домну не просто куски руды, взятой прямо из недр земли, а специальную шихту, приготовленную на агломерационной фабрике. Там руду тяжёлыми дробилками измельчают до песчинок, мощными магнитами отделяют железо от пустой породы, смешивают с коксом и выпекают большой чудный «пирог», который после остывания направляется на конуса домны. Там к рассыпавшемуся «пирогу» добавляют снова кокс, который, кстати, тоже готовится предварительно в специальных печах, подбрасывают ещё необходимые элементы, для «вкуса», так сказать, и всё это перемешивается, а уж потом плавится, благодаря горящему коксу, чью пламенную жизнь поддерживает время от времени раскалённый воздух. Зажжённую однажды доменную печь никогда не останавливают. Погаснет она совсем и всё равно, что умрёт. Застынет внутри многотонная масса готового лишь наполовину металла, и никакими силами её оттуда не вынешь, только строить новую домну, а это отнюдь не день и даже порой не один год работы.

Я это всё не случайно так подробно рассказываю. Оно потом пригодится, чтобы лучше понять, что случилось.

Пять дней назад кауперы, т. е. эти меньшие печки для разогрева воздуха, разожгли. Для индийцев каждый мало-мальский этап жизни — событие, а розжиг кауперов, по сути, является началом пуска домны, так что по такому важному случаю приезжал сам министр стали Индии господин Кхана. Он же подносил факел к горелке, а остальные почётные гости только били о стену кокосовые орехи.

Теперь в начавшую разогреваться печь следовало снова подать газ. Его временно отключили вчера, чтобы доварить шов в том месте, где обнаружилась небольшая утечка газа.

Толстые трубы, почти два с половиной метра в диаметре, прочно смонтированы и даже в основном покрашены. Остался один участочек, где нужно было доварить шов. Именно о нём говорилось на пятиминутке. Новые трубы вытянулись длинными светло-коричневыми рукавами, подходя вплотную и уже соединившись через задвижки с действующим главным газопроводом, который непрерывно поставляет невидимую, но существенную пищу трём другим давно работающим домнам. Эти старшие по возрасту домны задымленные, запылённые с завистью смотрели на молоденькую, сверкающую свежей краской новорожденную. Через час-полтора газовая артерия, питающая все три домны, протянется к четвёртой и скоро она тоже задышит их напряжённой тяжёлой, но благодарной работой, ничуть не отнимая у каждой из сестёр газ, ибо тут всё на всех рассчитано. Газа хватит. Осталось доварить шов.

Задвижки на металлургическом заводе не имеют ничего общего с задвижками на дверях или окнах квартиры. Тем более, когда речь идёт о газовых задвижках. Это большие тяжёлые устройства, служащие для перекрытия газа. Все её детали огромны, массивны и выполнены из толстого прочного металла, чтобы можно было выдержать сильные давления. Ну а раз составные части крупные, то ювелирной точности в их подгонке друг к другу достичь практически невозможно. Чем больше деталь, тем больше допуски, то есть плюс минус лапоть, как говорят в шутку специалисты.

Чего только не придумывают конструкторы, какие только сальники и прокладки не ставят, а всё же юркий газ хоть маленькую лазейку, но найдёт, чтобы потихоньку просачиваться сквозь мощную преграду. Поэтому все задвижки тщательно проверяются и испытываются на определённое давление прежде, чем устанавливаются на газопровод.

Я не раз наблюдал, как индийские рабочие, используя цепи, поднимали по одной такой задвижке, чтобы опустить её в ванну с водой, где, подавая в задвижку воздух, проверяют по пузырькам в воде, пропускают ли они, и если да, то где именно. Всегда интересно было видеть, как бригада обнажённых до пояса и, как правило, худых, но мускулистых рабочих, бралась дружно за верёвку подъёмного устройства и хором в ритм неторопливым движениям кричала: «Тора-тора-мачитора», завершая речитатив одним резким словом с сильным ударением на последнем слоге, при произнесении которого все дружно выдыхали и одновременно дёргали за верёвку.

То, что «тора-тора» означает на языке хинди «потихоньку» я знал, а вот последнее слово, произносимое с особой эмоцией, мне почему-то отказывались переводить мои друзья-индийцы, каждый раз смеясь, когда я произносил им всю фразу. Может, оно имеет несколько вульгарное значение, что, в общем-то, не присуще индийцам, но на всякий случай я решил здесь не приводить его звучание.

Так вот эти задвижки даже после самой аккуратной проверки и сдачи экзамена на отлично всё же во время работы могут немного газа пропускать. Однако газ штука серьёзная. У каждого свои особенности, свои неприятности.

Доменный газ хорош по всем статьям. Удобен и экономически выгоден, но очень взрывоопасен. Стоит ему смешаться с воздухом, превысив тридцать семь процентов на каком-то участке, и он станет бомбой, разрывающей всё при малейшей искре или даже просто повышенной температуре. Так что с ним приходится быть предельно осторожным и постоянно держать ухо востро. Поэтому на всех газопроводах кроме задвижек устанавливают дополнительные заглушки, которые названием своим объясняют, что наглухо перекрывают трубу, не оставляя газу ни малейшей лазейки, но в то же время они не могут служить в качестве регулятора подачи газа, для какой цели и предназначены задвижки. Словом, это пара, которая друг без друга не может обойтись в случае повышенной опасности.

Понятно поэтому беспокойство советского эксперта по газовому хозяйству, когда он предыдущим вечером прошёл вдоль газопроводов с инженером контрпартнёром по индийской стороне и в который раз говорил:

— Мистер Шарма, ещё раз прошу вас проверить все задвижки и заглушки. Завтра утром будем шов доваривать. Как только сварку выполнят, возьмите акт об окончании огневых работ, и только тогда будем открывать газ. Поднимитесь лично на эстакаду к каждой задвижке и сами проверьте.

— Ладно, ладно, мистер Ваня, — отвечал, смеясь, Шарма. Он неплохо, хоть и с заметным акцентом, владел русским, как и многие, прошедшие практику в СССР. — Я же сам подписываю разрешение на огневые работы. Что я, враг себе что ли? Всё проверю.

На эстакаде был порядок. Шарма вместе с молодым недавно принятым рабочим Дасом проверил всю арматуру. Забытой оказалась одна заглушка. Приказав Дасу немедленно установить её, Шарма спустился вниз и пошёл подписывать разрешение на огневые работы.

Проблем для него не существовало. Ему и в голову не пришло, что заглушка осталась открытой. А доменный газ, нашедший себе маленькие отверстия ещё днем, продолжал потихоньку ползти сквозь них весь вечер и ночь, собираясь под плотным кожухом трубы незаметно для человека, но уверенно готовясь к схватке с воздухом. Солнце поднималось. День начинался жарко.

Кому март весна, а для нас в Индии с ним явилось настоящее лето. Мы шли по галерее печей пятой коксовой батареи, периодически смахивая пот из-под касок. Расконсервация давно построенной батареи началась. Представительной делегацией мы пробирались друг за другом узким проходом между печами с одной стороны и тонкой стеной, точнее листами шифера так называемого тепляка с другой.

Это у нас в России его называют тепляком, так как временное сооружение укрывает батарею и людей до пуска в эксплуатацию от холода. Здесь же такие домики укрывают оборудование от муссонных дождей, а людей от солнца. Сейчас этот тепляк разрушали.

Начальник строительного комплекса батарей по советской стороне Владимир Григорьевич Кузовков спокойно, как бы между прочим, указывал, что нужно ещё делать. Я переводил на английский, а представитель подрядной организации Эйч-Эс-Си-Эл мистер Варма либо что-то помечал у себя в блокноте, либо давал указания помощнику. За нами шли контрпартнер Кузовкова Гилл со своими заместителями.

Мне приятно было видеть Кэй Джи Варму и я любил с ним работать. Невысокий, худой, весьма интеллигентной наружности, он был всегда энергичен, быстро улавливал сказанное ему, так же быстро принимал решения и отдавал распоряжения, любил при каждой нашей встрече перекинуться шуткой, но никогда не распускался до развязности, всегда был подчёркнуто вежлив и предупредителен. Он много читал, много знал, уважал собеседника, и поэтому разговоры с ним доставляли истинное удовольствие.

Мы подходили к концу галереи, и я не помню, что собирался говорить Варме, когда вдруг над нашими головами раздался сильный удар, нас словно тряхнуло и все невольно пригнулись, ухватившись за перила ограждения. Только Кэй Джи Варма лишь слегка качнул головой. Много лет строитель, он ко всему привык и поспешил успокоить нас:

— Не волнуйтесь, это шиферные листы сбрасывают с крыши. Сейчас я скажу, чтобы были осторожней. — И он, задрав голову, закричал дальше на хинди своим людям. Сверху ответили. Варма о чем-то спросил. Те опять ответили и тогда он, опустив голову, сказал:

— Мистер Бузни, это не у нас. Говорят, будто возле домны взорвалось и горит пламя.

Иван Дмитриевич, как всегда, с утра сначала встретился с директором эксплуатации. Обсудили предстоящую программу дня, договорились после обеда вместе съездить на четвёртую домну. В десять Чиграй собрал у себя начальников основных цехов эксплуатации завода, чтобы объяснить задания каждому по подготовке и пуску домны, что включало не только сугубо производственные вопросы, но и немало чисто организационных — ожидался приезд самых высоких гостей.

В разгар совещания раздался взрыв. Здание управления находилось от домны дальше, чем коксовая батарея, но здесь ничего не строилось и шифер с крыши не бросали.

Обычно привлекательная поверхность пульта телефонной связи с несколькими рядами полированных кнопок, легко поддающихся прикосновению пальцев, тревожно вспыхнула сразу в нескольких местах пупырышками красных мигающих лампочек. Затрезвонили прямые телефоны диспетчера и директора. Застучали по привычно тихому коридору чьи-то бегущие шаги. Это было ЧП.

Вот когда требовалась выдержка. Нет, не медлительность, а именно выдержка, спокойствие и в то же время бешеный темп принятия решений. Как на войне — секунда задержки, растерянности, неверное движение грозят смертью.

Иван Дмитриевич поднял трубку телефона директора завода. Новый, недавно пришедший на завод, директор не знал русского языка, но в приёмной Чиграя параллельно брал трубку переводчик. Виктор одновременно слушал индийского директора, который спрашивал, что случилось, и диспетчера, который уже объяснял тоже одновременно и ему и директору. Чиграю пока нечего было говорить. Он слушал, что торопливо повторял за диспетчером Виктор и в то же время нажимал кнопку за кнопкой на пульте, прерывая мигание лампочек, заставляя их напряженным светом смотреть неподвижно в глаза главного инженера, пока звучали голоса специалистов цехов. Они докладывали кратко о падении давления газа в нескольких местах, о срабатывании автоматики в одном месте и повреждениях в другом, о непонятном взрыве. В ответ им раздавалось только спокойное:

— Понял. Ясно. Слышу.

Резкое падение давления. Что это значит для завода? Почти во всех цехах используется доменный газ, как хорошее горючее. Да в тех же действующих кауперах. Расход газа огромен и вдруг его нескончаемый поток резко сократился, но ненасытные печи не готовы к этому и продолжают просить пищу, сосут столько же из труб, то есть теперь больше, чем поступает, и тогда газа начинает не хватать и образуется вакуум, в который уж откуда-нибудь да прорвётся воздух. Даже есть такой термин «подсасывание». Ну, а прорвётся воздух, не успеют справиться с ним люди, и опять родится гремучая смесь, и произойдёт ещё больший взрыв с невероятно крупными бедами. Тут счёт на мгновения идёт, когда решаются судьбы миллионов людей, зависящих полностью от завода. Это их жизнь, работа, благополучие. Ведь такой подсос воздуха может произойти в любом цехе, если кто-то ошибётся, сделает то ли случайно, то ли по незнанию не так. Впрочем, учили всех. Аварийные ситуации расписаны, изучены. И тем не менее.

Прошли секунды, ну может быть минута-две. Из разрозненных сообщений, поступавших со всех сторон, складывалась в голове Чиграя определённая картина о крупной аварии, которая практически может остановить весь завод, а это катастрофа, чего нельзя допустить, и понеслись быстрые команды:

— Случилось несчастье. Взрыв на главном газопроводе доменного газа в районе четвёртой домны.

Сидевшие в кабинете в напряженном ожидании инженеры вскочили.

— Всем по своим цехам! Немедленно перекрыть газопровод, остановить, какие можно, производства, связанные с расходом газа! Доменный, снизить производство до минимума! В действующие газопроводы задуть пар!

Да пар. На освободившееся от недостатка газа место пускают пар, который не позволит войти воздуху, а сам никогда не взорвётся. Такая технология.

— О принятых мерах и состоянии дел в цехах немедленно доложить! Всё, по местам!

Ещё никому не ясны были размеры аварии, никто не знал о её причинах, но все бежали, перескакивая через ступеньки лестниц к машинам и в цеха, чтобы там, на местах, принимать единственно правильные решения по спасению завода, бежали в соседние кабинеты к ближайшим телефонам.

А в кабинете Чиграя продолжали нажиматься кнопки и включаться линии связи:

— Сообщите диспетчеру, что скорая помощь не должна въезжать в район аварии раньше, чем появятся газоспасатели. Там ядовитый газ. Встретить на дороге и передать.

— Главного инженера по строительству на место аварии срочно!

— Газоспасатели выехали? Пожарная?

— ТЭЦ? Имейте в виду резкое снижение расхода энергии.

— Да, да, выезжаю.

— Витя, попроси предупредить службу безопасности. Пусть оградят опасный район. Уже есть? Хорошо! Тогда поехали, посмотрим сами.

Начни он сварочные работы с самого утра в семь часов, может, никакого взрыва и не было бы. Но сварщик, как обычно, несколько опоздал. Потом искали мастера, который куда-то ушёл. Советский инженер уже раз пять прибегал, размахивал руками и говорил, что сам бы уже давно заварил этот шов, а тут всё никак не начнут. Появился, наконец, мастер и сказал, куда вчера оттащили трансформатор. Пошли за ним. Привезли. Сели пить чай. Газ в это время потихоньку продолжал выползать, смешиваясь в трубе с воздухом, вытесняя его, создавая критическую ситуацию.

Рабочие строители завода спешить не любили. Тут сказывалось, конечно, и то, что в южных странах жара каждого заставляет быть медлительнее, как бы расплавляя человека в жаркой истоме. Но важно было и то, что строителям казалось совсем невыгодным торопиться. Ну, закончат строить сегодня завод, а завтра что будут делать? На какую зарплату жить станешь? Если б сказали, что выполните здесь и сразу пошлём вас туда-то на новый объект, где ещё больше работы и денег не меньше, вот тогда бы забегали. А то ведь населения в стране более шестисот миллионов, а работы пока ещё мало. Вот и не спешат строители кончать работу.

Разумеется, инженеры сердятся, пошумливают, да кричать особенно или, скажем, сокращать зарплату за медленную работу, не смеют. Бывает, кто-то попробует проявить особую власть, но тут уж профсоюз за любого рабочего вступится. Соберутся рабочие гуртом, выведут особо настырного, с их точки зрения, инженера на самый солнцепёк, заставят стоять, а сами сядут вокруг и будут сидеть, пока начальник не извинится, отменит свой приказ и добавит ещё премию. Такой вид забастовки в Индии называется «гераут». Неправильно, кажется, с точки зрения производства. Но даже сами инженеры, страдавшие от таких гераутов, говорили мне:

— Их тоже понять можно. Жить-то все хотят. А кончать работу и идти попрошайничать, как тысячи других, кому приятно?

Но в этот раз гераут не предвиделся. Попили чай, послушали грустный рассказ о своей судьбе подошедшего товарища, затем приставили к трубе со швом лестницу, и сварщик, напялив на себя плотную куртку по требованиям техники безопасности, сунул за пазуху пачку электродов, подхватил кольца кабеля на руку, взял электродержатель и полез на эстакаду. Усевшись верхом на широкой поверхности трубы, словно на коне, он поставил электрод, кивнул вниз, чтобы включили трансформатор, и только чиркнул по шву, проверяя искру, как тут же со страшным протяжным криком ужаса и боли, перекрывшим звук взрыва, огненным факелом взлетел в воздух.

Горящее тело шлёпнулось с шестиметровой высоты на землю, мгновенно оборвав крик, и продолжало гореть среди разбросанных в стороны взрывом других тел, таких же безжизненных, но не горящих. Тяжёлая многопудовая задвижка, гигантски мощно стоявшая на пути газового потока главной магистрали, была, точно лёгкая пробка, вырвана могучей волной газа из трубопровода и отшвырнута в сторону, дав волю взвиться в небо высокому огненному языку, рвущемуся из широкого бездонного жерла трубы.

Газ запылал, обдавая жаром лежащих на земле людей, но им этот жар был уже безразличен. Они его просто не чувствовали, как и всё остальное на земле. Впрочем, некоторые из них, может быть, ещё жили.

Машины подъезжали почти непрерывно, останавливаясь возле третьей домны. Ситуация была видна издали. Газоспасатели в масках, с баллонами кислорода на спинах выносили тела в сторону от места аварии. В принципе, воздух был заражен не сильно и на небольшом расстоянии, так как основное количество газа сгорало, а то, что не успевало, почти не опускалось вниз. Но часть людей успела отравиться. Толпы людей по разным сторонам участка росли, шевелясь, гудя, перекрикиваясь.

Всё техническое руководство завода, главные инженеры индийцы и русские собрались тесной кучкой, обсуждая случившееся, принимая решения на месте.

— Сколько погибло?

— Кажется, семь.

— Русские есть среди них?

— Нет.

— Задвижку вырвало полностью.

— Газ перекрывают?

— Да, занимаются.

— Кто?

— Наши советские и индийцы.

— Хорошо. Когда остановят?

— Вот-вот должны.

— Понятно.

— Так что же произошло?

— Подождите! Сейчас не это главное. Необходимо прежде всего восстановить линию. Это вопрос жизни и смерти. Домны долго не простоят. Чиграй повернулся к строителям:

— У нас есть ещё такая задвижка?

— Нет, Иван Дмитриевич. Ставили последнюю исправную.

— Нужна немедленно. В Эйч-И-Си может быть?

— Там есть.

— Сейчас же садитесь в машину, находите специалиста, переводчика, и пусть они едут в Ранчи. Задвижка должна быть к вечеру. Пока они будут ехать туда, позвоните в корпорацию, пусть приготовят. Никаких задержек. Витя, переведи директору: пусть срочно пишут письмо и дают своего человека.

Эйч-И-Си — акроним корпорации тяжёлого машиностроения. Она была создана, когда началось строительство металлургического завода в Бокаро, и часть заказов на изготовление оборудования из Советского Союза передавали сюда. Благодаря этим заказам, не только тысячи людей получили работу, но и технически регион этот, можно сказать, поставили на свои ноги. Корпорация настолько успешно развивалась с помощью советских экспертов, что теперь придатком кого-то её никто не называл, ибо готовящееся здесь оборудование разъехалось по всей стране и даже в другие страны. Иной раз даже приходилось напоминать посолидневшим работникам корпорации, что металлургический завод в Бокаро их главный заказчик и как ни как крестный отец, а потому заказы должны выполняться в первую очередь для него.

Город Ранчи, в котором расположена корпорация, находится часах в трёх-четырёх езды от Бокаро вглубь страны. Дорога проходит сначала через густо населённые деревни, где особенно часто можно видеть бродящих по дорогам больных проказой людей и возвращающихся с тяжёлых погрузочных работ слонов. В этих деревнях водители часто останавливаются на отдых в одном из многочисленных придорожных кафе, чтобы, усевшись с ногами на плетёный топчанчик в тени огромного баньяна у дороги, расслабившись, пить прохладную сырую воду из стакана в ожидании, пока мальчуган-слуга принесёт лепешки и овощной соус.

Миновав естественные озёра и водоёмы, в которых вода собирается лишь в период дождей и медленно испаряется, едва дотягивая до следующего сезона, дорога незаметно оказывается в горах, невысоких, очень напоминающих собой крымские. Так и кажется, что попал в родные места с негустыми лиственными лесами и зелёными лужайками северных их склонов.

Это заповедные места штата Бихар. Днём, конечно, никого из представителей дикой жизни не увидишь, разве что птиц да кобру, едва успевающую выскользнуть из-под колёс быстро несущейся машины. А ночью, да ещё если постоять подольше в уединённом месте, кого только не встретишь в этих небольших, но всё же джунглях: антилоп, косуль, шакалов, а то и тигра.

Однако кто же хочет рисковать? Дикая жизнь есть дикая. Никогда не знаешь, чем она обернётся тебе. Так что на ночевку, если уж останавливаются, то в населённых пунктах, да группами, чтоб не бояться грабителей.

Дальше за горами дорога резко сбрасывает вас вниз в зелёную красивую долину, где и поместился город Ранчи, утопающий в шелковичных деревьях, пальмах, араукариях, манговых рощах. Благодаря более прохладному климату, место стало поистине курортным, куда приезжают многие отдыхать и лечиться. Так что отправляться сюда в командировку всем нравится.

Но поехавшим в этот раз за задвижкой было не до развлечений. Понимая срочность задания, водитель не просил долгой остановки, глотнул по пути воды и мчался дальше, покрыв расстояние в рекордно короткое время. Даже на обед в Ранчи не задержались. Так что до темноты нужная задвижка уже была на заводе.

Тем временем в Бокаро строители и эксплуатационники работали в бешеном темпе. Теперь индийский директор и советский главный инженер практически не отключались от телефонов, отдавая распоряжения, принимая доклады.

Иван Дмитриевич, вернувшись к себе в кабинет, прежде всего, позвонил в конвертерный цех:

— Не забудьте слить плавки из конвертеров. Особое внимание котлу-утилизатору.

Он знал, что перестраховывает — там были в курсе дела, но в таких случаях лучше перестраховать, чем упустить. Вспомнился момент, когда ему позвонили ночью об аварии в конвертерном.

Прервалась подача воды на котёл. Прекратилась подача пара. Советский главный специалист цеха лежал в это время в госпитале с аппендицитом. Замещать остался молодой технолог, и, когда он приехал ночью по аварии, то всё делал вроде бы правильно, но не хватило своих сил да и заняты все были в основном, водопроводом. Проблема оказалась нелёгкой для разрешения. В одном из конвертеров осталась лежать плавка, то есть горячий металл, о котором, конечно, не забыли, но не смогли ничего сделать. В течение нескольких часов расплавленная жидкая масса готовой стали постепенно остывала в конвертере, густея и затвердевая.

Приехал Иван Дмитриевич разобраться с аварией. Ночью, когда нет многих ответственных лиц на месте, бывает очень трудно решить даже самый простой вопрос по замене какой-то детали, которая нужна именно в данный момент. Тогда, если свои резервы сил исчерпаны, приходится обращаться к самым главным. В данном случае это был Чиграй и, приехав, он первым делом спросил, ожидая только положительный ответ:

— Плавку слили, конечно?

Тут-то о ней вспомнили. Нужно было, конечно, в первую очередь сообщить об этом. А Чиграй, услышав, что забыли, аж похолодел:

— Как так? Сколько времени? Быстро к конвертеру! Вы понимаете, что это такое?

Опытным глазом сталеплавильщика Иван Дмитриевич осмотрел металл в конвертере. Сколько раз приходилось заглядывать в такую же огромную вращающуюся чашу у себя дома, пока до тонкости не изучил характер стали и потом с товарищами разработал и внедрил впервые в мире производство стали в сочетании конвертера и машины непрерывного литья заготовок? Именно за эту работу была присуждена государственная премия СССР. Её вручили и как награду и как аванс на то, чтобы повсюду, и в том числе здесь, в Индии, новый метод срабатывал отлично. Но он требует исполнения железного для металлургов правила: «Не зевай!», а тут почти прозевали.

Почти. Это и спасло. Ещё не всё было потеряно. Подняли на ноги половину начальников: тут и энергетики, и электрики, и технологи, и заведующие складами, снабженцы. В течение часа всё нашли и устранили неисправность. Заработал котёл. Иван Дмитриевич скомандовал начинать раздувку кислородом. Теперь кто кого победит: белое раскалённое пламя горящего кислорода или спрессовавшиеся массы хладеющего металла. Собственно, огонь побеждал всегда, но требовалось время.

А были случаи — и Чиграй видел такой — когда нужного времени не было и плавка «замерзала», то есть застывала. Тогда тоже была авария с котлом, но более крупная, которую не удалось сразу ликвидировать. Чтобы спасти конвертер для завода, пришлось прибегнуть к крайней мере. Вызвали взрывников. Проделали сложные расчёты, высверлили отверстия, заложили шашки и взорвали. Риск был громадный — мог разлететься сам конвертер, круша собой цех. Но на то и головы даны, чтоб всё учитывать, да и опыт помог.

Здесь в Индии таких знающих взрывников не скоро нашли бы. Оттого и похолодел Иван Дмитриевич, когда подумал, что опоздали. Но, к счастью, пришёл вовремя, и всё обошлось. С тех пор ещё чаще, при каждой аварии в конвертерном, спрашивает сначала: «Плавку слили?». Устраняя одну неприятность, нужно держать в голове и другие, которые могут возникнуть, принеся с собой вреда ещё больше.

Не за себя боялся главный инженер. Не за себя. Ему самому оправдаться всегда легко. Много советников, на каждом участке грамотные специалисты. Но разве зарплату платят за то, чтобы уметь оправдаться? «Нет, — думал Чиграй, — наша главная задача в том, чтобы не допускать аварий, гибели людей, их страданий. Где бы мы ни работали, в своей стране или чужой, нельзя забывать, что живём и работаем для человечества, для тех, кто рядом и с нами». Сейчас он звонил по цехам:

— Коксохим, докладывайте обстановку.

— Энергетики, кто поехал за задвижкой?

— ТЭЦ? Как с расходом энергии? Аварийность?

Судя по докладам, обстановка улучшалась. Хоть на многих участках индийские специалисты уже работали сами без помощи советских инженеров, но это те подразделения, где обучение индийских кадров завершилось и за специалистов, возглавивших службы, можно было не волноваться. Они тоже не подвели в трудной неожиданной ситуации.

Теперь, когда хоть и не просто, не без дополнительных переживаний, но всё же обстановка выравнивалась, Чиграя всё больше начинали занимать вопросы, вытеснявшие другие: «Что же произошло? Почему? Как?» И пошли новые звонки по телефону:

— Инженер по технике безопасности, служба теплоэнергетиков, главный специалист доменного производства и всем другим, кого это касается, зайти ко мне через десять минут по вопросу аварии. Директор завода по индийской стороне уже назначил комиссию по расследованию её причин. Нужно помочь коллегам. Жду с предложениями.

Иван Дмитриевич отключился от пульта. Причина аварии. Без выяснения её невозможно спокойно спать и работать. Не узнаешь, что случилось, может повториться снова.

В кабинет вошёл начальник индийской службы безопасности завода, немолодой, но стройный высокий полковник с каким-то постоянно напряжённым ищущим выражением глаз. Работа у него отличалась особыми сложностями. Никакое многоплановое производство, особенно такое, как металлургическое, не застраховано от аварий. Время от времени они случаются либо по чьей-то невнимательности, либо по незнанию, либо даже просто по стечению обстоятельств, но бывают в то же время и не случайные.

Бокаринский завод построен в государственном секторе, в окружении многих частных предпринимательств и, конечно, далеко не все частники с радостью воспринимали успехи мощного государственного конкурента. Находились и желающие подорвать его, свалить, испортить. Тянулись к заводу руки даже от зарубежных секретных агентств.

Полковнику приходилось учитывать всё и узнавать больше, чем знали специалисты завода по каждой аварии, даже самой маленькой. А тут такой взрыв, когда мог выйти из строя весь завод. Занимаясь вопросами безопасности, полковник становился инженером, экономистом, политиком, дипломатом, оставаясь в то же время военным офицером и Шерлоком Холмсом. Сейчас его интересовало, что думают советские инженеры, действительно ли это техническая авария по ошибке проекта, недосмотру или могла быть диверсия. Комиссия будет делать свои выводы, а он, полковник безопасности, — свои. Список работавших на газопроводе у него уже на руках. Часть людей погибла во время взрыва. Они из числа подозреваемых им исключались.

На совещание были приглашены индийские коллеги. Просторный кабинет Чиграя стал заполняться дымом сигарет и резким неприятным запахом пана. Прежде всего, следовало выяснить, кто, когда и какие команды давал рабочим. То, что газопровод взорвался из-за наличия в нём газа, который должен был быть перекрыт в тот момент, было совершенно ясно, но как и почему он туда попал, оставалось загадкой.

Чиграй поднимал инженеров одного за другим, спрашивая спокойным по тону, но встревоженным внутренне голосом, что было понятно каждому:

— Мне докладывали, что трубопровод продували предварительно паром. Где это записано?

— Вот акт продувки.

— Так. Значит, газа там не должно было быть. Кто из индийских инженеров давал команду открывать газ?

Виктор перевёл вопрос. В кабинете воцарилось молчание.

— Хорошо. Так никто не ответит. Спросим иначе. Мог ли кто-то открыть задвижку без команды и согласования с нами?

Виктор перевёл. Опять воцарилось молчание. Слишком ответственны ответы на такие вопросы.

Индийский инженер-теплоэнергетик отрицательно покачал головой и ответил по-русски:

— Нет, мистер Чиграй. Мы не могли открывать газ, так как не было акта окончания огневых работ. Мы знали, что будет сварка.

— Но газ в трубе оказался. Иначе бы не взорвалось.

— Задвижка могла пропускать.

— Но там стояла заглушка.

— Всё закрыто, всё стояло, всё продуто, а газ попал, и взрыв произошёл, убив людей, между прочим. Само собой такие вещи не происходят.

Атмосфера совещания начинала накаляться, делались самые невероятные предположения. Говорили, что за ночь могли что угодно сделать. Но это если только специально с умыслом, по ошибке вряд ли, так как рабочие и днём-то работают медленно, а уж ночью рабочей прытью никто не горит.

К какому выводу пришли бы на первом совещании по расследованию причин аварии сказать трудно, если бы в кабинет не вошёл советский инженер строитель-теплоэнергетик, которого Шарма звал просто «мистер Ваня» и о котором Чиграй уже несколько раз спрашивал, почему его нет на совещании.

Высокий худой с заострённым лицом и подвижными глазами, Ваня был очень дотошным инженером, прекрасно знающим свою специальность теплоэнергетика и требующий всегда точного исполнения своих рекомендаций.

В руках у него был большой тяжёлый лист металла с отверстиями для болтов по краям.

— Вот, — сказал он прямо у двери, слегка поднимая круглую пластину, — заглушка. Валялась метрах в двадцати от эстакады. Случайно наткнулся на неё.

— Вырвало взрывом?

— Да нет же, целая совсем. Она и не была установлена. Я осматривал разорванный трубопровод и смотрю, что фланцевое соединение стянуто без заглушки. Сначала тоже думал, что вырвало, но края-то металла должны были остаться под болтами, а их нет. Стал искать вокруг заглушку и вот она. Её взрывной волной просто отшвырнуло. Могла кому-то голову снести. Тут он обратился к Шарме, сидевшему за столом:

— Мистер Шарма, я же вчера говорил вам, чтобы вы её проверили.

Шарма вскочил, как ужаленный:

— Я проверял. Она не стояла. Но я приказал рабочему Дасу установить её.

— Кто это Дас?

Полковник посмотрел в список. Против фамилии Дас стояло слово «убит».

Индийская разведка признаётся специалистами одной из самых развитых и сильных в мире. Она в состоянии раскрывать и предупреждать самые сложные заговоры внутри страны и может поразить осведомлённостью по крупнейшим международным событиям в различных регионах земного шара. Поэтому не удивительно, что дело с Дасом не представило полковнику никакой сложности. Несколько опросов, проверок фактов, и картина аварии, виновник которой сам же от неё погиб, была ясна. Но картина весьма грустная.

Слово «дас» в переводе с хинди означает «раб». Однако рабов в Индию никогда не привозили. Ими становились сами аборигены, то есть коренные жители Индии, когда в её благодатные края пришли тысячелетия назад белые арийские племена. С тех самых давних пор столетия расцветов и упадков, войн и пожаров проносились, как воды могучего Ганга, меняя облик земли, но по-прежнему оставляя неизменным положение дасов, выполнявших самую чёрную работу и остававшихся беднейшей частью населения. В современной развивающейся Индии, когда с треском и скрипом начала ломаться кастовая система, некоторые дасы начали выходить из положения рабов, становиться даже инженерами и политическими деятелями. Но Дас, о котором идёт сейчас речь, не успел попасть в струю нового времени.

Родители назвали его Лох, в честь сына Рамы, любимого героя индийского эпоса. Но имя само по себе не смогло принести удачу. Семья Дасов жила недалеко от завода в маленькой деревушке, которая не попала в чертежи, где планировалось строительство, и поэтому не была снесена волной перемен. Рядом строились секторы высоких современных зданий, в которых селились инженеры и квалифицированные рабочие кадры. Там были водопровод, электричество, песни и танцы. В деревушке Дасов по вечерам всегда было темно, лишь костры то там, то здесь освещали прыгающими языками пламени потрескавшиеся глиняные стены хижин. Конечно, и их когда-то уберут, а пока не до того. Сегодня все усилия на варку стали, которая поможет построить новые дома и снести старые. И Лох Дас тоже пошёл работать на завод, чтобы помочь делать эту самую сталь. Устроиться было не легко, но товарищ отца стал небольшим лидером в профсоюзе и помог протолкнуть Лоха рабочим на заканчивающееся уже строительство.

Эта помощь была особенно нужна сейчас, так как Лох неожиданно для всех обзавелся семьёй, и очень нужны были деньги. А случилось всё так.

Года два назад познакомился Лох с Канчин, девушкой из племени адиваси. Хорошая была девушка, красивая, добрая, но бедная, как всё их племя. Ну, когда есть из чего выбирать, то говорят и о касте, к какой принадлежишь, и о выкупе. А когда ни у того, ни у другого ничего нет, оба к касте бедняков принадлежат, то тут уж можно по любви жениться. Да только не успели они.

Приехала однажды в деревню большая грузовая машина, высоко крытая брезентом. Вылез из неё какой-то человек и предложил молодым девчатам отправиться с ним, обещая дать им хорошую работу и деньги. Деревенские девушки племени адиваси никогда не учились и никакого представления о расстояниях не имели. Ясно было только одно, что им обещают еду и зарплату, которых здесь нет. Ну а кто же из них боится работы? Согласилась поехать с ними и Канчин, решившая вернуться с деньгами и выйти замуж за Лоха.

Советоваться было некогда. Машина не ждала. Родители отпустили легко. Детей у всех много. Пусть эти испытают счастья на стороне.

Поехали. В дороге предупредили девчат, а в кузове их уже было более двадцати из других деревень, чтобы во время остановки машины не высовывались и сидели тихо. Не знали они тогда, что при переезде из одного штата в другой полиция осматривает все машины, и немало пришлось хозяевам груза платить на контрольных пунктах, чтобы их «товар» пропускали без инспекции. Не знали девушки, и куда они едут. Более суток двигались они почти непрерывно на север, получая в дороге лепёшки да воду из большого кувшина. И въехали, наконец, в большой двор за высоким каменным забором.

Бедные доверчивые существа, никогда не встречавшиеся у себя в деревнях с коварством современного человеческого мира, не могли даже вообразить, что ожидало их за этой стеной. Им дали работу без отдыха. Их кормили, чтобы только не умерли. Их любили насильно. Били, когда смеялись, били, когда молчали, били, когда плакали.

О таких случаях писали газеты, как и о том, как платят полиции деньги за то, чтобы не трогали эти фабрики человеческих жертв, но разве во всех деревнях умели читать?

Девушкам давали в конце месяца по десять рупий. На заводе неквалифицированные рабочие получают шестьсот. Буханка хлеба стоит две рупии. Пять буханок могли купить за месячную зарплату работницы поневоле, ибо теперь они не хотели здесь работать, но не могли уйти. Только когда Канчин родила, её выбросили, как поступали с другими в таком же положении. Женщины с детьми им были не нужны. И она вернулась, не зная как. Сгораемая от стыда, горя и голода, но с желанием выжить, вернулась. Первый, кого встретила из знакомых, был Лох. Так уж случилось. Он узнал её и со слезами на глазах привёл к себе в глиняный дом, где недавно лишился матери.

Прошло не более полугода. Лох работал уже на заводе, и у них начали появляться деньги. Месяц назад Канчин сказала, что она в положении, значит, у неё будет и его ребёнок. Лох был счастлив, а жена погрустнела. Она очень ослабла на той проклятой работе и будто чувствовала, что новой материнской нагрузки не выдержит. Ей становилось хуже и хуже. Три дня как слегла совсем.

В этот день Лох получил задание установить заглушку. Работа была простая. За несколько месяцев строительной практики ему сотни раз приходилось снимать и ставить заглушки. То там, то здесь проверки и перепроверки. Открути во фланцах болты, вставь лист железа, закрути болты. Вот и все операции. Так было бы и в этот раз. Он взялся уже за гаечный ключ, но примчался на чьём-то велосипеде младший брат и закричал, увидев его наверху:

— Лох, Канчин плохо. Она умирает.

Дас бросил ключи, буквально свалился по лестнице вниз, сел с братом на велосипед, и они помчались домой. А Канчин умерла, не дождавшись ни доброго мужа, ни приехавшего слишком поздно врача.

На другой день так же внезапно овдовевший, как неожиданно женившийся, Лох приехал на завод, чтобы пригласить друзей на сожжение тела любимой женщины. Он рассказал им о случившемся, и электрик отошёл, чтобы включить трансформатор. В следующее мгновение произошёл взрыв, который и убил Даса с его товарищами, стоявшими под самым местом сварки.

В акте по расследованию причин аварии записали сухо и четко: «Заглушка оказалась не установленной, в результате чего….»

Не могли же они записать, да и не знали того, что нищета, бедность, страдания, ради устранения которых строился завод, могли послужить причиной гибели этого же завода.

Десятки людей лежали в госпитале, отравленные газом и раненные ударом взрывной волны. Сотни родственников и близких толпились у входов в лечебные корпуса.

Поздно ночью, когда удалось поставить новую задвижку и позволить всем трём домнам заработать на полную мощь, Чиграй вернулся в свою квартиру, и тут же позвонили советскому врачу. Дневные переживания не прошли даром. Как только расслабился, заволновалось сердце, будто переживая всё заново, потребовалась срочная медицинская помощь.

А на заводе теперь всё шло хорошо. На каждом ответственном участке дежурили круглосуточно опытные советские специалисты. Индийские рабочие и инженеры выполняли каждую рекомендацию особенно чётко и быстро. Все понимали важность момента и завод выстояли.

Четвёртую домну пустили в эксплуатацию на месяц позже, чем могли бы, не случись эта неожиданная, но такая обычная авария человеческих судеб бедного индийского народа.

Бабу — маленький бакшиш

Велосипеды. Перехватывая и разбивая спицами лучи палящего солнца над головой, они длинными ручьями стекаются со всех сторон и останавливаются на стоянке у базара, создавая целое море сверкающих солнечных отражений. Владельцы велосипедов привозят на них своих жён, детей и друзей. Женщины в длинных сари, позволяющих сидеть во время езды только боком, легко соскакивают с заднего сидения, чтобы подхватить детей, устроившихся впереди на раме, и тут же направляются к торговым рядам.

Мотороллеры. Их значительно меньше. Беспрерывно сигналя, они буквально протискиваются между снующими людьми и велосипедами на своё место, которое чуть подальше входа на базар. Этот транспорт отличается меньшим блеском, но большим шиком. И его владельцы одеты получше, сари у их жён поярче и дети опрятнее, чем на велосипедах.

Что катается легковых машин, то их совсем мало и потому, важно проезжая на выделенный им участок по другую сторону дороги, они весьма редко создают заторы, которые, как ни странно, быстро рассасываются.

Нас, русских, привозят на заводских автобусах, специально курсирующих между нашим городом и базаром по воскресеньям в первой половине дня, позволяя всем запастись на неделю овощами и фруктами. Появление наших автобусов — всегда событие, но не потому, что им труднее проехать в скопище людей и транспорта, а потому, что эти автобусы выгружают самых выгодных покупателей.

Сегодня я встал утром поздно и потому оказался у входа на базар, когда майское солнце уже так пекло, словно раскалённый металл катился мимо, обдавая невыносимым жаром. Чтобы попасть на базарную площадь, нужно миновать сидящих по обеим сторонам дороги прокажённых. Я почти пробегаю это место, так как вид искалеченных людей без пальцев и кистей рук вызывает у меня физическую слабость.

Как всегда, при виде меня раздаются радостные возгласы детей, которые тут же подбегают ко мне и кричат: «Намастэ, мистер!», то есть «Здравствуйте, мистер!» и сразу просят бакшиш. Мелочь, которую получают от нас эти босоногие, почти раздетые, в рваных трусиках мальчишки и девчонки, — это их заработок. Родители нищенствуют и тоже просят подаяние.

Раньше всех ко мне всегда бросалась Сита, худенькая, очень подвижная девочка лет семи. Зная, что стала моей любимицей, она пользовалась этим, отгоняла от меня детей, которым, по её мнению, не надо было давать бакшиш, а других, наоборот, подводила и просила что-нибудь дать им. При этом себя она, конечно, не забывала и уверенно называла, сколько ей следует положить в ладошку, увеличивая сумму при каждой новой встрече, и уж меньше никак не соглашаясь брать. Она сопровождала меня по всему базару, иногда помогая даже выбирать лучшие картофелины или луковицы, чем вызывала гнев у продавцов, заставлявший её скорее прятаться за мою спину. Я громко смеялся и шёл с нею дальше, пока, наконец, она не говорила мне с оттенком нетерпения и упрёка:

— Бабу, давай бакшиш!

При этом она делала упор на слове «давай» в том смысле, что уже пора. Я доставал, что просила Сита, и она сразу убегала, но обязательно появлялась у автобуса перед нашим отъездом в надежде получить ещё монетки и, весело махая рукой, кричать прощальное «Намастэ!»

Однако вот уже месяца два, как Ситы нет. Когда я впервые не обнаружил её, бегущую мне навстречу, собравшиеся ребятишки на мой вопрос, где она, наперебой стали объяснять, показывая себе на макушку, что Сита в больнице, что у неё что-то с головой случилось. Я не мог понять, что именно, так как на хинди знал всего несколько обиходных слов и выражений, однако догадывался, что речь идёт о солнечном ударе, так как они показывали на солнце и качали головами.

Расстроенный, тогда я пошёл вдоль длинного ряда кастрюль, корзин и коробок, загруженных белыми яйцами. Продавцы наперебой звали меня:

— Мистер, давай сюда!

Здесь почти все знают несколько слов по-русски. Приглашая к себе, они позволяют долго выбирать наиболее крупные яйца, с готовностью принимая возвращаемые по той или иной причине назад и через некоторое время давая то же яйцо. Но наших женщин провести трудно. Они внимательно следят, куда отложены непонравившиеся экземпляры и, кроме того, каждое яйцо по несколько раз встряхивают возле уха, проверяя при этом, не болтается ли содержимое. Продавцы тоже научились этому приёму и порой сами, желая ускорить выбор осторожно встряхивают возле своего уха первое попавшееся яйцо и не зная даже, что они должны были услышать, всё же говорят уверенно:

— Корошо. Бери.

Меня всегда смешит такая система отбора с тщательной проверкой всего, что покупаешь, но она в сущности оправдана, ведь здесь нет ОТК и штампов качества никто не ставит. Между тем, некачественный товар попадается довольно часто. В погоне за лишними рупиями продавцы идут порой на удивительные хитрости, о которых у нас никто не имел представления.

Живых кур продают на вес. Это интереснейшая операция. Птицы сидят в больших плетёных, закрытых сверху корзинах. Покупатель выбирает понравившуюся ему курицу, указывает на неё, и продавец, приподняв крышку, ловко выхватывает выбранную птицу за ноги, кладёт на весы, которые держит его помощник, приблизительно взвешивает, говорит цену и уже смотрит на другого покупателя. Всё делается чрезвычайно быстро.

Вы рассчитываетесь, и на помощь уже спешат мальчишки лет по пятнадцать, а то и меньше. Они показывают, что помогут отрезать птице голову и, если нужно, ощиплют. Всё это проделывается тоже необычайно легко и быстро. Только придя домой и начав разделывать курицу, хозяйка вдруг обнаруживает, что зоб птицы набит камнями или из разрезанного живота вдруг бьёт фонтан воды. Тогда становится ясно, что заплачено несколько больше, чем следовало. Но, разумеется, такое случается не всегда.

Позади ряда яиц и кур — широкое свободное пространство, как бы отдельная площадка. Там продают петухов и, чтобы показать их бойцовые качества, устраивают состязания. Но настоящие петушиные бои проводятся в другом районе, на специальном стадионе, куда собирается огромная масса зрителей. Это мне кажется несколько странным для индийцев с их заповедью «не убий». Петушиные бои часто кончаются смертельным исходом для одной из воюющих птиц.

Противоречия подобного плана наблюдаются в характере индийцев и в других случаях. Например, если человек попадает под машину, то даже, если водитель совершенно не виноват, ему необходимо спасаться бегством немедленно, так как появляющиеся со всех сторон жители или просто свидетели гибели человека приходят в неописуемую ярость, останавливают любыми способами автомобиль виновника и сжигают его немедленно вместе с водителем. Такое поведение никак не вписывается в их теорию спокойствия и рассудительности.

Аналогичную вспышку ярости я наблюдал во время футбольного матча, когда страсти разгорелись ещё до начала игры, которой так и не суждено было состояться в тот день. Толпа зрителей, не попавших на стадион, проломила ворота катком для уплотнения асфальта и устроилась смотреть матч за вратарской площадкой. Появившиеся в касках и с дубинками блюстители порядка были атакованы с трибун градом камней и кирпичей, заготовленными заранее задолго до матча. Началось настоящее сражение, закончившееся слезоточивыми газами, выстрелами, поджогом автобусов.

Это кажется странным, но, может, вызвано тем, что душа человека не может быть постоянно зажатой даже усиленными тренировками гимнастики йогов. Как кипящий в недрах земли вулкан, она изредка прорывается наружу, и тогда ей нет удержу.

Но рассказ сегодня не о том. Я прохожу мимо кур, которые мне сегодня не нужны, и вижу девочку ростом чуть меньше Ситы с шевелюрой растрёпанных волос и широко раскрытыми глазами, умоляющими и в то же время испуганными. Они следили за мной исподлобья и, казалось, готовы были в любую минуту убежать. Я заглянул в них, и мне так хотелось сказать этим драгоценным камушкам:

— Милые глазёнки, разве вы не знаете, что никто из детей меня не боится? Неужели вы здесь впервые и ещё не видели, как я смеюсь, шучу и показываю фокусы? Все дети это знают.

Но я ничего не сказал, а только улыбнулся девочке, и её губы тоже робко шевельнулись. Тогда я подошёл к ней и раза три спросил, как её зовут, прежде, чем она решилась ответить:

— Бабита.

С этого момента несмелая девочка с широко раскрытыми глазами и немного пухлыми губами стала встречать меня каждое воскресенье и прочно заняла место Ситы, быстро осознав свои новые права просить больше других. Она никого не прогоняла, ни на кого не кричала, и её голос не был слышен издалека, как у Ситы, но она неизменно находила меня и следовала за мной, даже если я уже дал ей бакшиш.

Сейчас я пока не вижу Бабиты и тороплюсь к овощным рядам. Дорогу преграждает всегда улыбающийся Мурти. Это мальчик лет двенадцати. Он постоянно носит на подносе, сплетённом в виде корзины, то мелкие, величиной со сливу, лимоны, то зелёный лук, а сейчас несёт укроп. Он останавливает меня и радостно кричит:

— Намастэ! Кроп бери!

Я говорю, что укроп мне не нужен. Показываю список овощей, который мне всегда даёт жена перед выходом на базар. Мурти с любопытством заглядывает в клочок бумаги, тычет наугад пальцем и говорит:

— Вот кроп, бери, — и хохочет, засовывая прямо в сумку несколько пучков укропа.

Любопытно, что если ему дать просто бакшиш, он ни в коем случае не возьмёт и даже обидится. Зато очень доволен, если купишь у него хоть немного зелени.

Длинные, широкие цементные возвышения сделаны специально для продавцов, чтобы их товар был в относительной чистоте и не смешивался с грязью, которую месят ноги покупателей, выискивающих товар подешевле, и коров, важно прохаживающихся между рядами и зорко следящих, где и что можно быстро ухватить.

Брезентовые тенты, но чаще из грубой мешковины или цветного целлофана, прячут продавцов от дождя и солнца. Укреплены они на шатких тростниковых палках и потому кажутся весьма неустойчивыми. Они похожи скорее на временные сооружения, чем на постоянные, хотя базар существует давно, и продавцов я вижу одних и тех же, каждого на своём месте. Картошка рассыпана невысокими горками, чтобы не занимать много места. Тут же репчатый лук, огурцы, баклажаны.

Как только продавец увидел, что я остановился и собираюсь покупать, он бросает круглую плетёную посудину, куда можно отбирать картошку. Индийские женщины, я заметил, почему-то выбирают картофелины помельче, тогда как мне хочется найти самые крупные. Мою работу неожиданно прерывает коровья морда, просунувшаяся у меня под рукой и потянувшаяся к луку. Я отшатываюсь в сторону, а зазевавшийся продавец едва успевает схватить длинную палку и опустить её на широкий лоб коровы, украшенный красивыми, изогнутыми внутрь рогами. Но две луковицы уже схвачены большими мягкими губами, и нарушительница невозмутимо отвернула голову от следующего удара, шелестя кожурой поедаемого лука.

Однажды я приехал на базар с кинокамерой и специально ходил за коровами, чтобы поймать наиболее интересные кадры.

Ждать долго не приходилось. Охраняемые законом святые рогатые животные пользуются любой возможностью, чтобы схватить всё, что плохо лежит. И своей наглостью они порой до того доводят спокойных индийцев, что какой-нибудь чересчур разозлившийся продавец в ярости соскакивает со своего постамента и с палкой в руке несётся за коровой по всему базару или хватает её за хвост и крутит его. Редко кто пытается вырвать добро изо рта коровы, так как это почти никогда не удаётся, но всё же случается и такое.

Я спрашиваю продавца, сколько стоит лук, съеденный коровой, и кто будет за него платить. Он улыбается, понимая шутку, и начинает взвешивать мою картошку. Взвешивание — довольно интересная операция.

У всех продавцов весы ручные и довольно примитивные. Это обыкновенная палка, на концах которой висят тарелки. Несложное устройство поднимается одной рукой за верёвку, привязанную посередине палки. Второй рукой товар высыпается в правую тарелку, при этом всё рассыпается частично, ибо тарелки хоть и имеют конусовидное дно, однако всё же тарелки. На левую сторону кладутся гири, иногда до пяти килограмм, так что в руке оказывается вес вместе с товаром десять. Сидя, держать такую тяжесть на весу, конечно, не очень легко, поэтому взвешивание выполняется очень быстро и приблизительно, чаще с перевесом в сторону покупателя. Правда, никому не приходит в голову проверять, правильно ли отцентрованы тарелки. У некоторых есть железные весы, то есть вместо деревянной палки металлическая со стрелкой посередине.

Расчёт происходит не всегда быстро, так как, если есть ещё покупатели, то внимание уделяется в первую очередь им, а уж потом тем, кто успел взять товар и ждёт сдачу. Деньги продавцов обычно лежат под куском материи, на которую высыпаны продукты. Но это разменные, а крупные купюры заворачиваются в целлофан и прячутся за пазуху.

Я наклоняюсь к сетке с картошкой, пристраиваюсь, чтобы поудобнее взять её. С лица на руку капает пот. Жара. Температура около сорока семи градусов в тени. А ведь покупки только начались.

К продавцу подходит невысокий паренёк с чайником в руке и по-деловому быстро достаёт откуда-то стакан, наливает сероватого цвета чай с молоком, получает мелочь и торопится дальше. Другой парень разносит воду, чтобы поливать овощи — так они выглядят свежее. Ещё один ходит и раздаёт пан, ловко разворачивая зелёный лист и кладя в него небольшую порцию белой кремовидной массы. Покупатель уже сам сворачивает лист с содержимым в трубочку, затем разрывает её на мелкие кусочки и начинает долго растирать на ладони двумя пальцами, время от времени постукивая ими по краю ладони, чтобы встряхнуть получившийся порошок. Вот почему, когда любители пана, а их в Индии очень много, хотят попросить пан или наоборот предлагают угостить им, они стучат двумя пальцами по ладони, показывая, о чём идёт речь.

После того, как растирание закончено, ладонь подносится ко рту, и резким движением руки пан направляется на язык, который сразу перемещает его за нижнюю губу. Пан не глотают, а только жуют и сосут. Это вообще слабое наркотическое средство, но если его много употреблять, то он может вполне прилично дурманить. Некоторые любители жуют пан целым листом, не растирая на ладони.

Я не часто хожу в конец базара, где уже значительно меньше порядка, продавцы сидят прямо на земле без навесов. Там, правда, цены бывают несколько ниже, но не всегда, и качество может быть хуже. Здесь же всё рядом, и, загрузив одну сетку, я сразу отношу её под большое дерево, где специально устроена цементная платформа, на которую мы складываем свои полные товаров сетки и сумки и идём за следующими продуктами. Порядок такой: сначала находим все нужные овощи, а потом принимаемся за фрукты, поскольку они отдельно в других рядах.

Бабита уже нашла меня, и мы вместе отправляемся за капустой.

В это время слышу знакомый голос:

— Бабу, маленький бакшиш!

Передо мной женщина с крошечным ребёнком на руках. Не знаю, кто мог научить её, но только она одна из всех просящих говорила свою единственную фразу, понятную русским: «Бабу, маленький бакшиш!»

То, что слово «бабу» с ударением на последнем слоге означает уважаемый, знают почти все, кто в какой-то степени интересуется местным языком. Никаких других слов на любом языке я от неё не слышал. На мои попытки узнать, как её зовут, она не отвечала и твердила только одну свою фразу. Поэтому про себя я назвал её Бабу — маленький бакшиш.

Думаю, она была бы очень красивой, если бы причесать её длинные волосы, вместо грязного куска материи, в который она закутана, надеть одно из огромного количества прекрасных индийских сари и обуть её побитые босые ноги. Индийские женщины умеют быть красивыми. И Бабу — маленький бакшиш тоже была бы красавицей. Мне думается, что её родина — Западная Бенгалия. Именно там девушки славятся, как мне говорили, тремя достоинствами: коля, кая, кейс, что в переводе означает — искусство, тело, волосы. То есть эти девушки способны к различным видам искусства и обладают красивыми, стройными фигурами, особую прелесть которым придают длинные светящиеся таинственным блеском волосы.

У этой женщины волосы в пыли, никогда не мылись шампунями, да и простого мыла, может, давно не видели, а потому не блестят. Лицо выглядит измождённым, усталым от той жизни, которую приходится вести. Взгляд глаз болезненный, умоляющий, и длинные ресницы, кажется, бессильно упадут вниз, если не поддержать.

Сколько ей может быть лет? В таких случаях определить возраст бывает очень трудно. Но молода. Конечно, молода. Может, лет двадцать, а то и меньше. А выглядит старухой. Ни одной морщинки на лице, а кожа, видно, тоже устаёт и оставляет своё впечатление старости.

Бабу — маленький бакшиш носит своего ребёнка на руках, очевидно, для того, чтобы все его видели. Обычно местные женщины размещают своих детей на бедре под сари, если они ещё очень маленькие. Тогда нет необходимости поддерживать их рукой. Если же дети побольше, то они сами сидят на боку у матери, держась то ли за шею, то ли за плечо, не мешая ей нести тяжести в руках и на голове. Правда, держать ребёнка перед собой на руках иногда удобно, потому что можно на ходу кормить. Эта мысль приходит мне в голову, как только я увидел, что Бабу — маленький бакшиш выпростала тощую грудь из-под перекинутого через плечо конца сари, а ребёнок опустил голову и начал сосать грудь скорее, как пустышку, ибо вряд ли там могло быть молоко. Эта процедура совершенно не мешала женщине подойти ко мне ближе и снова пропеть монотонно:

— Бабу, маленький бакшиш!

Я никогда не заставлял её ждать и сразу доставал кошелёк, но раньше она приходила всегда к автобусу, когда я уезжал, и прямо направлялась к моему окну, а уж потом обращалась к остальным. А тут я впервые вижу её на самом базаре. Бабита осторожно прикасается к моему локтю и говорит:

— Давай бакшиш! — показывая рукой на женщину.

Мне очень нравится то, что она просит не себе, и я говорю ей:

— Бабита лёрки ачаге, — что в переводе означает «Бабита хорошая девочка».

Достаю деньги и даю женщине. Она мне кажется сегодня более усталой, чем обычно. Движения её, как в кино с замедлением.

Идём с Бабитой за капустой, морковкой и огурцами. Она мне начинает что-то настойчиво объяснять. Наконец, понимаю по жестам, что она просит меня принести в следующий раз платье и трусики. Моя дочка Алёна совсем недавно уехала на Родину, и кое-какие предметы её одежды мы оставили здесь. Поэтому я обещаю Бабите выполнить и эту её просьбу, хоть Алёна значительно выше неё, но это ничего, даже лучше.

Продавец огурцов — индус. Голова его обвязана каким-то шарфом. Но это не чалма, которую носят сикхи. Видимо, он просто накрылся от палящего солнца. Усы длинноваты и топорщатся, требуют парикмахера. Он набрасывает на тарелку огурцы и уже взвешивает, когда я слышу недовольный крик Бабиты. Продавец не обращает внимания, но я вижу, что Бабита показывает рукой на самый большой огурец. Снимаю его с весов. Оказывается, он наполовину испорчен. Индус, как ни в чём не бывало, кладёт другой огурец, а я глажу Бабиту по её растрёпанным волосам. Она очень довольна и, улыбающаяся, возвращается со мной к дереву, где я собираюсь оставить сетку и идти за фруктами.

На пути опять встречаем Бабу — маленький бакшиш. Она нас не видит. Под мышкой у неё большой пучок зелени. Кажется, она собирается ещё что-то купить. В это время мимо нас проходит массивных размеров корова. Она тоже замечает пучок зелени, неожиданно быстрым движением головы выхватывает его из-под рук не заметившей её женщины и тут же сжёвывает, продолжая путь.

Бабу — маленький бакшиш растерялась и, по-моему, просто не имела сил выхватить хотя бы клочок украденной зелени. Меня поразило, что даже корова понимала бессилие этой женщины и сочла возможным ограбить, её.

Несколько человек, наблюдавших эту картину, расхохотались. Лишь малышка Бабита, возмущённая до предела, подскакивает к корове и изо всех сил шлёпает ладошкой по толстому коровьему боку. Корова нехотя ускоряет шаг, а Бабита бежит за ней, бьёт её и что-то кричит.

Бабу — маленький бакшиш стоит неподвижно. Ребёнок, согнувшись, старается что-то высосать из её груди. Нещадно жжёт солнце. У неё нет в глазах слёз. Они просто закрываются. Она мягко оседает и опрокидывается на спину. Ребёнок продолжает сосать грудь, и его вместе с матерью несут в сторону от торговых рядов.

На следующий день я проезжал через мост недалеко от базара. На берегу разжигали костёр. На высокой куче хвороста лежало завёрнутое в серый материал тело. Я попросил водителя остановиться. Мы вышли, и он объяснил мне, что сжигают женщину, которая умерла вчера прямо на базаре от солнца. Сжигать умерших — обычай индусов.

Да, я читал в газетах, что число жертв солнца каждый день растёт. Солнце даёт жизнь, оно же её и забирает, но далеко не у каждого. Сытые от солнца не погибают.

До нас доносится треск сучьев и дым костра. Мне казалось, что я всё ещё слышу знакомый голос:

— Бабу-у, маленький бакшиш.

И я бросил монету в воду.

Мой друг Эм Пи Варма

Когда я уезжал из Индии, прощаясь со мной, индийские инженеры Бокаринского металлургического завода спрашивали меня:

— Мистер Бузни, сколько у вас друзей остаётся в нашей стране, которых вы будете помнить?

В ответ можно было сказать только одно:

— Много.

В самом деле так. Ну, разве могу я забыть Питера, с которым начинал работать на кислородной станции? Худой, кажущийся высоким относительно его низкорослых соплеменников, скромный и застенчивый, Питер с моей помощью переводчика настойчиво одолевал трудную науку монтажа кислородных компрессоров, которую эмоционально преподавал ему и его товарищам инженер из Казани Исхак Исмаггилов.

Эмоциональность Исхака проявлялась в том, что при выполнении каких-либо ответственных работ, когда время, как говорится, поджимало, а у индийских рабочих что-то не ладилось из-за неопытности, то душа нашего инженера не выдерживала, и он хватал сам отвёртку или молоток, что требовалось в тот момент, отодвигал помощников и точными быстрыми движениями выполнял трудную часть работы, сопровождая свои действия словами:

— Смотрите! Вот как надо, вот. Хорошо что б было.

Питер при этом всегда растерянно улыбался и что-то начинал объяснять своим рабочим. Те согласно кивали головами и ожидали, пока Исхак не возвращал им инструмент с неизменным вопросом:

— Ну, теперь поняли? Давайте сами. Они принимались за работу и вскоре сосредоточенные выражения их лиц сменялись улыбками, когда раздавалось знакомое уже русское слово «молодцы», и Исхак, размахивая руками, говорил Питеру:

— Вот видишь, могут хорошо работать? Привыкнут и будут лучше меня делать.

Питер с радостью соглашался. И я радовался вместе с ним, облегчённо вздыхая, так как теперь не нужно было проявлять дипломатию при переводе возмущений Исхака, которые он обычно пересыпал крепкими русскими выражениями, звучавшими всегда в моём переводе примерно так:

— Мистер Исхак говорит, что работа сделана не совсем правильно. Сейчас он покажет, как нужно делать.

С Исхаком мы работали очень дружно. Чем больше он возмущался неполадками и неумением индийских рабочих что-то делать, тем спокойнее я старался переводить его слова. Он понимал это и частенько сам выражал неудовольствие по поводу своей вспыльчивости. Парень то он был очень хороший. Обижать никого не любил.

Не может уйти из моей памяти Арбиндра Мишра — инженер эксгаустерного отделения, который чуть ли не ежедневно приходил ко мне в кабинет поговорить о жизни и, если бывал в гостях у меня дома, то чувствовал себя так, словно мы оба учились в одном колледже. Молодой весёлый парень с типичными для индуса усиками он своей непосредственностью и простотой в обращении напоминал мне наших комсомольских активистов. При встречах всегда рассказывал о своей кипучей общественной деятельности, познакомил меня со своим клубом и самодеятельным театром, в работе которого принимала участие и его жена Канчин, о чём он всегда с гордостью говорил. Кстати, именно Канчин оказалась моей первой индийской партнёршей в танце. Мне довелось танцевать с нею на вечере в нашем Доме дружбы в Бокаро, где я по неопытности очень боялся наступить на её красивое сари, буквально стелившееся краями по полу. А главное, что привело меня в смущение, это то, что девушку нужно было обнять за талию во время танца. Но женская кофточка покрывала лишь верхнюю часть груди, оставляя талию обнажённой. Памятуя о том, что по обычаю Индии к телу женщины может прикасаться только муж и его брат, я не знал будет ли хорошо, если моя рука окажется на талии Канчин. Однако танец начался и пришлось-таки положить руку на обнажённую кожу. Ни к каким эксцессам это не привело к моему удовольствию.

Не забыть и Шиву Мурти Сингха с агломерационной фабрики, моего первого учителя языка хинди и индийских обычаев. Судьба свела меня с ним ещё в Кривом Роге, куда он был направлен на стажировку на Южный горно-обогатительный комбинат. А через несколько месяцев мы снова с ним встретились уже в Бокаро, где он однажды пришёл ко мне домой неожиданно первого января, чтобы отметить Новый год по русской традиции, с которой я познакомил индийцев в криворожской гостинице. Было это так.

В гостинице «Южная» в то время жили два индийских и три египетских специалиста, проходивших стажировку на агломерационной фабрике ЮГОКа. Я работал с ними в качестве переводчика и практически неотлучно находился при них, помогая не только изучать нашу работу, но и переводя им телевизионные передачи, кинофильмы, водя по магазинам, словом, сопровождая всюду, знакомя с нашими обычаями, традициями, культурой. И они настолько привыкли к моему присутствию, что не могли представить, как это я вдруг уеду тридцать первого декабря, покинув на несколько дней. Пришлось по их просьбе остаться. Тогда я и предложил своим подопечным праздновать встречу Нового года по-русски. Они, естественно, не знали, что это такое и согласились.

— Самое главное, — сказал я, — нужно достать шампанское — и мы кинулись в магазины.

Настояний подарок нам к Новому году сделали сотрудники гостиницы. Они поставили для нас в фойе красивую, нарядно украшенную ёлку. Здесь же мы разместили столы, накрыли их праздничными закусками. В этом вопросе у меня были определённые трудности. Дело в том, что египтяне были мусульманами и не пили спиртное, не ели свинину. Индийцы же оказались вегетарианцами. Однако при подготовке стола, на мой вопрос, что же мы будем есть, они решительно заявили:

— Мистер Женя, будем готовить всё, как принято у вас, а мы сами потом выберем, кому что можно.

Так мы и сделали. Шампанское выпили понемногу все. Ровно в двенадцать по московскому времени зазвенели бокалами за мир и дружбу между народами, за счастливый новый год. Мы восклицали хором по-русски «С Новым годом!» вместе с гостями телевизионной программы «Голубого огонька». Через некоторое время я от имени Деда Мороза преподнёс всем присутствующим в качестве новогодних сюрпризов смешные поролоновые рожицы, которые при помощи пальцев на руках кривлялись, что вызывало всеобщий смех.

В эту ночь мы все говорили на английском языке, но дух встречи был действительно русским. По-семейному весело шутили и смеялись, говорили о помощи Советского Союза странам Азии и Африки, пели национальные песни и, конечно, всем известную «Подмосковные вечера». Продолжили встречу в клубе ЮГОКа, куда нас пригласили на новогодний бал. По пути из гостиницы играли в снежки — зима выдалась в тот раз снежная, ночь была ясной и морозной. В клубе появление моих друзей оказалось приятной неожиданностью для гостей бала, а для индусов и арабов, впервые оказавшихся на столь массовом русском празднике, карнавал в рабочем клубе казался сказкой. Их восторгала и огромная до потолка ель, сверкающая огнями разноцветных лампочек и шаров, Дед Мороз и Снегурочка, карнавальные костюмы, бесконечные танцы и аттракционы, в которых даже они принимали участие.

Возбуждённые и радостные, мы возвращались из клуба, когда снег уже светился голубизной наступающего утра.

Вот это празднование и вспомнил Сингх, когда пришёл ко мне первого января и стал объяснять моей жене по-русски:

— Извинитэ, что не пришёл вчера. Я знаю, вы праздновали в клубе. Я пришёл поздаравит вас с Новым годом по русскому обычаю.

Сингх протянул мне подарок — гипсовую статуэтку бога Шивы. Меня очень тронул его приход и память о русской традиции.

Навсегда остались в моём сердце танцовщица Манджула, школьница Руби, маленькая девочка Бабита, познакомившаяся со мной на базаре, и десятки других больших и маленьких людей, с которыми я работал и по-настоящему дружил в Индии.

Мне нравилось вызывать их на откровенный разговор, помогавший мне узнавать лучше Индию. Все они были люди разные, и каждый открывал мне новую страницу либо своим рассказом, либо характером.

Как-то раз мы шли с электриком Партасарти по заводу. Период был мансунный, то есть наступило то время, когда с океана муссонные ветры гонят накопившиеся облака, проливающиеся обильными дождями. В течение нескольких месяцев испепеляюще-жаркое солнце время от времени закрывается то на несколько минут, то на целые дни тучами, и долгожданная влага, источник жизни для здешних мест, обрушивается тяжёлыми каплями на истомленную землю. Дожди не приносят обычно прохладу. Температура воздуха, кажущегося раскалённым, снижается всего на несколько градусов. Зато, падая на горячую почву, вода тут же испаряется и наполняет воздушное пространетво духотой, которую многие северяне переносят с трудом.

В эти дни мы обычно ходим с зонтиками в руках, поскольку дождь может застать в любую минуту. Так произошло и в этот раз. Обжигающие лучи солнца вдруг скрылись и сразу же посыпались крупные капли дождя, будто тряхнули огромное дерево, и оно стало ронять сливы. Я раскрываю зонт и зову своего спутника:

— Мистер Партасарти, идите сюда, а то промокнете.

Партасарти худенький и очень маленького роста. По его обнажённой голове с редкими короткими волосами ручьями течёт вода, лёгкая рубашка короткорукавка сразу промокла, но он не идёт под зонтик и говорит:

— Я индиец. Дождь мне ничего плохого не сделает.

Мне нравится гордость, с которой он произнёс эти слова. Помню, как, будучи мальчишкой, я у себя в родном городе любил ходить по набережной у самого парапета в сильный шторм, когда огромные морские волны, подхватываемые ветром, переносились порой через асфальт, доставая даже до стоящих вдали пальм и обдавая облаками брызг кипарисы и платаны. Мне казалось, что на меня волны не попадут, потому что я свой. Если же они всё-таки обдавали меня, то и тогда я не терялся, говоря самому себе:

— Ну что ж, надо и мне умыться, почувствовать солёный дух моря.

Так что эта гордость Партасарти мне была вполне понятна. Со многими интересными людьми приходилось мне встречаться в Индии, но с кем я по-настоящему много говорил и от кого больше всех узнал об этой замечательной стране, так это от моего большого друга Эм Пи Вармы. С него мне и хочется начать рассказ о древней стране Индии и её людях, как я их видел и понял за три долгих года отсутствия у себя на Родине и чрезвычайно короткого времени, что бы узнать столь сложную жизнь древнейшей и интереснейшей цивилизации.

Вообще в Индии в официальных беседах, переговорах, в документации никого по имени отчеству не называют, а только с использованием инициалов. Фамилия Варма очень распространена в стране, да и на заводе их несколько. Вот каждого и называют со своими инициалами, а не по имени. Например, такого крупного политического деятеля, народного лидера, Джгай Пракаша Нараяна при его жизни многие просто называли Джи Пи, то есть по инициалам без упоминания фамилии. Даже в газетах крупные заголовки, оповещавшие о его состоянии здоровья, говорили, когда он болел: «Джи Пи чувствует себя лучше», и все знали, о ком шла речь. Хотя бывает, конечно, что некоторых зовут по имени, как например, зонального инженера нашего коксохимического комплекса, на котором я работал переводчиком английского языка, Гурдео Сингха. Других Сингхов, которых великое множество в Индии, зовут Джи Ди Сингх или Эс Пи Сингх и так далее, а этого просто Гурдео.

Всякий раз, когда у меня появлялось свободное время, я шёл к Эм Пи Варме или он заходил ко мне, и мы начинали говорить. О чём мы только не беседовали за период моей работы в Бокаро. Однажды я попросил его:

— Мистер Варма, расскажите мне, пожалуйста, о своём детстве. Хочу понять, как индиец становится индийцем.

Варма улыбнулся, положил руки на стол, подпёр ими подбородок и, задумчиво глядя куда-то вдаль, сказал:

— Это трудно. Надо подумать, вспомнить.

Следует, пожалуй, сказать в самом начале, что многие у нас в стране и я сам до приезда в Индию думал, что индиец и индус одно и то же. На самом же деле индус — это религиозная принадлежность, то есть человек исповедующий индуизм. Тогда как индийцем является всякий, кто проживает в индии, будь то мусульмане, которые занимают по численности населения второе место после индусов, католики, христиане и так далее.

Дня через три мы снова сидели вместе в кабинете Вармы. Он предложил выпить по стаканчику чая с молоком. Это означало, что время у него есть и разговор сегодня состоится.

Босой мальчуган лет десяти с большущими чёрными глазами по имени Мурти просунул голову в дверь в ответ на звонок Варимы, которым он обычно вызывает своего клерка. Того в коридоре не оказалось, о чём Мурти и собирался сообщить, но Варма и так понял, дал ему несколько монет и тот проворно побежал за чаем, готовящимся в небольшом домике типа сарайчика. Домик этот является своеобразной чайной или столовой для шоферов и рабочих этого участка. Большая столовая есть подальше возле доменного цеха, а здесть что-то вроде забегаловки. Инженерный состав в неё никогда не заходит, но чай им оттуда носят.

Поговорив, как обычно, о последних новостях из жизни завода и страны, я напоминаю Варме о своём желании послушать повествование о его детстве.

— О да, — спохватывается он, — вы хотите узнать, как мы становимся индусами. Это действительно непростой вопрос.

Мурти вносит чайник и два стакана. Варма рукой показывает, чтобы он налил чай сначала мне, молча ждёт, пока наполнятся стаканы, закуривает принесенную сигарету, и, когда малыш уходит, унося чайник, продолжает начатый рассказ:

— Индус с самого рождения окружён легендами и вся его жизнь даже сейчас подчинена древнейшим законам. И все они религиозные. Я родился в деревне почти сорок лет назад и должен сказать, что за это время там мало что изменилось.

Мы жили недалеко от Непала, в двухстах километрах от Патны, столицы штата Бихар. Как и во всех деревнях, на окраине нашей деревушки растет огромное дерево пипал. Иногда вместо него растёт баньян. Они похожи размерами, только листья и плоды разные. Но оба дерева из семейства фикусов и считаются священными в Индии. Ещё самые древние люди адиваси, что в переводе означает «первые поселенцы», которые населяли территорию нашей страны несколько тысячелетий до нашей эры, поклонялись этим деревьям, как и змеям, львам, тиграм. Адиваси верили, что в них живут духи. Основание дерева всегда обложено камнями. Оно как бы охраняет жителей села от несчастий.

Наша деревня большая. Рядом протекает речушка. В жаркое время она почти пересыхает, и многие жители пьют воду из колодцев. Растительность небогатая: в основном акации, небольшие манговые рощи, принадлежащие фермерам, одна из них моего отца, немного пальм да банановые деревья у некоторых домов.

Кое-где растут кусты сахарного тростника и бамбука. Вот, пожалуй, и вся природа. А вокруг порезанные на ломтики поля риса, пшеницы, джута.

В детстве я любил смотреть, как на них работают, не понимая, что это необыкновенно тяжело ходить целыми днями за буйволом по залитому водой участку и с силой вдавливать в землю соху. Я смотрел, как работающие животные отражаются в воде, по которой от их ног бегут волны. Мне нравилось, что у пахаря напрягаются мышцы, и он казался мне очень сильным.

Как и все дети, я, конечно, играл в футбол, жмурки и другие детские игры. Особых развлечений в деревне нет. Но я был посерьёзнее и потише, чем мой старший и младшие братья. Причиной тому, может быть, послужила история, случившаяся со мной в раннем детстве и оставившая во мне, как я думаю, свой след на всю жизнь.

Не было мне ещё и пяти лет. По обыкновению вечером, когда солнце уже ушло, но ещё светло и не так жарко, все выходят из домов во дворы посидеть или погулять до наступления темноты. Вышла во двор и наша семья.

Мы с братом играли, когда я решил зачем-то пойти в спальню, то ли за мячом, то ли ещё что принести. Жили мы на первом этаже.

Вбегаю я в свою комнату и неожиданно вижу перед собой огромную кобру. Передняя часть её тела поднялась чуть ли не в мой рост, да даже выше, так как глаза её смотрели на меня сверху. Я буквально остолбенел, то есть замер в ужасе и не мог пошевелить ни ногой, ни рукой. Не знаю, как я дышал, потому что, по-моему, ком в горле не позволял ни вздохнуть, ни выдохнуть, не то что закричать и позвать на помощь.

Кобра тоже не двигалась и только раздвоенный на конце язычок безконечно появлялся изо рта и исчезал в нём.

Трудно сказать, сколько времени я стоял так, помертвев от страха, но уж, наверное, не одну минуту, поскольку моя мама забеспокоилась, что меня долго нет, и пошла за мной. Открыв дверь, она увидела меня, стоящего неподвижно с испуганным каменным лицом, испугалась сама и сразу заплакала. На плач прибежали отец, братья и все, кто оказался поблизости. Все смотрели на меня, толкали, пытаясь растормошить, что-то спрашивали, успокаивали.

По какому-то странному стечению обстоятельств никто не видел кобру, а я не мог оторвать от неё взгляда и безмолвно наблюдал, как она при появлении людей неторопливо опустилась. Кольца её тела задвигались и незаметно, вдоль самой стены, она не ползла, а текла ручьем, пока не исчезла. Только тогда и то не сразу я начал приходить в себя и в конце концов рассказал о змее.

Все бросились осматривать спальню. Действительно нашли в стене дыру. Обыскали всё вокруг дома, но кобру не нашли. Да, если бы и обнаружили её, ничего не сделали бы. Ведь индусы не убивают никого живого, тем более кобру, спутницу многих богов. Ежегодно в нашей деревне умирают два-три чело века от укусов змей, но считается, что это наказание бога за какую-нибудь провинность. Тем не менее, все дыры в нашем доме в тот же вечер заделали.

И всё же я много ночей не мог спать спокойно. До сих пор иногда мне снится эта двух или трёхметровая кобра в вертикальной стойке. Теперь я могу рассмотреть каждую деталь её изогнутого тела с раздувшимся и кажущиеся бронированным спереди капюшоном, над которым светятся чёрным блеском немигающие злые глаза. Память об этой встрече, видимо, и заставляла меня быть долгое время несколько подавленным, пока такое поведение не стало чертой характера.

Варма замолчал и я тоже некоторое время молча переживал рассказ. Чай мы давно выпили. Пришёл Мурти и забрал стаканы.

Заметно лысеющий спереди, чрезвычайно серьёзный задумчивый мой собеседник, казалось, постоянно решал какую-то проблему. Здоровье у него было неважное: часто беспокоил желудок. Но на бюллетень, как у нас говорят, он почти не уходил. Система в Индии на государственных предприятиях такова, что каждому служащему разрешается иметь несколько дней в году оплачиваемых на случай болезни, остальные дни, если болеешь, не оплачиваются. Поэтому почти все стараются, если болезнь не очень серьёзна, приходить на работу, перенося недомогание на ногах и тем самым сохранять больничные дни на более серьёзный случай, когда вдруг не сможешь пересилить болезнь и ходить на работу. Неиспользованные дни переходят на следующий год и могут накапливаться.

Я первый нарушил молчание, вызванное рассказом:

— Но ведь это была случайность. Не каждый индус переживает подобное в своей жизни.

— Это правда, что случайность, — согласился Варма. — Но обратите внимание на такую деталь. Я до сих пор не пойму, чего кобра тогда хотела, зачем пришла. И, разумеется, я верил, когда мне говорили, что она была посланницей бога.

В каждом индийском доме вы найдёте уголок или нишу в стене, в которой помещены картины с изображением какого-то бога или их вылепленные фигурки. Это место всегда красиво украшено, по утрам перед ним ставят глиняный кувшин с водой, зажигаются ароматические палочки, чтобы очистить воздух от злых духов. К этому месту подходят только босиком.

У нас любимым богом является Шива. Естественно, мама и папа рассказывали нам о нём множество легенд. Мы ежедневно молились ему. Всякий раз, проходя мимо святого места, складывали ладони перед грудью, напоминая богу о нашем уважении к нему. А у Шивы, между прочим, над головой и на шее всегда изображены кобры, даже когда он в позе танцора. Да и танцует-то он на теле поверженного им демона. Шива — бог разрушитель и в то же время покровитель искусства. После того случая, о котором я рассказал, мне часто казалось, что это одна на кобр Шивы хотела наказать меня.

Все индусы с рождения воспитываются на легендах «Махабхараты». Это то же, что Библия для христиан, но в три с половиной раза больше её и, кстати, в восемь раз больше знаменитой «Илиады» и «Одиссеи». В «Махабхарате» две тысячи девять частей. Писалась она разными авторами около шестисот лет, Многие её легенды так же хорошо известны нашим детям, как у вас знают сказки ваших народов, Андерсена или Киплинга. Но для вас это сказки, а у нас многие до конца жизни верят в то, что всё так и было.

Возьмите вы Упанишады, которые были написаны за несколько веков до «Махабхараты». Упанишады — это диалоги между учителем и учеником. Само название диалогов переводится: «Сядь рядом со мной». Они очень мудрые. В одном из диалогов учитель просит ученика достать с дерева плод баньяна, разрезать его, вынуть семя и расщепить его.

— Смотри, — говорит он ученику, — ты ничего в нём не видишь. Но из существа этого семени в действительности рождается огромный баньян. Невидимое, неуловимое вещество является духом всей вселенной. Это и есть реальность.

Я не мог не улыбаться древней мудрости и сразу же возразил:

— Мистер Варма, но вы же инженер и знаете об атомах и других более мелких частицах.

Варма поднял руку, останавливая меня:

— Не убеждайте, конечно, я всё это знаю, но я рассказываю вам, что лежит в основе воспитания индусов, чтобы вы поняли, почему мы такие, как есть.

— Виноват, — извиняюсь я.

— Ничего, ничего, я понимаю. Дело в том, что вопрос познания истины — главное в индуизме. Отсюда исходят все их обычаи в жизни. Упанишады говорят: «Реальность — это бог, чтобы познать бога, нужно им стать, то есть слиться с богом. А для этого есть три пути: приобретение знания, выполнение всю жизнь только хороших деяний или посвящение себя целиком служению богу».

В других религиях человек связан какими-то отношениями с обществом, а индуизм рекомендует уходить в себя и самому своим путем познавать истину. Поэтому каждый может верить в своего бога, какой ему больше нравится.

Бога смерти Яму однажды спросили, что происходит с человеком, когда он умирает. Тот ответил, что путешествие его состоит из нескольких этапов. Сначала он учится управлять своими чувствами, затем понимать воспринимаемые чувства ми объекты — иллюзии, руководить мыслями, очищая их от мирской суеты, и, наконец, постигает природу духа внутри человека. Для этого нужно тренироваться уходить в себя, как этому учит йога, стремиться к абсолютному миру и спокойствию с одной только мыслью — достичь единения с богом.

— Вот оно что, понятно, — сказал я. — Теперь я знаю, почему индусы так спокойны и даже порой безразличны ко всему происходящему вокруг.

Варма довольно улыбнулся, откидываясь назад:

— Это хорошо. Но не забывайте, мистер Бузни, что времена меняются, хоть и медленно. Люди всё-таки хотят жить лучше и стремятся к этому. Мешает сила инерции.

Варма смотрит на часы:

— Извините, пора на совещание.

Я поднимаюсь, благодарю Варму за рассказ и чай и иду к себе. Как раз принесли список замечаний по объекту для перевода и я принимаюсь за работу.

В одиннадцать часов утра и в четыре дня советские специалисты по рекомендации врача должны пить чай, чтобы своевременно восполнять потери влаги в организме от жаркого климата. Сейчас около четырёх дня, и я иду в кантин — так по-английски мы называем нашу комнатку, в которой стоят электроплитки, шкаф с посудой, холодильник и столик. Сюда мы ежедневно собираемся на чаепитие. Навстречу по коридору идёт Варма, возвращающийся со строительной площадки.

— Мистер Варма! — зову я. — Хотите чаю?

Варма вытирает со лба пот. Сегодня температура воздуха в тени около сорока пяти. Кто же откажется от горячего чая?

Он соглашается, и мы идём в наш кантин. Здесь чисто и уютно. Мы сами наводим порядок в этой комнате, по очереди кипятим и завариваем чай, моем стаканы. Индийские коллеги любят бывать у нас в гостях и пить чай нашей системы заварки.

— Положить лимон? — на всякий случай спрашиваю я, хотя знаю, что редко кто из наших гостей принимает это предложение.

— Нет-нет, — быстро возражает Варма, — он плохо действует на желудок.

Мы и правда никогда не видим, чтобы индийцы пили чай с лимоном. Всегда только с молоком. А мы, угощая, любим обратить внимание на цвет и аромат приготовленного нами индийского чая. И всегда слышим похвалу в ответ, правда, может из вежливости.

— Так, — говорю я, ставя стаканы с горячим тёмно-вишнёвого цвета, напитком на стол. — Что вы мне сегодня расскажете? Если можно, что-нибудь ещё о жизни в деревне.

Варма пододвинул стакан, но, убедившись, что он слишком ещё горячий, оставил его и провёл рукой по высокому лбу. Неширокие маленькие усики обрамляют верхнюю губу. Подбородок и щёки гладко выбриты. Варма всегда подчёркнуто аккуратен, тщательно обдумывает каждую фразу и вообще необычайно интеллигентен. Поэтому с ним особенно приятно разговаривать.

— Я уже говорил, что жизнь в деревне не отличается разнообразием, — начал свой рассказ Варма. — Мой отец фермер, но состоял на государственной службе в медицинском департаменте. Мы относимся к касте кайаста, что значит — находящийся на службе у правительства.

— О, мистер Варма, простите, что перебиваю, — говорю я, вспомнив своё заветное желание. — Расскажите, пожалуйста, попутно о кастах. Я вообще-то знаю о них, но мне хочется послушать ваше мнение.

— Хорошо, — соглашается Варма, и немного подумав, продолжает. — Вам может неизвестно, что само слово каста означает цвет. Около пяти тысяч лет назад в Индию пришли арийцы. У них самих тогда уже было деление на два класса знатных и простых людей. Но они были белокожие. А аборигены Индии — с тёмной кожей. Их назвали дасами, то есть рабами. Тогда-то сначала и возникли касты белых и цветных. В течение многих столетий происходило смешение рас, и постепенно выделились четыре касты, различавшиеся теперь не по цвету, а по положению в обществе. Самые высшие были брамины от слова брахман, что означает бог. Это были в основном священники и учёные люди. Затем шла каста кшатрия, куда относились воины. Они были почти равны браминам, так как фактически правили страной. Вайшья — простые люди — стали торговцами и составляли третью касту. К четвёртой касте — шудра отошли все не арийского происхождения племена. Они были рабочими, ремесленниками, земледельца, скотоводами и так далее.

Эти касты в то время кроме социальных различий имели ещё и расовое деление. В Махабхарате пишется, что брамины светлые, кшатрии — красноватые, вайшьи — желтоватые, а шудры — чёрные.

Первые три касты считались дважды рождёнными, и только им разрешалось носить священный шнурок или бечёвку на теле и читать веды (священные книги индусов, написанные в арийский период). Тогда люди могли переходить из одной касты в другую. Значительно позже касты стали делиться на подкасты. Постепенно их стало огромное количество. Почти каждая профессия превращалась в касту. Теперь кастовая принадлежность передавалась по наследству и выход из неё был невозможен.

Обычаи различных племён, их законы, табу, боязнь и преклонение перед богами, зверями, животными, а так же привычки, связанные с профессией и ремёслами, становились характерными особенностями различных каст. Они сами устанавливали законы для себя. Каста, стоящая по положению выше, не могла иметь родственные отношения с более низкой. Иногда им не разрешалось даже сидеть за одним столом, так как полагали, что присутствие низшей касты может отравить пищу и окружающий воздух.

Эти обычаи и кастовое деление существуют в Индии по сей день. Хоть закон официально отменил касты, однако то, что воспитывалось в народе тысячелетиями, сразу не изменишь. Представьте себе, как может жить дружно семья, если в ней муж с детства привык к одним обычаям, а жена к другим; он, например, вегетарианец, а она нет; по её обычаям в квартиру входят босиком, а ему это не нравится.

— Но ведь такое случается?

— Да, конечно. Особенно в городах, где больше современно мыслящих индийцев. Но в деревнях браки из разных каст и сейчас ещё редки. Ведь прежде всего нужно помнить, что индийские семьи живут большими коммунами. Сыновья приводят жён в дом к отцу. Если в семье много сыновей да ещё у отца есть братья, то в одном доме могут жить по двадцать-тридцать человек. И если в дом привести жену из другой касты, то это будет целая революция. Все восстанут.

Сейчас, правда, грамотных становится всё больше. Молодёжь из деревни стремится попасть в город работать на заводе. Так что этот обычай, заставлявший сыновей жить в доме отца, меняется.

— А к какой касте принадлежат неприкасаемые?

Я задал этот вопрос очень осторожно, так как давно заметил, что Варма несколько болезненно воспринимает подобные темы. Неприкасаемые — это притча во языцех всех сведущих и несведущих людей, приезжающих в Индию. Однако мы с Вармой давно уже друзья, и я знаю, что он не обидится. Правда, тень недовольства всё же на лице его замечаю. Но вопрос задан, и он отвечает:

— Неприкасаемые всегда были вне кастовой системы. Они считались по своему положению ниже самой низкой касты. Но, благодаря, главным образом, Махатма Ганди и его сторонникам, к неприкасаемым сейчас совсем другое отношение в стране. Во-первых, для них открылись все индусские храмы, в которые раньше их не пускали. Махатма Ганди назвал их хариджанами, то есть детьми бога. Во-вторых, государство предоставило хариджанам массу приведегий. Вы же знаете, что на последних выборах одним из кандидатов на пост премьер-министра был руководитель партии Конгресс Арс — хариджанин по происхождению. Так что бывшим неприкасаемым сейчас всё доступно.

— Очень хорошо, — соглашаюсь я. — О кастах всё ясно. Но мы, кажется, отвлеклись. Вы о себе побольше расскажите, как вы жили в деревне. Варма смеется:

— Ну что я могу рассказать? Когда был маленьким, ходил в деревенскую школу до восьми лет. Потом меня отвезли в город учиться. Что я помню из тех лет? Знаю, что отец поднимался очень рано до рассвета, мылся холодной водой и начинал молиться. Недалеко от нашего дома есть небольшой храм. Там к рассвету собирались особенно религиозные жители и приветствовали молитвой появление дня. Некоторые по утрам занимались йогой прямо перед своим домом. Мать моя после молитвы сразу принималась за хозяйство: готовила овощи, сеяла и толкла зерно.

Самыми знаменательными событиями у нас были, да и сейчас для всех индусов являются, праздники. Вся жизнь, можно сказать, состоит из них. У нас даже есть такая поговорка: «В неделе семь дней и восемь праздников». Все они в основном религиозные, связанные с рождением того или иного бога или их победами над злыми духами.

Но я хочу обратить ваше внимание на то, что эти праздники совпадают обычно с какими-то явлениями в природе. Например, если после праздника Холи наступает обычно сильная жара и все полевые работы к этому дню завершаются, то Дурга Пуджа (пуджа — церемония исполнения молитвы и жертвоприношения богу) знаменует собой окончание сезона дождей.

— Кстати, — прерывает свой рассказ Варма, — вы помните, что я рассказывал про богиню Дургу?

Да мне вспомнился и рассказ, и сам праздник. Это было в октябре прошлого года. Более крупных торжеств я, пожалуй, и не видел. Заранее были созданы специальные подготовительные комитеты. Помню, что друг мой Арбиндра Мишра был в одном из таких комитетов и в те дни почти не появлялся у меня, настолько был занят подготовкой к празднику.

Собирались пожертвования по районам города. Затем выпустили сувенирные красочно изданные программы праздников, в которых, между прочим, было подробно расписано, сколько собрано денег и на что они истрачены. Но главное, конечно, в ней давалось расписание церемоний молитв богам в течение шести дней и четырёхдневная развлекательная программа, включавшая в себя выступления певцов, танцоров, оркестров, показ спектаклей и демонстрацию кинофильмов.

В каждом секторе города были построены, точнее, сооружены из длинных бамбуковых палок и огромных полотен крепкого материала временные храмы типа больших шатров и рядом площадки для выступлений. В храмах обязательно устанавливались фигурки, изображающие богиню Дургу. В одних секторах они были получше, побогаче, в других — похуже.

Варма рекомендовал пойти в девятый сектор города, так как он самый большой, пожертвований, естественно, собрали больше, а потому и празднование там должно быть лучше. Мы пошли туда.

Оказалось, что в этом секторе даже два праздничных центра. В одном из них высокий шатёр, сооруженный в виде храма, был настолько искусно выполнен, что издали никак нельзя было принять его за временное сооружение. Над входом в специально сделанной нише мы увидели фигуру Махатмы Ганди с приветственно поднятой рукой. Перед строением большая площадь, разбитая на идущие в разные стороны аллейки, перекрытые гирляндами разноцветных лампочек. Опытные мастера художники составили из гирлянд звёзды и множество разнообразных фигур, делавших всю площадь сказочно красивой, особенно когда наплывала ночная темнота и её разрывали неожиданно вспыхивающие всевозможными оттенками электрические огни, и тогда фигуры на аллеях и вся площадь как бы оживала новой жизнью.

По всей площади торговые лавки предлагают связками бусы, браслеты, кольца, кулоны для женщин, надувные шары величиной с голову слона, мыльные пузыри и другие развлекательные игрушки для детей, сладости, мороженое. Со всех сторон несётся дым жаровен, слышится запах вкусных лепёшек, смешанный с ароматом различных острых приправ. Крутится карусель, рекламы приглашают на аттракционы, всюду смеются, перекликаются, зовут друг друга, кто-то поёт, насвистывает. Весь этот многоголосый радостный шум, дурманящие запахи, пестрота огней и на фоне их контрастом чёрная ночь настолько пьянят, что всё вокруг кажется нереальным потусторонним миром, но чрезвычайно интересным.

Мы проходим в импровизированный храм. Вдоль стен с помощью матерчатых перегородок сделаны своеобразные комнатки-выставки, в каждой из которых фигурки людей, богов и животных. У левой стены демонстрируется жизнь народа Индии. Вот одетая в сари женщина несёт корзину на голове. Вот она просеивает зерно. Эта фигурка движется вместе с ситом из стороны в сторону. Дальше женщина толчёт зерно в ступе. Рядом мужчина с сохой идёт за буйволом, обрабатывая землю.

Вся стена, занимающая центральное положение, отдана богине Дурге. Тут мы и встретились с Вармой, который сразу же берёт на себя роль гида.

— Вы знаете, что здесь изображено? Это одна из самых важных сцен жизни Дурги, когда она побеждает злого демона.

Вы видите в руке у Дурги стрелу. Своим остриём она вонзается в грудь врага. Ей помогают тигр и кобра. А по бокам установлены фигуры других богов. С головой слона — Ганеша, бог мудрости. Многие думают, что он писал Махабхарату. По другую сторону, на лотосе, стоит богиня поэзии и музыки Сарасвати.

— И что, все они помогают Дурге? — интересуюсь я.

— Не совсем так. Хотите, я расскажу вам одну легенду?

— Конечно, — отвечаю я с радостью.

Варма начал рассказ, а я смотрел на Дургу, и она оживала в моём представлении. Стал понятен решительный взгляд её больших разрисованных глаз, наличие множества рук и присутствие богов, наблюдающих бой со стороны.

Когда-то у богов среди злейших врагов был демон Махиша, сумевший хитростью и коварством вытеснить их из небесного царства. Тогда троица богов Брахма, Вишну и Шива извергли пламя из своих ртов, которое и родило прекрасную богиню Деви. Её назначением было убивать демонов. В каждую из десяти рук Деви боги вложили своё оружие, являющееся символом их божественной власти. Вишну дал диск, Шива — трезубец, Варуна — морскую раковину, Агни — огненную молнию. Получила Деви от богов лук, колчан со стрелами, железный прут, гром, булаву, гирлянду змей и в качестве дополнительного подарка — гималайского тигра.

Вооружившись таким образом, богиня Деви отправилась во владение демона Махиши, где он пытался захватить её в плен. Однако не смотря на все его ухищрения и перевоплощения в различных зверей, Деви убила его копьем.

Но сильнее Махиши был демон Дурга. Он разрушил три мира, заставил главного бога Индру и богов поменьше уйти с небес в леса. Он отверг все религиозные обряды и заставил богов и их жён молиться только ему. Реки изменили свои русла, огонь потерял свою силу, звёзды исчезли с неба. Дурга изменил природу, заставлял дожди проливаться по его желанию и хлеба созревать, когда не пришло им время.

Боги обратились к Деви за помощью. Она согласилась и выступила со своими войсками с горы Кайласа. Демон направил против неё сто миллионов колесниц, сто двадцать миллиардов слонов, десять миллионов коней и бесчисленную армию солдат. Деви призвала себе на помощь всё живое. Сражение началось.

Демоны атаковали Деви ураганным дождём стрел, камней и падающих деревьев. Но у Деви выросла тысяча рук и своим оружием она уничтожила почти всю армию демона. Дурга в ответ пустил две горящие молнии. Однако Деви отразила их сотнями стрел. Затем она отбила стрелу демона, его булаву и пику, сбила Дургу на земь и прижала ногой. Ему удалось освободиться и возобновить бой. Тогда Деви из своего тела произвела девять миллионов живых существ, которые полностью разгромили армию демона. Дурга опрокинул на Деви гору. Богиня разрубила её на семь частей и рассыпала их стрелами на мелкие кусочки. Дурга превращался в слона величиной больше гор, в быка, от одного дыхания которого деревья вырывались с корнями и летели в Деви. Но богиня сумела обратить его опять в демона с тысячью руками и тогда своими руками она схватила каждую его руку и повергла наземь. Затем она поразила его грудь стрелой. Он умер, а Деви взяла себе имя побеждённого и стала называться богиней Дурга.

Пока Варма рассказывал, я наблюдал, как к площадке, на которой стояла. Дурга, подходили жители Бокаро, складывали перед грудью ладони, склоняли голову, клали монетки на поднос, а с другого брали немного сладостей, проводили руками над огнём лампадки и отходили. Если женщина оказывалась с маленьким ребёнком, то она проводила рукой над пламенем лампадки и затем клала ладонь на голову ребёнка.

На мой вопрос, что это значит, Варма ответил:

— Этот ритуал показывает, что святой огонь не может причинить вред человеку.

Мы вернулись на площадь. Гуляние было в самом разгаре. Четыре дня подряд в это время на всех сценах показывали весёлые представления, песни и танцы, прославляющие могущество и величие богини Дурги. Забыть этот праздник невозможно. И что интересно, с последним днём Дурга Пуджи на самом деле прекратились дожди, несколько месяцев не дававшие нам покоя. С этого дня начался самый приятный, с точки зрения климата, сезон в Индии, когда нет дождей, солнце не такое жаркое и всё кругом цветёт и благоухает.

— Ну хорошо, мистер Варма, — прерываю я воспоминания, — а в деревнях тоже так празднуют пуджи?

— Конечно, так же, только храмы делаются поменьше. После праздника, как вы видели здесь в Бокаро, так и везде последним событием является прощание с богами. Вылепленные и разрисованные фигуры торжественно относятся на плечах к реке или озеру. Если вода далеко, то всё перевозится на машине или велосипедах в сопровождении танцующей и приветственно кричащей толпы. Завершением всего является сбрасывание богов в воду. Умеющие плавать, таких обычно мало, прыгают в воду и топят богов, если они сами не утонули.

— И так делают все праздники?

— Конечно. Таков обряд.

— Но тогда все реки и озёра засорены богами?

— Нет, не совсем так. Во-первых, глина, из которой вылеплены фигуры, в воде размягчается и рассыпается. А мастера изготовления богов через некоторое время вынимают деревянные каркасы и используют их снова.

— Мистер Варма, — спрашиваю я, решив дать разговору несколько другое направление, — а как отмечаются у вас нерелигиозные праздники?

— Ну, чисто нерелигиозных у нас только два праздника — это День республики и День независимости. Что касается остальных, таких как рождение ребёнка, дача ему имени и самое главное событие в жизни индуса — свадьба, то они также но сят религиозный характер.

— А индийцы разве не регистрируют брак?

— В городах современная молодёжь регистрирует официально, если хочет. Но для большинства индусов моментом, закрепляющим брачные узы, является седьмой круг, который жених совершает с невестой вокруг костра.

— Мистер Варма, а когда вы впервые увидели свою невесту? Варма положил подбородок на ладонь, устремляя взгляд в тот далёкий день его свадьбы.

— Невесту по традиции у нас выбирают родители. В свою очередь, родители невесты тоже ищут жениха. Я уже был инженером и работал здесь в Бокаро, когда отец написал, чтобы я ехал домой. Тогда мне сказали, что ректор университета из Патны предложил мне свою дочь. Она из той же касты, что и мы. Не знаю, как он нашёл нас в деревне. Очевидно, были общие знакомые, которые порекомендовали меня. Я с детства был очень серьёзным, учился хорошо, после школы закончил отлично двухгодичный общеобразовательный колледж и затем инженерный.

Инженер в Индии должность перспективная. Видимо, всё это и позволило отцу Уши остановить свой выбор на мне. Но до самой свадьбы я невесту не знал и не видел. Свадьбу праздновали несколько дней сначала у нас в деревне, потом в Патне.

В эти дни обычно исполняется много разных религиозных обрядов, но самым волнующим, конечно, для меня был момент, когда я начал обход костра вместе с невестой. Масса гостей стояла вокруг и что-то говорила, но я ничего не слышал. В эти семь кругов обычно и подшучивают над невестой и женихом, и дают добрые советы, но, клянусь, не помню, чтобы что-то тогда дошло до моего сознания. Невеста шла за мной с белой накидкой на лице, а я настолько смущён и взволнован, что не мог слова сказать. Если бы круги не считали хором гости, то вряд ли бы я знал, сколько прошёл.

Не помню, произносил ли я вслух хоть одно из тех обещаний, которые должен был дать невесте, но мысленно я клялся любить, уважать, отдавать все деньги, не обижать её. Невеста была в таком же смущении и потому вряд ли слышала мои слова, если они и слетали с губ. Думаю, что всё это время она смотрела только вниз и лица моего за дни приезда тоже не разглядела. Так что впервые мы по-настоящему увидели друг друга, когда вечером оказались одни в комнате и я, после долгой борьбы со своим волнением, наконец, поднял с её лица накидку. Уша оказалась красавицей, но если б вы знали, как мало я об этом думал в тот момент.

Мне всегда нравились рассказы Вармы, его спокойный неторопливый тихий голос. А с семьёй его я впервые познакомился на пикнике, который организовала администрация завода для индийских и советских инженеров. Это был просто день отдыха на природе.

Небольшой лесок паркового типа, речушка, на площадке перед домом организовываются игры, лотереи, показ фокусов, демонстрируются приёмы борьбы карате, в провезенной по такому случаю кухне готовится обед.

Как только мы выбрались из автобуса, Варма подошёл ко мне и представил свою жену и детей. Жена Уша была одета в красивое белое сари, местами украшенное голубыми цветами. Её миловидное круглое личико с большими чёрными глазами улыбалось и оттого становилось ещё приятнее.

— А что значит имя Уша? — спрашиваю я, чтобы как-то начать общий разговор.

Варма отвечает, не дав жене даже отреагировать на вопрос. Потом я заметил, что он всегда старался отвечать, даже когда я спрашивал о чём-то непосредственно Ушу. Не знаю, чем это объяснить, так как из редких фраз, которые Уша всё же успевала иногда сама сказать, я понял, что она прекрасно владеет английским и умеет хорошо вести разговор. Может, он просто привык отвечать на мои многочисленные вопросы. Вообще же, насколько мне известно, в индийской семье главенствующее положение занимает жена.

— Имя Уша означает рассвет.

— О, это имя ей очень соответствует, — улыбаясь, говорю я.

Уша смущённо опускает глаза, а Варма быстро продолжает представление, называя сына Тушара, что переводится словом «снег», и дочь Экту с любопытным значением «единство».

— Ей это имя совсем не подходит, — смеётся Варма, — так как она не всегда бывает дружна со своим старшим братом. Сейчас они тихие, потому что индийские дети всегда стеснительные в обществе, а дома не успокоишь.

Мне вспомнилось, как на первое представление нашего детского кукольного театра мы пригласили в советский клуб индийских школьников. Ребятишки-кукловоды, участники спектакля, дети наших советских экспертов, выбежали встречать своих индийских гостей и были поражены тем, что около ста пятидесяти девочек и мальчиков шли по дороге длинным строем по три человека в ряд совершенно тихо. Воспитатели провели их в зал и указали, где сидеть. Они безмолвно уселись и так же молча без шума смотрели весёлое кукольное представление. Меня, как режиссёра театра, это беспокоило. Я привык, что советские дети живо реагируют на происходящее на сцене потому боялся, что индийские ребята просто не понимают смысла сказки. Но после спектакля воспитатели объяснили, что дети всё поняли — сказка переводилась синхронно — им понравились куклы, но они молчали, так как боялись помешать актёрам.

В следующий раз мы попросили переводчика рассказывать подробнее обо всём, что происходит и постараться расшевелить детей. Это ему удалось, так что они теперь смеялись, отвечали на вопросы кукол, а в конце даже аплодировали, хотя даже взрослые индийцы на выступлениях своих профессиональных актёров хлопают, как я заметил, весьма сдержанно.

Мы подходим к лесочку. Здесь внимание детей и фотографов привлекли обезьяны, примчавшиеся сюда по веткам деревьев на запах жарящихся цыплят, лепёшек и других снадобей. Я тоже раскрываю свою фото камеру и делаю несколько снимков. Когда я заканчиваю, Варма спрашивает:

— А вы знаете, какое место в индуизме занимают обезьяны?

— Кажется, во время Дурга Пуджи я видел представление с обезьяньим королём?

— То был не король, а генерал обезьян Хануман, — поправляет Варма. Это одна из любимейших легенд в Индии, которая, между прочим, тоже оказывает сильное влияние на воспитание индусов. Её рассказывает Рамаяна. Вкратце она выглядит так.

Одно время среди демонов жил самый сильный и опасный из когда-либо существовавших, десятиглавый Равана, король Ланки. Своим показным усердным аскетизмом Равана сумел умилостивить Брахму, который подарил ему бессмертие. Ни боги, ни демоны не могли убить его.

Пользуясь этим, Равана стал досаждать богам и людям. Боги посовещались и решили избавиться от Равана. С этой целью Вишну принял облик человека — короля Дасараты, у которого вскоре от трёх жён родилось четыре сына. Старшим был Рама. Услыхав о том, что король Джанака выдаёт замуж свою дочь Ситу, Рама принимает участие в соревновании на право жениться на ней.

Нужно было согнуть лук, который дал Шива королю Джанаке. Рама сумел не только согнуть, но и сломать этот лук. Таким образом красавица Сита стала его женой.

Немало событий из жизни Рамы после его женитьбы описывает Рамаяна. Во многих сражениях с демонами одерживает он победы. Но вот Раване удаётся перехитрить Раму и его младшего брата Лакшмана, и в то время, когда они ушли на ловлю оленя, понравившегося Сите, Равана крадёт жену Рамы и увозит её в Ланку на воздушной колеснице. По дороге с ним сражается король грифов, но терпит поражение и раненому ему хватает сил только долететь до Рамы и рассказать о случившемся.

Схваченная Сита по пути в Ланку просит лес и реку Годавари сообщить Раме о злодеянии. Прибыв в своё королевство, Равана пытается заставить Ситу стать его женой. Не смотря на все запугивания и угрозы съесть её, Сита отказывается выйти за него замуж. Только вмешательство одной из жён Раваны спасает Ситу.

Тем временем Рама и Лакшман заключают союз с королём обезьян Сургива, который даёт им в помощь своего генерала Хануман, сына ветра. Это летающая обезьяна.

Хануман летит вперёд, проникает в крепость Раваны, предупреждает Ситу о готовящемся спасении, поджигает по пути все дома и возвращается к Раме, которому сообщает обо всех военных укреплениях демона.

Великое сражение началось перед воротами города. Рама и Лакшман получили несколько смертельных ранений. Но всякий раз Хануман летал в Гималаи, находил чудодейственные травы и излечивал раны. Тысяча обезьян сражались на стороне Рамы. Но брат Равана великан пожирал их сотнями. Гибли обезьяны, но умирали и войска демона. Наконец, на поле боя остались только Рама и Равана. Боги следили за их сражением. Земля дрожала под ногами. Тучей стрел Рама срезал с Раваны одну голову за другой. Но на месте срубленных голов появлялись новые.

В конце концов, Рама достал волшебное оружие — булаву Брахмы. Сила многих богов была собрана в нём. Ветер служил ему крыльями. В голове были огонь и солнце. Само оно собрало в себе вес гор Меру и Мандра. Рама метнул булаву в грудь Равана и убил его.

Обрадованные боги наградили Раму божественными венками и оживили павших в сражении обезьян.

Вот почему Рама для индусов символ благородства, а Сита символ женской красоты и преданности. Говорят, Махатма Ганди умер с именем Рамы на губах.

Варма закончил рассказ, и теперь я проявил больший интерес к обезьянам, пытаясь представить себе их воющими. Это было не трудно сделать, особенно, когда я увидел, как ловко они соскакивают с деревьев и крадут с нашего общего стола тарелки с едой, опрокидывая в одну секунду всё, что находится рядом. Только появившиеся откуда-то собаки позволили нам спокойно приняться за пищу и есть, не озираясь по сторонам. С собаками обезьяны боятся связываться.

Через некоторое время после пикника я спросил Варму:

— Как вы думаете, нужны ли вашим детям Махабхарата, Рамаяна и другие религиозные произведения? Не отвлекают ли они их от реальной жизни?

Может быть Варма ожидал от меня подобного вопроса, может сам не раз задумывался над эти, но только ответил на него сразу:

— Эти книги учат только хорошему. Они помогают делать людей добрыми, отзывчивыми, честными. Вы ведь тоже учите детей на сказках. Сначала они верят в них, когда маленькие. Разве это плохо? Другое дело, что позже они должны разобраться, где правда, а где нет. Наша современная молодёжь уже знает, что легенды и мифы — вымысел, понимает, что человек не должен замыкаться, то есть уходить в себя. Доказательством тому и новые традиции, которые заменяют старые. Вместо многочасовых сидений в позе йога мы собираемся вместе с нашими русскими друзьями и сами на пикники, строим клубы, культурные центры, собираем людей вместе. Беда в том, что у нас много людей и пока ещё мало школ. Не все образованы. Но и с этим мы боремся и думаем победить.

Большой день

— Ну, не будем больше сидеть. Всем всё ясно. Пойдёмте на батарею. Пошли, пошли.

Это говорит, закрывая последнее предпусковое совещание, Тэ Эс Гилл, высокий красивый сикх с густой чёрной бородой и усами, которые ему приходится подкрашивать, чтобы не видно было появляющейся седины. Сегодня на нём голубая праздничная чалма и такая же голубая рубаха. Пуск в эксплуатацию коксовой батареи — большое событие не только для завода, на котором он работает почти с начала строительства, но и для всей страны прежде всего потому, что без кокса и коксового газа не сваришь качественную сталь, и потому, что Бокаринский металлургический завод — самый крупный в Индии, и его называют гигантом отечественной металлургии.

Почти десять лет назад министр стали выступал с большой речью на торжественном митинге, посвящённом розжигу первой коксовой батареи. Сегодня пускается уже пятая. Она будет давать пищу четвёртой доменной печи, строительство которой фактически уже завершено. К моменту, когда батарея разогреется и выдаст первый кокс, печь тоже будет на ходу. А это значит, что страна сможет получить на сотни тысяч тонн больше своего собственного металла.

Да, сегодня большой день, и потому, обычно спокойный Гилл сейчас заметно взволнован. Из-за стола поднимается, направляясь к выходу его контрпартнёр, главный советский эксперт по строительству коксохимического комплекса, Кузовков. Гиллу нравится этот человек: отлично знает своё дело, всегда уверен в том, что говорит, умеет быть и очень серьёзным, и знает, когда можно пошутить так, что иной раз горячий спор, разжигающий страсти даже у самых спокойных индийцев заканчивается неожиданно общим смехом. Хорошо и то, что он сам говорит по-английски.

Два года назад, когда советский начальник строительного комплекса впервые появился в Бокаро, Гилл встречал его с переводчиком, но только первые дни, когда тот освежал в памяти то, что учил на курсах английского языка и во время командировки на такой же металлургический завод в Египте.

Внешне Кузовков выглядит не броско: среднего роста, крепко сложенный, энергичный, лицо чуть продолговатое, когда смеётся, у глаз появляются морщинки, седина едва коснулась тёмных волос, когда снимает солнцезащитные очки, всегда вешает их у себя на груди, цепляя дужкой за раскрытую на шее рубаху.

Гилл уже знает из разговоров, что отец Кузовкова погиб на фронте во время второй мировой войны, а Владимир Григорьевич учился в ремесленном училище, в институте, работал на коксохимическом заводе в Запорожье, пройдя чуть ли не все специальности от крановщика и водителя до главного инженера строительного управления. Поэтому-то он отвечает на все вопросы, хорошо знает производство, умеет всё подробно объяснить. Работать с ним легко и можно поговорить как с товарищем.

— Мистер Кузовков! — Гилл останавливает советского инженера, беря его за руку. — Отчего у Вас взгляд такой задумчивый? Где сейчас Ваши мысли?

Владимир Григорьевич улыбнулся, и от глаз опять побежали морщинки:

— Да так, вспомнился первый день приезда в Бокаро.

Дханбад — районный центр штата Бихар. Поезд мягко останавливается у второй платформы. К кондиционированному вагону подбегают носильщики в длинных белых и синих юбках-дхоти и рубахах кирпичного цвета, что позволяет легко заметить их издали. На перроне обычная толкотня, связанная с прибытием из Дели пассажирского состава Де люкс, остановившегося на пятнадцать минут, чтобы позволить сойти приехавшим и войти тем, кто направляется в сторону Калькутты. Мальчишки, чистильщики обуви, забегают в вагоны, неся на ремнях, перекинутых через плечо, деревянные коробки с набором различных вакс и мазей, и предлагают свои услуги, мгновенно замечая своими быстрыми живыми глазёнками клиентов, на ногах которых не резиновые вьетнамки, а приличные закрытые туфли или сандалии, которые имеют кожаную поверхность и стало быть её можно натереть до блеска и получить за это рупию или две.

Следом за босоногими мастерами входят с картонными коробами в руках торговцы дешёвыми шариковыми ручками и перьевыми, выдаваемыми за китайские, различными сладостями, орешками, паном, журналами и маленькими книжонками, представляющими из себя длинные развлекательные истории в картинках. Вдоль вагонов с подносом на плече и чайником в руке идёт, слегка прихрамывая, старичок и протяжно непрерывно кричит:

— Ча-а-а-ай, ча-а-а-ай, ча-а-а-ай!

На подносе стоят маленькие глиняные пиалушки одноразового пользования. Покупатели выпивают содержимое и выбрасывают пиалу. Если она не разобьется, то, естественно, будет подобрана и использована снова продавцом чая.

Развозить и рекламировать воду в бутылках с красивыми этикетками нет необходимости. Страдающие от жажды люди выскакивают изо всех вагонов и сами находят тележку, на которой изображена рука, зажатая в кулак с поднятым вверх большим пальцем, что должно означать большое удовольствие для тех, кто хочет пить.

Платформа перекрыта от солнца и дождя широким козырьком. Подошедший поезд отгородил собой основную часть света поступавшего отсюда, поэтому теперь здесь почти сумрачно и кажется не так жарко тем, кто просто сидит или спит возле стен, закрывшись куском серой материи. Пассажиры с вещами в руках торопятся на поезд или к выходу, чуть не наступая на лежащих, сталкиваясь друг с другом, но как бы не замечая этого, продолжают движение в избранном направлении. И вот прибывшие слились в плотную массу и вливаются на лестницу переходного моста, ведущего поверху через поезда к вокзалу.

Носильщики вынесли вещи на платформу и распределяют их между собой таким образом, чтобы каждый положил себе на голову по два, а то и по три чемодана или ящика, предварительно обмотав макушку головы чалмой такого же кирпичного цвета, как и рубахи. Один из них — старик — настолько дряхл, что, видимо, не в состоянии нести груз на голове и потому ему поручили взять сумки, которые, быть может, весят не меньше чемоданов. Но ему помогли поднять их и, накинув ручки на плечи так, что груз оказался под мышками, он слегка покачнулся сначала, затем, уравновесившись, быстро засеменил вперёд.

Ему преградил путь лотошник, продающий книги и журналы. Почти весь ассортимент литературы выставлен на вертикально расположенной витрине. Молодой, невысокого роста парнишка, продавец книг, с трудом дотягивается до экземпляров, разложенных в верхнем ряду, и, если его просят показать что-нибудь оттуда, ему приходится обегать лоток и доставать книги сзади чуть ли не наугад, что, впрочем, он выполняет довольно проворно.

Посреди платформы находится длинное двухэтажное здание, состоящее из целого ряда комнат с дверями, выходящими на обе стороны. Над каждым помещением выступают светящиеся надписи: «Начальник вокзала», «Ответственный за отправку поездов», «Полиция» и другие.

К одному из помещений полицейский подводит паренька, одна рука которого скреплена наручниками с рукой блюстителя порядка. Решётчатая дверь отпирается, паренька затаскивают в комнатушку, освободив наручники, и он останавливается, взявшись обеими руками за прутья захлопнувшейся перед ним преграды. Он не плачет, не кричит, а как-то безнадёжно пусто смотрит на проходящую мимо жизнь.

Звон наручников сменился резкими ударами металла о металл, Это техническая служба постукивает и прослушивает колёса и тормозную систему вагонов. Люди смеются, разговаривают. Из купе подзывают лотошника. Нищая старушка идёт, ковыляя, за высоким красивым сикхом и протяжно просит бакшиш. Навстречу, с трудом передвигая толстые, как у слона, ноги, медленно перемещается женщина, больная слоновой болезнью, и тоже просит деньги. Раздаётся свисток отходящего поезда. Все голоса сливаются в единый гул, и над ним выделяется только долгое канючащее, непрерывное:

— Ча-а-ай! Ча-а-ай! Ча-а-ай!

Караван носильщиков втискивается в поток пассажиров и медленно поднимается по ступенькам, заставляя людей, идущих сзади, опасливо поглядывать наверх, где над их головами проплывает груз, уложенный с весьма сомнительной устойчивостью. У выхода с перрона движение ещё больше замедляется, так как здесь пассажиры должны сдавать билеты, а не все к этому готовы, начинают копаться в сумках, карманах, задерживая движущихся следом за ними. Однако и это вскоре оказывается позади.

На вокзальной площади вы впервые по-настоящему чувствуете, что близко Бокаро. Распростёршаяся на стене реклама приглашает в отель «Блу даймонд» (Голубой алмаз) города Бокаро. Таксисты подбегают и предлагают отвезти в Бокаро, но вас ожидает машина, на которой написано «Бокаро стил сити», что переводится «металлургический город Бокаро». Добавление слова «металлургический» не случайно и не только для того, чтобы подчеркнуть, что это город металлургов, но и для того, чтобы отличить от другого города Бокаро, который не так далеко находится в этом же штате Бихар, но совершенно неизвестен.

Дело в том, что когда выбрали место для строительства металлургического комбината, то название будущему городу не придумали, а материалы для строительства домов и завода возили из маленького городка Бокаро. Так получилось, что имя его и перешло со строительными материалами новому городу, очень скоро, переросшему своего собрата и получившему широкую известность.

Не успев познакомиться c Дханбадом, вы прощаетесь с его кривыми улочками, где едва могут разминуться два автобуса, где велорикши месят после дождя грязь и поднимают пыль в жару, где каждый второй житель занимается добычей угля и ежедневно ходит под тянущимися бесконечно вдаль подвесными линиями вагонеток, несущих из шахт чёрную пищу металлургическому заводу в Бокаро. Появление на дороге двух измождённых худых, покрытых угольной пылью фигур шахтёров здесь никого не удивляет. Их тысячи, неторопливо идущих домой, не снимая порой шахтёрской лампочки с головы.

Деревеньки попадаются часто. Точнее они почти не прекращаются. Из одной въезжаешь в другую. Район густонаселён. В период полевых работ здесь можно встретить слонов. Они выполняют операции по перевозке скошенной травы или тянут что-то вместо трактора. Затем их направляют в Бокаро зарабатывать деньги, позируя многочисленным фотолюбителям и позволяя детям и взрослым взбираться на их спины.

Дорога пересекает несколько железнодорожных переездов. Они часто надолго останавливают дорожное движение. В это время тяжело гружёные поезда везут в Бокаро сырьё и оборудование. Завод уже даёт металл и в то же время строит новые корпуса.

За очередным небольшим городком дорога неожиданно врезается в лес и круто спускается к реке Дамодар. Именно в этом месте проходит тропик Рака и начинается тропическая зона. Когда нет дождей и река не так глубока, в ней часто можно видеть мужчин и женщин с детьми по колено в воде. Их тела согнуты, а руки что-то выбирают из воды и складывают в сумки, висящие на плече либо прикреплённые к поясу. Они не ловят рыбу и не ищут речных рачков.

Ответ гораздо прозаичнее. В верхней части реки находятся шахты. Добытый открытым способом уголь частично смывается водой и уносится течением на несколько километров вниз по реке. Его и собирают все от мала до велика для продажи.

Мост через реку высокий на случай сильного наводнения, длинный и узкий. Двум грузовым машинам не разъехаться. Нехорошая привычка некоторых местных водителей не уступать дорогу другому, раз уж въехал на мост, приводит частенько к долгим препирательствам на мосту, во время которых за спинами спорщиков выстраиваются длинные вереницы машин, водители которых тоже; вступают в спор и тогда уже образовавшийся затор даже с помощью полиции не скоро устранишь.

А полиция рядом, так как совсем недалеко от реки, на берегу которой сжигают тела умерших, находится озеро, заросшее лилиями, и тут же расположился город Час, с которым в последнее время буквально сросся город Бокаро. Однако разница между ними великая.

Час, по крайней мере, его старая половина, существует многие десятилетия. Улицы его узки, домишки маленькие, жмутся один к другому, как в мозаике. Магазинчики слеплены в длинные ряды и разделены между собой тонкими перегородками. Храмики деревенского типа маленькие. Многие квартиры не имеют дверей, а лишь незакрытые проёмы, в которых ничего, кроме чёрной пустой комнаты не видно, а иной раз вход завешен тряпицей. В воскресные дни бестротуарные улицы старого Часа запружены людьми, велосипедами и мототранспортом настолько, что совершенно непонятно, как они умещаются вместе, не сбивая друг друга.

На крышах торговых лавочек часто можно видеть беспризорных обезьян, внимательно следящих за тем, у кого что можно украсть или выпросить из съестного. Коровы лениво бродят, сжёвывая по пути брошенные кем-то газеты, тряпки, башмаки. Устав ходить, они спокойно ложатся посреди улицы, заставляя водителей усиленно сигналить. Более опытные водители не тратят впустую времени, а сразу объезжают святых животных, если, разумеется, такая возможность есть.

Случается, что двери магазинов вдруг начинают спешно закрываться, с грохотом приспускаются почти до самой земли железные шторы, улицы мгновенно пустеют, и только слышны свистки полицейских да топот бегущих ног. Тогда понимаешь, что услышанные только что резкие звуки были не взрывами лопнувших автомобильных камер, как показалось, а выстрелами то ли бандитов, совершивших ограбление, то ли полицейских, помешавших им. И теперь магазины будут час или два закрыты, позволяя продавцам время от времени выглядывать осторожно и перекрикиваться, делясь впечатлениями и последними новостями.

Многотысячный городок, но маленький и тесный. Все живут и работают рядом и, как в деревне, хорошо знакомы между собой.

Бокаро — город другой. Он необычен. «Добро пожаловать в металлургический город Бокаро» говорит большими буквами указатель, направляя приезжего на широкую асфальтированную улицу, по одной стороне которой в глубине стоят красивые трёхэтажные здания, а по другую долго тянется зелёный массив городского парка с его детской железной дорогой, маршрут которой проходит через города: Москва, Ташкент, Дели, с большим живописным озером, возле которого часто устраиваются пикники, с эстрадой, где выступают профессиональные и самодеятельные певцы и танцоры, с обширным местом для ярмарок и гуляний.

Кто-то назвал Бокаро городом будущего Индии. И в этом есть зерно истины прежде всего потому, что город, вернее его жители, сами строят уже сейчас своё будущее. Город строится отдельными секторами с большими пространствами между ними и, благодаря этому, как бы наполнен воздухом, светом и своеобразной красотой масштабности. Он не давит стенами. Каждое оригинальное здание гостиницы или кинотеатра стоит отдельно, напоминая жемчужины, брошенные на широкий ковёр земли.

Новый заводской пруд-охладитель удачно вписался в городской ландшафт. Особенно он прекрасен, когда солнце распускает свои лучи над корпусами завода, расположенного по другую сторону пруда. Тогда невольно приходит в голову аллегорическое сравнение, что отражающийся в воде завод сам является солнцем, пришедшим дарить людям тепло и радость.

Все секторы города отличаются друг от друга своими, присущими только им особенностями. Первый сектор, как самый старый несколько приземист и растянут. Но в нём самый большой торговый центр, который начинает успешно конкурировать с магазинами Часа.

Десятый сектор больше напоминает современный европейский город с рядами тесно посаженных высоких однотипных коробочек зданий. Он находится на пригорке и красиво смотрится издали.

Вплотную к нему, но в низине примыкает ещё не снесённая деревушка, состоящая из нескольких десятков маленьких, вросших в землю и будто боящихся оторваться от неё хижин. С наступлением ночи деревушка тонет в темноте, оставаясь значительно ниже уровня света, растекающегося с улиц и зданий девятого сектора.

Для строительства кооперативных домов было выделено специальное место, и оно теперь так и называется кооперативная колония. Дома здесь совершенно различные, построенные по индивидуальным проектам.

В четвёртом секторе живут советские специалисты. Это целый городок, где каждый двухэтажный дом погружен в море зелени акаций, пальм, манговых деревьев, бананов. Здесь растёт великолепный баньян, высокие эвкалипты, подножье которых охраняют колючие кактусы, папайя с голым стволом и курчавой головой.

Таким разнообразным, удивительным и сначала во многом непонятным предстал перед Владимиром Григорьевичем Кузовковым город Бокаро в первый день его приезда.

Если быть дотошно пунктуальным, то пуск батареи начался неделю назад, когда разжигали дымовую трубу. У любой печки для того, чтобы она горела, должна быть обязательно тяга. А у коксовой батареи шестьдесят пять печей и каждая высотой пять метров, длиной пятнадцать и около полуметра шириной. Для таких печей тяга нужна солидная, потому и труба дымовая у них огромная, а начало её работы — тоже событие.

В понедельник, задолго до торжественного пуска собралось много народа. Женщины-рабочие с детьми расселись на земле, поджав под себя ноги, подбирая время от времени с земли уползающих малышей, усаживая их себе на бедра и шлёпая иных для порядка. Однако никакого крика и плача эта процедура не вызывала.

Продолжая начатый женщинами круг, тесным кольцом вокруг трубы стоят мужчины. Лица их веселы. Они постоянно переговариваются через головы остальных, делая замечания по поводу того, что происходит у основания трубы.

А там тем временем установили столик, покрытый белой скатертью, на него положили красивым рядом кокосовые орехи и возле них кнопочное устройство дистанционного зажигания трубы. Затем к этому месту подошёл с важным видом индус, держа небольшой узелок в руке. Специальных священников здесь нет, поэтому обряд священнослужения, или иными словами подношения даров индийским богам, выполняет кто-то из наиболее уважаемых рабочих, знающих хорошо порядок ублажения богов.

Вот узелок развязывается, из него достаются разные кулёчки и пакетики. У самой трубы раскладываются большие листья баньяна, на каждый помещается плод банана, кусочек кокосового ореха, горстка риса и другие угощения. На стене трубы красной краской наносится несколько полос. Всё это — и угощение, и полосы — обрызгивается водой, принесённой в глиняном кувшинчике. В щёлочку или ямку находящегося рядом камня вставляются ароматические палочки, которые тут же поджигаются, и, начав дымить, они распространяют приятный сладкий запах, очень нравящийся индийцам.

Только после этого священнодействующий индус складывает ладони перед грудью, закрывает глаза и начинает шевелить губами, мысленно разговаривая с богами, прося у них помощи в таком большом и важном деле. Затем он поднимается с подносом в руках, обходит по кругу всех стоящих и каждому мажет лоб красной краской. Вскоре солнечного цвета пятнышки появляются и у советских инженеров, как у принимавших участие в работе на этом объекте, так и у приехавших по приглашению с других участков.

В числе гостей оказалась одна русская женщина. Дойдя до неё, индус остановился в нерешительности. Строгие правила индийского этикета не позволяют мужчине прикасаться к чужой женщине, а тут ещё и не индийской. Однако подбадриваемый весёлыми голосами советских экспертов «Давай-давай!», он всё же рискнул: окунул большой палец в краску и аккуратно поставил пятнышко на лоб смеющейся женщины.

Наблюдавшие за своим товарищем и замолкшие на минутку в ожидании индийцы при виде совершённого взорвались бурей радостных возгласов. И долгое стояние в ожидании предстоящего пуска перестало быть томительным, разговоры стали громче и оживлённее.

Появились фотокорреспонденты. Им тоже покрасили лбы. Я стрекотал своей кинокамерой. Рабочие при виде повёрнутого на них объектива замирали, вытянувшись, боясь испортить кадр.

Наконец, к месту торжества подкатили легковые эмбэсадоры с начальством. В образовавшемся коридоре людей к трубе прошли генеральный управляющий заводом, руководители строительства и эксплуатации завода, советские главные эксперты и другие важные гости.

Получив свою долю краски, генеральный управляющий мистер Самарапунгаван взял в руку кокосовый орех и с силой разбил его о кирпичную стену дымовой трубы. Эхом радости откликнулась толпа. Разбить орех с первого раза считается очень важным, ибо полагают, что только в этом случае удача будет сопутствовать работе.

Самарапунгаван хорошо знал этот обычай. Высоко интеллигентный человек, сын профессора, он с рождения завода работает на нём сначала инженером и уж позже становится генеральным управляющим. Будучи молодым специалистом, он был направлен в Советский Союз на стажировку, где встретился с молодой красивой переводчицей, полюбил её и, женившись, забрал свою любимую в Индию, а через некоторое время — и её мать.

Превосходно владея русским языком, он никогда не кичился своим знанием, и, если ему приходилось выступать с речью перед советскими специалистами, а тут же находились и его соотечественники, то говорил он только на английском. Всего однажды мне пришлось слышать, как во время его очередного такого выступления переводчик допустил неточность в переводе, и тогда Самарапунгаван очень вежливо, деликатно извинился по-русски и поправил переводчика, что вызвало бурю аплодисментов в зале, а он продолжал выступать словно ничего не произошло.

Прозрачная жидкость кокосового ореха растекалась тёмным пятном, смачивая белую поверхность стены. Это было началом. Зрители хлынули к трубе. Почётным гостям и ответственным за строительство раздавали орехи, и они били их под общие крики радости. От разбитых скорлуп орехов отламывалась вкусная мякоть и раздавалась желающим отметить торжество дегустацией. Дали орех и русской женщине. Она с силой одним ударом расколола его о стену, и так же, как неожиданно плеснуло молоко из-под осколков ореха, брызнула новая волна восторга. Индийцы громко закричали и даже зааплодировали. Десятки ладоней потянулись к женской руке, чтобы взять кусочек именно ею разбитого ореха.

Мне вспомнилось, как самому пришлось как-то впервые бить кокосовый орех. Прямо скажем, волновался. Скорлупа кокосового ореха весьма толстая и крепкая. Не каждому удаётся расколоть её сразу. А мне ещё дали маленький плод, почти спрятавшийся в ладони. Тут легче было разбить себе пальцы, чем орех. Однако я размахнулся и, крепко сжимая плод пальцами, с силой прямо-таки припаял кокос к цементному фундаменту пускаемого агрегата. У всех наблюдавших за мной вырвался возглас разочарования, так как орех не разбился.

Я, признаться, сам не мало удивился этому, раскрыл ладонь, и кокос теперь к удивлению и восторгу окружающих распался на две равные части, проливая мне на руки и фундамент свой сок. Под общий смех кто-то закричал:

— Мистер Бузни фокусник. Это его новый фокус. Мне тоже стало смешно, так как с орехом получилось случайно, но это дало повод приписать мне ещё один факт как подтверждение способностей фокусника.

Дело в том, что незадолго до этого дня мы проводили с индийскими коллегами вечер в нашем Доме дружбы, где я показывал фокусы с появлением и исчезновением маленьких шариков. Они, в сущности, были несложными, но никто не мог догадаться, куда исчезали шарики, если на мне рубаха с короткими рукавами без карманов, а в руках только газета. Эти фокусы принесли мне некоторую популярность, и многие при встрече, смеясь, повторяли мои слова: «Шарик есть, шарика нет».

Никаких речей по поводу трубы никто не произносил, и официоза не было. В образовавшейся толпе кричащих, хохочущих, толкающихся и протискивающихся в разные стороны людей мало кто заметил сам момент пуска трубы, но тем не менее, генеральным управляющим кнопка пуска была нажата, где-то внутри трубы сверкнула искра, поданный газ вспыхнул, и труба заработала. Неделю она разогревалась, и только потом можно было начать разогрев, или как ещё говорят, сушку самой батареи, чтобы потом десятки лет не затухал зажжённый в печах огонь.

Батарея, которая во время работы напоминает страшного змея Горыныча своими зияющими огнём, огромными пастями и клубящимся чёрным дымом, сейчас, до пуска, стоит, как новенькая игрушка, мирно выставив на показ зрителям ровный ряд чёрных бронированных дверей. А зрителей собирается сегодня много. Один за другим подъезжают джипы, эмбэсадоры, автобусы. Перед батареей уже выстроен из бамбука и кусков цветного полотна большой шатёр, внутри которого расставлены столы и готовятся угощения. Подвозится вода разных сортов, сладости, фрукты.

Главный распорядитель — довольно высокий индус с широкой красной лентой, перекинутой через плечо, — поминутно выскакивает из шатра, отдавая различные распоряжения своим помощникам. Всю неделю перед этим шли дожди, а сегодня светит жаркое солнце, и все довольны, особенно фотографы. Они щёлкают аппаратами, торопясь запечатлеть друзей распорядителя полицейских, женщин, продолжающих носить что-то на головах, и саму праздничную батарею. Во время таких торжеств обычно происходит много встреч.

— О, мистер Рудской! Рад Вас видеть. Вы сейчас здесь работаете или тоже в гостях?

— Мистер Гупта? Хэллоу! Приятно встретиться с Вами. Да, я сейчас здесь на коксохиме.

— Тогда поздравляю Вас! Это Ваш день.

— Спасибо. И Вас поздравляю. Вообще-то праздник скорее Ваш. Завод-то для всех индийцев.

— Конечно-конечно, — соглашается сразу Гупта. — Скажем так, что это наш общий праздник. Давайте сфотографируемся вместе, — предлагает он, видя на груди у Рудского фотоаппарат.

— С удовольствием, мистер Гупта.

Николай поворачивается к группе товарищей, стоящих в стороне и кричит:

— Эй ты, здоровяк, Анатолий, а ну иди сюда! Сними-ка нас с Гуптой. Мы вместе работали на сталеплавильном комплексе.

Толя неторопливо поворачивается, подходит к Рудскому, молча снимает у него с плеча фотоаппарат, кажущийся игрушкой в его крупных ладонях.

Когда Гарбуз впервые появился у нас на комплексе и представился Тэ Эс Гиллу, как инженер-электрик, тот неожиданно рассмеялся и спросил:

— Скажите, у русских все электрики высокого роста или только к нам таких присылают? Что ни электрик, то один больше другого, а переводчики все маленькие, худенькие.

Толя тогда, не смутившись, шутя, ответил на английском языке:

— Электрики должны быть сильными, чтобы лучше сопротивляться току, — и потом серьёзно добавил, — а вообще-то я раньше хотел быть переводчиком. Много занимался языком. Но желание стать инженером пересилило.

— У Вас неплохой английский, — согласился Гилл. — Вы могли бы быть переводчиком.

— Спасибо, но рост у меня электрика, так что останусь им, — ответил Анатолий, и оба рассмеялись удачной шутке.

Сейчас Гарбуз выбирает позицию, наводит камеру на Рудского и Гупту и недовольным голосом, в котором только друзья могут расслышать добродушие, говорит:

— Если б не Гупта, не снимал бы тебя, Николай. Чего зря кадры портить твоей фигурой? Удивительно, как это ты сегодня с целыми руками и ногами, и нос не поцарапан.

Он намекал на то, что его приятель любитель спортивных мероприятий, играет в футбол и несколько раз умудрялся разбивать себе то руку, то ногу. Гарбуз сочувствовал ему, но при этом всякий раз говорил:

— Эх ты, спортсмен, тебя надо на блюдечке носить подальше от мяча и поля.

Рудской обнимает за плечи Гупту и в ответ на ворчание Анатолия требовательно кричит:

— Давай-давай! Снимай скорее!

Услышав знакомые русские слова, которые часто произносят советские специалисты, Гупта тоже говорит:

— Давай! Давай!

Все хохочут, и снимок получается весёлый, непринужденный.

Становится жарко. Катятся на землю капли пота. Можно подумать, температура поднимается оттого, что масса людей пожимают жарко друг другу руки, смеются, рассказывают шутки и анекдоты, посматривая на батарею, сверкающую на солнце чистотой.

Почти в центре к самым топкам наверх подведена широкая лестница. То и дело по ней поднимаются и опускаются люди. Несут кокосовые орехи, устраиваются репортёры, примеряясь, откуда лучше фотографировать, последний раз проверяют, всё ли в порядке, инженеры-механики.

Здесь и мистер Варма. Через его руки фактически прошло строительство всего комплекса от первой батареи до пятой, которую пускают сегодня. Работая с самого начала трудовой деятельности с русскими экспертами, он, не изучая специально русский язык, научился легко понимать русских и даже говорить многое по-русски. Кому-то может показаться это неудивительным. Но вот, например, Гилл работал в таких же условиях, что и Варма и почти столько же, но по-русски знает, пожалуй, только «давай-давай» и «хорошо», может, ещё два-три самых употребительных слова и только.

Варма нетороплив, спокоен и, тем не менее, умеет очень оперативно решать любые вопросы и, пожалуй, лучше многих присутствующих на сегодняшнем торжестве понимает всю важность дня для завода и всей страны.

Практически батарея была готова к пуску ещё год назад. И кокс, который она могла давать всё это время, очень нужен промышленности Индии. Да разве только это? А коксовый газ? Без него не обходится домна, конвертер, прокатные станы, химические цеха. Да, пожалуй, нет такого передела, где бы не использовался коксовый газ, который дают батареи. Прекрати его подачу — и станет весь завод. Правда, четыре батареи в настоящее время справляются со своей задачей, но дополнительный кокс — это золото для страны, дополнительный коксовый газ — это ценнейшее сырьё для химического производства, из которого можно получить более сотни продуктов, необходимых народному хозяйству. И всё-таки батарею не пускали.

Ощущалась острая нехватка в стране коксующихся углей. А без них не получишь кокса и газа. И вот оборудование, стоящее миллионы рупий, было законсервировано, пока, наконец, правительство Индиры Ганди не сумело изыскать возможности и дало твёрдые гарантии стабильной поставки коксующихся углей. Ведь однажды пущенная в работу, коксовая батарея останавливаться не может практически до конца своей службы, а значит перебои в поставке сырья равносильны смертному приговору печам.

Но сегодня они, наконец, задышат жизнью, а ещё через два месяца дадут свой первый кокс.

Варма кладет кокосовые орехи на поднос. В принципе он понимает, что бога, может, и нет, но традиции, особенно религиозные, очень сильны в народе, и отступать от них никак нельзя. Правда, жизнь не стоит на месте, и древние традиции принимают несколько иной смысл и формы.

Например, вчера закончился праздник Холи. Это самый большой праздник весны и красок. Его связывают со многими легендами, рассказывающими о победе бога Кришны над чудовищем-людоедкой Путаной, которая хотела отравить его своим молоком, или о ведьме Холике, сгоревшей в костре по воле богов из-за её жестокости. Но Варма склонен к более реальным объяснениям, близким к жизни. В дни праздника все красят друг друга разными красками, как бы говоря тем самым, что люди с разным цветом кожи, разных положений в обществе равны друг другу.

Есть и другое объяснение обычая красить красками. После праздника Холи начинается самый жаркий период, когда могут возникать и часто появляются кожные заболевания. С древних времён индийцы спасаются от таких болезней особой мазью красного цвета. Может, это и легло в основу праздника красок.

Однако в современной Индии многие начали забывать легенды и древние традиции. Теперь в праздник Холи красят друг друга чем попало, особенно молодёжь. Изобрели массу всяких пульверизаторов для этого праздника, лопающиеся шары, бомбочки, которые при взрыве обрызгивают краской стоящих поблизости с ног до головы. На улицах больших городов в эти дни просто нельзя появляться. Людей и автомобили обливают такими красками, которые ничем не смоешь. А обижаться нельзя. Такой праздник. По сути дела самый весёлый и радостный. Ведь он знаменует собой и окончание полевых работ, когда урожай собран и засеян новый.

Удачно совпало, что продолжением праздника Холи оказался сегодняшний пуск батареи. Это тоже своеобразный сбор урожая, то есть окончание строительных работ и закладка фундамента многолетней эксплуатации. Варма невольно улыбается своему сравнению.

Внизу, на площадке, неожиданно в центре внимания фотолюбителей оказалась молодая индийская женщина, несущая на голове высокую пирамиду сложенных деревянных плиток. Розовая кофточка, простенькое, но в цветочках, сари, дешёвые браслеты на руках делали женщину нарядной, и это как-то не вязалось с грузом на голове, который, впрочем, она несла очень легко с совершенно прямой спиной, придающей всей фигуре необыкновенную стройность.

Советский инженер-механик Борис Короленко тоже фотографирует женщину, но потом останавливается и беспомощно смотрит по сторонам. Чувствуется, что он кого-то ищет и, видимо, чем-то раздражён. Тут он замечает спускающегося по лестнице Варму и крупными шагами направляется к нему, говоря на ходу:

— Мистер Варма, вы посмотрите! Давно хотел вас спросить. Ну, почему вы позволяете женщинам носить тяжести на голове? Ведь вот сейчас у неё только деревяшки, а я часто вижу, что кирпичи носят, землю и цементный раствор поднимают на десятиэтажную высоту. Да вон и ещё несут, — и Короленко показал в сторону, где целая вереница женщин шли с доверху насыпанными землёй корзинами на головах.

— Им же такую корзину два человека на голову ставят. Наверное, килограмм пятьдесят весом. Неужели нельзя установить обычные лебёдки и освободить женщин?

Варма внимательно слушает Бориса, не перебивая. Затем аккуратно подбирая русские слова, стараясь произносить их как можно правильнее и потому медленно с расстановкой говорит:

— Это наша беда, мистер Короленко. Завод наш очень болшой, — мягкий знак Варме никак не удаётся произносить. — Здесь были деревни и горы. Всю землю вынесли на головах женщины. Конечно, можно поставить лебёдки, но тогда какую работу дадим им? Они ничего болше не умеют. Их мужи тоже мало зарабатывают.

Короленко автоматически поправляет:

— Мужья.

— О да, мужья. Извините.

— Да чего там? Не в этом дело, — в сердцах говорит Короленко. — Просто обидно видеть таких красавиц и нагруженных, как…

Он не стал договаривать, а Варма понимающе кивнул:

— Да, конечно. Но мы пока бедная страна. Людей очен много, а заводов мало. Хорошо, когда, ест такие друзя, как Советский Союз. Вы много нам помогаете. Потом наши женщины не будут носит тяжести.

Варме и Короленко едва перевалило за сорок лет. Почти одногодки. У обоих уже приличный жизненный опыт, одинаковые профессии, почти в равной степени оголяется передняя часть головы, увеличивая лоб. Борис, правда, значительно крупнее Вармы, руки побольше и посильнее. Он и сейчас ещё частенько забивает ими победные мячи на волейбольной или баскетбольной площадках. А Варма спортом не занимается.

И тот и другой с серьёзными характерами. Короленко даже кажется сначала немного мрачноватым, но очень скрупулёзный в работе, любит докапываться до сути, делать всё так, чтобы была стопроцентная гарантия. Всё это их сдружило. Они не раз сидели вместе за столом и с чертежами в руках, и с угощениями, встречались семьями дома и на пикниках.

Теперь оба стоят рядом, переживая за предстоящий пуск. Батарея — это не только печи, за которые отвечают главным образом огнеупорщики, но это ещё и углезагрузочный вагон, машины, выталкивающие кокс из огнедышащих печей, снимающие тяжелейшие бронированные двери. Все они представляют из себя сложнейшие механизмы. Работать они должны исключительно чётко, и это понятно. Температура действующей печи достигает тысячи градусов. Если застрянет почему-то штанга, выталкивающая кокс, или не раскрутится болт на огромной бронированной двери, то тут не подождёшь и не исправишь неполадку в один приём. Всё должно был продумано заранее. Поэтому пуск батареи — это начало большого трудного экзамена для всех.

Но вот долгожданный час экзамена настал. Толпа зашевелилась, расступаясь и пропуская к лестнице высокое начальство. Наверху служба священнодействия окончилась, оставив аромат палочек и пятна краски на топках. Варма вручает гостям кокосы, и тут же печь, на которой висит красивая гирлянда из цветов, заливается прозрачной жидкостью ореха. Горящий факел подносится к соплу, рычаг поднимается, газ вспыхивает, и заалело, и забилось сердце оживающей батареи. Бьются орехи, течёт молоко, а факел проносится через всю батарею, вдувая жизнь в печи через одну, как положено по технологическому циклу.

С этого момента начались напряжённые и, может, бессонные дни и ночи для индийских наладчиков и советского эксперта Николая Рудского, для механиков Вармы и Короленко, для индийского электрика Партасарти и его русского контрпартнёра Гарбуза, для Гилла и Кузовкова, лично отвечающих за то, чтобы батарея выдержала все нагрузки и начала выдавать стране кокс отличного качества, для сотен людей, непосредственно ставших на вахту эксплуатации батареи.

Батарея зажила и, как человек, требует особого внимания, пока её поставят на ноги, когда ничто уже не сможет остановить её мощного огня, дающего людям тепло и радость. Она живёт и, значит, кокс будет, родится отличная сталь, страна станет сильнее, и будет меньше голодных, меньше бедных, меньше несчастных. Сегодня большой день.

Танцующая девушка Бхарата

Из-за неспокойных океанских вод приходит солнце в Индию, которую с древних времён индусы называли Бхарат. Оно щедро дарит свои лучи рыбакам, выходящим в море, крестьянам, обрабатывающим сохой рисовые поля, просыпающимся на улицах городов рикшам и бродягам, поднимающим жалюзи на витринах магазинов торговцам, укротителям змей, спешащим на свои места служащим, студентам, школьникам и всем, кому дорога страна Бхарат. А люди Индии воздают ему за это новыми песнями, стихами и прекрасными танцами, дошедшими до наших дней из глубины веков и бережно сохраняемые народом.

Ноябрь в этой части Индии обычно прохладный. Но год выдался жарким. Многие районы страны поразила засуха. Холода не пришли даже после праздника Дурга Пуджа. И потому кондиционеры ещё не выключаются. У нас в квартире они тоже работают, снижая температуру до двадцати четырёх градусов. Когда входишь с улицы, где выше тридцати, то в комнате кажется просто холодно, пока не привыкнешь.

Солнце уже перешло во вторую половину неба и его лучи проникают сквозь окно, падая на плечо моей гостьи и заставляя её косы светиться.

— Манджула, почему у тебя такие красивые волосы? Что ты с ними делаешь?

В другой обстановке, наверное, эти слова звучали бы как признание в любви или по крайней мере, как желание польстить девушке. Не знаю, принято ли в Индии задавать подобные вопросы, но мне действительно нравятся длинные чёрные волосы Манджулы. Их блеск напоминает блуждающее сияние камня «чёрная звезда». И мне всегда хотелось узнать, как индийские девушки, в особенности танцовщицы, ухаживают за собой, надолго сохраняя красоту тела.

Пользуясь случаем, что рядом со мной редкая гостья, я спрашиваю её обо всём.

Манджула явно смущена. В шестнадцать лет говорить о своей красоте не привычно. Она поворачивается к матери, маленькой худенькой женщине с седеющими волосами. Они говорят между собой на хинди. Мать выслушала дочь и улыбнулась.

Она всё время улыбается, пока мы говорим какой-то, я бы сказал, всё понимающей улыбкой. Может быть, ей знакомы подобные ситуации и она вспомнила время, когда сама была молодой и сначала училась танцевать у знаменитого в то время танцора гуру Гопинатха, которого приглашали выступать даже в Москву, а потом танцевала на сцене сама и с мужем. Вся их семья танцоры. И дочь свою начала обучать этому искусству с трёх лет.

Манджула начинает объяснять мне, что каждое утро моет волосы, расчёсывает их и смазывает маслом кокосового ореха. Оно и придаёт волосу тот самый блеск, который удивляет меня. Здесь в Бокаро это не очень распространено, а в штате Керала, откуда приехала Манджула, так делают почти все женщины, которые следят за своей внешностью.

Моя жена Юля ставит перед гостями сухую смесь орешков, вермишели и каких-то приправ, которая так и называется «смесь». Здесь это самое популярное угощение, без которого, наверное, не обходится ни один индийский праздник. Вскоре рядом со смесью появляются бананы, яблоки, мандарины и чай.

При появлении каждого угощения мать Манджулы, продолжая всё так же смущённо улыбаться, удивлённо отклоняется к спинке дивана и сокрушённо опускает руки на колени.

Мне это очень напоминает мою собственную маму, которая в таком случае тоже смущалась бы и с улыбкой говорила:

— Ну что вы? Зачем беспокоиться? Мы ведь только на минутку зашли.

Вообще, на мой взгляд, любопытной особенностью является то, что молодёжь разных стран отличается многими характерными чертами, как во внешности, так и по характеру, но эти различия с возрастом сильно стираются. Помню, однажды молодые индийцы у меня в гостях увидели на столе фотографию моей мамы с внуком и, узнав, кто это, очень удивились, сказав:

— Совсем как наша индийская женщина, с таким же добрым и мудрым взглядом.

Мы тогда согласились, обсуждая этот вопрос, что у наших народов много общего и стали перечислять такие присущие черты, как гостеприимство, любовь к миру, песням, танцам, общие слова в языке и многое другое.

Манджула продолжает рассказывать. Напряжение первых минут встречи прошло. Она расслабилась, сидит свободнее, просит меня тоже угощаться. Но я весь захвачен мыслями. Записываю основные моменты её жизни. Впервые индийская девушка рассказывала мне о себе. Такое нельзя было упустить.

Она родилась в одном из южных штатов Индии Керале, крае известном своими прекрасными пляжами на берегу Арабского моря, буйной зеленью джунглей и пальмовыми зарослями. Благодаря им, город Коттаям, рядом с которым они жили, называют Женевой в пальмах, настолько он красив. Именно в этом месте ежегодно каждую вторую субботу августа проводятся интереснейшие соревнования по гребле на стовёсельных лодках-пирогах. Может быть, красоты природы сделали Кералу краем танцев и песен. Манджула со дня рождения оказалась в мире танца, ведь родители её были прекрасными исполнителями индийских танцев. Они учились у гуру, и, будучи маленькой девочкой, Манджула прониклась благоговейным уважением к этому званию. Оно самое почётное в Индии. Его присваивают человеку в том случае, если он достиг совершенства в области искусства или науки и обучает своему мастерству бесплатно других людей. Получить от народа такое звание не легко.

Отец Манджулы, может быть, тоже стал бы им. В тысяча девятьсот пятьдесят пятом году на конкурсе танцев в Дели ему было присуждено первое место, а затем присвоено звание профессионального артиста.

Маленькой девочке нравилось бывать на концертах отца, который очень любил свою дочь и многому учил её. Ему приходилось выступать во многих городах Индии. Однажды в Мадрасе после очередного выступления к отцу подошёл директор бокаринской школы, случайно оказавшийся на концерте и восхитившийся мастерством исполнителя. Он предложил танцору работу преподавателя индийских классических танцев.

Бокаро хорошо был известен как новый, но развивающийся и перспективный во всех отношениях город. Отец согласился. Условия были оговорены, квартира предоставлена, и семья покинула родные места. Разумеется, город металлургов не может сравниться со сказочной Кералой ни по климату, ни по богатству природы. Зато здесь есть постоянная гарантированная работа, а значит, и деньги на учёбу дочери, на её свадьбу, и, кто знает, может быть, используя знакомства отца, она могла бы стать известной танцовщицей.

Возможно, так бы всё и получилось, если бы два года назад не произошло несчастье.

Нам, людям, привыкшим видеть широкие проспекты больших городов с мчащимися в несколько рядов машинами, кажется непостижимым движение транспорта на узких индийских улицах. В дневные часы они представляют из себя невообразимое скопление идущих прямо по проезжей части пешеходов (тротуаров часто нет), рикш, велосипедов, легковых и грузовых машин. Никто не хочет уступать дорогу, все стремятся прорваться вперёд, все гудят, теснят друг друга. На многих автомобилях и велорикшах броскими буквами написано: «Сигналь, пожалуйста», но исполнение этого призыва мало чем помогает. Пешеходы хотят проскользнуть между трезвонящим трамваем и гудящим автобусом, велорикша внезапно появляется перед джипом и тормозит всё движение. Коровы и буйволы, не обращая ни на кого внимания, пересекают улицу или останавливаются посреди дороги. Сколько раз у меня замирало сердце, когда казалось, что столкновение неизбежно, что сейчас вот-вот произойдёт что-то ужасное. Но за три года моей работы в Индии мне не довелось видеть ни одного несчастного случая. Удивительная реакция у здешних водителей. Машины, встречаясь на трассах, разъезжаются буквально в нескольких сантиметрах, не сбавляя скорость. И всё же такая бесшабашность или невнимание не всегда кончаются хорошо.

Отец Манджулы находился в управлении завода по делам. Возвращаясь оттуда, он переходил улицу и неожиданно споткнулся, или подвернулась его нога. Он упал, и именно в этот момент реакции водителя не хватило, и тяжёлый грузовик, не успев отвернуть, мгновенно оборвал жизнь танцора. Вместе с нею оборвались и многие возможности Манджулы, её надежды.

Смотрю на Манджулу, и мне кажется, что отпечаток грусти навечно лег на её лицо. Даже улыбка у неё кажется невесёлой. И это неудивительно, если в памяти до сих пор жива горсть пепла, оставшаяся от человека, недавно ходившего рядом, учившего понимать музыку, чувствовать её и выражать все мысли танцем. Именно эта память заставляет девушку каждый день после занятий в колледже, где она учится на втором курсе, приходя домой, упорно, напряженно репетировать классические танцы, отрабатывая снова и снова каждую позу, каждое движение.

Горсть пепла. Она берётся с места сожжения и хранится дома до тех пор, пока не появится возможность посетить одно иди даже несколько святых мест, где чёрный, бархатный пепел высыпается в воду священной реки Ганг и уносится в вечность. Так думают индусы, и тысячи их приходят в конце своей жизни к великой реке, чтобы обрести счастье — умереть и быть сожженными на самом её берегу, откуда пепел сразу уносится водами Ганга в рай. Тела богатых людей привозят издалека в самое святое место — Бенарес, где сжигают, можно сказать, прямо у ворот рая на костре из сандалового дерева. Костры бедняков горят у любой ближайшей реки, оставляя горсть пепла.

Хотя Манджула не кажется весёлой, именно её улыбка позволила нам познакомиться. Случилось это так.

По традиции по случаю празднования годовщины Октябрьской революции в нашем клубе советских специалистов был устроен вечер с приглашением индийских инженеров и служащих с семьями. Пришёл мастер Самарапунгаван с женой, начальники цехов и отделов, члены общества индо-советской дружбы. Зал, как обычно, был полон.

После торжественной части начался концерт художественной самодеятельности. Так уж установилось у нас, что эти концерты мы готовим совместными усилиями, то есть на сцене выступают по очереди наши самодеятельные артисты из числа работающих на заводе, и индийские певцы, танцоры и музыканты, для которых сцена, как и для нас, является хобби и второй жизнью.

Я тоже принимал участие в концерте и потому находился за кулисами. Специальных театральных уборных в помещении клуба нет. Для смены костюмов и подготовки к выступлению выделена теннисная комната, из которой через маленький коридорчик можно попасть на сцену. В этой комнате я и увидел Манджулу.

Невысокая девушка с длинными чёрными волосами, заплетёнными в одну косу, и большими чёрными глазами, которые грим делал ещё больше, в тот момент показалась мне старше своих лет. Она надевала множество необходимых в индийском танце украшений: бусы, ожерелья, кольца. Чувствовалось, что девушка волнуется. Мать помогала ей быстро, деловито и спокойно.

Здесь же в комнате готовились к исполнению фольклорного танца молодые парни с бородами и усами. Они накручивали на головы нарядные разноцветные чалмы, шутили и смеялись, уверенные в успехе. И действительно, их зажигательный быстрый танец штата Пенджаб, напоминающий наши молдавские переплясы, очаровал зрителей, и их долго не отпускали аплодисментами, заставляя повторить танец, что они с удовольствием и делали.

Мне давно хотелось познакомиться с кем-нибудь из индийских танцоров, узнать лучше их жизнь, понять, как, они приходят в мир танца, что значит он в их жизни. Индийцы часто выступают в нашем клубе, но мне всё как-то не удавалось осуществить своё желание. А тут я случайно оказался рядом с Манджулой, когда мы стояли за кулисами. На сцене наша «звезда» самодеятельности переводчик Саша Двуреченский исполнял танец с ложками. Вот тогда девушка и улыбнулась своей удивительно трогательной мягкой улыбкой, сначала, видимо, танцу, а потом уже мне. Не зная, говорит ли она по-английски, я всё же спросил:

— Манджула, тебе нравится этот танец?

— О да! — воскликнула она, обрадованная тем, что я заговорил с нею. — Мне очень нравятся русские танцы. Они так не похожи на наши, но тоже очень красивы и интересны.

— А ты давно научилась танцевать? — интересуюсь я. Манджула смущённо улыбнулась.

— Я танцую с трёх лет, но я ещё учусь. Индийские классические танцы очень сложные. Можно потратить полжизни на изучение одного какого-нибудь стиля. Например, сегодня я буду исполнять танец самого красивого стиля индийского классического танца бхарат натьем. Это танцы южной части страны, но любят их абсолютно все. Когда вы будете смотреть этот чудесный танец, обращайте внимание на положение ног, рук и выражение лица. В других стилях важно, может быть, движение бёдер или только ног, тогда как здесь фактически должна жить каждая часть тела, каждая имеет своё назначение.

Увлекшись рассказом, Манджула не заметила, что предыдущий номер закончился, и я с сожалением вынужден был прервать её, сказав, что её очередь выходить на сцену. Заметно было, как её тут же охватило волнение, знакомое каждому артисту. Она прошла быстро к матери, и та, бросив критический взгляд на одежду танцовщицы, одобрительно кивнула. Манджула что-то сказала музыкантам, устроившимся на коврике, и направилась на середину сцены. Увидев, что занавес шевельнулся и вот-вот откроется, девушка заняла своё место, стремительно сложила ладони перед грудью, склонилась в низком поклоне, мысленно прося у бога удачи. Занавес пошёл.

Там-там-там — застучал неторопливо барабан. Манджула стоит, как каменное изваяние на одной ноге. Вторая приподнята и согнута в колене. Правая рука слегка изогнута над головой, левая под грудью с выпрямленной ладонью. Так выглядят фигуры богов, изготовляемые из дерева или глины. Одного из них представляет теперь на сцене Манджула.

Перед нами больше нет хрупкой смущённой девушки. Мы видим бога Кришну. Босая ступня словно вросла в деревянный пол. Немигающие глаза устремлены вдаль. Взгляд их властен и непоколебим.

И вдруг: «Та-ти-ти-та-та», — звучит из-за кулис голос матери Манджулы. Она напевает ритм вместе с ударником, и «бог» оживает. Кришна слышит голоса несчастных девушек, взывающих о помощи. Демон Нарака уже похитил шестнадцать тысяч красавиц. Кришна направляется в царство Дармерупадеса, которым правит Нарака. Резкие движения согнутых на уровне груди рук вправо-влево, вправо-влево. Глаза его хитры. Он обманывает и уничтожает пятиглавое чудовище Муру и его сыновей.

«Та-ти-ти-та-та». Теперь бог готовится к бою с самим демоном. Вот он встречает врага. Сражение началось. Барабан отбивает ритм всё быстрее и быстрее. В такт ему звучит: та-ти-ти-та-та, та-ти-ти, та-та-та. Бог на сцене ловко отражает удары. Быстрый, смелый, грациозный Кришна побеждает врага и торжествует победу. Боги и их дочери могут быть спокойны.

Устало замолкает музыка. Под аплодисменты счастливая Манджула покидает сцену. Танец удался.

Тяжело переводя дыхание, Манджула слушала, что говорит ей мать, потом повернулась в мою сторону и, встретив восхищённый взгляд, улыбнулась. Я поблагодарил её, но продолжить разговор нам не удалось, так как теперь был мой выход. В этот раз я играл на мандолине в нашем струнном оркестре, который очень любят зрители, главным образом, благодаря нашим великолепным солистам, певцам Липецкого народного хора Анне и Александру Фёдоровым, у которых есть даже своя пластинка, выпущенная фирмой «Мелодия», где они солируют.

Получив свою долю аплодисментов, мы уходим со сцены, и я спешу в теннисную комнату. Манджула уже собралась уходить.

— Одну минутку, Манджула, — останавливаю я её. — Извини, пожалуйста, но мне бы очень хотелось снять твой танец на киноплёнку. В помещении клуба недостаточно света, поэтому, если ты не возражаешь, я могу приехать туда, где ты будешь выступать на открытой площадке.

Лицо Манджулы вспыхнуло радостью и смущением одновременно. Она стала быстро говорить что-то своей матери на хинди, так как та, очевидно, слабо знает английский язык. Посоветовавшись, она повернулась ко мне:

— Мы можем приехать в воскресенье днём, и я покажу танцы рядом с вашим клубом, где вам будет удобно.

Такое решение меня очень устраивало, так как в этом случае для съёмок можно было пригласить и других товарищей. А желающих запечатлеть индийскую танцовщицу на кино и фото плёнку оказалось немало.

Неделя прошла в хлопотах. Прежде всего, нужно было решить, где снимать. Возле клуба, окруженная яркой зеленью кустов, деревьев и подстриженной травы, расположена небольшая цементированная площадка для игры в городки. Это место мы и выбрали для съёмок.

Воскресенье ждали с нетерпением. Каково же было наше удивление, когда в назначенное время Манджула приехала с матерью в коляске велорикши. Никаких музыкантов с ними не было. Мы-то волновались, не зная, сколько их будет. А тут только двое. Непонятно было, каким образом она собирается танцевать без музыкального сопровождения. Может, она будет только показывать отдельные движения? Да и наряд её был вовсе не для сцены: простенькое серенькое платье в полоску с лёгкими рукавами-крылышками да кофточка-безрукавка. Ни колец, ни каких-либо других украшений на ней не было.

Неторопливо, элегантно Манджула вышла из коляски велорикши и помогла сойти матери, одетой в лимонного цвета сари, красиво подчёркивающее её стройную невысокую фигуру. Здороваясь, Манджула нерешительно протянула руку. Ситуация ей явно была непривычной. Видимо, заметив наши несколько растерянные взгляды, она спросила:

— Что-нибудь не так? Может, мы сильно опоздали?

— Нет-нет, — поспешил я успокоить её, — всё нормально. Просто мы не знаем, как насчёт музыки для танцев.

— О, в этом нет необходимости. Я станцую и так.

— А костюм?

— Всё здесь, — и Манджула показала на чемоданчик в руке матери.

Мы проводили наших гостей в клуб, где открыли Манджуле комнату для переодевания.

Когда молодая танцовщица вышла — это было море огней, сверкающих на солнце, отражающихся в украшениях на голове, груди, руках. Через ярко-оранжевую блузку перекинут ослепительно голубой шарф. Рукава окаймлены чуть ниже плеч широкими искрящимися серебристого цвета полосками. Шельвары из тонкого материала тоже оранжевого цвета, но только бледнее блузки, завязаны у ступней ног, а поверх надеты гремящие кольца из тёмного металла.

При виде нацеленных на неё со всех сторон аппаратов Манджула смущённо улыбнулась, но тут же овладела собой и стала серьёзной, полагая, очевидно, что именно такой она должна быть запечатлена на наших кадрах. Я делаю несколько быстрых снимков и говорю:

— Манджула, расскажи, пожалуйста, немного о своём костюме. Ты всегда в нём выступаешь?

Манджула начинает говорить, и я опять вижу увлечённую своим любимым предметом девушку.

— Это специальный костюм для танцев бхарат натьем. Он, как и сам танец, очень древний. Каждая деталь его имеет определённое значение. Ведь мы в танцах изображаем богов. По восемь колец на каждой руке, перстни на пальцах, украшения на груди, диадема на голове — всё это символы величия, красоты и власти бога. Весь костюм состоит из сари, которое оборачивается сначала вокруг ног, образуя шельвары, затем вокруг талии, и верхний свободный конец перекидывается через плечо и пропускается под поясом, становясь как бы юбкой.

Не расскажи мне этого Манджула, я бы ни за что не догадался, что весь костюм состоит из блузки и одного куска материи. Но меня смутило то, что девушка была босиком, так как от клуба к городошной площадке вела узкая тропинка, на которой иногда встречались змеи. Правда, в ноябре их уже меньше, но всё-таки. Однако в ответ на мои опасения Манджула только улыбнулась. В тот момент, кажется, ею владела совсем другая мысль.

Мы спускаемся по ступенькам клубной лестницы, проходим мимо плавательного бассейна и сворачиваем к площадке. Тут начинается тропинка. Я иду впереди и внимательно смотрю перед собой. Но Манджула меня отвлекает. Она спрашивает, что я собираюсь делать кинокамерой, будет ли это кинофильм или только фотографии, и если фильм, то кому я его буду показывать.

Я объясняю, что моя кинокамера работает на шестнадцатимиллиметровой плёнке, что это будет цветной фильм об Индии и что, если он удачно получится, то его увидят не только мои друзья дома но, может быть, его покажут и по телевидению.

Манджула внимательно слушает меня, и последние слова её очень обрадовали. И ещё я услышал волнение в голосе, когда она сказала почти на одном дыхании:

— Я очень хочу, чтобы вы показали обо мне фильм в Москве. Тогда меня могут пригласить выступить у вас в стране. Я мечтаю поехать в Советский Союз.

Теперь мне стало ясно, почему Манджула так легко согласилась показать свои танцы, почему поехала с нами и наотрез отказалась брать с нас деньги. Я был посвящен в её тайную мечту, о которой она, возможно, никому не говорила.

— Манджула, а почему ты хочешь поехать в Москву? — спрашиваю я.

Мне показалось, она давно была готова к этому вопросу и, может быть, ждала его и поэтому, волнуясь, сразу стала отвечать:

— Когда мы говорим «Москва», то имеем в виду всю вашу страну, в которой нет нищих и голодных людей, где все могут быть счастливыми. Я бы хотела увидеть всё это своими глазами. Вы среди этого живёте, а для нас то, что мы слышим и читаем иногда в нашей стране — это как сон или добрая сказка, в которую трудно поверить.

— Манджула, ты изображаешь в танцах богов, а ведь у нас в стране редко кто верит в бога.

— Да, но вы верите в справедливость, в то, что добро побеждает зло. А наши боги добрые. Они хотят всем людям только хорошее. Они тоже за то, чтобы на земле был мир. Когда я танцую, то показываю, что и я этого хочу.

Но вот мы у места. Манджула сразу соглашается, что площадка вполне подходит для танца. Мы все ждем начала, и тут произошла небольшая заминка. Девушка посмотрела на мать, видимо, не решаясь что-то сделать. Потом всё-таки определила это нужным, встала посреди площадки и исполнила молитву, которую я уже видел на сцене перед её выступлением.

Ну что ж? Такова традиция. У индийцев всякое новое дело начинается призывом к богам. Мне особенно часто приходилось это наблюдать на строительстве. Начинают, скажем, монтаж подъёмного крана или строительство здания, бригада строителей собирается тесной кучкой и что-то кричит хором богу. Затем всем присутствующим раздаётся самоси — любимое блюдо индийцев, представляющее собой на вкус очень перченую смесь картофеля и гороха. Точный состав я, конечно, не знаю. Во время этой процедуры всем обязательно мажут красной краской лбы, как во время больших торжеств.

Сейчас мы ничего подобного не сделали, хотя, может, и следовало для поддержания традиции. Однако сами мы не догадались, а Манджула не подсказала. Да, может, у танцоров это не принято.

Итак, Манджула готова к танцу. Я всё ещё не понимаю, как она собирается исполнять его, когда здесь нет хотя бы барабана — здесь он называется «табла» — для передачи ритма. Камеры готовы к съёмкам. Я киваю Манджуле. Она становится в позу, бросает быстрый взгляд на мать, сидящую на траве, подогнув под себя ноги, и я слышу уже знакомое:

— Та-ти-ти-та-та, та-ти-ти-та-та.

— Вот оно что, — подумал я, — как же я сразу не сообразил, что мать проводит с нею репетиции всегда сначала без музыки, вот как сейчас, отбивая ритм ладонью на траве?

Манджула танцует. Выпад на правое колено, на левое, вращение. Темп всё ускоряется. Вдруг — ах, какая досада! — диадема с головы сместилась на лоб. Чувствую, что танцующая девушка заметила. Она слегка приподняла голову и продолжает танцевать. Нельзя останавливаться, как нельзя прерывать песню, обрывать стих, не закончить сказку. Всегда появится чувство неудовлетворённости, неполноты радости от искусства, которым живёшь.

Площадка для танца невелика, значительно меньше сцены, но как умело девушка использует каждый её кусочек: шаг вправо — поклон, шаг влево — разворот. Знаю, как часто говорят танцоры: «Уберите всё со сцены», «Нам не хватит места», «На такой площадке я не помещусь» и, откровенно говоря, далеко не всегда это бывает оправдано, часто в этом больше фанаберии, требования большего внимания к себе.

Манджула ничего не сказала, а просто мысленно рассчитала движения и ни разу не сбилась. Белыми бабочками порхают, падая под ноги, цветы, срывающиеся с косы во время резких движений. На фоне зелёных деревьев они напоминают снежинки, неожиданно попавшие в лето.

Манджула приседает, поднимается, наклоняется в разные стороны. И руки. Как много они значат! Они готовы обнять, ударить, просят, отталкивают. Руки живут своей жизнью. По ним можно узнать всё, даже не глядя в лицо танцовщицы. Но без него всё же нет танца Бхарата. Оно улыбается, плачет, кричит, помогает рукам, слышит музыку и дышит ею. Здесь нет мелочей. Каждое движение — мысль. И кажется таким естественным смотреть индийский танец под лучами индостанского солнца среди зелени деревьев и трав, под щебетанье птиц и равномерные звуки женского голоса: та-ти-ти-та-та, сливающийся с танцем в единое целое, прекрасное, каждый раз новое и неповторимое.

У меня в кинокамере кончается плёнка. Но и танец подошёл к своему финалу. Манджула замирает в последнем движении, сложив ладони перед грудью. «Намасте», то есть «До свиданья» — говорят они нам. Кто-то аплодирует, кто-то благодарит по-английски. Манджула подходит к матери, сконфуженно показывая на лоб и поправляя соскользнувшее украшение. Мы окружаем их, дарим сувениры, благодарим.

— Манджула, — прошу я, — расскажи, пожалуйста, немного об индийском классическом танце. В чём его сложность и почему его приходится долго изучать?

Несколько секунд девушка как бы собиралась с мыслями, а потом начала рассказывать:

— В древности индийский классический танец был частью богослужения и исполнялся только образованными девушками, которые пользовались большим уважением, так как они танцевали в храмах. К танцовщицам предъявлялись очень высокие требования. Они должны были быть молодыми, не очень полными и не очень худыми, не высокими и не низкими, с красивыми лицами, большими глазами, обаятельными улыбками и лёгкими, ловкими, уверенными движениями. Кроме того, танцовщицу не допускали к исполнению танца, пока она не изучит сто восемь положений рук и ног и тридцать две комбинации этих положений. Но и это ещё не всё. Танцовщица должна уметь петь, щёлкать пальцами и быть очень музыкальной, так как, например, гремящие браслеты на ногах должны звучать в такт музыке в строго определённые моменты, что тоже очень сложно.

В этот день мы долго не расставались с нашими гостями. Манджула переодела костюм и показала обрядовый танец «Пикок», то есть танец павлина. Это было весёлое интересное представление, в котором птица с огромным, красиво распущенным хвостом (в костюме используются настоящие павлиньи перья) старается привлечь внимание самки павлина. Согнувшись, словно превратившись в настоящую птицу и забыв о людях, Манджула то подпрыгивала на обеих ногах, то важно расхаживала, красуясь и разворачивая перья. Мы весело смеялись, а она жила своей жизнью в птичьем царстве, в совершенно другом мире, но жила для нас. Она танцевала.

Раздарив за день всем, кому нужно, максимум своего тепла, солнце Индии уходит за океан. Но жизнь в стране ещё долго не затихает. И то ли на сцене клуба перед сотнями зрителей, то ли в классной комнате или у себя дома Манджула танцует и танцует классические и народные танцы Бхарата, замечательные танцы Индии, в такт которым постоянно звучит мелодичный певучий голос матери Манджулы:

— Та-ти-ти-та-та, та-ти-ти-та-та, та-та-та.

Урок дипломатии

Мы договорились с Велайтеном, что я зайду за ним, когда отправлюсь на эксгаустерное отделение. Перекидываю через плечо ремень кинокамеры, поправляю на груди фотоаппарат, надеваю каску и выхожу из кабинета в длинный коридор нашей конторы, или как мы называем её по-английски «офис». Дверь моего попутчика почти напротив. Заглядываю в его маленькую комнатушку, где едва умещается один стол и пара стульев. Широкие лопасти потолочного вентилятора лениво гонят тёплый воздух, создавая слабую иллюзию прохлады. Кондиционер зональному инженеру по штату не полагается. Здесь, на строительстве коксохимического комплекса, дорогостоящее устройство, охлаждающее воздух, разрешено иметь только ответственному за строительство комплекса, находящемуся в ранге заместителя главного инженера строительства всего металлургического комбината в Бокаро Тэ Эс Гиллу и его главному помощнику, старшему инженеру Эм Пи Варме.

— Мистер Велайтен, — зову я.

— О, Вы уже идёте?

Велайтена чаще всего называют по фамилии, которая не очень распространена, по крайней мере здесь, на заводе, где работают около ста тысяч человек. Он относительно молод. Ему не более тридцати пяти. Увидев меня, Велайтен широко улыбается и поднимается из-за стола. Он мне кажется всегда несколько растерянным, каким-то несобранным, говорит по-английски быстро и не всегда четко, как бы спотыкаясь. Если его не сразу понимают, он с досадой вздыхает и начинает повторять свою мысль или же смеётся и говорит:

— Ладно, поговорим об этом в следующий раз. Мне нравится его улыбка и сам характер — весёлый, добродушный.

Как обычно, на столе у Велайтена я не увидел никаких бумаг. Это меня всегда удивляет. Рядом, в комнатах, где расположились советские эксперты, всюду можно увидеть стопки и папки с чертежами, инструкциями, графиками. В кабинетах индийских инженеров столы, как правило, чисты от документации, будто они существуют только для приёма чая, которым разбавляют и сложную деловую беседу, и лёгкий разговор. Только в столе у Вармы, пожалуй, находятся все основные чертежи.

У наших специалистов в ящиках столов можно найти великое множество инструментов и запасных деталей, с которыми они ходят на строительную площадку. Тут и измерительные приборы, тестеры, электропробники и всевозможные гаечные ключи, отвёртки, напильники — чего только не увидишь, что требуется им на месте для выполнения немедленного ремонта.

Индийский порядок совсем другой. Однажды по неопытности я зачем-то попросил на минутку отвёртку у тогда ещё не знакомого мне индийского инженера. Кажется, перегорела пробка на линии нашего кондинционера, и я хотел сам открыть щиток предохранителей. Меня направляли из кабинета в кабинет, пока я не попал к зональному инженеру-электрику. Тот написал записку и послал с нею мальчика на строительную площадку или склад, откуда минут через пятнадцать принесли уже ненужный инструмент, так как я успел найти его в комнате наших инженеров.

Когда я спросил однажды у Велайтена, почему у него не лежат чертежи объекта, за который он отвечает, тот ответил, смеясь:

— А зачем? Я всегда могу найти их у вас. Но затем, посерьёзнев, добавил:

— Я шучу, мистер Бузни. У нас тоже есть чертежи у проектантов, и, если надо, они их привозят.

Сейчас, выходя из кабинета, Велайтен одобрительно смотрит на мою съёмочную аппаратуру, легонько хлопает меня по плечу и говорит:

— О кей! Вы полностью готовы, значит, сегодня обязательно пустим эксгаустер.

Из коридора, который хоть и освещен лампами дневного света, но всё же кажется несколько тёмным, выход на открытый воздух напоминает ныряние в другую среду. Глаза буквально заливает потоками яркого солнечного света, заставляя их щуриться первое мгновение, а тело охватывает жаром, словно со всех сторон разожгли костры, и деться от них просто некуда. Однако слой воздуха порой перемещается, создавая впечатление лёгкого дуновения ветерка, и это смягчает тяжёлое ощущение.

Нам нужно пройти метров четыреста. Расстояние отнюдь не кажется коротким. Потревоженная нашим приближением, небольшая, почти сливающаяся с дорожной пылью змейка быстро скрывается под обломками железных конструкций, валяющихся на обочине дороги.

Я не успеваю поймать её в объектив кинокамеры, зато вижу коров, медленно шагающих в сторону коксовых батарей, и нажимаю кнопку спуска. Аппарат стрекочет, а корова с остроугольным тощим горбом на спине и длинными, изогнутыми внутрь рогами на голове как бы специально для меня наклоняет голову вниз, большими губами захватывает кусок картонной коробки и начинает жевать. У меня такое впечатление, что здешние коровы являют собой особый заводской тип и потому едят всякий хлам, включая мешки из-под цемента и даже рубероид.

Велайтен обходит меня сзади, боясь перекрыть объект съёмки, и напоминает, что пуск назначен на одиннадцать часов, осталось десять минут. Опускаю камеру и ускоряю шаг. Повернув направо, проходим мимо высоких объёмистых баков — хранилищ смолоперегонного цеха, откуда всегда несётся неприятный запах. Справа высятся узкие башни электрофильтров, напоминающие собой сложенные гармошки. Здесь тоже видны растёкшиеся лужи смолы. Немного впереди роют котлован для закладки фундамента второй очереди сернокислотного цеха.

Не могу удержаться и опять поднимаю кинокамеру к плечу. Перевожу трансфокатор на крупный план, и прямо на меня выходят друг за другом из котлована женщины, придерживающие на голове одной или двумя руками тяжёлые корзины с землёй. Перейдя дорогу, они, не наклоняя свои стройные тела, ловко переворачивают ношу, высыпая землю в отведённое место, и возвращаются за новой порцией груза. Заметив меня с нацеленными на них аппаратами, женщины переговариваются между собой, отводя глаза в сторону, смущённо улыбаются и поправляют съезжающие с плеч сари, стараясь сделать это лёгким незаметным движением руки.

Но вот и эксгаустерное отделение. На втором этаже невысокого здания, опутанного со всех сторон сетью труб, расположен большой машинный зал. В нём, будто тяжёлые бегемоты на арене цирка, разместились ровным рядом пять мощных электромоторов; три уже действуют, наполняя воздух равномерным гулом, четвёртый собираемся пустить сегодня, а пятый на очереди.

Эти эксгаустеры предназначены для перемещения огромных количеств коксового и доменного газа на коксовые батареи, агломерационную фабрику, в доменные цеха и другие подразделения крупнейшего в Индии металлургического комбината. Словом, их значение огромно. А если учесть, что каждый такой двигатель, спрятанный под массивным кожухом, таит в себе силу в восемьсот киловатт, способную в случае: неуправляемости разнести всё здание, то становится понятным волнение, которое охватывает инженеров и рабочих при запуске нового агрегата.

Какое-то магнетическое напряжение передаётся каждому при входе в зал, когда видишь озабоченные лица советских экспертов в окружении их контрпартнёров и снующих в разные стороны индийских рабочих, выполняющих последние поручения, что-то подкручивающих, проверяющих, несущих инструменты, приборы.

Я вижу нашего Дмитрия Ивановича Андреева у корпуса четвёртого эксгаустера. Его коренастая крепкая несколько сутуловатая фигура всё время в движении. Он здесь главный, и, откровенно говоря, от него зависит всё: сумеет ли предусмотреть возможные неполадки, четко, последовательно дать соответствующие команды, своевременно заметить по звуку сбой, если вдруг случится.

Помню, как во время пуска предыдущего агрегата произошёл такой случай. Сначала была пробная прокрутка, то есть после полной сборки машины, когда всё уже закрыли и завинтили, должны были включить эксгаустер всего на одну минуту для проверки работы по всем параметрам. Тут и за температурой следят каждую секунду, и давление измеряют, проверяют смазку и систему охлаждения. Достаточно несколько лишних секунд поработать двигателю без подачи масла или с перегревом, и он навсегда может выйти из строя, не начав своей рабочей жизни.

Но вот все на местах. За каждым прибором следят несколько пар глаз — нельзя пропустить ни малейшего отклонения. Дмитрий Иванович берёт слуховой аппарат, состоящий из длинного металлического стержня, прикрепленного к небольшой жестяной подушечке. Её он прикладывает к уху, а другой, свободный конец стержня упирает в корпус пока ещё не ожившей машины. Так он может слышать малейший шорох внутри, и как врачу понятно биение сердца, ему будет легко определить, ровно ли начал работать агрегат, не мешает ли ему что.

Кто-то из индийских коллег тоже взял такой стержень и приложился им с другой стороны корпуса. Он ещё не умел распознавать звуки, но хотел научиться.

Дмитрий Иванович машет рукой, и тут же звучит команда понятная и русским специалистам, и индийским контрпартнёрам:

— Старт!

Синяя кнопка пуска, наконец, нажата. Могучая установка, словно пробудившийся от спячки зверь, начинает набирать обороты, готовясь к бешеной гонке. В этот миг все замерли, затаив дыхание в трепетном ожидании какого-то чуда. Однако в тот момент ему не суждено было быть. Нарастающий рёв двигателя вдруг перекрыл резкий повелительный, немного охрипший от волнения голос Дмитрия Ивановича:

— Стоп! Стоп! Стоп!

Первые мгновения после пуска рука всегда находится возле красной кнопки «стоп», и потому остановка происходит в ту же секунду, как подана команда.

Как только машинный зверь утихомирился, внимание всех обратилось на главного распорядителя ситуации. А он уже быстро отдавал команды рабочим, мешая русские слова с английскими, но главное, показывая жестами, что нужно взять ключи, отверну т ь болты и снять кожух. На вопрос, что случилось, ответил мрачно: Не знаю, но слышал, кажется, посторонний звук. Слово «кажется» никому не понравилось. Остановить махину — дело не шуточное. Это потеря как минимум одного дня. Ведь теперь, если всё нормально, тем не менее надо разбирать машину, протирать детали, смазывать их и снова собирать. Таков порядок. Но в этот раз осторожность оказалась не напрасной. Чуткий слух не подвёл мастера.

Когда сняли кожух, под ним обнаружили несколько обломков электродов и один почти целый. Я взглянул на Дмитрия Ивановича. Обычно доброе лицо его было неузнаваемо злым. Он стиснул зубы, и под щеками забегали желваки. Схватив куски электродов, он поднял их в руке над головой и готов был крушить любого, кто положил их туда. Внутренние силы заставляли вылить гнев на первого попавшегося, но сознание того, что многие окружавшие его не понимали, в чём дело, да и вовсе не были виноваты, пересилило, и он, заикаясь от волнения, сказал:

— Ну, кто это сделал? Ведь раскрутись эксгаустер сильнее, и сумасшедшей тягой подняло бы эти электроды. Тогда они, пулей пробили бы обшивку, и всё разнесло бы к чертям.

Левой рукой он стёр градом льющийся пот, вызванный, по-моему, в этот раз не жарой, к которой все привыкли.

Позже долго разбирались в причинах случившегося. Приезжала даже местная служба безопасности. Однако сошлись на том, что в предыдущий день не успели до конца дня закрыть все люки, и кто-то из сварщиков выбросил туда по недопониманию остатки валявшихся поблизости электродов.

Что ж, могло быть и так. Ведь рабочим здесь только становятся, и многое им ещё непонятно.

Сейчас обстановка возле четвёртого эксгаустера из напряжённой переходит в накалённую. Собрались почти все. Вижу Тэ Эс Гилла, Эм Пи Варму и представителей эксплуатации, окруживших Дмитрия Ивановича и слушающих, как он что-то им горячо доказывает, размахивая руками. К ним уже торопится на помощь начальник комплекса по советской стороне Владимир Григорьевич Кузовков.

Я, как переводчик, обычно иду туда, где больше всего нужна моя помощь. У нас на комплексе в настоящее время работают пятнадцать советских экспертов. Почти у всех разные направления в работе. Тут механики, электрики, наладчики, инженеры по контрольно-измерительным приборам, которых мы зовём просто киповцами, огнеупорщики, вентиляционники, специалист по весовому хозяйству — словом, целый букет специальностей. Один переводчик, разумеется, не может помогать одновременно всем, тем более, что специалисты работают, как правило, в разных местах. Поэтому я ежедневно по утрам провожу получасовые занятия английского языка со всеми экспертами, обучая их основным разговорным моделям, чтобы простые беседы в рабочем порядке они могли вести сами без помощи переводчика, а в случае серьёзных переговоров и при обсуждении деталей или во время сложных работ, как сегодняшний пуск, вызывали меня.

Сейчас, находясь в любом месте зала, я наблюдаю за нашими экспертами, чтобы сразу заметить, кто из них попадает в языковой цейтнот, не укладываясь в свой запас английских слов, и тогда спешу ему на помощь. Теперь она нужна Дмитрию Ивановичу. Понимаю по тем ищущим взглядам, которые бросают индийские инженеры, поворачивая головы в поисках меня, и я уже рядом.

— В чём дело, Дмитрий Иванович?

— Спроси их, почему представители эксплуатации не дают добро на пуск. Кого ещё ждем?

Спрашиваю, Выясняется, что кто-то из больших начальников обещал придти. Дмитрий Иванович сердится:

— Никого они не ждут. Все пришли. Просто тянут почемуто. Уже скоро двенадцать. Дотянут до перерыва, а после обеда то одного не будет, то другого, и опять не пустим сегодня.

Я согласен с ним. Так бывало не раз. Строится какой-то объект. Советские специалисты торопятся, хотят побыстрее закончить, уложиться в график, суетятся, а их контрпартнёры спокойны до удивления, рабочие вообще никуда не спешат. Сложили, к примеру, стену из кирпича несколько криво, наш инженер недоволен, говорит «переделать надо» и боится обидеть каменщиков, а те, напротив, очень рады и тут же разбирают сделанное, чтобы начать всё заново. Принимаешься объяснять, что завод очень нужен стране, а потому работать следует быстрее, чтобы Индия не испытывала нужды в своём металле, потребность в котором постоянно растёт. Они слушают, соглашаются, но работать, тем не менее, не спешат. Парадокс? Да, конечно. Но в чём?

Индийские инженеры с грустью объясняли нам, что все причины бед в перенаселённости страны. Из шестисот с лишним миллионов населения почти пятьдесят процентов людей живут ниже уровня бедности, потому что у них нет работы. Здесь на строительстве государственного завода им хорошо платят. Сотни тысяч людей получили возможность неплохо жить, работая на этом заводе, и миллионы других живут за счёт его же, занимаясь торговлей и обслуживанием тех, кто живёт и работает в Бокаро. А когда закончится строительство? Многим некуда будет деться. Перебраться на другую стройку — дело в Индии не простое. Кругом есть свои голодные, ищущие работу, и потому приехавшему из другого района устроиться где-то очень трудно. Его всюду будут официально считать чужим человеком, и он превратится в нищего. Так зачем же ему торопиться? В этом-то суть несовпадения личных интересов рабочего с интересами всего государства.

Я уже давно понял эту особенность и потому улыбаюсь, видя, как кипятится Дмитрий Иванович. Его тоже можно понять. Человек, проживший немалую и трудную жизнь рабочего, ставший давно мастером своего дела, собирающийся через пять-шесть лет на пенсию и приехавший сюда после длительных уговоров как опытный специалист по монтажу механического оборудования, он делал всё для того, чтобы как можно скорее собрать и пустить оставшиеся эксгаустеры и вернуться домой, где его ждут два взрослых сына, внуки и зима, холодная и снежная, о которой вспоминается, как о несбыточном чуде, когда на тебя наваливается сорокапятиградусная жара чужого края.

Подоспевший Кузовков успокаивает возбуждённого соотечественника, призывая к хладнокровию, а я тем временем подхожу к начальнику эксплуатации действующих коксовых батарей, фамилию которого постоянно забываю, так как довольно редко встречаюсь с ним. Он относительно молод. Ему, думаю, около тридцати. Невысокий, худенький, с коротенькими усиками, короче говоря, типичный индус. Мне захотелось попробовать свои силы в дипломатии и попытаться уговорить его дать добро на пуск эксгаустера.

По английской традиции (говорили-то мы по-английски) сначала обсуждаем погоду, которая выдалась в эти дни особенно жаркой, а зима была очень короткой, затем говорим о моей аппаратуре, и уже после этого я спросил:

— Кстати, когда начнём пуск? Не перегреется ли моя кинокамера и не пересохнет ли в ней плёнка?

Мой собеседник смеется:

— Ничего, тут мы в тени, и не так жарко. А ждём механиков, которые проверяют где-то линию трубопровода. Я напоминаю, что остаётся мало времени до перерыва, и тут же получаю спокойный ответ:

— Тогда пустим после обеда.

Не сомневался, что он так и скажет. Прямо-таки ждал этих слов и сразу же пошёл в атаку, но спокойно, как бы между прочим.

— Послушайте, — говорю, — никак не могу понять, почему вы не торопитесь пускать эксгаустер и вообще всё строите не спеша.

Видя попытку инженера начать отвечать, быстро останавливало его:

— Я знаю. Вы хотите сказать о перенаселённости. Но давайте посмотрим на эту проблему с другой стороны.

По улыбке на лице индуса вижу, что угадал его мысль, и теперь он с интересом посмотрел на меня, ожидая, что я скажу дальше, И стал развивать свой тезис:

— Следите внимательно. Чем быстрее мы сдадим эксгаустерное отделение, тем раньше мы освободим людей для работ на других объектах завода, а следовательно ускорим окончание строительства всего комбината. Это позволит вашей стране раньше получать миллионы тонн высококачественной листовой стали и чугуна, которые вы пока ещё вынуждены покупать в других странах. У вас появятся лишние деньги, и на них вы сможете начать строительство других заводов, которые дадут работу ещё большему числу индийцев, и не только в Бокаро, но и в других городах страны. Стало быть, работать быстрее выгоднее для каждого из вас. Ведь если страна становится богаче, то и каждому человеку в ней должно быть легче жить.

На лице моего собеседника теперь не улыбка, а характерное сосредоточенное философское выражение, появляющееся у индусов, когда они собираются спорить и уверены, что докажут свою правоту. Что-что, а спорить на политические темы они умеют.

— Вы правы, всё это так, однако наши рабочие в основном люди неграмотные. Они думают, что государственные деньги попадают в карманы министров, а народу мало от этого пользы.

— Но посудите сами, — говорю я, — Индия не так давно была в ряду отсталых стран, а после завоевания независимости, всего за какие-то тридцать лет, вышла на девятое место среди самых развитых капиталистических стран по промышленному развитию. Разве это не так?

— Конечно, так. И это потому, что нам помогаете вы, Советский Союз.

Мне кажется, мы нашли верный тон разговора и хорошо понимаем друг друга. Тут в голову приходит оригинальное сравнение, и я продолжаю наступать:

— А раз я прав, то как же вы объясните, что, всё понимая и желая только хорошее стране, вы не спешите работать? Вот я вам приведу пример. Маленький котёнок, когда родился, хочет есть. Его берут и тычут мордочкой в блюдце с молоком, а он отворачивается и опрокидывает блюдце. Вы его опять суёте к молоку, а он снова в сторону. И так будет до тех пор, пока вы не сумеете заставить котёнка лизнуть молоко. Только тогда он догадается, что оно вкусное и начинает его пить. Вы понимаете, что я хочу сказать? Индус смеётся и, кивая головой, охотно соглашается:

— Да-да, понимаю. Вы опять правы.

Я готов торжествовать победу, но оказывается, он не собирался сдаваться и продолжает, предлагая в ответ на моё своё образное сравнение:

— Мы очень благодарны вам за помощь. Хлеб, который вы нам даёте, вкусный. Но мы хотим намазать на этот хлеб немножечко масла, чтобы он был ещё вкуснее. Эксгаустер, который мы сегодня принимаем, — это хороший хлеб, но пусть он будет ещё лучше. Мои помощники сейчас проверят всё, и начнём пуск.

Несколько минут спустя я продолжал стоять в раздумье, пытаясь сообразить, кто же выиграл в нашем — дипломатическом споре, а в это время все уже становились на свои места, готовясь к самому ответственному моменту — пуску, на который, наконец, дала своё добро эксплуатация.

Собственно, пуском это ещё назвать нельзя. Сегодня должны прокручивать машину на воздухе в течение десяти минут. Важная и сложная операция. Если она пройдёт успешно, то дальше, как говорится, дело простой техники. Снова раскрывается электродвигатель, проверяются последний раз подшипники, и после сборки при пуске машины в систему трубопроводов вводят пар для вытеснения воздуха, и только после этого постепенно подают газ, который и будет с этого момента родной средой всей системы. Если газ ввести быстро, то в сочетании даже с паром он может стать взрывоопасной смесью и самовоспламениться. Тогда крепко сваренные трубопроводы разлетятся, как папиросная бумага. Поэтому здесь тоже требуется максимум внимания и осторожности. Вот почему эксгаустер сначала проверяют на воздухе, который сам по себе не может взорваться.

Пришло время, когда всё внимание переключается на моего друга Николая Рудского. Молодой инженер из Донецка сейчас чуть ли не самая главная фигура в зале эксгаустеров. В его руках все защиты. Случись во время пуска любая неполадка — его приборы должны сработать и немедленно остановить двигатель.

Два дня назад во время первой минутной пробной прокрутки машины я переводил его объяснения индийским инженерам, и сам узнал любопытные детали. Оказывается, на двигатель подаётся огромное напряжение в шесть тысяч вольт. Чтобы сдвинуть с места и закрутить мощные лопасти, нужен большой начальный или, как тут говорят, пусковой ток. С его помощью в течение каких-то пятидесяти пяти секунд двигатель должен набрать максимальные обороты. Если он будет раскручиваться медленнее, то, значит, на него почему-то действует нагрузка больше, чем следует, что-то мешает свободному вращению, и в таком случае сработает защита, прекратив подачу тока. Ну, а вдруг автоматика не сработает? Она тоже сейчас проходит экзамен, который принимают внимательные глаза специалиста. В тот день двигатель набрал скорость в положенное время.

Коля краем глаза видит, что я его снимаю кинокамерой и с досадой отмахивается от меня. Догадываюсь, что он мне скажет после пуска, когда мы по обыкновению сядем рядом в автобусе, отправляясь на обеденный перерыв. Я уже сейчас будто слышу его голос в сопровождении дружеского тумака по шее:

— Я, понимаешь, занят. Такой напряжённый момент. Тут едва вспоминаешь все твои наставления в английском языке, чтобы объяснить, как и что, поворачиваешься и вдруг натыкаешься на твою камеру, этакий длинный стеклянный глаз. Я же не артист тебе. Смущаешь, понимаешь. И обязательно при этом добавит:

— Ты хоть покажи, когда проявишь плёнку. Зря что ли страдал?

А момент у него действительно ответственный. Перед пуском самого эксгаустера нужно сначала по системе смазки прогнать масло. В течение десяти минут после включения масляного насоса проверяется наличие смазки на всех участках. Опускаются щупы, и через смотровое окно устанавливается, движется масло или застыло из-за внезапной непредвиденной закупорки. Достаточно маслу не попасть в один из подшипников, и при огромной скорости вращения через каких-то двадцать-тридцать секунд он выйдет из строя и надолго остановит машину. Что однажды здесь и произошло, когда неожиданно лопнула трубка маслопровода, и пока инженер бежал к кнопке «стоп», за короткие пол минуты баббитовые пластины подшипников оплавились. Тогда-то и пришлось вызывать из Советского Союза опытного мастера Андреева, который сумел всё привести в порядок без замены самого агрегата, стоящего больших денег. Правда, ему пришлось много потрудиться. Целыми днями мы видели его с напильником в руке, объясняющим индийским рабочим, как шабрить, то есть чистить поверхность пластин, снимая с них окалину.

Во время работы эксгаустера заводится специальный журнал учёта температуры подшипников. Как только где-то она повышается, необходимо срочно выявить причину и устранить её. Перегрев чётко указывает на наличие неисправности. Она может оказаться в системе охлаждения, в смазке, при других перегрузках. Все они в поле зрения Николая Рудского. Одна из них осевое смещение.

У всех вращающихся механизмов существует ось вращения. Представьте себе обычный пропеллер на палочке. Его ось, то есть палочку, можно поворачивать куда угодно по ветру. А в эксгаустере пропеллер, точнее его двигатель с осью, заключены в железные тиски тяжелейшей станины на прочном фундаменте. И вот смешно подумать, но ось этой громадины не имеет права сдвинуться более чем на пятнадцать сотых миллиметра. Такова необходимая точность. Чуть больший сдвиг — и приборы Николая отключат установку от электроэнергии, заставят её замолчать.

Конечно, когда всё уже проверено, защиты работают надёжно, вал двигателя давно вращается, не вызывая подозрений, то достаточно одному дежурному спокойно сидеть за столом, следя изредка за светящимися разноцветными лампочками и стрелками приборов контрольного щита. А сегодня, когда идёт проверка каждого параметра и в то же время всех следящих за ними устройств, одному человеку не справиться. Людей-то собралось много, но знающих, что к чему — единицы.

Рудскому неоценимую помощь оказывает Толя Гарбуз. Он, пожалуй, самый молодой среди нас, но самый крупный по размерам. Может быть, большой рост и кажущаяся неотёсанность фигуры заставляют его быть несколько грубоватым в разговоре. Мы с ним и с Колей большие друзья. Толя очень любит помогать, но при этом обязательно делает вид, что недоволен и ругает Колю или меня за то, что сами не можем справиться с той или иной работой. Особенно он издевается над нами, когда требуется его физическая сила. Тогда он подходит и небрежно отодвигает нас в сторону, говоря:

— Ну, вы, мелюзга, отойдите. Не путайтесь под ногами.

Если же он сам не в состоянии что-то сдвинуть или поднять, то опять мы оказываемся виноватыми, когда он кричит нам:

— Чего уставились? Что я слон, что ли? Хватайтесь за тот конец вдвоём, а я уж тут как-нибудь без вас.

Официально он мог бы сегодня не быть на пуске эксгаустера. Он инженер-электрик. Вся проводка давно смонтирована, и проблем нет. Однако он прекрасно понимает, что Николай сам не может уследить за всеми приборами, а индийские коллеги пока не настолько хорошо усвоили процесс работы, как говорится, с закрытыми глазами отвечать за каждое показание. А ведь тут нужна мгновенная реакция. Конечно, рядом начальник комплекса Кузовков, но, во-первых, он механик по образованию, а во-вторых, должен осуществлять общее руководство и вести переговоры со всякими начальниками для координации действий строителей и эксплуатации.

Мне, как переводчику, особенно приятно, что сегодня в ответственный день здесь собрались специалисты, неплохо владеющие английским языком. И Толя, и Коля, и Владимир Григорьевич перед поездкой в Индию закончили десятимесячные курсы по изучению английского языка, и потому во многих случаях обходятся без моей помощи. Гарбуз вообще мечтал быть переводчиком, лучше всех в моей группе учит модели, которые я даю, хотя после занятий не забывает отпустить пару ласковых слов в мой адрес типа:

— Наговорился, балабол? Пошли работать. Нечего тут сидеть, бумаги марать. Поможешь мне с мистером Мазумдаром поговорить. А то он мне вчера о высоких материях начал рассказывать, и я не всё понял.

Дмитрий Иванович опускает и поднимает щуп, по которому медленно начинает стекать вязкое масло. Всё идёт нормально.

Перекривая общий шум, слышится зычный голос Гарбуза, направленный в мой адрес:

— Эй, корреспондент! Иди сними меня с коллегами для истории, пока не начали пуск, если, конечно, ты принёс камеру с плёнкой. А то, может, дуришь тут всех? Могу включить лампочки для тебя. Ты же на цветную снимаешь?

Я подхожу, навожу на него камеру, и Толя начинает оживлённую беседу с индийскими инженерами, стараясь повернуть их в профиль ко мне или, во всяком случае, отвлечь на себя их внимание, так как знает, что я остановлю съёмку, если кто-то будет смотреть в объектив.

В это время раздаётся команда Андреева:

— Так, с маслом порядок. Давайте пускать.

Сразу происходит весьма определённая расстановка людей. Кузовков, Гилл, Варма, представители эксплуатации и я оказываемся в центре зала, чтобы видеть весь эксгаустер и все службы.

Справа, возле насосов и приборов давления, Рудской. Слева Гарбуз у контрольного щитка с кнопкой пуска. Дмитрий Иванович берёт слуховой стержень. Возле каждого нашего специалиста стоят их индийские контрпартнёры. Рядом рабочие готовые придти на помощь в любую минуту.

Дмитрий Иванович просит ещё раз открыть сливной кран системы охлаждения. Убеждается, что вода льётся. Все напряженно ждут команду. Даже женщины-уборщицы, сидевшие в конце зала с детьми на коленях, встали и тоже смотрят издали на то, что происходит в центре.

Жарко. Пот льётся по лицам советских экспертов из-под касок. Тёмная кожа индийцев тоже обрамлена каплями пота. Но никто не обращает на него внимания. Дмитрий Иванович машет рукой. Кажется, Гилл командует:

— Старт!

Мистер Мазумдар нажимает на кнопку пуска. Десяток пар глаз впиваются в приборы с поползшими вверх стрелками.

Первые секунды его никто не слышал — на такой высокой ноте он начался. Но затем резкий, громкий, всё заглушающий рёв мотора воткнулся ножами в уши, заставляя руки невольно подниматься к голове, чтобы защититься от дурманящего, парализующего, почти убивающего ужасного звука. И в то же время его почувствовали ногами. Пол задрожал и, казалось, ещё минута, и, как карточный домик, рухнет здание.

Чей-то крик «стоп!» потонул в рёве уже останавливающейся машины и затихающего, непрерывно меняющего тональность свиста. Сила инерции продолжала ещё вращать ротор на хорошо смазанных и отрегулированных подшипниках, когда люди начали приходить в себя от минутного шокового состояния.

Первый вопрос полетел от Рудского к Гарбузу через весь зал:

— Ты нажимал кнопку «стоп»?

— Да, — последовал ответ, — но защита сработала раньше. Я видел по приборам и нажал уже машинально на всякий случай.

— Отлично. Теперь, что случилось?

— Дмитрий Иванович, что вы думаете?

Андреев слегка сощурил глаза, пытаясь понять, что могло произойти. Его мысль в доли секунды прошлась по всему технологическому процессу и возможным вариантам неполадок. Свист — это воздух. Конечно, он. Но почему? И он стал рассуждать вслух, видя, что от него ждут немедленного ответа.

— Откуда-то не оттуда потянуло воздух. Мы всё закрыли. Я сказал, чтобы задвижка на обводном канале была открыта. Воздух должен был циркулировать нормально, а такое впечатление, что его тянуло с силой через маленькое отверстие. Нужно проверить шибера. Не может быть, чтобы в трубах образовался пробой.

Трубопроводы перекрывались внизу на первом этаже. Все пошли туда проверить версию Дмитрия Ивановича. Через минуту мы убедились в его правоте. Тот шибер, который он просил закрыть оказался слегка приоткрытым. В него и ворвался воздух, влекомый мощной всасывающей силой разгоняющегося эксгаустера.

Опытный специалист, мастер своего дела, Дмитрий Иванович, увидев приоткрытый кран, грустно махнул рукой, сказав только:

— Закрывайте.

Кто-то из индийских коллег растерянно отвёл глаза при встрече с Андреевым. Объяснения были ненужными. Перед пуском Дмитрий Иванович долго доказывал индийским инженерам эксплуатации, что во время прокрутки двигателя на воздух необходимо сначала закрыть основной воздуховод и пустить поток воздуха по обводному каналу замкнутым циклом. Они не соглашались и сделали по-своему, не предупредив, что не выполнили его указаний. Им верилось, что они докажут свою точку зрения.

Сидя уже в автобусе. Владимир Григорьевич Кузовков, как всегда рассудительно, сказал:

— Ещё один день потерян. Но ничего, хлопцы. Он не прошёл даром. Нашим коллегам он будет хорошим уроком. Во-первых, они ещё раз убедились, что надо делать так, как говорим мы. А во-вторых, они хорошо запомнят, как нельзя прокручивать машину. На ошибках учатся. Они тоже бывают полезны.

Руби

Возвращаясь с работы на автобусах, мы всегда проезжаем мимо здания почты. Собственно, это не большой двухэтажный домик на четыре квартиры, совершенно такой же, как те, в которых живут семьи наших специалистов, работающих на металлургическом заводе. Крыши этих домов плоские и ограждены высокими парапетами, так что вполне пригодны для отдыха в удобных плетёных креслах, если погода не жаркая и не льёт дождь. Но здесь же, на крыше, установлены баки-хранилища, куда два раза в сутки подаётся питьевая вода для постоянного обеспечения квартир. Они, безусловно, не украшают собой дом и, быть может, поэтому широкие площадки используются чаще для сушки белья, чем для отдыха. Каждая квартира первого и второго этажа состоит из двух спален, столовой, гостиной, кухни и ванной комнаты. Нижняя часть такого дома и была занята под почтовое отделение.

Я иногда выхожу из автобуса, не доезжая немного до своих ворот, заглядываю за марками и иду домой. Путь в этом случае длиннее, но зато по дороге я успеваю подышать свежим воздухом, что немаловажно после работы на коксохимическом комплексе, и понаблюдать за природой. То слушаешь пение черноголовой иволги, то следишь за полётом зелёных попугаев. Я узнаю их даже высоко в небе по длинным вытянутым хвостам и быстрому частому взмаху крыльев. Радует глаз растительность. Взгляд с удовольствием отдыхает на буйной зелени манговых и банановых деревьев, пальмах, акациях, напоминающих ленкоранские. А вот папайя, стоящая, как правило, несколько обособленно, мне внешне не нравится. Глядя на неё, мне всегда её жалко, так как кажется, что её кто-то обокрал или просто обделил при распределении, не оставив почти листьев, и к тому же покорёжил ствол. Зато плоды у неё вкусные и полезные. Надо только знать, как их готовить. Правда, на наших деревьях, которые я вижу каждый день, они, наверное, никогда не вызревают и не становятся большими и сочными. Ну, да плоды можно найти и на базаре.

И вот как-то проходя мимо почты, я по обыкновению поднял глаза на крышу, чтобы увидеть, есть ли над нею орлы или грифы, которые временами прилетают сюда, устраиваются на верхушках деревьев и следят за открытой местностью перед домом в поисках добычи. Мои глаза скользнули по окну, и я почти физически ощутил на себе чей-то взгляд. Обратив внимание на окно, я увидел, что оттуда на меня смотрят чьи-то глаза. Я улыбнулся — глаза сразу спрятались. На следующий день они опять смотрели на меня и снова быстро скрылись, как только поняли, что я их заметил.

Такая игра продолжалась несколько дней. Я всегда проходил, не останавливаясь, но успевал улыбнуться чёрным проказливым глазам. Наконец, я увидел в окне смеющиеся лица двух девочек. Теперь они уже не прятались, а с интересом наблюдали, как я проходил мимо них.

Меня очень смешили эти девчушки. Я подумал, сколько людей они встречают и провожают таким образом через оконные стекла. Индийские девушки, как мне известно, воспитываются очень стеснительными и в большой строгости. Поэтому, когда однажды, выйдя из автобуса, я увидел на пороге почты двух худеньких невысоких девочек лет пятнадцати в модных широких брюках, то в голову не сразу пришла мысль, что это те самые девочки, с которыми я уже был знаком в основном по шаловливым глазам.

Я готов был уже пройти мимо, когда одна из них поспешно спустилась со ступеньки крыльца мне навстречу и, явно пересиливая робость, сказала:

— Драстуйте! Вы есть значок?

Я рассмеялся, но не потому, что она неправильно говорила по-русски. Конечно, я не собирался объяснять ей, что я не значок, а переводчик, но мне стало весело оттого, что я узнал эти глаза и понял, что период подполья кончился. По тому как девочка медленно выговаривала фразу, было ясно, что она долго подбирала и учила нужные слова. Поэтому я заговорил по-английски, и разговор пошёл веселее:

— Конечно, у меня есть значки. А как вас зовут?

— Руби, а мою подругу — Лолита.

— Какое красивое имя Руби! Оно в переводе означает рубином вый цвет?

— Да, а вас как зовут?

Я назвал себя. Лолита тоже подошла к нам. Она не казалась такой смущённой, как её подруга, ведь она не решилась первой начать знакомство. Тогда как на лице Руби сквозь светло-шоколадный оттенок явно проступал румянец волнения. Может быть, именно поэтому она и показалась мне несколько красивее второй девочки.

— Где вы учитесь, Руби — спрашиваю я.

— Мы с Лолитой только что закончили школу и теперь собираемся поступать в колледж.

Так хотелось расспросить девочек об их учёбе и предстоящих экзаменах, но нужно было торопиться на обед, поэтому я пообещал принести вечером значки и открытки, познакомить со своей дочкой Алёнушкой и поспешил домой.

Алёна, узнав о предстоящем знакомстве, очень обрадовалась. Ей было только десять лет, но она очень любила дружить со старшими по возрасту, да и говорить по-английски с местными детьми ей всегда было интересно. Потому она страшно переживала, выбирая значки и открытки, стараясь найти самые красивые.

Вечером после ужина мы отправились вместе к почте. Алёна засыпала меня вопросами о Руби и Лолите, но я только смеялся и отвечал, что лучше, если она спросит об этом самих девочек.

Они стояли возле дома и смущённо зашептались при виде нас. Быть может, они не ожидали, что моя Алёна окажется почти с них ростом. Наши дети действительно обычно крупнее индийских.

Подойдя к девочкам, Алёна бодро вторит за мной приветствия, узнаёт имя каждой из них, сколько им лет и, исчерпав таким образом запас дежурных фраз, выученных до автоматизма, растерянно прижимается ко мне и говорит тихо, что не знает, о чём ещё спрашивать. Пока я напоминаю ей все вопросы, которые она задавала мне по дороге, инициативу в свои руки берёт Руби:

— В каком ты классе, Элен?

Разговоривая на английском, Алёна всегда называет себя Элен, полагая, что так всем понятнее, что, впрочем, правильно.

— В четвёртом.

— Какие ты получаешь отметки?

— Четыре и пять.

— Сколько?

Девочки переглянулись, не понимая. Тогда я стал объяснять, что это очень хорошие отметки в нашей школе, так как у нас пятибалльная система.

— А как вы учитесь? — спрашивает в свою очередь Алёна.

— О, я получала последний год восемьдесят пять-девяносто процентов, — ответила Руби, и теперь мы с дочкой удивились.

— Что значит девяносто процентов?

Руби оглядывается по сторонам, находит небольшую палочку, приседает на корточки и начинает чертить на земле. Мы с Алёной наклоняемся и видим нарисованную колонку, разделённую на пять неравных частей. В них стоят цифры, которые Руби сразу объясняет:

— Вот максимальное число баллов, которые мы можем получить за наши ответы, сто. Те, кто получают меньше тридцати баллов, или как мы часто говорим, процентов, — это плохие ученики. Таких не очень много. Оценка от тридцати до сорока пяти процентов считается удовлетворительной. От сорока пяти до шестидесяти — хорошей. От шестидесяти до семидесяти пяти — очень хорошей. Ну, и выше до ста — отличной.

— Так это почти как у нас, — говорю я. — Только у нас нет «очень хорошо», но есть «очень плохо», а в остальном вы могли бы тоже получать отметки от единицы до пятёрки.

— Нет, так не получится, — вступает в разговор Лолита. Она тоже присела и забрала у Руби палочку и, поясняя свою мысль, тут же пишет.

— В конце каждой недели и каждого месяца мы даём письменные ответы. В задании, например, десять вопросов. Ответ на каждый вопрос оценивается по десятибалльной системе. Каждая ошибка снижает оценку на один балл. В сумме за десять вопросов у всех учеников получаются совершенно разные отметки. Сто почти никто не получает, так как это очень трудно.

Солнце уже зашло, начинало темнеть, и птицы на соседнем дереве подняли такой оглушительный гвалт, что в какой-то момент мы почти не могли слышать друг друга. Я предложил отойти в сторону. Алёна потянула меня за руку и зашептала:

— Папа, не забудь про открытки и значки. Уже поздно, и нам пора идти.

— Конечно-конечно, — сказал я, достал из кармана набор открыток с видами Ялты и стал рассказывать девочкам о море, которого они никогда не видели, о горах Крыма, о чудесном климате. Потом Алёна протянула два значка. На одном в золотой оправе на голубом фоне было изображение Ленина. Руби сразу взяла его и сказала:

— Я знаю, это Ленин. Какой красивый значок. Большое спасибо!

Большое спасибо!

— А кто он такой, ты знаешь, Руби? — спрашиваю я.

— Конечно. Ленин — великий человек. Он сделал революцию и благодаря ему вы живёте хорошо, вы счастливы.

— Революцию совершил народ, — поправляю я.

— Да, я знаю, но он был главный. Он знал, что делать. Я смотрел на Руби удивлённо. В одной руке она зажала значок, другой теребила перекинутую через плечо косу. Она не знала, какие отметки получают советские дети, не знала, что такое «Артек», но ей хорошо знакомо имя Ленина, и она любит этого человека за то, что он дал возможность другому народу жить счастливо. Глаза Руби говорили «спасибо», и я верил им.

Каждый раз, если я проезжал на автобусе мимо почты и не выходил, девочки всегда приветствовали меня, махая руками. Мне было приятно видеть их радостные лица, и я улыбался им в ответ и тоже махал рукой. Если же у меня было время, и я выходил, то мы обязательно находили, о чём поговорить. Девочки рассказывали, как учились в школе, участвовали в дискуссиях, побеждали на конкурсах сочинений, как в день учителя, который празднуется здесь пятого сентября, они награждались призами идеальных учеников и выступали в концерте художественной самодеятельности. Руби пела в хоре, а Лолита исполняла народные танцы.

Они вспоминали, как приходили в младшие классы с жестяными чемоданчиками вместо портфелей и сумок, которые носят сейчас, как во время занятий садились во дворе на землю, скрестив перед собой ноги, клали на колени чемоданчики и использовали их вместо парт.

Иногда, проходя мимо, я видел девочек, сидящих за домом под деревом с учебником в руках. Они готовились к вступительным экзаменам в колледж. Обе хотели стать врачами. Конкурсы в колледж большие — бывает по несколько десятков человек на место. Поступить не так-то легко. Нужно сдать экзамены, по крайней мере, на восемьдесят процентов.

Конкурсы в Индии — дело обычное. Экзамены сдают, начиная с поступления в школу в пятилетнем возрасте, затем — в колледж, в университет, при поступлении на работу, при повышении по службе. Везде пишут письменные работы, отвечают на устные вопросы, получают баллы. Такова система отбора в перенаселённой стране. Так что к экзаменам все привыкли.

Однажды, идя вечером, я не увидел девочек ни на пороге, ни с другой стороны дома. Их отсутствие в тот момент меня сильно расстроило. Я понимал, что с ними ничего не должно было случиться, что, быть может, они просто куда-нибудь ушли. Но именно в тот день я прочитал в местной печати грустную статистику о жизни индийских детей. Мне никак не удавалось освободиться от мыслей о том, что за последние двадцать лет в стране тридцать процентов родившихся детей не дожили до своего совершеннолетия, из двадцати одного миллиона ежегодно рождающихся один миллион умирает в возрасте до одного года, и три миллиона — в возрасте до пяти лет.

Подумать только, каждый третий ребёнок, явившийся на свет в этом году в такой удивительной древней стране, умирает от голода и болезней, так и не выйдя из детского возраста. А сколько детей расстаётся с детством из-за необходимости идти на работу. Всё та же статистика утверждает, что семнадцать процентов детей Индии, то есть одиннадцать миллионов, работают потому, что они сироты или вынуждены работать, чтобы помогать нищенствующим родителям.

С такими тяжёлыми мыслями о том, что могло произойти с моими знакомыми девочками, я удалялся от почты, когда вдруг услыхал, как кто-то меня зовёт:

— Женя! Женя!

Я оглянулся. Руби — это была она — бежала ко мне, и что-то странное было в этом беге. Запыхавшаяся, раскрасневшаяся, она остановилась передо мной, а я всё думал, что же меня так удивило в ней в этот раз. Конечно, меня очень обрадовало, что с нею ничего не случилось, что она такая же, как всегда. Нет, всё-таки не такая. Что-то в ней изменилось. Руби перехватила мой взгляд, опустила глаза и поправила сари на плече. Только теперь я понял, в чём дело. Руби была одета в сари. И я тут же вспомнил, как спросил её несколько дней назад, почему она всегда в брюках и кофточке, что делает её похожей на европейских девушек.

— А разве это плохо? — смутилась Руби.

— Нет, что ты, — ответил я. — Но мне бы очень хотелось увидеть тебя настоящей девочкой Западной Бенгалии в вашей национальной одежде.

— Хорошо, — сказала Руби просто.

И теперь она стояла, покрытая голубым одноцветным сари, ярко подчёркивающим её тёмные большие глаза. Они были явно грустными в этот день.

— Что с тобой. Руби? Что-нибудь случилось? — спросил я. Она всё ещё дышала часто от быстрого бега и, может, поэтому ничего не сказала, а молча протянула мне открытки. Это было нечто вроде аппликаций. На одной, сложенной пополам, были нарисованы красивые цветы, а на внутренней стороне оказался засушенный лист, точнее сеточка его прожилок.

— Какие интересные открытки, Руби, — говорю я с восторгом. — Откуда они?

— Это я сама сделала вам с Элен на память. Завтра я уезжаю на экзамены в Асансол.

Теперь я понял, чем была расстроена Руби и почему она надела сегодня сари. Мы виделись с нею последний раз. Она пришла исполнить своё обещание и оставить память о себе.

Занятый своими мыслями, я совершенно не заметил, что тучи над нами сдвинулись, и только хлынувший внезапно ливень напомнил сразу, что уже давно начался мансунный период, а дожди начинаются без предупреждения. Я раскрыл зонтик, и мы с Руби побежали к ближайшему дому, где я заметил на крыльце два плетёных кресла. Одну руку Руби подала мне, другой подхватила сари, чтобы не намокло. Мы едва успели вскочить на сухое крылечко, когда вокруг нас помчались целые реки воды, смывая листья и веточки, разбросанные, видно, птицами, строившими в этот период свои гнёзда.

— Смотри, — сказал я, смеясь, — даже небо не хочет, чтобы ты уезжала. Видишь, какие большие слёзы?

— Да, — ответила Руби.

По её голосу я понял, что она не собиралась воспринимать мои слова как шутку.

— Я давно хотела сказать, — продолжала она, — я много читала о вашей стране. У нас часто пишут о русских. Не всегда — только хорошее. Но плохое пишут обычно со злости, и верить этому нельзя. Я читала рассказы Толстого, Достоевского, Горького, Шолохова и других русских писателей. Особенно интересно читать современных авторов, которые рассказывают, как живут у вас в стране сейчас. Но книги — только книги, а мне хотелось бы поехать в Советский Союз, учиться и жить там. Один наш знакомый был в Москве. Он рассказывал нам, что у вас очень хорошо. Он так был счастлив. Я тоже хочу поехать к вам, но это невозможно.

— Почему, Руби? Ты закончишь колледж, и тебя тоже могут послать к нам учиться.

— Нет-нет, я знаю, — говорит Руби уверенно. Мой папа простой почтовый служащий. Каждые три-четыре года нам приходится переезжать в другой город. У него нет знакомых, которые могли бы помочь.

Мне был известен этот порядок, установленный в Индии для работников почтовых учреждений, полиции и некоторых других государственных служб в целях борьбы со взяточничеством и казнокрадством. Индийцы говорили мне, что он особого эффекта не имеет, поскольку по-прежнему на почте пропадают посылки и бандероли, а хорошие журналы порой вообще не доходят. Да и в целом проблема ответственности перед законом ещё далека от разрешения. А для самих служащих такие переезды, безусловно, усложняют жизнь, так как труднее налаживать контакты, иметь постоянных хороших друзей и быть уверенным в своём будущем.

Дождь продолжал лить. Он смыл всё, что можно было, и теперь чистые ручьи мчались, как дорожки слёз из чьих-то глаз. Руби рассказала всё, как на духу:

— Я уверена, что моя жизнь ничем не будет отличаться от других мне подобных. Кончу колледж, и меня выдадут замуж за человека, которого выберет для меня отец. У него нет много денег, так что на хорошего мужа рассчитывать не приходится. Тогда кончатся мои мечты. Всё будет зависеть от него — главы моей семьи. Разрешит работать — хорошо, а нет — буду сидеть дома, растить детей и ждать возвращения мужа с работы, чтобы кормить и украшать его жизнь своим присутствием.

Да, Руби была права. Её рассказ нельзя назвать детской наивностью. Я ничего не мог ей возразить. Конечно, бывает в Индии и так, что девушка и парень женятся по любви. Но это случается пока ещё очень редко, да и то в современных по нраву семьях.

Я знаю одну такую семью, главой которой является владелец магазина. Его младший сын, тоже преуспевающий бизнесмен, в тридцать один год женился на девушке из не очень богатой семьи. Его отец с гордостью рассказывал мне, что не взял денег с родителей невесты. Он сказал тогда сыну:

— Ты сам выбрал себе невесту, и мне не нужны деньги. Главное, чтоб ты был счастлив.

Любопытно было то, что рассказывал он мне это в тот момент, когда вёз свою старшую дочь тридцати трёх лет в Калькутту на помолвку. Мы ехали вместе в автобусе до Дханбада. Его дочь сидела немного впереди. Я обратил внимание на то, что она время от времени подносила к глазам носовой платочек. Перехватив мой взгляд, мистер Чандра, так звали моего попутчика, сдержано улыбнулся и сказал:

— Она нервничает. Жениха видела только на фотографии. Да и привыкла всё время быть дома. Боится. Но жених хороший. Ему двадцать восемь лет. Богат. Владеет компанией по продаже подшипников. Имеет филиал в Ранчи. Я ему плачу за дочь сорок тысяч рупий.

— Так вы в большом убытке, мистер Чандра?

Пожилой сухощавый индус с проваливающейся на месте отсутствующих зубов верхней губой рассмеялся и сказал весело:

— Такова судьба отцов, у которых есть дочери. Но об этом нужно думать заранее и обзаводиться сыновьями. Когда я женил другого сына, то получил с невестой шестьдесят тысяч рупий. Так что убытка нет.

Да, это был коммерсант. И меня не очень удивило, что он позволил одному сыну взять невесту без денег. Сын этот не очень прост. Отцу уже шестьдесят два года. Становится стар. Дела постепенно переходят к сыну, с помощью которого они пошли значительно успешнее. Отец вспоминает всю историю:

— Я родился в семье банкира. У нас было достаточно много денег, чтобы считать себя богатыми и ни в чём не отказывать себе. Но так случилось, что во время войны с Пакистаном отец мой потерял почти всё своё состояние. Я стал военнослужащим и ездил по всей индии. Потом ушёл в отставку и открыл небольшой винный магазинчик в Ранчи. Когда начали строить завод в Бокаро, я переехал сюда и начал торговать продовольственными товарами и мелкими предметами широкого спроса. Город рос, и моя торговля тоже. Теперь у меня три магазина, и скоро начну строить свою гостиницу. Да, конечно, торговля его подняла. Большая часть успеха приходится на долю сыновей. Отчего же не разрешить хотя бы одному жениться по своему усмотрению и потом взять молодую жену в свадебное путешествие по стране на самолётах и только на них? Да и попробуй не разреши, если теперь фактически он управляет бизнесом.

Руби подобное может только сниться. Но она мечтает о другом. Она хочет быть человеком, способным самостоятельно решать свою судьбу.

Дождь кончился, и Руби встаёт.

— Мне нужно идти. Передайте, пожалуйста, привет Элен. Очень жаль, что я уезжаю.

— Спасибо тебе. Руби, — говорю я. — Ты знаешь, жизнь меняется очень быстро. Наверное, скоро придёт то время, когда Индия станет намного богаче, и все индийские девушки смогут ездить и в другие страны, и границы не будут большим препятствием. А для этого надо всем больше учиться. Я надеюсь, что мы ещё встретимся. До свидания!

На следующий день Руби уехала в Асансол вместе со своей подругой, и, проезжая мимо почты, я больше не видел их улыбающихся мне лиц и не ловил взгляды озорных глаз.

Гордость индуса

Кувшин и мастер, или Парадокс кастовой системы

Около трёх с половиной тысяч каст существовало в Индии. Каждая профессия — отдельная каста. Правда, основа зарождения многоступенчатой иерархической лестницы была несколько иной, чем в наши дни.

Само слово «каста» означает цвет. Около пяти тысяч лет назад в Индию пришли арийцы. У них самих уже тогда было деление на два класса: знатных и простых людей. Но они были белокожие. А аборигены Индии имели тёмную кожу. Их называли дасами, то есть рабами. Тогда-то сначала и возникли касты белых и цветных.

В течение многих столетий происходило смешение рас, и постепенно выделились четыре касты, различавшиеся не по цвету, а по положению в обществе. Самыми высшими были брамины от слова «брахман», что означает «бог». К ним принадлежали священники и учёные. Затем шла каста кшатрия, к которой относились воины. Они в те времена были почти равны с браминами, так как фактически правили страной. Вайшья — простые люди — стали торговцами и отставляли третью касту. К четвёртой — шудра — отошли все неарийские племена. Они были рабочими, ремесленниками, земледельцами, скотоводами и так далее.

Эти обычаи, отделявшие людей друг от друга, сильно мешали развитию государства. Поэтому в настоящее время кастовая система в стране отменена. Однако сложившееся веками трудно переделать за десятилетия. До сих пор многие индийцы стоят лицом к лицу с кастовыми различиям, приводящими порой к парадоксам, об одном из которых и пойдёт рассказ.

Устойчивой и в наши дни остаётся в Индии каста кумхаров, то есть гончаров. Из поколения в поколение, от отцов к детям передаётся сложное искусство изготовления кувшинов разных размеров и форм. Нелёгкий ручной труд, единственной механизацией которого является вращающийся гончарный круг, ценится очень дёшево. Гончар может выполнить сто пятьдесят заготовок в день. Часть из них разобьётся, так и не попав в печь, другая во время обжига, и хорошо, если в это время не пойдёт дождь, когда вся продукция может полопаться, отправив весь труд насмарку. Получившиеся в конце концов кувшины относятся на базар для продажи, где за средних размеров сосуд платят всего две рупии, на которые можно купить лишь буханку хлеба или съесть небольшой завтрак с лепёшкой.

Между тем в древности к искусству гончара относились с большим уважением. Не случайно именно каста гончаров получила название «пандит», что означает «ученый человек». Ведь люди этой профессии умеют делать сосуды, ставшие известными всему миру не только своей красотой.

Пожалуй, нет такого дома в Индии, где бы не стоял хоть один глиняный кувшин. Изготовленный из особого состава умелыми руками индийских гончаров, тщательно обожжённый, кувшин сохраняет прохладу помещенной в него влаги даже в самую сильную жару, благодаря мельчащим порам в теле сосуда.

Кувшин как бы дышит, не пропуская в себя тепло. В стране, где раскалённый воздух поднимает столбик ртути в тени до пятидесятиградусной отметки и где во многих домах ещё нет кондиционеров и холодильников, простой глиняный кувшин играет первостепенную роль.

Для многих индийцев он имеет и религиозный смысл. Часто перед исполнением пуджи — так называется обряд молитвы богу — молящиеся моют руки водой только из глиняного кувшина, так как считается, что вода в нём сохраняется чистой, поскольку сам кувшин сделан из земли без примесей инородных веществ, которые могли бы помешать чистоте помыслов верующего человека.

Времена шли, менялись соотношения слоёв общества, и каста гончаров оказалась в разряде самых низших, в чьи дома не войдут и с кем не сядут за стол люди высшей касты.

И вот, как это ни странно, случилось так, что люди, стоящие на разных полюсах длинной кастовой лестницы и, казалось бы, не имеющие ничего общего между собой, тем не менее получили общую добавку к своему имени. Ею является слово «пандит». Разница состоит только в том, что, если его добавляют в конце имени, то это означает, что обладатель имени принадлежит к касте тружеников низшего сословия — гончаров. Если же имя человека начинается со слова «пандит», то это говорит о глубоком уважении каждого к тому, кому присвоили это имя, считая его достойным звания большого учёного, мастера своего дела.

Так, например, любимого всем народом премьер-министра Джавахарлала Неру называли Пандит Джавахарлал Неру, отдавая дань уважения его таланту государственного и политического деятеля.

А кумхары — гончары, которыми в наши дни становятся порой бедные люди из других каст, не нашедшие себе лучшего способа заработать на жизнь, продолжают развивать искусство изготовления кувшинов простых — для обыденного пользования в жаркий сезон и дорогих красивых, любовно разукрашенных цветами или другими рисунками, различных форм и расцветок, представляющих настоящие произведения искусства, за которые можно было бы смело поставить приставку «пандит» в начале имени. Это ли не парадокс?

Необычное состязание

У индийского народа много любопытных традиций, идущих из глубины веков. Перед началом нового дела разбиваются кокосовые орехи, вымазываются красной краской лбы, едят сладости. Это называется справлять пуджу, то есть богослужение. Танцовщица перед тем, как принять танцевальную позу на сцене, складывает ладони перед грудью и склоняется до земли, прося у бога удачи. Водитель машины, проезжая мимо храма, не забывает отдать ему почтение скорой молитвой.

Поклонение различным богам, а у индийцев их великое множество, является общенациональным явлением. Но в некоторых районах Индии можно встретиться с традициями, присущими только данной местности. Интересные истории иногда лежат в их основе.

Так, если вам доведётся побывать в одном из центральных штатов страны Мадхья Прадеш, то по дороге из его столицы Бхопала в Лалитпур, возле небольшого городка Тикамгарх, вы повстречаете огромное дерево ним, под которым установлена каменная статуя коня. Побудьте немного здесь и вы сможете увидеть, как время от времени проезжающие на живых конях всадники спешиваются в этом месте, молча кланяясь каменному изваянию. Это не очень старая традиция. Родилась она в период английского владычества, когда в стране только начинали появляться железные дороги.

Земли Тикамгарха принадлежали магарадже Пратапу Сингху, который не любил нововведения и не верил в их пользу. Поэтому, когда агент железнодорожной компании приехал к нему и предложил провести через его земли железную дорогу, Пратап Сингх наотрез отказался, сказав, что его вполне устраивает конь.

Чтобы уговорить упрямого магараджу, агент привёл свой главный козырь. Он заявил, что паровоз значительно быстрее коня. Однако для доказательства пришлось провести соревнование. Условия были такими: если конь проиграет гонку на участке в сорок три километра от Лалитпура до Коронды, где уже была железная дорога, то англичане прокладывают линию через Тикамгарх, если же он выиграет, то все близлежащие деревни присоединяются к владениям магараджи.

В этом состязании английский паровоз потерпел крупное поражение, проехав только двадцать шесть километров пути, когда конь уже закончил скачку. Правда, на обратном пути загнанное животное испустило последнее дыхание, но тем не менее победа им была одержана, и железную дорогу в район Тикамгарха тогда не провели, а благодарный магараджа на месте гибели коня приказал установить ему памятник.

Современная карта Индии испещрена железнодорожными линиями. Давно уже поверили люди в преимущества нового транспорта. Но до сих пор не умирает традиция поклонения коню — победителю.

В неделе семь дней и восемь праздников

Так гласит индийская пословица. И правда, в этой стране в любой день недели можно попасть на ка кой-нибудь праздник. Для каждого бога выделен свой день, а индусы верят, что богов очень много. У одних любимым является танцующий бог Шива, которого изображают обычно стоящим одной ногой на теле поверженного им злого демона. Это бог-разрушитель и в то же время покровитель искусства. Другие отдают предпочтение богу мудрости Ганеша с головой слона. Третьи поклоняются богине поэзии и музыки Сарасвати. Изображение того или иного бога вы можете увидеть в доме любого индуса. В дни праздников на площадях строятся высокие шатры из брезентового полотна и бамбуковых палок. В них устанавливаются глиняные фигуры богов, и по вечерам сюда собираются толпы индусов послушать песни и танцы популярных ансамблей, посмотреть, как самодеятельные артисты изображают сценки из жизни богов, о которых рассказывают легенды.

Одним из самых больших является праздник Дурга пуджа. Он празднуется осенью, и так случается, что после него всегда заканчиваются лившиеся почти ежедневно дожди.

Видел я в Индии праздник труда — Вишва карма пуджа. Тогда в городе Бокаро на металлургическом заводе, во всех цехах были установлены фигурки бога труда Вишвы. Проходить к ним можно было через специальные арки, украшенные гирляндами цветов и разноцветных лампочек. В этот день все рабочие и инженеры приходили на завод в праздничных костюмах со своими жёнами и детьми. Всем раздавались угощения, а на лоб по традиции наносились пятнышки красной краски. Очень нравится праздник труда ребятишкам, потому что в этот день они могут увидеть огромные машины и цеха, в которых работают их отцы или старшие братья.

Там, где живёт морская черепаха Тортилла

Давайте раскроем карту Индии, и мы увидим, что большая часть её территории окружена индийским океаном. С одной стороны — западной — Аравийское море, с другой — восточной — Бенгальский залив. Их тёплые воды намыли прекрасные пляжи по всему берегу, покрытому густыми пальмовыми рощами. Тут же в побережных штатах Ориссе и Карнатаке можно встретить почти непроходимые джунгли, где до сих пор живут дикие племена людей, не знакомых с современной цивилизацией. Правда, их уже не так много.

Зато по всему побережью, на протяжении нескольких тысяч километров, вы всегда встретите людей, которые кормят всю страну и многие народы мира, доставляя им из индийского океана рыбу, креветок, устриц, омаров и другие дары морской пучины. Я имею в виду, конечно, рыбаков. Все восхищаются продукцией, которую они добывают, только живут они значительно хуже тех, кому продают свой труд.

Их дом — простая тростниковая хижина без окон, без электричества, без воды. Одежда рыбака часто состоит из одного куска материи, обвязанной вокруг пояса. Его орудие труда — сети — связываются и сушатся тут же на берегу перед хижинами, рядом с лодками. А сами лодки просты и удобны. Каждая состоит из двух кусков слегка выдолбленного дерева. Две половинки связываются вместе перед самым выходом в море и никогда не тонут, но выходить на них против целого ряда длинных, набегающих друг на друга волн, чрезвычайно трудно. Надо уметь хорошо балансировать и твёрдо стоять босыми ногами на деревяшках, чтобы не свалиться самому, когда тебя окатывает встречной волной.

Возвращаться с моря легче, но тоже только опытному мореходу. Волна сама катит рыбаков на берег. Здесь особенно важна устойчивость, так как, упав, можешь оказаться под лодкой, гружёной рыбой, а это уже менее приятно. Но я не видел, чтобы рыбаки падали. Сидя или стоя на своих узких длинных лодках, они несутся над водой смело и уверенно, ловко взмахивая короткими вёслами.

В штате Карнатака у берегов Аравийского моря по большим праздникам проводят соревнования гребцов, когда в длинные лодки садятся сразу по сто человек. Удержать такую лодку, да ещё придти первыми очень трудно. Однако такие соревнования являются лёгким развлечением для рыбаков, которые проводят по несколько дней и ночей в открытом море, встречаясь со штормами, акулами, рыбами меч, молот или пила, которые могут легко погубить неосторожного морехода. В море всегда много неожиданностей, да и на берегу их хватает. Вот какая неожиданная ночная встреча произошла однажды у меня на одном из пляжей Бенгальского залива.

Мы приехали в маленький городок Пури всего на несколько дней покупаться. Этот город хорошо известен всем индусам не потому, что здесь чудесный пляж, ведь сами индусы в море не купаются и плавать не умеют, а потому, что в этом городке один из их главных храмов Джаганатха. В это святое для индусов место приезжает великое множество паломников. Поэтому в городе много гостиниц и широкая торговля всякими морскими сувенирами, среди которых можно увидеть расчёски из панциря черепахи, зубчатые носы рыбы-пилы самых разных размеров, поющие раковины, которыми, наверное, пользовался человек-амфибия, коралловые бусы, сумочки из змеиной кожи, изделия из китового уса и акульих плавников.

Всё это продаётся прямо на берегу, сразу, где кончается пляжный песок. Тут же на передвижных жаровнях жарятся лепёшки, готовятся сладости, предлагают сок сахарного тростника, манго, бананы. Словом, жизнь кипит в этом уголке.

Мы уходим вдоль моря по песку дальше от шума, поближе к природе, шлёпаем босиком по лижущим песок волнам океана. Он добр днём, и в его воде много интересного. Вон стайка маленьких, плоских как блюдца рыбок. Они приплыли с волной и тут же унеслись обратно. А вот мелкие рачки не успели за убегавшей водой, заметили нас и тут же закопались в мокрый песок так, что и не найдёшь их теперь.

Рядом со мной и моей женой важно шагает мальчуган, местный житель лет девяти. Зовут его Тушара, что в переводе с хинди означает снег. Странное имя для мальчика, который не знает даже, что такое настоящий холод и никогда не видел снега. Он чувствует себя хозяином. Увидев выброшенную только что волной небольшую раковину, он быстро поднимает подарок моря и тут же прелагает нам купить её. Я смеюсь и показываю себе под ноги. Рядом лежит ещё одна такая же. Остаётся только нагнуться и взять. Тушара замечает её, тоже смеётся и выбрасывает свою в воду. Их много таких подарков на берегу в момент прилива.

Мы долго гуляли, дойдя до самого конца рыбачьего посёлка, расположенного почти за городом, и когда возвращались, то стало уже темно.

У моря быть в это время даже страшно. Начался отлив, море отступало от берега, но волн не было видно и казалось, что ноги поворачивают сами к океану и какая-то неведомая сила тянет в темноту, в пучину вод. Но это только казалось.

Болтавший всю дорогу Тушара теперь немного притих и держался ближе ко мне. И тут я увидел впереди необычный блеск.

Это было не просто отражение появившейся только что кз-за облака луны. Странно было то, что отражённый блеск двигался. Перед нами было что-то живое.

Мы остановились от неожиданности. Тушара схватил меня за руку. Но я знал, что крокодилов морских здесь нет, а акулы по песку не ползают, поэтому мы всё же двинулись вперёд. Каково же было наше изумление, когда приблизившись, мы увидели огромную морскую черепаху, направлявшуюся вглубь океана. Это её гладкий панцирь блестел нам издали. Видно, она закопала где-то в песке яйца, из которых потом появятся маленькие черепашки, и теперь возвращалась к себе домой.

Мы не пытались поднять черепаху, так как и повернуть её было бы невозможно. Вес её был не менее двухсот килограммов. Когда мы подошли, она остановилась на несколько секунд, потом мощные когтистые лапы, покрытые словно броней толстой кожей, приподняли тяжёлый панцирь и безобидное древнее морское животное продолжало неторопливо свой путь, пока не скрылось в черноте могучего Индийского океана.

Тушара теперь не боялся. Он говорил и говорил, пытаясь объяснить нам, что если бы мы могли забрать черепаху и отдать его отцу, то он бы сделал много расчёсок из панциря и продал их на базаре, и тогда его, может быть, послали бы в школу.

Книга вторая

Часть первая

СВАЛЬБАРД ПО-НОРВЕЖСКИ, ПО-РУССКИ — ШПИЦБЕРГЕН

Но я прошу прощения у дорогих читателей за то, что каким-то образом ввожу в заблуждение столь броским заголовком, ведь и слово Свальбард не совсем норвежское, как и Шпицберген вообще не русского происхождения. Однако так случилось, что замечательный уголок почти на краю земли, всего в какой-нибудь тысяче километров от Северного Полюса планеты имеет столь экзотическое двойное название. И вполне возможно, что это не только не первый, но и не последний его парадокс.

Четыре века тому назад, а именно семнадцатого июня тысяча пятьсот девяносто шестого года голландскому мореплавателю Уильяму Баренцу довелось привести свой корабль к скалистым берегам, кои он и обозначил в судовом журнале неделю спустя словом Шпицберген, что означало в переводе «Остроконечные горы». Между тем сам счастливчик вместе со своими друзьями по открытию полагал, что повстречался с берегами Гренландии, в то время известной под названием Гронланд.

Но ту же ошибку до него совершали русские поморы, бывавшие в этих же местах значительно ранее в поисках охотничьей добычи и называвшие холодный, неприветливый преимущественно край Грумантом, что было русским вариантом слышанного ими от соседей Гронланд.

Шпицберген же, как название, появился впервые на карте лишь через шестнадцать лет после произнесения этого слова Баренцем и ещё два столетия велась борьба за сохранение его на картах мира, конкурируя с Гренландией, Новой Землёй и Грумантом. Да и сам Шпицберген в качестве архипелага с более чем тысячью островами проявил свои настоящие очертания на карте впервые лишь в начале восемнадцатого века.

Ошибкой географов считают некоторые учёные и возникновение названия Свальбард, что в переводе со староскандинавского означает край холода и относилось в прежние времена к одному из районов Гренландии. Не случайно поэтому в Договоре о признании суверенитета Норвегии над Шпицбергеном, подписанном девятого февраля тысяча девятьсот двадцатого года, слово Свальбард вообще не существует. Несколько позже норвежские учёные попытались увязать упоминания об открытии Свальбарда в исландских сагах, относящихся к средним векам, со Шпицбергеном и в Акте от семнадцатого июля тысяча девятьсот двадцать пятого года называют архипелаг Свальбардом, включая его в территорию королевства Норвегии.

Учёные продолжают спорить, ибо ни у кого нет достоверных доказательств, кто из европейцев — русские, норвежцы, голландцы или англичане — первыми охотились на архипелаге, подкрадываясь по льду к моржам и тюленям, ставя капканы на песца, сражаясь в неравной схватке с более сильными белыми медведями и более слабыми оленями. Однако, если только сегодня удалось доказать, что небесных знаков Зодиака не двенадцать, как считалось два тысячелетия, а тринадцать, то в вопросе определения одного названия и приоритета первого поселенца уникального северного архипелага всё ещё, видимо, впереди.

А я рассказал об этом лишь в качестве преамбулы к моим дальнейшим описаниям удивительного во всех отношениях и прекрасного по своему, незабываемого по красоте и редкого по чистоте уголка природы с никогда не тающими льдами и странно сохраняющимися на них горячими человеческими сердцами.

Впрочем, «нетающие льды» — это, конечно, метафора, поскольку на самом деле всякий раз с наступлением короткого лета даже самые мощные ледники начинают подтаивать и подмываться слегка потеплевшими водами океана, и тогда огромные куски и целые скалы сверкающего на солнце льда вдруг отрываются под собственной тяжестью от гигантской ледовой массы и со страшным грохотом, взбудораживающим тишину многих километров вокруг, обрушиваются, разрывая в тысячи брызг прибрежные языки волн, и начинают свою новую жизнь странствующих плавучих айсбергов.

Однако за зиму потери отколовшихся льдов да потоков воды, сбежавших говорливыми шумными ручьями, с лихвой восполняются новыми наледями. И это вечное движение льдов совершенно незаметно для обычных глаз обывателя, редкие единицы которых проводят здесь почти всю свою жизнь в отличие от остальных, приезжающих лишь на два-три года временной работы за приличный заработок. Они-то и называют льды нетающими.

Только специалисты гляциологи, проведя очередные замеры, вычертив изрядное количество таблиц и графиков, завершив сложные вычисления и расчёты, вдруг покачают головами, грустно заметив, что границы ледников отодвинулись на несколько сантиметров, освободив часть суши. Теплеет климат земли.

В стране же нашей, напротив, климат взаимоотношений похолодал, что привело к её развалу в политическом и экономическом плане и к великому сожалению повлияло на жизнь Шпицбергена. Свёрнуты многие научные программы. Не приезжают больше гляциологи, не продолжаются многолетние наблюдения за движением ледников, приостановлены работы геологов в поисках несметных богатств Шпицбергена, называемого ими геологической лабораторией земли, затормозились научные раскопки археологов, почти доказавшие, что русские поморы первыми обживали край тысячи островов.

Приоритет в исследованиях отдан почти полностью норвежцам, создавшим на территории Свальбарда научно-исследовательский полярный институт да открывшим здесь же целый университет для подготовки специалистов в области полярной геологии и охраны окружающей среды. Стараются не отставать от них поляки, любящие природу севера, да расчётливые японцы, понимающие экономическую выгоду от научных исследований в столь далёком от них регионе мира.

Что касается нас, то мы не отстаём от норвежцев теперь лишь в количестве добываемого на Шпицбергене угля, правда почти вдвое превосходящими силами украинских и русских шахтёров, живущих на Шпицбергене всё так же дружно единой семьёй, как это и было в старое доброе время. Об их жизни и пойдёт речь в моих следующих повествованиях.

Нужны ли на Шпицбергене грабли?

А и правда, зачем на архипелаге, шестьдесят процентов территории которого покрыто вечными льдами, а остальная часть открывается от снега лишь на короткие полтора-два месяца, когда и трава-то выше щиколотки не успевает подняться, зачем на этой, казалось бы, богом забытой земле грабли? Не снег же на самом деле рыхлить, если его на глазах метровыми сугробами наметает, да не землю долбить, промерзающую на полтораста метров в глубину?

Но так случилось, что копали как-то русские археологи — эти удивительно неутомимые искатели нового в старом — вечную мерзлоту в районе одного из древних поселений поморов на Шпицбергене. Не за золотом, кстати сказать, пришли, а о русской старине правду добывать старались. Чего только не находили за тридцать лет работы археологической экспедиции? Каких только диковинок не повидали в давно обезлюдевших краях?

Русские поморы не только на охоту за моржами были мастера, но и в шахматишки поиграть в непогоду любили, на чудном трёхструнном инструменте, что ни гитарой ни виолой не назовёшь, а простым русским словом дудой прозывалось, потому музыканты дударями славились и мелодии северные смычком наигрывали да из кожи сапоги точали и гребни из китовой кости вырезывали. Станок токарный у них даже был хоть из дерева сработанный, но помогавший мастерить чудные вещи на севере пригодные.

Чудными их можно назвать и по мастерству исполнения и по диву, что даёшься, когда смотришь, например, на одну из них и пытаешься разгадать для чего это, мол, маленькая деревянная вещичка с ладонь величиной из двух половинок с круглым углублением да узкими прорезями внутри сделана.

Кому ни задавали эту загадку, никто разгадать не мог. Но специалисты-историки покопались в памяти народной, почитали старинные скрижали и нашли, что ещё в допетровские времена, то есть прежде чем русский царь Пётр Великий ввёл своим указом печати на бумаги ставить, существовал у поморов порядок, что выезжая на промысел за моржами да пушниной на далёкий Грумант, по возвращении с добычей должны были они платить пошлину в соответствии с разрешением пером писанным, которое им с собой выдавалось перед выходом в море и скреплялось печаткой восковой. А чтобы печатка-то эта во время дальних походов в штормах и охотничьих передрягах не попортилась, помещали её в специальную деревянную плашечку да накрывали другой и связывали вместе, пропуская через узкие прорези бечёвку, продетую через важную государственную бумагу. Приедешь на Родину с поломанной печатью или совсем без бумаги, заберёт царская таможня всё добытое промыслом. Вот ещё с каких пор всякой добыче строгий учёт вёлся, дабы казна государственная пустеть не могла.

Такие вот любопытные истории раскрывали на Шпицбергене археологи, благодаря найденным в разных местах вещицам. А рассказал мне об этом интереснейший человек, не один десяток лет посвятивший раскрытию тайн поморов на Шпицбергене, доктор исторических наук, профессор, Вадим Фёдорович Старков, когда мы рассматривали экспонаты для выкладки их в экспозиции нового музея. Среди них оказались и грабли, обнаруженные на острове Эдж.

Именно там находилось одно из крупных поселений поморов, названное Соловецким становищем. Охотники привозили туда с материка брёвна и строили весьма просторные рубленые избы, называвшиеся становыми, то бишь базовыми, а на охотничьих маршрутах километрах в десяти, пятнадцати ставили так называемые станки — маленькие охотничьи избушки. Место, где находилось несколько становых изб, называли становищем. Одно из крупных, но ещё не исследованных становищ, находится совсем неподалёку от русского современного посёлка Баренцбург. Тайны этого поселения ещё предстоит раскрыть учёным. А пока поговорим ещё о граблях.

Очень странной показалась находка. Действительно трава на Шпицбергене бывает. Как только сходит снег в середине июня, так и начинает зеленеть земля. И доставляла появляющаяся трава радость не только долгожданным новым цветом, ибо уставали люди и от белизны за долгую зиму, но и тем, что можно было найти в ней сочные кисловатые листики ложечной травы, которую поморы называли салатом, и которая в немалой степени помогала им в борьбе со смертельной болезнью цингой. Одолевала их эта проклятая болезнь. Как только с ней не боролись. И кровь только что убитого зверя пили, и морошку, клюкву да сосновые шишки с собой на зиму привозили, чтоб питание своё витаминами пополнять. Но поистине чудесной была салата, настоящий бальзам против цинги.

Неужели же её собирали поморы граблями? Нет, дорогие мои читатели, к сожалению такого не могло быть, так как травка-то эта невысокая и не такая густая, чтоб косить её да граблями прибирать. И надо сказать, что за полтора — два месяца короткого не то лета, не то весны, переходящей сразу в зиму, трава до пояса, как хотелось бы, вырасти не успевает на Шпицбергене. Стало быть, не для того нужны были грабли, зубья которых к тому же были очень редкими и длинными.

Обнаружили, правда, археологи по соседству с теми граблями скелеты коров. Вот было-то чему удивиться. Как же коровы здесь очутились?

— Да что же тут странного? — Скажет догадливый читатель. — Привозили с собой люди говядину на пропитание.

Так-то оно так, да не совсем. Со скелетом ведь и головы коров обнаружены. А зачем, спрашивается, грузить на небольшие относительно судёнышки говядину с головами, которые никто не ест? Места корабельные ненужными вещами в далёкое путешествие не занимали. Значит, привозили коров живыми. А раз так, нужно было их чем-то кормить, да молоко некоторое время надаивать.

Держат же и сегодня в русских посёлках Шпицбергена коров для того, чтобы детей да и шахтёров иногда свежим полезным молочком побаловать. Но даже сегодня удовольствие это очень дорогое. Сено приходится с материка возить, да только в период судоходства, который не очень-то велик для заполярного архипелага — всего лишь с мая по ноябрь. Да при нынешних-то растущих ценах.

Тогда и пришлось издать приказ тресту «Арктикуголь» о закрытии школ и детских садов в российских посёлках да о вывозе детей на материк, так как не в состоянии он сегодня справиться с инфляцией и продолжать кормить детей на прежнем хорошем уровне. Так это сегодня, в атомный век, у нас денег нет на прокорм коров, которые давали бы детям молоко, и кур, которые несли бы яйца. А что же было делать поморам в те далёкие времена?

Вот теперь и приходит разгадка. Знали поморы, что, как только сойдут снега и растают льды да уйдут айсбергами в далёкие дали, на галечниках морских побережий появится великое множество морской травы, которая хоть и солоновата, а коровами вполне потребляться может. Да и возле берегов в море её полным-полно — запускай грабли да не ленись, вытаскивай. Вот ведь для чего они нужны были, грабли-то на Шпицбергене.

Бург и Пирамида

Сочетание этих двух слов непосвящённому читателю совершенно непонятно. Разумеется «Бург» в переводе с немецкого на русский означает «город», но причём тут «Пирамида»?

Однако для тех, кто побывал не просто на Шпицбергене, а именно в российском посёлке с названием Пирамида, в те годы, когда этот посёлок ещё жил и здравствовал, упомянутое сочетание не кажется странным. Дело в том, что Бургом жители Пирамиды кратко называли Баренцбург — другой российский посёлок, находящийся от них на приличном для здешних мест расстоянии, выражающемся в двадцати пяти минутах полёта вертолётом или пяти с лишним часов хода морским буксиром со скоростью девять узлов в час. Вот и определяйте дистанцию. А другой связи между ними здесь просто нет. Впрочем, можно ещё на снегоходах или просто на лыжах добраться, минуя норвежский посёлок Лонгиербюен, что не только очень долго, но и опасно.

Особенно на пути к Пирамиде трудны подходы. Тут тебе и один из крупнейших в Европе по запасам льда ледник Норденшельда с трещинами, в которые не раз попадали неудачники, и хоть не очень высокие, но весьма неприятные для путешествий по снегу горы, с которых легко можно скатиться, перевернувшись на резком повороте, обладателю быстроходных, но довольно неустойчивых японских снегоходов типа Ямахи или Поляриса. Тут и пересекающиеся пути весенних и осенних миграций хозяина архипелага белого медведя, встреча с которым никогда не сулит ничего хорошего, ибо, будучи самым крупным из зверей, он никого не боится, всегда любопытен, всегда коварен и, что главное, всегда голоден.

Живущие в посёлках полярники мрачно шутят по этому поводу, рассказывая, что встречает как-то белый медведь туриста и спрашивает его:

— Ты что тут делаешь?

— Да вот завтрак туриста ем, — отвечает незадачливый путешественник. — Хочешь попробовать?

— Нет, — говорит медведь. — Это я турист, а ты мой завтрак.

Пирамидой посёлок назван по причине пирамидальной формы горы, из недр которой извлекали уголь довольно необычным для шахтёров способом — не на гора, как бывает в большинстве случаев, а с горы.

Пирамида-гора часто кутается в облаках, поёживаясь от холода, принимая на себя основные ветры, которые она старается по возможности не пропускать в лежащий у подножия посёлок. Поэтому население его чаще, чем жители Баренцбурга, получали удовольствие в летнее время от солнечных дней, а в зимнее — от звёздных ночей. Но это не значит, что здесь очень тепло. Напротив — морозы на Пирамиде бывают покрепче, так как она ближе всех остальных посёлков к Северному полюсу.

Пирамидчане гордились тем, что многое у них самое северное в мире: краеведческий музей, госпиталь, теплица, плавательный бассейн, стадион, гостиница. Что касается бутылочного домика, сложенного из пустых бутылок любителями необычной архитектуры, то вполне возможно, что он вообще единственный в своём роде.

Сам посёлок расположен в долине. Двух- и четырёхэтажные здания вытянулись вдоль небольших улочек. Теплотрассы, подводящие горячую воду к домам, покрыты деревянными коробами, которые часто служат прогулочными тротуарами особенно в весенне-летнее время, когда тающие снега разливаются мощными потоками воды по всей территории посёлка.

Между тем снабжение питьевой водой население в семьсот человек было когда-то технической проблемой, но разрешимой. Создали чуть повыше на холмах водохранилища с приятным названием Гусиные озёра, придумали надёжную систему замораживания насыпной дамбы, чтобы вода не принесла бед, и потому туда с удовольствием ходили в летнее время полюбоваться с высоты на изумительную долину, покрытую коврами полярных цветов, ярко выделяющихся на фоне голубого фиорда и всегда могучего, но в то же время искрящегося нежной белизной ледника Норденшельда.

Работавшие здесь полярники любили в часы весеннего отдыха, когда солнце уже практически не уходит с небосклона, любоваться нерпами, выбирающимися на льды понежиться на солнце. Правда именно в это время сюда приходит большой любитель тюленьего мяса, хозяин архипелага — белый медведь, так что в такое время следует быть особенно осторожным на природе. Ситуация несколько меняется в середине лета, когда отправляются в далёкое путешествие или совсем растают льды. Медведь не может поймать нерпу в воде и потому уходит дальше на север, где всегда есть льды, полярники же могли в это время с меньшим беспокойством приходить на берег и свистом подзывать любопытных по характеру нерп. Иногда это удавалось, и заинтересовавшаяся летящим над водой свистом из волны вдруг появлялась усатая мордочка с большими вопросительными глазами. Нет, очень близко она к вам не подплывала, но всё же любопытствовала, чем вы там занимаетесь и не станете ли швырять в неё камнями, что, к сожалению, изредка случалось.

Жители Пирамиды любили свой посёлок, но с определённой долей зависти говорили о Баренцбурге, который считался столичным посёлком, ведь там находятся вертолёты, туда, благодаря более глубокому порту, приходят даже круизные океанские лайнеры, Баренцбургу легче связываться с норвежцами и потому жизнь в нём живее и интереснее. Да и с точки зрения истории Баренцбург, расположенный ближе к морским путям, представляет больший интерес.

В семнадцатом веке, в период массового китобойного промысла здесь, на мысу Финнесет располагалась одна из баз по плавлению китового жира. Остатки её сохранились до настоящего времени.

В начале девятнадцатого века права на участок, на котором размещается ныне русский посёлок Баренцбург, были заявлены норвежской компанией «Ставангер». В тысяча девятьсот одиннадцатом году на мысу Финнесет строится норвежская радиостанция «Шпицберген-радио», проработавшая здесь почти двадцать лет. В тысяча девятьсот двенадцатом году на берегу залива Грен-фьорд строится первый дом.

На несколько участков этого района в тот же период заявили права американская компания и некоторые частные лица. Интерес к этим местам был вызван обнаруженным здесь углём.

Первая российская штольня была заложена на Груманте русским полярным исследователем Владимиром Александровичем Русановым в тысяча девятьсот двенадцатом году. По получении материалов экспедиции Русанова группа петербургских и архангельских промышленников в целях организации и добычи угля образовала товарищество «Грумант — Торговый дом А.Г.Агафелов и Ко», за которым Горный департамент России закрепил ряд угленосных участков на Шпицбергене. Позднее в этих же целях было создано «Русское Шпицбергенское акционерное общество». В тысяча девятьсот тринадцатом году на Шпицберген была направлена экспедиция, организованная товариществом «Грумант», которая начала пробную добычу угля и отправила в Архангельскую область первые десять тысяч пудов угля. Правительство России приняло решение считать уголь, добываемый на русских предприятиях на Шпицбергене, продукцией русского происхождения, освободив его от ввозной пошлины. В тысяча девятьсот тринадцатом году для разработок угля на Шпицбергене был создан русско-немецкий угольный консорциум, который приобрёл на архипелаге три угольных участка, включая участок нынешнего Баренцбурга, который в то время ещё назывался Грин Гарбур, что в переводе означает «Зелёная гавань». Однако в связи с началом войны немцы были исключены из консорциума, и он был преобразован в акционерное общество «Русские угольные копи Грин-Гарбур».

В этот период ведётся острая дипломатическая борьба за обладание архипелагом Шпицберген. Ещё в тысяча девятьсот двенадцатом году норвежская, шведская и русская делегации на совместной встрече приняли проект конвенции о совместном правлении на архипелаге. Тем не менее, через два года на международной конференции проект был отклонён другими государствами, желавшими в равной степени делить природные богатства архипелага.

Начавшаяся вскоре Первая мировая война осложнила осуществление намеченных планов по добыче угля на далёком Шпицбергене и в тысяча девятьсот двадцатом году российские участки продаются только что образовавшейся нидерландской компании «Неспико».

Именно в это время возникает посёлок, получивший вскоре название Баренцбург в честь выдающегося голландского мореплавателя шестнадцатого века Вильяма Баренца. Первое упоминание об этом мы находим в письме компании, направленное через своего представителя в Осло Адольфу Хоелу семнадцатого марта тысяча девятьсот двадцать четвёртого года.

Между тем в Париже в тысяча девятьсот двадцатом году без участия русских собирается мирная конференция девяти стран участниц, на которой принимается решение о суверенитете Норвегии над Шпицбергеном.

В том же тысяча девятьсот двадцатом году в Москве принимается Постановление Совета Народных Комиссаров «О заключении соглашения с Шпицбергенским каменноугольным обществом о совместной эксплуатации каменноугольного месторождения на о. Шпицберген» и в тысяча девятьсот двадцать шестом году российская компания «Северолес» приобретает у компании «Англо-русский Грумант» участок Пирамида, затем через пять лет участок Грумант, для эксплуатации которых и был создан трест «Арктикуголь». А двадцать пятого июня тысяча девятьсот тридцать второго года в Берлине был подписан договор, согласно которому акционерное общество «Неспико» продаёт, а трест «Арктикуголь» покупает находящийся на острове Западный Шпицберген и принадлежащий «Неспико» земельный участок, называемый Баренцбург.

С июня тысяча девятьсот тридцать второго года в Баренцбург начали прибывать пароходы с будущими полярниками. Среди них были шахтёры из Донбасса, метростроевцы, механики, машинисты и слесари из Москвы, строители из Брянска и Рязани, портовые рабочие из Ленинграда, водники из Архангельска.

Первый уголь был получен «на гора» на два месяца раньше срока, седьмого ноября в день празднования пятнадцатилетия со дня Октябрьской революции.

К началу сороковых годов рудник Баренцбург превращается в крупное механизированное предприятие, самое большое в Арктике. Три шахты, десятки врубовых машин, конвейеров, электровозов поставляли бесперебойно уголь в северные регионы страны, обеспечивали топливом суда, следовавшие Северным морским путём. На руднике работали школа, детский сад, больница, клуб, в котором, быть может, впервые танцевала тогда маленькая девочка Майя Плисецкая, ставшая впоследствии знаменитой балериной.

Великая Отечественная война коснулась и Шпицбергена. Двадцать второго июня тысяча девятьсот сорок первого года радиостанция Баренцбурга приняла сообщение о нападении Германии на Советский Союз. В этот же день грузившиеся у причала суда ушли с углём на Большую землю. Связь с материком временно прекратилась. В любую минуту рудники Шпицбергена могли подвергнуться нападению с воды или с воздуха. Намечено было в этом случае взорвать устье штольни, погрузочные механизмы, а всё население должно было уйти в горы. Пришлось ввести строгий режим экономии продуктов, горючего, взрывчатых веществ и материалов. Каждый человек получил неприкосновенный запас продуктов на двадцать дней.

Двадцать пятого августа тысяча девятьсот сорок первого года на английском военно-транспортном корабле «Королева Канады» в сопровождении боевых кораблей около двух тысяч шахтёров советских посёлков с их семьями были эвакуированы в Архангельск, в мае следующего года для защиты архипелага в Баренцбург прибыл норвежский гарнизон, а в сентябре тысяча девятьсот сорок третьего года гитлеровская эскадра в составе линкоров «Тирпиц» и «Шарнхорст» и девяти эсминцев произвела обстрел совершенно беззащитных посёлков Баренцбург и Лонгиер, не оставив ни одного целого здания.

Полностью разрушенным и безлюдным Баренцбург оставался до ноября тысяча девятьсот сорок шестого года, когда пароходы «Вега» и «Керчь» доставили на рудник триста полярников. В течение месяца в Баренцбурге с четырёх прибывших сюда пароходов было разгружено более десяти тысяч тонн груза.

В посёлке не было света, бани, столовой. Питаться приходилось на кораблях. Грузы доставлялись к временным складам на берегу вручную на салазках.

Очень скоро посёлок было не узнать. Появились все необходимые для жизни службы. Детский сад и школу посещали более ста пятидесяти детей. Для взрослых открыли вечернюю школу и даже филиал заочного отделения горного института.

Добыча угля достигла трёхсот тысяч тонн в год, что составляло вместе с углём Пирамиды около полумиллиона, почти вдвое больше того, что добывают соседи норвежцы в своих двух посёлках. И разница в развитии наших двух систем теперь лишь в том, что угля мы по-прежнему добываем больше, но сегодня нет уже в наших посёлках не только филиала института, но даже школ и детских садов, поскольку нет и детей, тогда как в норвежском соседнем Лонгиербюене, помимо общеобразовательного колледжа, открыт теперь и университет, в котором около сотни студентов готовятся стать специалистами по охране окружающей среды и другим проблемам северного региона, почти каждый год строятся новые гостиницы для растущего числа туристов, открываются новые магазины, возникают новые туристические фирмы.

Нам же остаётся пока только надеяться на возможные будущие улучшения. Мы всегда были оптимистами.

Юшар

Если когда-нибудь, дорогие читатели, вам повезёт и судьба забросит вас в один из российских шахтёрских посёлков на Шпицбергене, то вы всенепременно услышите совершенно незнакомые слова: «юшар», «юшарить», «наюшарился». Только вновь приезжим не дано понять их значение, тогда как человек, проживший хотя бы с месяц в Баренцбурге или на Пирамиде, может с лёгкостью сказать, например:

— Пойду на базар, поюшарю чего-нибудь.

Но очень прошу вас не думайте, что речь в данном случае идёт о рынке, на котором можно что-то купить.

На самом деле никаких базаров в обычном понимании этого слова здесь нет. Просто в столовой, где питание для шахтёров бесплатно, кроме окон раздачи первых и вторых блюд, есть длинный прилавок с выставленными на нём холодными закусками, среди которых выделяется белизной квашенная или свежая капуста, пестреет винегрет, полыхает ярко-оранжевым цветом наструганная морковь, зеленеет помидорный салат, буреют ломтики свеклы, смоченные растительным маслом, томно возлегает порезанная на аппетитные кусочки селёдка, соседствуя с жареной или утопленной в томатном соусе треской, горкой возвышается отварной картофель, контрастирующий своим чёрным мундиром с кажущейся рядом чересчур белой редькой.

Каждое блюдо, естественно, расположено на отдельном подносе и обязательно украшено репчатым или зелёным луком, зелёным горошком, морковным цветком. В прежние лучшие времена сюда же выкладывали маринованные огурчики, солёные помидорчики, разнообразные фрукты. Всё это разнообразие действительно напоминает базар, который постоянно по мере исчезновения пищи с подносов пополняется заботливыми девушками-поварихами второй руки, одетыми в красивые переднички и белые колпачки.

Когда у кого-то из полярников намечается дома вечеринка по случаю того или иного события, то организатор её направляется в столовую с пакетиками и баночками, куда, не смотря на грозное объявление, запрещающее вынос продуктов, набираются всевозможные закуски для предстоящей выпивки. Вот этот самый процесс и называют «юшарить на базаре». А чтобы понять происхождение термина, нам следует слегка окунуться в историю.

Давным-давно ходило на Шпицберген из Мурманска пассажирское судно под названием «Югорский шар». Всякий раз, когда полярники, готовившиеся к отправке на материк, упаковывали свои вещи или кто-то хотел отослать часть приобретенного здесь себе домой или родственникам, всё, что не укладывалось в обычные сумки и чемоданы, размещалось в удобные фанерные ящики размером пятьдесят на пятьдесят или пятьдесят на сто сантиметров. Заколоченные гвоздями ящики с одеждой и зачастую с разнообразными консервами, приобретенными в местном магазине, обшивались материей и выставлялись на улицу возле дома за несколько дней до прихода в порт судна.

О дне выноса ящиков заранее объявлялось по местному радио. На каждой такой внушительной посылке кроме адреса отправления обязательно писалось крупными буквами сокращённое название судна, на котором должен был уйти груз. И потому проходящему в этот день по улицам посёлка на глаза всё время попадались целые штабеля ящиков с надписью «Ю. Шар».

В конце концов, ящики, в которые укладывали вещи, стали так и называться «юшары». С тех самых пор полярники спрашивают друг друга: «Ну что, собрал свой юшар?» или «Сколько юшаров отправил?». И никто не переспрашивает, о чём идёт речь.

Давно уже нет на маршруте судёнышка «Югорский шар». Новые полярники даже не знают о его прошлом существовании. Но слово «юшар» прочно закрепилось в их лексиконе, обретая постепенно новые формы и значения.

Так, например, можно сказать «наюшарился» в том смысле, что набрал закусок на базаре, а можно сказать о ком-то, что он «хорошо наюшарился» и все поймут, что этот кто-то хорошо набрался, то есть напился до чёртиков.

Бывали случаи, что некоторые из власть предержащих, находившихся близко к общественным продуктам и прочим товарам, отправляли юшарами к себе домой многими килограммами ворованный сахар, масло, муку, аппаратуру, а эти, так называемые, юшары неожиданно вскрывались таможенными чиновниками и тогда начиналось уголовное дело, а полярники в российских посёлках, прослышав новость, мрачно замечали: «Совсем заюшарился, сволочь» или «Доюшарился, наконец, подлец».

Поистине велик, могуч и неувядаем русский язык.

Полярник

Официально в документах все жители российских посёлков на Шпицбергене называются полярниками. Но на самом архипелаге дело обстоит несколько иначе. Те, кто недавно приехал на работу по контракту, то есть завербовался на два года, в течение первых шести месяцев зовутся «старичками» несколько презрительно вербаками. Не дай бог в этот период назвать себя полярником в разговоре со старожилом, отзимовавшим пять, десять, а то и пятнадцать лет на архипелаге. Он тут же осадит тебя, заявив:

— Какой ты полярник? Ты ещё вербак зелёный.

Через полгода ты перестаёшь быть вербаком, но становишься на новый шестимесячный срок, извините за выражение, сукой нетопленой.

Полярники народ весёлый, добрый, но по-шахтёрски грубоватый в речи. Вот и прилепилась кличка к тем, кто лишь отмечая годовщину жизни на Шпицбергене, должен топить суку в океане, только после чего становится настоящим полярником.

Спешу сказать, что на самом деле никто, конечно, никого не топит, да и собак в посёлках практически нет кроме двух-трёх сторожевых на выезде, предупреждающих о появлении белого медведя.

Не знаю, в связи с чем появилась эта традиция, но помню, как однажды был приглашён на вечеринку без упоминания повода. И вот сидим за столом, поём песни, как вдруг открывается дверь и, минуя дверной проём, по коридору поползла игрушечная плюшевая собачка.

Я сначала не понял шутку, но тут в дверях появилась смеющаяся рожица хозяйки, которая поспешила объяснить, что ведёт топить суку, так как исполнился год их с мужем пребывания на архипелаге.

Ну а те, кто поддался соблазнам весенних и летних красот севера, где белые вершины гор будто зависают в ярко голубом небе, сливающимся со столь же голубыми водами фиордов, те, кого не испугали сильные ветры и морозы, когда в столовую легче идти спиной назад, против ветра, а не лицом вперёд навстречу леденящим лоб напорам воздуха с колким снегом, те, кто приезжают сюда второй, третий или четвёртый раз зимовать долгие полярные ночи, те смельчаки называются, естественно, ветеранами. Их и норвежцы чествуют обычно с особым уважением, хотя в норвежском посёлке Лонгиербюене ветеранов-полярников нисколько не меньше, чем у нас, а некоторые живут на Шпицбергене чуть ли не с рождения и не хотят уезжать на материк, где жизнь им кажется сложней и беспокойней.

Колотёска

Не приходилось мне работать с шахтёрами на материке, а потому и не знаю, есть ли там такой тер мин «колотёска», но на Шпицбергене он очень распространён и означает добротно сделанную рабочую куртку, которую выдают шахтёрам.

Вообще всем, приезжающим по контракту в российские посёлки архипелага, выдаются бесплатно дублёнка, валенки, сапоги, шапка и перчатки. Так что никто не боится замёрзнуть, хоть и ветры тут сильные — до сорока-пятидесяти метров в секунду, и морозы не очень слабые — самая низкая, зарегистрированная официально — минус сорок семь. В других краях морозы бывают покрепче. И здесь было бы не легче, если бы не протекающее не так далеко тёплое течение Гольфстрим, смягчающее местный климат неожиданными тёплыми дыханиями в сопровождении дождей даже в зимнее время и густых туманов летом.

И всё же морозы случаются такие, что фиорды покрываются льдом в полтора-два метра толщиной, а земля островов сплошь в вечной мерзлоте, достигающей сотен метров. Так что, когда то ли спускаешься в шахту в Баренцбурге, то ли поднимаешься в неё на Пирамиде, не удивляешься, видя на стенах восхитительные, играющие всеми цветами радуги, кристаллики льда. Так и кажется порой, что попал в царство Снежной Королевы из сказки Андерсена.

Но это нам кажется — туристам, журналистам и тем, кто их сопровождает. Что же касается шахтёров, которым приходится направляться сюда ежедневно на шестичасовую смену, то им, пожалуй, не до красот холодного подземелья.

Большая часть пути грозами (так зовутся те, кто собственно добывают уголь) покрывается в вагонетках подземного поезда, но и ходить к забоям доводится им не мало. Так что выдаются им для утепления и «водолазка» — тёплое нижнее бельё из хорошей шерсти, и «колотёска» — надёжная защита от пыли.

Ну, если «водолазкой» называют бельё по той причине, что оно выдаётся и водолазам для спуска под воду, то «колотёской» назвали куртку колотёса. А колотёс — это тот же горнорабочий очистного забоя, который зачастую колит и тешит пласты угля там, где комбайн не доработает. Потому и зовут его колотёсом. Обычно это самые здоровые и сильные люди.

Кстати, когда я говорил, что шахтёрам не до красот подземелья, то, пожалуй, был не совсем прав. Любят «колотёсы» Шпицбергена, откалывая куски угля, остановиться вдруг и рассмотреть повнимательнее обнаружившийся отпечаток листа дерева.

Миллионы лет назад шумели в этих местах огромные леса и бродили по ним динозавры. Память о них сохранилась в виде ископаемых отпечатков. Это дыхание истории шахтёры бережно кладут в карманы колотёсок и выносят на поверхность. Самые большие и интересные хранятся теперь в баренцбургском музее «Помор», но об этом уже другой разговор.

Огороды во льдах

Не пожалейте времени и денег да включитесь в число тысяч туристов, устремляющихся ежегодно не к Канарским островам и не в жаркие джунгли Африки, а в сторону Северного полюса, в суровый край архипелага Шпицберген. Более полуторы тысяч его больших и малых островов сковано льдами Ледовитого океана. Лишь в конце мая или начале июня, осторожно обходя глыбы льдин и нередких айсбергов, торговые и пассажирские суда начинают заходить во фьорды архипелага, занимающего площадь около шестидесяти трех тысяч квадратных километров. Это почти половина территории Англии, пятая часть Норвегии, в два с половиной раза больше Крымского полуострова. Но более шестидесяти процентов огромного пространства земли, находящейся в какой-то тысяче километров от полюса холода, покрыто ледниками, а вся его почва охвачена тисками вечной мерзлоты до трехсот метров в глубину.

Зная все это, оказавшись в августовских голубых водах Шпицбергена, не можешь не поразиться неожиданно увиденной зелени отвесных неприступных скал, что красуются в переливающихся красках холодного моря целыми сутками, благодаря незаходящему летнему солнцу. Откуда эта нежная зелень на диком камне? Ведь ни грамма почвы на скальном грунте нет. Но зелень все-таки есть, и спасибо за это птицам. Кайры, чистики, гагары, альбатросы, чайки тысячными стаями живут на неприступных утесах, покрывая их своим пометом, который и становится почвой для прорастания зелени, приводящей в восторг толпы туристов да немногочисленных местных жителей.

Впрочем, почему немногочисленных? В этих диких местах, среди снегов и дождей, выпадающих почти каждый божий день (240 дней в году с осадками), под морозами, обычно не очень сильными, но порой доходящими до -40 °C и ветрами не так редко до сорока метров в секунду живет более трех тысяч человек.

Русские поморы первыми, еще в XV веке, если не раньше, начали осваивать эти места. Теперь же здесь почти с самого начала уже уходящего века находились два русских поселка — Пирамида, прекратившая добычу угля и существующая теперь только для туристов, и Баренцбург, среди жителей которого больше всего русских и украинцев, но есть и белорусы, литовцы, казахи, татары, евреи, грузины и представители других национальностей стран СНГ. Не так давно жители российских посёлков составляли более половины населения архипелага, сегодня почти одну треть.

Другая основная часть жителей разместилась в трех норвежских поселках: Лонгиербюен, Свеа Груве и Нью Олесун.

Есть и еще одно небольшое поселение — это станция польских исследователей в Хорсуне, где работают постоянно сменяющиеся партии до 20 человек.

В российском и норвежских поселках население тоже постоянно меняется, поскольку основная его часть — это шахтеры, приезжающие сюда по контракту на 2–3 года. Но есть здесь и долгожители, срок пребывания которых исчисляется двадцатью — тридцатью долгими зимами. Время жизни здесь определяется не годами, а «полярками», т. е. количеством прожитых полярных ночей.

Как только приходит день, все обитатели архипелага с нетерпением ожидают появления солнца. В российском Баренцбурге оно показывается 23 февраля, а в норвежском Лонгиербюене — 8 марта, что связано с положением гор. У норвежцев солнце прячется за горами дольше. Но как только оно выглядывает, наконец, в эти дни соответственно устраиваются праздники встречи солнечного светила и проводы зимы, которая, однако, в этот период здесь еще в самой поре: наиболее сильные морозы приходятся как раз на март.

Тем не менее строго по общему календарю любители домашней зелени у себя в квартирах под неоновыми лампами начинают проращивать рассаду. И глядишь, уже в марте-апреле в российских поселках сквозь стекла многих окон, наружные подоконники которых еще завалены снегом, зеленеют растеньица помидоров, огурцов, перца. Вскоре зажелтеют на них звездочки цветков, а затем появятся так радующие глаз постепенно созревающие томаты, пупырчатые огурцы и изогнутые остроконечные стручки перца. Они неизменно привлекают внимание любопытных чаек, вызывая у них явное недоумение и, наверное, даже раздражение, потому что прожорливым птицам никак не удается клювом достичь весьма желанной цели.

Между прочим, подобной картины в норвежских поселках не увидишь. Более прагматичные, несколько лучше обеспеченные и, возможно, менее поэтичные люди, норвежские шахтеры покупают любую зелень и всевозможные фрукты в своих магазинах на острове, куда все, вплоть до бананов и ананасов, ежедневно и бесперебойно доставляется самолетами. Даже грибы они покупают в магазине, хотя, кроме шампиньонов, никаких других грибов в продаже там нет. Между тем в июле — августе в долине или на плато можно самому набрать ведро сыроежек, груздей, чернушек и множество других даже совсем неизвестных грибов, только норвежцы не находят нужным заниматься этим делом.

Жители же российских поселков, напротив, очень любят ходить по грибы, даже если в августе уже сыплет снег и небольшой ветерок пронизывает до ощущения холода. Руки начинают мерзнуть, но к грибам, едва высовывающимся над землей, они тянутся поневоле. То ли из-за местных суровых условий, где плохое не приживается, то ли по какой другой причине, но ядовитых грибов здесь нет, и собирать можно все. Правда, они очень меленькие, поместятся в спичечный коробок, и, чтобы насобирать для зажарки и тем более для засолки или маринования, приходится ой как много наклоняться, но зато к готовящимся шашлыкам будет не только закуска, но и прекрасное настроение с неизменными шутками по поводу богатого урожая грибников.

Цветов в такое время на Шпицбергене видимо-невидимо. Более ста сорока видов, среди которых совершенно белый, сияющий изнутри желтизной полярный мак, соперничающая белизной лишь со снегом пушица, ковры многоцветного астрагала, лапландский рододендрон, арника, кисличник, ромашка. Радуют посетителей природного огорода и такие полезные пищевые растения, как хорошо известный щавель, менее известная, но очень питательная ложечная трава. Именно она в давние времена спасала российских зимовщиков от цинги.

Впрочем, туристы, прибывающие к нам на короткое экскурсионное время, эти богатства природы видят лишь издали, а подробнее узнают о них в двухэтажном здании самого северного в мире музея Баренцбурга «Помор», где все, от геологической, археологической и политической истории архипелага до его флоры и фауны, представлено самым подробным образом и высокопрофессионально.

С не меньшим интересом любят туристы посещать коровник, свинарник и теплицу. На архипелаге это тоже достопримечательность только российских поселков. Разумеется, они здесь организованы не экзотики ради, а для питания. Поставлять из России в свежем виде зелень, мясо и молоко самолетами дорого, да и мало целесообразно, если можно все организовать на месте.

Восхищаются туристы чистотой содержания коров и свиней. А когда входят в теплицу, где от высокой температуры после мороза сразу запотевают стекла очков и линзы фотоаппаратов, видео- и кинокамер, первые мгновения посетители теряются, а потом едва не падают от изумления, почувствовав себя в зеленых джунглях: к самому потолку, откуда свисают мощные осветительные приборы, тянутся деревца помидоров, лианы огурцов, мощные кусты сладкого и горького перца. Здесь и зеленый лук, и петрушка, и укроп, и морковь, и все то, без чего не обходится обычный огород на большой земле. Пышно цветут розы, настурции, лилии, хризантемы. Разумеется вы не встретите кусты картофеля и кочаны белой капусты, для которых нужен больший слой почвы. Зато по соседству с овощами вы с удовольствием встретите и различные цветы, которые принято дарить в особых праздничных случаях.

Нет, не только потребительские интересы у жителей российского поселка. При организованном бесплатном питании для его обитателей, может быть, они были бы не столь требовательны к наличию или отсутствию огородной зелени и цветов, но как хорошо, когда среди вечных снегов и льдов, где нет ни деревца, ни кустика, в собственной квартире взгляд задержать на зелени маленького огородика на подоконнике, ладонь слегка потреплет кудрявые верхушки петрушки, а язык ощутит знакомую приятную горечь только что сорванного сочного перышка лука. Как дома на даче.

Вы говорите: суровый безжизненный Север. А я говорю: любовь и ласка к природе и на Севере чудеса творят.

Ченьч

Столкнулся я с этим словом впервые, при несколько необычных обстоятельствах и так, что чуть было не потерпел фиаско как профессионал в вопросах английского языка. Приехав на архипелаг Шпицберген в качестве переводчика английского языка, мне захотелось в первые же дни познакомиться с шахтёрским городком Баренцбург.

Дело было в начале осени. В Москве в это время стояло бабье лето, а здесь на вертолётной площадке, куда нас доставили из норвежского аэропорта Лонгиербюена знаменитые МИ-8, когда мы спускались по короткой железной лестничке на землю, нас сразу охватила метель. То есть сюда пришла зима. Это потом уже я узнал, что снег в этих краях может выпасть и первого августа, и первого июля, так что трудно сказать, когда зима закончилась, а когда уже началась. Про июнь вообще не говорю, так как в этом месяце снег ещё лежит даже на улицах, не только в горах, хотя и цветы появляются.

Световой день во второй половине сентября уже резко сокращается. Так что не очень нагуляешься днём. А вечером куда идти? В спорткомплексе был, в бассейне поплавал, на турнике в гимнастическом зале подтянулся несколько раз, поднял гирю для куража, и вышел на воздух вдохнуть заполярный кислородно-озоновый бальзам. Он будет получше всякой кислородной пенки, что в санаториях прописывают глотать отдыхающим. Глобальных отравляющих веществ, что портят человеческие лёгкие на материковой части планеты, здесь нет. Имеется, правда, одна труба тепловой электростанции, и дымит она прилично, поскольку устройства очистки стоят дорого, и потому их нет, но всё же ветры Арктики посильнее, и раздувают постоянный столб дыма в пух и прах на тысячи километров, делая воздух самого архипелага практически чистым. Так что дышать глубоко не только можно, но и полезно.

Вот вздохнул себе порцию морского озончика (море-то, оно совсем рядом, в каких-нибудь пятидесяти метрах от тебя) и пошёл в кафе-мороженое посмотреть что это такое, чем там народ потчуют. Прихожу, а двери закрыты. Вот, думаю, не повезло: выходной или нечто вроде. Да слышу шум внутри, говор и песни. Тут кто-то дверь отпирает и выходит молодой человек покурить. Одет по праздничному в хороший чёрный костюм, на фоне которого рубашка кажется особенно белой, да ещё оттеняемая чёрным галстуком.

Спрашиваю:

— Что здесь? Кафе сегодня не работает?

А и он в ответ вопросом:

— А вы кто? Не переводчик ли новый случайно?

— Да, — говорю, — пришёл посмотреть, что за кафе, а тут закрыто, оказывается.

— А у нас сегодня свадьба. Так ты заходи. Гостем будешь.

Я смутился и стал отказываться:

— Да ну, что вы? Меня не приглашали, и никто не знает. Чего же…?

— Брезгуешь что ли? — подозрительно спросил парень. — Я тебя приглашаю. Это моя свадьба.

Так я и попал на торжество. Особенную неловкость я чувствовал оттого, что на свадьбе положено быть с подарком, а я влез как-то, словно на дурачка. Но профессия моя такая, что требует быстро находить выход из любого положения. Вспомнил, что на рукавах у меня красивые агатовые запонки. Потихоньку снял их и жениху подарил. Дорогой не дорогой, а подарок. Тем и вышел из неловкости. Теперь мог свободнее сидеть со всеми и разговаривать. Впрочем, меня не многие и заметили. Свадьба была в разгаре. Пили, пели, плясали. Шахтёры гулять любят и умеют. Когда гостей под добрую сотню, тут не до новичка.

Но кто-то, конечно, с кем я оказываюсь рядом, меня примечает и начинает разговор, как говорится, за дружбу, то есть уважаю я рабочий народ или нет, если мало пью. И вот когда я услышал неожиданно незнакомое слово. Приставший с разговорами шахтёр поинтересовался:

— Ты сколько будешь с нас брать, когда на ченьч придёшь?

— На какой ченьч, — удивляюсь я, не понимая о чём идёт речь.

— Как на какой? — спрашивает меня прилично выпивший собеседник. — Ты что, не знаешь, что такое ченьч? Это же английское слово, а ты должен знать английский.

Вот тогда я, наверное, покраснел, испугавшись за свои профессиональные качества. Я не знал английское слово, которое почему-то знал простой шахтёр. Лихорадочно соображая, решил, что отступать мне никак нельзя. Сидевшие рядом, стали прислушиваться к нашему разговору. В воздухе повис вопрос, знает ли новый переводчик английское слово, которое все знали. И я невозмутимо, как и полагается специалисту в своей области, высказал предположение:

— Может, вы имеете в виду английское слово «чейндж», что в переводе означает «менять», «перемена» или «сдача», «мелочь»? А слова «ченьч» в английском языке не существует, насколько мне известно.

Мой разговорчивый партнёр несколько стушевался. Видимо, преподавательская интонация и уверенность моего ответа несколько охладили разгоравшийся огонь сомнения и заставили постепенно перейти на роль ученика, когда он говорил:

— Ну, я не знаю, как произносится это слово, тебе видней, на то ты переводчик, а только у нас так называется базар, где мы продаём разные вещицы туристам.

Мне потребовалось ещё некоторое время и пояснения долгожителей этих мест, чтобы понять, почему обыкновенный рынок здесь называют английским словом, которое никак не означает место торговли, и почему меня спрашивают, сколько я буду брать денег и за что.

Суть истории такова.

В советское время в период существования, так называемого, железного занавеса, нельзя было и предположить, чтобы кто-то из шахтёров что-то продавал иностранцам. Во-первых, гостей из соседнего норвежского посёлка в российских городках было не так много. Во-вторых, каждый приезд делегации тщательно готовился: составлялись программы пребывания гостей, чёткий маршрут экскурсий, конкретный список лиц, участвующих в приёме. Тут не то чтобы продать какой-то предмет, слово сказать иностранцу незаметно было исключено. Иностранцев же так и тянуло поговорить с русскими, но как, если те, как правило, кроме русского и украинского, никакого языка в своём запасе не имели, а гости в свою очередь не знали языка хозяев? Вот и приходилось общаться при редких контактах на улице или в порту дружескими жестами да обменом недорогими подарками, что тоже проходило под строгим наблюдением.

Не станем сегодня рассуждать, правильно это было или нет. Такова была система жизни, когда обе стороны, а не только российская, стремились пресечь любые возможности передачи секретной информации и проявления враждебных строю действий. Но вот началась эра гласности, когда всё оказалось возможным. Секреты никого больше не волновали. В российские посёлки Шпицбергена морскими катерами в летнее время, снегоходами и на лыжах зимой и весной хлынули туристы.

Тогда то некоторые особенно догадливые и деловые будущие предприниматели из шахтёрской среды стали встречать туристов на улице и по традиции предлагать им на обмен значки, открытки, небольшие сувениры. Понятно, что без знания иностранного языка многие горе предприниматели попадали впросак, когда предлагали свои маленькие подарки, а гости брали их, благодарно улыбаясь в ответ, и уходили, то ли не понимая, что надо в ответ чем-то отдариться, то ли просто не будучи готовыми к такому обмену. Поэтому обменщики подарками скоро выучили английские слова «чейндж» — «обмен», которое произносили искажённо «ченьч», и широко популярное слово «плиз» — «пожалуйста».

Как только появлялись туристы, так у них на пути оказывались праздно гуляющие мужчины или женщины, которые, весело улыбаясь, протягивали свои дары, но теперь обязательно со словами:

— Мистер, ченьч, плиз.

И уж теперь ничего не отдавали, пока в обмен не получат что-то другое. Так, собственно, и рождались рыночные отношения, которые очень скоро, когда во всей стране официально разрешили хождение валюты, переросли в обычную торговлю, где никто ничего теперь не менял, а просто продавал свой товар за норвежские кроны, немецкие марки или американские доллары. Не гнушались и другой валюты, но с нею происходили иногда казусы. Бывало, придёт ко мне иной незадачливый торговец и, протягивая банкноту, которую ему дали, спрашивает, сколько это в переводе на доллары, втайне надеясь на хороший куш. Но оказывалось, что это тысяча итальянских лир, стоимость которых была раз в десять меньше той суммы, что ожидал получить за свой товар начинающий купчишка.

Со временем торговля приняла настолько широкий размах, что для продавцов выделили специальное место на большой площади, называемое здесь берёзовой рощей. Во всю стену складского помещения кто-то из местных художников давно как-то написал лесной пейзаж, который всегда вызывает ностальгический восторг в душах людей долгое время не бывавших дома и истосковавшихся по деревьям. Здесь обычно назначают свидания, говоря «встретимся у берёзовой рощи». Тут пересекаются пути из порта и со стороны норвежского посёлка к центру, здесь же столовая и кафе для иностранцев «Русская кухня». Так что для торговли это самое удобное место, и потому его выбрали для установки деревянных навесов и столов, за которыми располагались шахтёры, вертолётчики, служащие ТЭЦ, мужья и жёны, а порой и их дети.

Ассортименту товара могли бы позавидовать даже продавцы московского Арбата. Почти на всех самодельных прилавках обязательно стояли ряды матрёшек, которые иностранцы с чьей-то лёгкой руки стали называть бабушками. Тут же красовались шкатулки с Палехскими росписями, Жёстовскими, Мстёрскими, Федоскинскими. Можно было увидеть и Гжель, прекрасно отточенные финские ножи с изображениями медведя на металле и приветственной надписью со Шпицбергена. Туристы редко могли догадаться, что всё это рукоделие готовится в мастерских Баренцбурга. Мастера с гордостью заявляли, что местные умельцы могут изготовить любую сувенирную продукцию под любую школу живописи.

Зато многочисленные деревянные тарелки с красочными видами заснеженных гор и голубых фиордов, как правило, являлись настоящей гордостью продавца, зачастую оказывавшегося автором рисунков. И это не удивительно. Почти каждый второй приезжавший на работу в Баренцбург, пытался стать художником и продать своё творение. Некоторые именно здесь впервые обнаруживали в себе талант живописца, чему способствовали долгие полярные ночи. С наступлением весны на рынке, который по-простецки называли «Ченьч», можно было обнаружить и новые товары, и новых художников.

Не знаю почему, но не только на Шпицбергене, а и по всей нашей многострадальной Родине забыли такую замечательную игрушку, как Ванька-встанька. Убеждён, что его расхватывали бы на сувениры с не меньшим энтузиазмом, чем матрёшек. Зато всюду можно было увидеть ордена и медали, очевидно, ушедших из жизни героев, чьи-то офицерские и генеральские погоны, военные мундиры, фуражки, пилотки, звёздочки. Пожилые туристы, некогда, быть может, носившие форму эсэсовцев, теперь весело примеряли на себя кители советских командиров. Продавцам не всегда нравилось думать о таких вещах, но деньги получать хотелось, и они улыбались покупателям, дружески похлопывая по плечу и приговаривая: «Хорошо! Очень хорошо! Как раз на тебя. Гони деньги!», а покупатель восторженно повторял «Карашо. Очен карашо». Торговля совестью не страдает.

Впрочем, не всегда. Если постоять на этом ченьче, то есть базаре, то каких только случаев ни узнаешь, чего только ни увидишь. Я приходил сюда с туристами, когда водил экскурсии. Местный рынок включали обязательно в маршрут. Это было интересно туристам и, конечно, нашим продавцам. Собственно, тогда я и понял, почему мои предшественники брали какие-то суммы денег с продавцов. Ведь туристов гид-переводчик мог бы запросто провести, минуя рынок. Сувениры продавались и в сувенирном магазине гостиницы, которую обязательно все посещали. Поэтому некоторые гиды пользовались такой возможностью и ставили заход на рынок с группой в зависимость от личной выгоды. Я не пользовался таким приёмом и всегда с удовольствием помогал своим друзьям, не знавшим иностранного языка, разобраться с покупателями. А помощь часто была просто необходима.

Как-то произошла смешная история, долго не сходившая с уст весельчаков. Одна бойкая женщина, решительно не знавшая английского языка, но заучившая некоторые числа, что особенно важно в торговле, хотела продать норвежскому покупателю обыкновенный значок стоимостью всего в двадцать крон. Однако слово двадцать по-английски она не знала, зато помнила, что десять на этом языке будет «тен». Когда иностранец заинтересовался значком и решил его купить, спросив о цене, женщина бодро сказала, смешивая русские и английские слова: «Тен и тен, два тена». Она была убеждена, что вполне понятно объяснила, подразумевая «десять и десять — двадцать». Но иностранец из сказанного понял только слово «тен», то есть десять и протянул продавщице десять крон. Женщина закрутила головой и опять повторила, теперь уже громче: «Я тебе говорю: тен и тен, значит два тена. А ты мне даёшь один тен».

Стоявшие рядом продавцы, знавшие английский несколько больше, чем их коллега по торговле, при этих словах начали хохотать. Опешивший иностранец, недоумённо смотрел на женщину, пытаясь сообразить, что она хочет, повторяя всё время слово «тен» и отказываясь при этом брать десять крон. А женщина теперь растопырила пальцы на обеих руках и, распаляясь возмущением, пыталась втолковать глупому, как ей казалось, иностранцу:

— Слушай и смотри. Ты считать умеешь или неграмотный? Видишь десять пальцев? Это тен. Так вот тен и тен будет два тена. Значит, двадцать крон ты мне должен. Понял?

Иностранец опять протянул десять крон. Женщина развела руками, говоря:

— Ну, балда. Ничего не понимает. А ещё иностранец.

Рассмеявшийся до изнеможения молодой парень, стоявший рядом, наконец, вытер рукавом появившиеся в глазах слёзы и сказал растерявшемуся совсем покупателю простую фразу:

— Мистер, тен энд тен твенти. Ши вонтс твенти крон.

Что можно было перевести «Десять и десять — двадцать. Она хочет двадцать крон».

Только теперь норвежец понял, что от него хотели, и поспешил добавить вторую монету, уже не торгуясь.

Как-то по приезде я решил организовать курсы английского языка для желающих. Боясь, что никто не придёт на первое собрание, повесил объявление о курсах в столовой и в управлении шахты. Придя к назначенному времени, был потрясён, увидев полный зал народа. Рассказал о том, как собираюсь преподавать и насколько это трудно будет без учебников, а потом предложил записываться тем, кто верит, что сможет серьёзно заниматься. Записалось сто сорок человек. Понятно, что большая часть хотела знать язык, чтобы разговаривать с иностранцами на рынке. Пришлось делить будущих учеников на семь групп по двадцать человек.

Добрая часть записавшихся походила на курсы около месяца, остальные продержались дольше. Небольшая группа энтузиастов прозанималась всю зиму и попросила продолжать занятия на следующий год. Во всяком случае, в следующий туристический сезон, норвежцы, приезжавшие в Баренцбург обычно каждый год по тому или иному поводу, неожиданно заметили, что многие русские приветствуют их на английском и даже вступают в короткий разговор. Что же касается торговли, то уж считать и говорить цены теперь умели почти все.

Однажды на рынке я увидел старинную русскую библию. Фолиант был действительно неподдельным. По инерции помня, что русское достояние запрещается вывозить из России, я обратил на это внимание покупателя, пригрозив, что расскажу о нём директору рудника. Книга исчезла с прилавка, но, думаю, что всё же была потом продана. Среди покупателей встречались настоящие коллекционеры предметов русской культуры, не жалевшие никаких денег, и которых знали наши продавцы.

Как и в любом современном российском городе, на этом маленьком рынке установились свои правила, появилась своя, пусть не большая, но мафия, свои перекупщики, свои подельщики. Кто-то довольствовался десятью кронами в день, кому-то выручка в тысячу крон казалось маленькой. Один расписанный собственной рукой, но выданный за Мстёру, русский самовар можно было продать за восемьсот крон. В ходу всегда шапки, как самые простые, что выдаются шахтёрам, в качестве части служебной одежды, так и очень дорогие из волка, соболя, ондатры.

В первые послесоветские годы широко продавались банки с кетовой или паюсной икрой. Их выдавали в продуктовом пайке шахтёрам сначала ежемесячно, потом раз в квартал, а позже совсем перестали давать по причине ухудшения снабжения по всем статьям, а по деликатесам прежде всего. Зато водку продавали, продают и будут продавать на рынке, вопреки строгим запретам, произносимым на общих собраниях, которые теперь собираются только с целью накачки разносами нерадивых и указаниями всем остальным. Накачивающий слушателей прекрасно знал, что из его команд будет выполняться, а что нет. Он здесь бог, он всё знает.

Бутылки водки стали вкладываться в большеразмерные матрёшки и другие сувенирные изделия, подходящие для такой цели. Разумеется, водка здесь стоит дешевле, чем в баре гостиницы. Поэтому, чтобы не создавать конкуренции более крупной торговой организации, туристов, прибывающих морскими судами, сначала ведут в гостиницу, где многие покупают, что им надо. Более осведомлённые туристы стараются воздержаться от покупок по дорогой цене, приберегая свой азарт покупателя для шахтёрского рынка.

Так что стоящим на открытом воздухе продавцам приходится быть весьма стойкими, как морально, так и физически. Сезон туристический начинается с наступлением светового дня, то есть весной, главным образом в марте-апреле, когда на Шпицбергене стоят самые лютые морозы, доходящие в апреле до тридцати пяти градусов. Вообще минимальная зарегистрированная температура на архипелаге составляет минус сорок семь градусов, но это уж крайне редко бывает. По этому поводу я любил шутить с туристами, говоря, что климат на Шпицбергене почти такой же, как в Африке и пояснял: В Африке температура бывает сорок градусов, и у нас здесь сорок, только там плюс, а у нас минус, разница в одну чёрточку. В Африке бывает плюс двадцать и на Шпицбергене плюс двадцать, только там это случается зимней декабрьской ночью, а у нас летним августом, да и то раз в несколько лет. В Африке пустыни песка, а у нас пустыни снега. Там можно затеряться и здесь. Так что, какая разница?

Разумеется, под ураганным ветром и в жуткий мороз никто не выходит на рынок, да и туристы тогда не едут. В остальное же время, чуть только завидят шахтёры приближающиеся по дороге снегоходы или заприметят вошедший в акваторию Баренцбурга туристический пароходик, так и мчатся с мешками и сумками полными сувениров к рынку молодые и постарше, солидные и не очень, чтобы стоять пять-шесть часов кряду на морозе в ожидании, когда туристы пройдут сначала в одну сторону, минуя рынок, затем станут возвращаться уже навеселе после тепло проведенного времени в баре. А если иметь в виду, что в период непрекращающегося светового дня, туристы прибывают на яхтах и катерках даже в ночное время, и продавцы ухитряются узнать об их появлении даже тогда и выскочить со своим товаром, то можно себе представить, сколь нелёгок этот труд продавца на ченьче.

Иностранцы за рубежом удивительно беспечны. При чём я имею в виду не только иностранцев у нас в России. Когда мы становимся иностранцами в других странах, происходит то же самое. Помню, как одна наша молодая переводчица, возвращаясь из Индии, оставила свою сумочку в такси и улетела в Москву без золотых украшений, которые там оказались. Таксист долго искал, куда обратиться, чтобы вернуть находку. Сообразив, наконец, что пассажирка была, скорее всего, русская, он обратился в Советское посольство, где уже знали о слезах улетавшей растерёхи. Другая женщина, боясь воров, положила свою сумочку с купленными драгоценностями, под матрац в номере гостиницы и уехала. В этот номер поселили других русских, и те, случайно обнаружив сумочку, сначала подумали, что это провокация и тут же заявили в консульство. Хозяина пропажи, к счастью, быстро нашли.

Туристы, прибывающие в российские посёлки, забывают и теряют что-то чуть ли не ежедневно. Часть пропаж обнаруживается быстро, если хозяин или хозяйка вспомнят об этом на пути к причалу, где их ожидает судно. О некоторых узнаём, когда звонят из норвежского посёлка норвежские гиды, сопровождавшие группу. Но бывали и весьма неприятные истории. Однажды на официальные переговоры к нам приехала делегация, остановившаяся на ночь в гостинице. Утром начались переговоры. Вдруг немолодая женщина, участвовавшая в этих переговорах, обнаружила пропажу сумочки. Все стали искать и волноваться. Я оставался спокойным, зная хорошо, что у нас ничего никогда не пропадало у иностранцев. Но женщина паниковала, уверяя, что сумочка была с нею всё время. Мы действительно, успели съездить с делегацией на экскурсию и побывали в магазине. Но нигде не видели её сумочки. Тогда я спросил, не оставила ли дама сумочку в номере гостиницы. Она ответила, что уже смотрела там, но ничего не нашла. Я предложил пойти ещё раз всем вместе. Мы пошли. Номер был пуст. Женщина машинально откинула подушку на постели, и там лежала её сумочка. Можно себе представить её смущение, возмущение других членов делегации, начавших кричать на неё на норвежском языке, и наше облегчение. Ведь она открыто заявляла, что сумочка была всё время с нею, и её обокрали.

Однажды с отошедшего от причала туристического судна мне позвонил неожиданно капитан и, крича в микрофон, стал обвинять русских в воровстве, обещая заявить губернатору и потребовать прекращения контактов с российским посёлком. Суть была в том, что один из туристов заявил о пропаже фотоаппарата. Разумеется, я немедленно сообщил о пропаже директору рудника, который по обыкновению грозно рявкнул: «Весь рудник переверну, а аппарат найдём. У нас ничего не пропадает». Пропажа, конечно, тут же нашлась. Турист был на рынке и фотографировал там. Сделав очередной кадр, он положил фотоаппарат на минутку на чей-то прилавок и занялся покупками, вспомнив об аппарате только на борту отошедшего судна. Туристов в этот раз было много, и бедный продавец далеко не сразу обнаружил лежащую с краю чужую вещь. Потом стал спрашивать, но никто не признавал аппарат своим. Пропажу вернули, но, как говорится, осадок неприятный остался и, к сожалению, не единственный. Так что трудностью торгующих является и то, что их всегда подозревают в нечестности, хотя бы потенциально.

За много лет работы в Баренцбурге, встречая и провожая туристов и группы делегаций, постоянно проводя их через наш местный рынок, я так и не понял, как удаётся некоторым продавцам всегда оказываться на рынке, каждый из которых приехал сюда на совершенно другую должность, от которой его, естественно, никто не освобождал. Иногда я слышал от таких продавцов, что зарплата, которую он получает на руднике, для него лишь подработка, а основной заработок он получает на ченьче. Ну что ж, если вся страна сегодня превратилась в огромный ченьч, то что удивляться, если и на таком маленьком кусочке России это тоже стало заметно?

Полярная трагедия

Трагедий в Заполярье много. Впрочем, где их сегодня мало? Но здесь они всё же особенные. Люди живут между собой в основном дружно — не воюют, хоть и из разных стран собрались на крайний север. Разве что по пьянке схлестнутся между собой, но таких сразу выдворяют с архипелага, что из российского посёлка, что из норвежского. Это не событие и забывается почти сразу.

Но, скажу я вам, невозможно забыть, как два норвежских брата приехали на резиновой моторной лодке, что «зодиаком» зовётся, в российский посёлок к своим друзьям, да на обратном пути перевернулась лодка и унеслась по волнам, а братья бросились вплавь к берегу, и лишь одному из них посчастливилось до него добраться, второго же сковал холод Ледовитого океана и не выпустил. На том месте хотят теперь поставить памятник. Вот только, если ставить памятник по каждому, кого забрал север своей суровостью, то весь Шпицберген будет усеян мемориалами.

К примеру, только в прошлом году два человека погибли от лап и зубов белого медведя. Такой год неудачный для них вышел. Приехали две девушки на весенние праздники в норвежский посёлок Лонгиербюен и не прочитали будто объявление об особой активности медведей в том году да поднялись на гору над самым посёлком погулять. Пока любовались красивым видом с высоты, молодой медведь-трёхлеток, крадучись среди снежных холмов, шёл за ними, выбирая момент, и напал-таки. Одна подружка спаслась бегством, а вторая так и погибла. Кто знает, вдвоём, может, и одолели бы малыша, но велики глаза у страха, ну и медведь всё же силён зверь.

Второй случай произошёл уже осенью, под самый конец туристического сезона. На один из восточных островов архипелага высадились пассажиры последнего в сезоне туристического судна. Пошли они с гидом в одну сторону, а команда судна во главе с лоцманом направилась на другой край острова, где и встретилась с белым хозяином здешних мест. Лоцман был вооружён пистолетом и отчаянно выпустил семь зарядов в упор в лохматого великана. Но с каждым выстрелом зверь лишь больше свирепел и смял обидчика. Пистолет медведю, что укус комара: только злости добавляет.

Словом, жить на архипелаге следует, держа ухо востро. Ну да забывается об осторожности. Ведь до этих двух несчастных случаев семнадцать лет ничего подобного не случалось с медведями. Однако гибнут люди ежегодно. То на снегоходе в расщелину, скрытую снежным козырьком, свалятся, то судно морское на льдину или подводную скалу наткнётся, то вертолёт не так как надо посадят, то на шахте, добывая уголь, нарушат правила техники безопасности — всё трагедией оборачивается. И всякий раз горе от этого людям, и ослабляется оно только горестной обидой на север, на его тяжёлые условия. И именно она, эта обида, заставляет только что свершившееся несчастье ставить в один ряд с трагедиями, происшедшими ранее.

Но то, о чём я хочу рассказать сегодня, не вписалось ни в какие рамки прошлого и навсегда останется в памяти жителей архипелага не только тем, что в истории Шпицбергена это самая большая катастрофа, унёсшая жизни сразу ста сорока одного человека, но и тем, что Российское правительство, чьи люди погибли на краю земли, не сочло нужным даже объявить траур по погибшим, тогда как с десяток лет тому назад подземный взрыв в норвежской шахте здесь же на архипелаге, оборвавший жизни значительно меньшего числа людей, заставил норвежское правительство подать в отставку, и в стране был выбран новый парламент. Видимо, когда идёт война в Чечне, а в больших и малых городах огромной страны ежедневно гибнут десятки людей то ли в мафиозных разборках, то ли просто от бандитской прихоти при полной безнаказанности, гибель сотни-другой людей в катастрофе уже не носит характер национального горя.

Трагедия, о которой пойдёт речь, произошла в горах самого далёкого архипелага, Шпицбергена, что норвежцами зовётся Свальбардом, но в водах окружающего его Северного Ледовитого океана, как в зеркале, отразилась трагедия развала бывшего могучего государства, трагедия каждого из нас. Я хочу, чтобы вы, мои дорогие читатели, почувствовали её, как свою собственную.

В этот день, двадцать девятого августа, погода в аэропорту Лонгиербюена была нормальной: дул небольшой ветерок, облака застыли желеобразно над головой, оставив достаточно видимого пространства и не создавая особых проблем садящимся и улетающим самолётам. Ранним утром один Боинг Скандинавских авиалиний уже отправился на материк, а теперь мы ожидали лайнер ТУ-154 Внуковских авиалиний из Москвы.

Как обычно, с семи утра мы начинали доставлять вертолётами полярников из российских посёлков Баренцбург и Пирамида к месту посадки. Своего аэродрома для принятия самолётов у нас на архипелаге нет. Когда-то норвежцы предлагали совместное строительство аэропорта, но тогда это показалось дорогим удовольствием, и наша сторона отказалась от участия в проекте, поэтому в Лонгиербюене появился чисто норвежский аэропорт, за посадки в котором наших вертолётов и самолётов мы всегда платим существенные суммы в твёрдой валюте. Но это другая тема, хотя к происшедшему имеет непосредственное отношение.

К десяти утра, когда предполагалось прибытие самолёта, почти все отъезжающие на материк уже ожидали в здании аэропорта, нетерпеливо прохаживаясь и поминутно спрашивая меня о последних сведениях. Естественно, ведь они собирались домой. В Москву приехали их родные для встречи. Здесь же находился и главный инженер рудника Баренцбург, который не собирался уезжать, а напротив, готовился встретить свою жену и двоих детей, возвращавшихся после летнего отдыха на материке.

Я получил информацию о том, что самолёт дал знать о себе от острова Медвежий — первого пункта радиосвязи с Лонгиербюеном, но посадка ожидается минут через десять. Затем добавили пять минут, через некоторое время ещё десять. Двадцать пять минут одиннадцатого я подошёл с вопросом о посадке к начальнику аэропорта. Нахмурившись, он сказал, что сам обеспокоен и направился на смотровую башню. Я последовал за ним.

В круглом остеклённом со всех сторон зале напряжённо звонили телефоны. Дежурный диспетчер пытался вызвать на связь самолёт. Другой диспетчер разложил на столе карту местности и стал показывать по линейке предполагаемое направление движения самолёта. Приближение трагедии я понял по-настоящему, когда начальник аэропорта сначала попросил меня уточнить число пассажиров и членов экипажа в заявленных списках, а затем поинтересовался сколько горючего может быть в самолёте и долго ли он в состоянии продержаться в воздухе.

Мы с беспокойством и ещё не оставленной надеждой смотрели на горы, откуда должна была совершиться посадка. Для пилотов предпочтительнее садиться со стороны моря и против ветра, но в этот день небольшой ветер дул с моря и на дважды повторенный запрос русского пилота с последнего пункта связи диспетчер Лонгиербюена ответил, что сегодня аэропорт принимает на посадку со стороны гор. Между тем их вершины были скрыты облаками, что и вызывало у всех особую тревогу.

А самолёт уже лежал разбитым, перевернувшись от страшного удара, и почти всем корпусом рухнув на плато горы с музыкальным названием Опера. Лишь хвостовая часть, мгновенно отломившись, скользнула вниз с девятисотметровой высоты, вызывая за собой снежную лавину.

Спутниковая система наблюдения за землёй мгновенно зафиксировала катастрофу и немедленно передала информацию на материк. Оттуда нам и позвонили, спросив, знаем ли мы о гибели самолёта.

Но ещё до того, как на башне раздался звонок с трагической информацией, мы предложили срочно поднять в воздух один из наших двух вертолётов, стоявших здесь же в аэропорту, с тем, чтобы начать поиск самолёта. Норвежцы согласились и тут же подали машину для дозаправки топливом на случай длительного полёта. Однако теперь точные координаты падения были получены и возникла необходимость срочных спасательных операций. Никто ещё не знал в то время, что в этот момент вопреки здравому смыслу начиналась вторая трагедия.

Узнав о гибели самолёта, мы предложили тут же направить на спасение два наших мощных вертолёта МИ-8, отличающиеся высокой надёжностью в работе и управляемые очень опытными экипажами. Нам вежливо отказали, попросив быть наготове, но без разрешения не лететь, так как в воздух поднимают два малые норвежские вертолёта, а через сорок — пятьдесят минут в Лонгиербюен прилетят уже вызванные большие спасательные вертолёты. Норвежцы объяснили, что не хотят новых трагедий в связи с возможным столкновением вертолётов в воздухе.

Мы еще не знали, что норвежская администрация не сочла возможным допускать русских к спасательным операциям и взяла всю ответственность на себя.

Вот выписка из журнала губернатора Шпицбергена о ходе спасательной операции после авиакатастрофы:

10.30. Сообщение из башни аэропорта Лонгийра о потери связи с российским самолётом, который должен был совершить посадку в Лонгийре в 10.15.

10.43. Больница Лонгийра информирована, и группа медицинских специалистов немедленно была приведена в готовность к выезду для оказания помощи.

10.45. Главная спасательная служба Северной Норвегии, базирующаяся в городе Бодё, осведомлена о случившемся.

10.45. Башня сообщает позицию самолёта при последнем контакте — в 70 милях на востоке от радиомаяка.

10.47. Вылет из Лонгийра вертолета типа АН 530 для поиска самолёта.

10.53. Вызвано руководство местной спасательной службы Свальбарда.

10.55. Информирована и приведена в готовность региональная больница города Тромсё.

10.58. Спасательный вертолет «Суперпума» вызван из Ню-Олесуна в Лонгийр.

11.02. Вызов штаба советников спасательной службы.

11.05. Дано указание направить ещё один вертолёт А8 530 на поиски самолёта.

Оно немедленно выполнено.

11.10. Самолёт «Дорние», находящийся над островом Амстердам (северо-западный Шпицберген), получил команду принять участие в поисковых работах и слушать по рации аварийные частоты.

11.11. Спасательному вертолёту «Си Кинг», находящемуся на пути к острову Надежды, приказано возвратиться в Лонгийр для разгрузки и вылета на поиск.

11.15. Вертолёты Аэрофлота находятся в Лонгийре. Могут быть использованы.

Здесь я позволю себе прервать цитирование журнала и сказать, что, как только стало известно о потере связи с самолётом, мы тут же предложили использовать наши вертолёты, но запись об этом появляется через сорок пять минут, то есть через час после гибели самолёта.

Очевидно, весь журнал составлялся значительно позже происшедших событий…

В то же время администрация Шпицбергена предоставила нам автобусы, чтобы отвезти ничего не знающих пока о несчастье полярников из аэропорта в посёлок и освободить зал на случаи транспортировки раненых. Но эта мера оказалась напрасной. Ни одного потерпевшего катастрофу ни в этот день, ни в последующий в аэропорт не привезли. Полицейский, прибывший первым на место крушения самолёта, сообщил по рации, что никого в живых не осталось и ни одного целого тела нет.

Но проследим дальше ход событий по журналу губернатора, которая сама в это время находилась на материке, а её обязанности временно исполнял вице-губернатор.

11.30. Башня сообщает курс прилёта самолёта — 120 с исходной точки в 18 кило метрах от аэропорта.

11.35. Вертолёт «Суперпума» вылетает на поиск.

11.46. Получен список пассажиров — 129 плюс экипаж 12 человек.

На самом же деле в тот момент у меня не было точных данных о числе пассажиров. Один пассажир, заявленный в списке, на посадку не явился, о чём мы узнали позже. Часть списков прибывающих пассажиров находилась у начальника аэропорта — до прилёта самолёта. Что касается членов экипажа, то их число я мог лишь предполагать, поскольку официальной заявки на полёт с указанием времени прилёта, фамилии командира экипажа и других данных от Внуковских авиалиний в тот раз мы не получили. Всё это ещё раз говорит о том, что записи в журнал губернатора вносились значительно позже и не являются точной хронограммой событий.

Тем не менее — дальнейшие записи:

11.47. Сообщение в «Крипос» идентификационной группы Осло в лице директора Арне Беркос.

11.56. Команда из десяти добровольцев Красного Креста в состоянии готовности.

12.00. Дана команда, запрещающая всякие передвижения в аэропорту, кроме связанных с поисково-спасательными работами.

12.06. С вертолета «Си Кинг» сообщают, что на горе Опера обнаружены обломки разбитого самолета.

12.10. Отдан приказ команде Красного Креста выехать к радиомаяку в долине Адвент.

12.15. С вертолета «Си Кинг» сообщают координаты места аварии — Север 78.12.72, Восток 16.05.53. Обломки самолёта найдены на горе Опера в стороне долины Хелветиа. Хвостовая часть и двигатели упали вниз, корпус самолёта находится на плато.

12.20. Бригада из четырнадцати пожарников направляется с оборудованием из Лонгийра к радиомаяку.

12.22. Судно береговой охраны «Нордкап» сообщает, что идет в Лонгийр. Их вертолёт «Динке» может прибыть в Лонгийр около 14.30.

12.27. Добровольцы Красного Креста и пожарники прибыли на радиомаяк.

12.30. Губернатор Анн-Кристин Олсен сообщает, что прибудет в Лонгийр сегодня в 21.00.

12.36. Сообщение с места аварии: прилетели три медика и полицейские. Признаков жизни нет. Нужны термопалатки.

Позволю себе вновь прервать цитирование журнала и прокомментировать записи, по которым получается, что лишь через два часа с небольшим после катастрофы норвежцы оказались на месте аварии и определили, что «признаков жизни нет». Между тем доставить врача из посёлка в аэропорт можно было сразу же — российские вертолёты с тремя членами экипажа на каждом могли оказаться на плато горы Опера максимум через десять минут.

В то же время губернатор Шпицбергена предложила автобусы, чтобы отвезти ничего не знающих пока о несчастье полярников из аэропорта в посёлок, чтобы освободить зал на случай транспортировки раненых. Но эта мера оказалась напрасной. Ни одного потерпевшего катастрофу ни в этот день, ни в последующий в аэропорт не привезли. Полицейский, прибывший первым на место крушения самолёта, сообщил по рации, что никого в живых не осталось и ни одного целого тела нет.

Главный инженер рудника Баренцбург, готовившийся к встрече своей семьи, переспрашивал несколько раз, не веря, потом разрыдался и улетел в российский посёлок. Там он неожиданно услышал по российскому центральному телевидению сообщение о том, что пятерых пострадавших уже привезли в Лонгиербююен, и тут же позвонил мне, умоляя сообщить имена спасённых, а я вынужден был снова бить по его нервам словами, что никаких спасённых никто на самом деле не привозил, а телевидение врёт с чьих-то слов, ибо только что по рации с места катастрофы сообщал норвежский врач об отсутствии кого-либо живого.

(Только в скобках скажу, что и тогда не поверил этой информации, не верю и сейчас после всего, что узнал и увидел. Не мог полицейский, а затем врач осмотреть так быстро почти полторы сотни тел, многие из которых оказались в действительности почти целыми, но наваленными друг на друга и под обломками самолёта или в снегу. Убеждён и поныне, что во всех случаях нужно было немедленно посылать наши вертолёты с бригадами спасателей на поиски хотя бы одного живого, которого можно было бы попытаться спасти. Тогда только не разворачивалась бы вторая трагедия. Да, потом прилетел большой специальный спасательный вертолёт «Суперпума» и с помощью прибора с высоты определил по температуре тел, что живых среди них нет, но это было потом, когда живой организм мог успеть замёрзнуть).

Между тем мы связывались с Москвой и, наконец, узнали, что министерство по чрезвычайным ситуациям готово направить свой самолёт для участия в спасательных работах. Сообщаю об этом норвежцам. Они вежливо благодарят, но не разрешают совершать посадку в этот день, так как опечатали все контрольные приборы, которые решили проверить на правильность показаний, и потому откроют аэропорт лишь в десять утра следующего дня. Об этом никакой записи в журнале губернатора не делается.

Что же касается сегодня, то для жителей российских рудников, оказавшихся в Лонгиербюене проводится в местной католической церкви панихида по погибшим, затем здесь же и частично в здании школы всех устраивают на ночлег.

Нам с консулом Российской Федерации удаётся получить разрешение, и на норвежском вертолёте мы летим к горе Опера. Об этом запись в журнале имеется:

20.10. Вертолёт облетает место аварии. На борту вертолёта находятся среди других господин Оноша и господин Бузни. Вертолет возвращается в 20.45.

На месте катастрофы с вертолёта можно было видеть отдельно лежащее, распластавшееся на снегу тело, и груду тел под обломками самолёта, креслами, багажом…

Следующая, последняя в этот день запись журнала — изменение погоды:

20.57. Погода ухудшается. Густой туман.

На следующий день в середине дня из Москвы прилетают два самолёта: один — за пассажирами, не улетевшими вчера, второй — с высоко классными специалистами-спасателями. Вместе с последними заместитель министра МЧС, представители российского и украинского МИД, руководство треста «Арктикуголь» журналисты. Представительные участники собираются здесь же в аэропорту на оперативное совещание с норвежскими специалистами. Совещание длится несколько часов, принимается решение о том, что российские спасатели приступят к работам завтра. Сообщается, что норвежская полиция работает неустанно по подготовке тел к транспортировке, но работы ведутся пока у подножья горы.

Наступило завтра. Губернатор Шпицбергена летит в российские посёлки выразить их жителям соболезнование. На другой день губернатор и министр юстиции Норвегии посещают Баренцбург. С ними встречаются наши шахтёры, требуют разрешить российским спасателям приступить к работе: они уже сутки здесь и не могут получить согласия норвежской стороны на проведение спасательных операций.

Министр обещает помочь. К вечеру этого дня наши спасатели, наконец, вылетают к месту катастрофы. Там они сразу подружились с норвежскими участниками спасательной операции. По договорённости наши принимают на себя самый трудный участок — край и верхний склон горы. Для подготовки крепежа верёвок двое поднимаются на плато и тут же обнаруживают лежащий совершенно открыто один из «чёрных ящиков», который на самом деле ярко оранжевого цвета и легко выделялся на белом снегу, но по какой-то странной причине не был до сих пор обнаружен норвежцами. Спасатели сообщают о находке по рации оставшимся внизу товарищам. Через некоторое время на плато садится норвежский вертолёт и российских спасателей арестовывают, надевают наручники, обыскивают и пять часов допрашивают в конторе губернатора.

В это же время в той же конторе губернатора проходит очередное совещание на высоком уровне о ходе спасательных работ. Российская и украинская сторона пока не знают об аресте и, завершив обсуждение программы, расстаются, пожимая руки норвежским друзьям. Дальше всё идёт по детективному сценарию. На самом выходе в дверях делегацию останавливают и просят возвратиться для важного сообщения. Оно звучит в устах норвежского переводчика в форме приказа губернатора русским спасателям немедленно уезжать в связи с тем, что они нарушили установленный порядок и одни, без сопровождения норвежцев, появились на плато.

Почти всю ночь полномочная комиссия составляла письменный ответ губернатору на её устное требование. Наутро конфликт был улажен путём взаимных извинений. Норвежская пресса буквально взорвалась возмущениями в адрес своих соотечественников на Свальбарде. И работы пошли.

С этого момента никаких нареканий ни в чей адрес не было. Политики перестали вмешиваться в процесс и делали всё, чтобы загладить неприятное начало. Останки жертв очень аккуратно и тщательно упаковывались, нумеровались, транспортировались с почестями в норвежский город Тромсё, где две недели квалифицированно по самой современной методике с помощью самого современного оборудования идентифицировались, исключая малейшую ошибку. Труд был не лёгким и за него мы все должны быть благодарны норвежцам.

Но я никак не могу отделаться от одного мучающего меня вопроса: всё ли было сделано, чтобы спасти хоть одну жизнь?

И ещё, если бы мы имели на архипелаге свой аэродром… Ведь когда-то норвежцы предлагали нам совместное строительство аэропорта. Тогда это показалось дорогим удовольствием, и наша сторона отказалась от участия в проекте — поэтому мы на Шпицбергене пользуемся норвежским аэропортом, и это тоже имеет к происшедшему непосредственное отношение.

И последнее. Много лет в Лонгиербюене работало представительство «Аэрофлота», отвечавшее за полёты советских самолётов. Ослабевшая от развала экономики Россия не смогла вынести расходы по содержанию представительства на Шпицбергене, перенесла его в норвежский город Тромсё, находящийся на материке, предполагая первоначально, что его представитель будет вылетать на архипелаг в случае рейсов Москва — Лонгийр. Однако рейсы компании «Внуковские авиалинии» никто из специалистов воздушных линий не обслуживал. Наше государство сэкономило на представительских расходах. Спрашивается — не за счет ли человеческих жизней? Будь наш специалист в аэропорту во время рейса, возможно, самолёт сел бы как надо и не произошла бы описанная трагедия…

И ещё в связи с этим: Если бы норвежская администрация Шпицбергена забыла в минуту трагедии про королевский указ о том, что Шпицберген норвежская территория, а наша администрация вспомнила бы о том, что по международному соглашению мы имеем равные права на архипелаге, то не стало бы одной трагедией меньше, и не могли бы спастись все сто сорок одна жизни, если бы пилоты сели на полосу спокойно со стороны моря, ведь слабый ветер нашему лайнеру при посадке не мог помешать?

Но зачем эти вопросы мёртвым? Но зачем они павшим? И я хочу ответить словами Роберта Рождественского, чьи строки я слегка перефразировал: Это нужно не мёртвым. Это нужно живым.

Прошлое в будущем, или Почему они всё же не вышли из шахты

Нет, в это просто невозможно было поверить. Передо мной сидели две красивые женщины: одна помоложе, другая постарше. Календарь на столе неумолимо утверждал, что уже на финише октябрь, а, значит, к концу подходил тысяча девятьсот девяносто седьмой год и стало быть близится совсем к завершению двадцатое столетие. Но женский разговор, случайным свидетелем которого я в этот раз оказался, почему-то напоминал мне страницы старых рассказов по меньшей мере начала прошлого века. Голоса красавиц испуганно приглушены, глаза расширены, руки порой вздрагивают, заставляя подносимую к самовару чашку жалобно звякать о блюдце.

— Ты знаешь, сегодня в шахте клеть оборвалась, но, слава богу, никто не погиб?

— Ой, это те мёртвые зовут к себе новых.

— И правда, может быть. Ведь семь человек остались в шахте не похороненными. Они же считаются пропавшими без вести.

— Наши ребята боятся туда идти. Идут, а боятся. Говорят, там голоса слышатся. Каждый раз, как спускаются, чьи-то голоса доносятся.

— Ну да, это души умерших ходят и маются по штольням, а выйти не могут.

— Конечно, пока тела не найдутся и не будут преданы земле, души их так и будут метаться, не успокоившись.

— А как их найдёшь, если шахту водой залили, чтоб пожар затушить? Да и сгорели там все оставшиеся. Никого вытащить нельзя было.

Хоть бы памятник над этим местом на горе поставить. Вычислить, где их взрывом застало и поставить над этим местом крест, а то сороковой день подходит, а они так и не захоронены. Нужно до сорокового дня после гибели всех предать земле, положить в могилу.

Так случилось, что второй год оказался несчастным на российском руднике Баренцбург далёкого архипелага Шпицберген. Не прошло и месяца с того августовского дня двадцать девятого числа, когда у подножия злосчастной горы Опера поставили шахтёры памятник своим товарищам, родным и близким, погибшим год назад во время авиакатастрофы. Иеромонах Климент, прибывший из Москвы по указанию митрополита Кирилла, освятил мемориальную арку с колоколом и часть крыла упавшего самолёта, установленные в память о безвременно усопших на той горе, провёл молебны в обоих российских посёлках, возжелав никогда больше не видеть такого горя здешним жителям.

Но не услышаны были слова молитвы, так как некому их было слышать, и ранним утром восемнадцатого сентября в семь часов пять минут на глубине четырёхсот десяти метров ниже уровня океана под самыми домами спящего ещё посёлка Баренцбург прогремел в шахте взрыв, смявший в лепёшки комбайны и конвейерные линии, сваливший насмерть людей даже за три километра от эпицентра, обрушивший тонны горной породы в разных местах штолен и взметнувший пожары, ставшие непреодолимой преградой на пути рвавшихся к своим друзьям спасателей.

Их оказалось двадцать три, не вышедших в это злое утро из шахты. Двадцать три из пятидесяти семи, работавших этой ночью. Я назову пока одного — Анатолий Фоменко. Почему его? Из числа погибших в это утро он был самым известным.

Невысокого роста широкогрудый крепыш, украинец, сорок восемь лет, скромен и даже несколько застенчив. На материке дома остались жена и двое детей: дочь двадцати четырёх лет и сын четырнадцати. Третья командировка на Шпицберген. Все годы постоянные выступления на сцене. Могучий голос, которым и стал известен не только товарищам по трудной работе в шахте, но и далеко за пределами российского посёлка. В репертуаре были русские народные песни такие как «Стенька Разин», «Коробейники», «Степь да степь кругом» да знаменитые украинские «Распрягайте, хлопцы, коней», «Ничь яка мисячна», «Ридна маты моя». И не раз вслед за Анатолием гости из Норвегии и других стран, приезжавших в качестве туристов, дружно подхватывали популярные во всём мире русскую «Калинку» и «Подмосковные вечера». Приглашали Фоменко выступать в норвежские города Лонгиербюен, Тромсё, Харштад и столицу Осло, передавали его выступления по радио и телевидению. Через несколько дней после гибели его голос прозвучал и на родной земле в телевизионной программе новостей.

Последний вечер перед трагедией оказался памятным для многих. В этот день провожали тех, кто через сутки должны были улетать на материк после окончания командировки или в отпуск. Во время проводов несомненно звучала и популярная у шахтёров песня со словами «Гуляй, Донбасс — сегодня праздник твой!». Не смотря на осложнившиеся в последние годы политические отношения Росси с Украиной, на российских шахтах Шпицбергена по-прежнему работает немало украинцев. Потому из двадцати трёх, кому не досталось выйти из шахты восемнадцатого сентября, десять человек оказались гражданами Украины, в их числе и Анатолий Фоменко.

В тот вечер шахтёры гуляли. Не могу и не хочу утверждать, что многие из ушедших в ту несчастную ночную смену были хорошо разогреты проводами друзей. Знаю только, что с одним из потом погибших я сам сидел за праздничным столом и, чокаясь с ним бокалом, не предполагал, что через несколько часов он уйдёт под землю навсегда в свою последнюю вечную смену.

Правительственная комиссия, рассматривавшая впоследствии причины катастрофической аварии, даже не касалась этой детали, ибо никому и в голову не могло прийти, что под землю могли спускаться хоть в какой-то степени нетрезвыми. И тем не менее я хочу сразу предупредить читателя, что в данном случае алкоголь не имел никакого отношения к тому, что вызвало взрыв. Остатки опьянения, если они и были, могли повлиять на последствия, например, затормозить реакцию шахтёра, когда следовало мгновенно сообразить, что произошло и как спасаться, но не на причины взрыва, которые оказались значительно сложнее и глубже, чем определила комиссия.

Авария фактически готовилась давно и почти целенаправленно. Чтобы понять лучше, кто же должен нести всю полноту ответственности за гибель любимца публики, бывшего, кстати, и отличным шахтёром, и его двадцати двух товарищей, среди которых был и другой участник концертных программ — гитарист Валерий Утаралеев, спортсмены, художники и просто хорошие друзья, следует начать издалека.

Я прошу вспомнить март тысяча девятьсот восемьдесят пятого года. К власти в большой стране Советов пришёл новый человек с задумкой устранить те самые Советы, исчадием коих он сам являлся. Разумеется, он не знал никого из погибших впоследствии на Шпицбергене и не таил особого зла на них, как и на те тысячи и тысячи других жертв авиакатастроф, кораблекрушений, железнодорожных и автомобильных аварий, заказных грабительских и террористических убийств, самосожжений, отравлений и голодовок, больших и малых войн, которые шквалом обрушились на некогда довольно благополучную в этом отношении страну.

Он не предполагал и, возможно, даже не хотел этих смертей, но был первым, кто замутил воду, пусть не всегда чистого, но озера, превратив его в омут, куда и потащил страну. Провозглашая всевозможные блага в виде журавлей в небе, которые будто бы дадут новая свобода и демократия, этот человек медленно, сначала с опаской, но затем всё увереннее разрушал опоры не нравившегося ему государственного устройства, ломая установившееся годами, предлагая вместо системы налаженных отношений бессистемную анархию.

Выдвинутый им лозунг «Делайте что хотите и как хотите, не обращая внимания на законы и инструкции», пусть высказанный несколько другими словами, привёл прежде всего к анархии производства. Принцип — делай то, что тебе выгодно и по цене тебе приемлемой, а не плановой, как было раньше, для кого-то сначала оказался хорош, и эти кто-то даже стали было быстро богатеть, повышая произвольно цены на свои товары. Однако за этими первыми помчались и другие выпускать только ходовое сегодня, только выгодное сейчас и только по высоким ценам. Цепной реакцией полетели вверх цены, тогда как ассортимент товаров стал резко падать.

Вскоре первые, как и вторые, стали замечать, что разлаженный механизм снабжения отразился и на них, давя отсутствием тех самых, казалось бы неходовых товаров, но без которых теперь невозможно было делать ходовые.

Очень прощу, читателя, запомнить этот момент. Нам к нему обязательно придётся вернуться.

Получив информацию о взрыве в шахте с сообщением о том, что двадцать три человека не вышли на поверхность, моей первой обязанностью было информировать о случившемся контору губернатора Шпицбергена. Звоню старшему полицейскому Кетилю Лаксо.

Как ни прискорбно говорить, но он привык к моим неожиданным звонкам — слишком много неприятностей, связанных с жизнями, таится в горном деле да к тому же в самом северном производственном регионе мира. То порода обрушится и придавит шахтёра, то цепь вагонетки оборвётся на крутом спуске и разогнавшаяся чугунная махина сбивает выглянувшего на своё несчастье рабочего, а то матрос буксира, неосторожно перелезая через обледенелые поручни судна на причал, вдруг соскальзывает и мгновенно оказывается под слоем льда в ледяной воде, где шансы на спасение отсчитываются секундами, если рядом есть помощь, но её не оказалось. Случается, что и белый медведь забредёт в посёлок, привлечённый запахами отходов, но стрелять в него запрещено законом, и, если появление ревущих моторами снегоходов и шипение падающих поблизости светящихся ракет не слишком пугают зверя, позволяя ему вновь и вновь приходить в понравившееся ему место, тогда приходится звонить норвежцам и просить помощи их полиции, которая снотворными пулями усмиряет медведя и отвозит спящего нарушителя спокойствия вертолётом как можно дальше от поселений человека.

В этот раз Кетиль Лаксо внимательно слушает моё сообщение и помрачневшим голосом просит перезвонить об этом переводчику конторы. Старший полицейский губернатора прекрасно понимает английский да и с русским языком справляется в случае необходимости неплохо, однако слишком серьёзно то, что он услышал и он просит подтверждения через переводчика.

Я звоню Борду Улсену. Тот охает, переспрашивает, уточняя, и сразу интересуется не нужна ли какая-то срочная помощь.

Да, это в традициях норвежцев на Шпицбергене прежде всего предложить свои услуги. Для нас они часто носят гуманитарный характер. Когда в наших посёлках были дети, то они часто получали подарки от пастора и жителей норвежского Лонгиербюена, приглашались на норвежские праздники с чудесными угощениями. Теперь детей в наших городках почти нет, но по различным поводам, приезжая для встречи с россиянами, губернатор привозит с собой ящики фруктов на радость собравшимся в зале слушателям. Связано это, конечно, не только с тем, что норвежцы так добры по натуре и любят отвечать добром на наше широко известное русское хлебосольство, но и с тем, что в соответствии с Парижским Договором о Шпицбергене мы платим немалые деньги в виде налогов за осуществление суверенитета на нём Норвегией. Часть этих денег и выделяется ежегодно на социальное развитие посёлков. Что касается других иностранцев, оказывающихся иной раз в беде на территории архипелага, то им помощь тоже оказывается, но отнюдь не бесплатно. Капиталистические расценки здесь очень высоки и владелец попавшего на мель или камень иностранного судна после такой помощи вполне может оказаться банкротом. Мы же по традиции спасаем всех почти бесплатно.

Бывает, что из многочисленных гостей, приезжающих к нам в посёлки в зимне-весенний сезон на снегоходах, кто-то переворачивается на японских быстроходных, но неустойчивых Ямахах, и ему требуется медицинская помощь. У нас в больнице её оказывают, не спрашивая ни кредитных карточек, ни других видов оплат. А как иначе? Ну приехали к нам учащиеся норвежской школы. При возвращении одна из школьниц Силия упала в ров и сломала руку. Это случилось совсем рядом с Баренцбургом. Естественно товарищи привезли её к нам. Я отвожу пострадавшую в больницу и наш главный врач, он же хирург, Юрий Леонидович Покровский, смеясь и подшучивая, правит девочке кости. Я при этом сам чуть не теряю сознание при виде её мучений, так что сестра мне подносит нашатырь и вытирает пот со лба. Пятнадцатилетняя девчушка, находясь под наркозом, ругается во всю на норвежском и английском, но прийдя в сознание вдруг улыбается и говорит, что ничего не помнит. Мы заставили её остаться на сутки в больнице до приезда отца, дабы она не причинила руке большего вреда. За мои страдания с Силией на следующий день при отъезде я подарил ей тёплые меховые рукавицы, чтобы не замёрзла в пути, а она потом благодарила нас всех через местную газету и передала конфеты и деньги, которые никто, конечно, не просил. Деньги мы использовали на покупку одноразовых шприцев.

В ответ на вопрос Борда я говорю, что помощь возможно понадобится разве что медицинская да потребуются, очевидно, гробы, которые нам не из чего делать. Наши бригады горноспасателей уже делают своё дело. На помощь им спешат спасатели с другого российского посёлка Пирамиды. Россия готовит к отправке спасателей МЧС.

Вскоре вертолётом прибывают врачи Лонгиербюена с медикаментами. Однако их помощь не нужна, так как раненых нет. Всего несколько слабых отравлений газом. Лишь одного вынесли покалеченного с признаками жизни, но в больнице он скончался, так и не придя в сознание. Остальных выносили только погибшими.

Посёлок замер в оцепенении. Ежеминутно ждали сообщений. Все ли двадцать три не вышедших погибли? Ведь одного свидетеля, того самого, что был в эпицентре и видел последним тех, кто готовил взрыв и сам принимал участие в его выполнении, вывели на поверхность. Могли же быть и другие счастливчики?

Первого погибшего обнаружили в трёх километрах от эпицентра взрыва, а он, Спешилов Пётр Павлович, сорокалетний прохордчик с двенадцатилетним подземным стажем, почти два года назад приехавший сюда из Гремячинска Пермской области, находился в месте взрыва за несколько минут до того, как он произошёл. Ему просто повезло, как, может быть, не везло никогда прежде. Он долго не мог сообразить, что случилось.

Заканчивалась ночная смена. Кое-кто уже направился к выходу. Но что это значит? Тут ведь не просто пройти по коридору, открыть дверь и выйти. Шахта — это много километровые штольни, или, как они здесь называются, уклоны, проходящие на разных глубинах подобно многочисленным щупальцам спрута, только не в морской воде, а в горной породе и угольных пластах. Если эти щупальца соединить в одну, то растянется она в этой шахте на сорок один километр. Поэтому, прежде чем попасть к месту работы, а в данном случае это был забой двадцать восьмого южного конвейерного штрека, нужно было шахтёрам, открывая и закрывая за собой многочисленные двери переходов, добраться до электровоза и в вагонетках довольно долго спускаться к уклонам, по деревянным настилам которых ещё идти и идти вниз вдоль рельсового пути, служащего для перевозки различных грузов.

Об этом нарушении впоследствии будет записано в справке государственной комиссии, приехавшей для расследования причин аварии. Дело в том, что по проекту строительства этой шахты должно было быть три уклона, один специально для транспортировки людей. Но в целях экономии средств, которых не стало хватать и на зарплату, поскольку государство выделяло денег на добычу угля, как, впрочем, и на всё остальное, в последние годы всё меньше и меньше, было решено ограничиться двумя уклонами, соединив грузовой и людской уклон в один.

Столь же непростым был путь обратно с той лишь разницей, что теперь шахтёру нужно было подниматься вверх с глубины четыреста десять метров ниже уровня океана, звуки прибоя которого сюда, конечно, не доходят, хотя по сути океан находится совсем рядом. И если шагающий на работу или с работы человек видит под кирзовыми сапогами воду, то, переступая через неё, он знает, что это не морская, а обычная подпочвенная пресная, что сочится по стенам то там, то здесь. Она тоже сыграла свою трагическую роль в описываемом событии.

Звену Николая Уварова, приехавшему на архипелаг из Пермской области, в которое входил и его земляк Спешилов, поручено было в эту смену произвести взрывные работы в гезенке номер шесть.

Читателю, не знакомому с профессиональным термином, поясню, что гезенк — это соединительный колодец или бункер, который пробивают от верхнего штрека, где добывают уголь, в нижний штрек, где находится конвейер для транспортировки угля. Добытый уголь подвозится к гезенку и сбрасывается через него прямо на конвейерную ленту. Вот такой гезенк под номером шесть и должны были пробить финальными взрывами в ночной смене. Вопрос состоял в том, как выполнить работу.

В принципе, все работы, которые выполняются в шахте в данную смену на конкретном участке, обычно расписаны подробно в паспорте. Однако в тот день паспорта работ не было.

Позднее во время расследования причин трагедии одному из руководителей был задан вопрос о причине отсутствия паспорта, на что был получен ответ:

— Ввиду несовершенства технологии проведения этой выработки не представлялось возможным вести работы по заранее утверждённому паспорту. После каждого очередного взрывания конфигурация забоя постоянно менялась, каждое звено проходчиков приспосабливалось, как бурить шпуры. Количество шпуров, угол их наклона, схема расположения были непостоянными, в связи с чем буровзрывные работы в гезенке номер шесть велись разовыми взрываниями, поэтому на семнадцатое сентября отработать постоянный паспорт не удалось.

Но это не значит, что рабочим не было известно какие работы и как выполнять. На руках у мастера был наряд-путёвка, на основании которой следовало произвести в гезенке два взрыва на расширение.

Соединительный колодец, то есть гезенк, выполнялся взрывами сверху и снизу. В эту несчастную ночь толщина земляной пробки, которую осталось преодолеть взрывникам, составляла не более одного метра. Всего один шаг, чтобы колодец стал сквозным — своего рода праздник: соединение верхней и нижней проходки. Как хочется сделать эту сбойку поскорее.

В путёвке-наряде на эту смену записано произвести взрывы снизу и не для сбойки, а лишь для расширения нижней части гезенка. Можно было, конечно, не торопиться со сбойкой, раз главный не знал об оставшейся метровой пробке. Но это показалось странным — лезть снизу в колодец, с потолка которого течёт вода, бурить в сырости самым неудобным образом шпуры, когда гораздо легче забраться сверху и рвануть последний метр.

Кому именно пришло в голову такое решение, навсегда останется тайной, ибо нет в живых ни мастера-взрывника, приехавшего сюда из Челябинска, Ивана Михайловича Карамышева, ни помощника начальника участка Сергея Сергеевича Гордеева, ветерана из знаменитого на Шпицбергене украинского городка Селидово, в котором родились несколько руководителей угольной промышленности бывшего Советского Союза и откуда немалая часть шахтёров внесла свой вклад в добычу угля на Шпицбергене. Мало известный в стране городок Селидово на заполярном архипелаге знают все. Шахтёры шутят по этому поводу, говоря, что здесь, куда пальцем ни ткни, всюду попадёшь в селидовца. Потому неудивительно, что среди не вышедших в это утро из шахты двое оказались из Селидово: Гордеев и проходчик пятого разряда Дорохов Владимир Викторович, у которого, как и у его земляка, остались в безутешном горе жена, сын и дочь.

Пётр Павлович Спешилов вместе со своим напарником земляком Уваровым Николаем Викторовичем в эту смену бурили шпуры для взрывов. Занятие не из приятных. Пришлось поверх котлована, то есть гезенка номер шесть класть брёвна и привязавшись к ним поясами спускаться вниз. Для сбойки верхнего и нижнего уклонов нужно было произвести два взрыва. Первый взрыв прошёл успешно в пять часов утра. Теперь толщина пробки сократилась на полметра. Осталось почти столько же.

Тут я вынужден пояснить читателю ещё один очень важный пункт технологии взрываний. В шахте Баренцбурга применяются взрывчатые вещества двух типов: Детонит-М, производящий мощный взрыв, но выбрасывающий столб пламени и более безопасный Аммонит-Т-19, но вдвое слабее по мощности взрыва. Естественно, что при производстве буро-взрывных работ в породе, где нет угля, а стало быть опасности появления горючего газа метана — злейшего врага шахтёров, выгоднее всего производить взрывания Детонитом-М, поскольку работа с ним идёт быстрее. Ну а там, где есть уголь и в любую минуту концентрация всегда присутствующего метана может вырасти до взрывоопасной, применяется Аммонит-Т-19. Он, конечно, менее эффективен для получения премий, да зато жизни спасает.

В гезенке номер шесть для сбойки по всем правилам безопасного ведения работ можно было использовать только Аммонит. Но не было его у мастера-взрывника в тот момент. Не было его, можно считать, и на всём руднике. Те остатки, что были на складе, берегли для более важных работ. За пол года до случившегося заказали двадцать пять тонн этой безопасной взрывчатки, но не получили ни килограмма. Вот и в этом аукнулась бездарность государственной перестройки. Меньше стали выпускать менее запрашиваемой взрывчатки и больше более производительной. Дефицит производства и мысли поставил на карту человеческие жизни. Запишем и этот пункт обвинения архитекторам перестройки.

Однако первый взрыв в шесть часов утра прошёл нормально. Газовая обстановка была в пределах допустимого. Приходил мастер, замерял атмосферу. После этого Спешилов с двумя напарниками зачищали гезенк от разваленной взрывом породы. В нижнем грузовом уклоне, куда пробивали земляную пробку, начали разворачивать комбайн. Его перемещению мешала вентиляционная туба. Дали команду препятствующую часть трубы снять, временно прервав вентиляцию. Гусеницы неуклюжего механизма, передвигая его на новую позицию подняли пыль.

Кто из шахтёров не знает, что такое гремучая смесь? Газ метан, которого все так боятся, концентрацию которого замеряют сотни датчиков, автоматически выводя показания на главный пульт диспетчера, сам по себе не взрывается. Он горюч, но взорваться может при смешении с пылью, особенно угольной. В принципе, любая пыль, даже мучная, достигая определённой концентрации в воздухе, становится взрывоопасной. Достаточно, как говорится, одной спички. Появление же горючего газа в такой ситуации увеличивает опасность взрыва в сотни раз, вот почему его содержание в атмосфере строго контролируется. Однако не будет пыли, не взорвётся и газ. Так что пыль — это второй враг, с которым в шахте ведётся вечная борьба.

Но, оказывается, не всякая пыль вредна. Создали учёные специальную инертную пыль, что своим видом напоминает мыльный порошок, только принцип действия несколько отличается. Как мыло, инертная пыль скрепляет частички другой пыли, не позволяя ей подниматься в воздух. Процесс покрытия земли инертной пылью называется у шахтёров осланцеванием. Если участок осланцован в достаточной степени, взрыв произойти не сможет.

Меньше, чем за двое суток до этого события я сам уже в который раз шёл по уклонам шахты с иностранным гостем, показывая условия работы российских шахтёров. Европейский журналист хотел всё видеть собственными глазами, но оказался довольно слабым физически, так что перемещение по лаве в полусогнутом состоянии его быстро утомило, и при возвращении, поднимаясь вверх к поезду, хоть давно идя уже в полный рост, он поминутно останавливался, чтобы отдышаться и вытереть пот со лба.

Сопровождавший нас инженер по технике безопасности охотно отвечал на все вопросы, в том числе и зачем нужна под нашими ногами инертная пыль и сколько её положено иметь на один квадратный метр. Его слова были так убедительны, что шли мы абсолютно уверенные в том, что ничего страшного произойти не может. Мы услышали, сколько предохраняющей от взрывов пыли должно было быть, но мы, не обладая опытом, не могли определить на глаз, сколько же фактически её было. Это уже потом, когда через сорок пять часов от напряжения взрывной волны обрушатся потолки в уклонах, а от огня погорит проводка и изогнутся рельсы, когда приедут крупные специалисты разбираться в причинах аварии, тогда только выяснится, что на руднике в связи с недостатком денег катастрофически не хватало инертной пыли, чтобы засыпать ею все участки в тех количествах, в которых требовали правила техники безопасности. Тогда только специальным рейсом самолёт МЧС вместе с бригадой спасателей из Воркуты привезёт тонны этой самой инертной пыли, а на обратном пути заберёт на материк гробы с телами тех, кто погиб из-за её отсутствия.

Ночная смена подходила к концу, но ещё было время произвести последний взрыв в гезенке номер шесть. Над котлованом, рядом с угольным пластом, мастер-взрывник Михаил Иванович Карамышев готовил к работе Детонит-М. Внизу в центральном грузовом уклоне комбайн поднимал гусеницами пыль. Его передвижением руководил горный мастер Гордеев Сергей Сергеевич. Последние минуты жизни. О чём мог думать он в это время? Может о том, что близится его пятидесятилетие, которые его товарищи с удовольствием отметят вместе с ним? Шутка сказать — с девяностого года работает на руднике. А может, подумал о жене Антонине. Она тоже уже не спала. В этот утро большая группа полярников отправлялась на материк, и ей, как работнику отдела кадров, придётся выдавать каждому документы, что делается всегда перед посадкой в автобусы, которые под звуки баяна и прощальные возгласы провожающих отправятся на вертолётную площадку, откуда отъезжающие полетят в норвежский посёлок Лонгиербюен, затем самолётом через Тромсё в Мурманск. Среди них немало друзей Сергея Сергеевича.

Снятые временно вентиляционные трубы лежали рядом. Газ метан незаметно скапливался под готовящимся к взрыву потолком, смешиваясь с поднимающейся с земли пылью, доходя до опасной концентрации.

Гордеев дал команду Спешилову занять наблюдательный пост в конвейерном уклоне возле вентиляционного гезенка номер пять, чтобы никто не оказался поблизости от места взрывания. Дойдя до назначенного пункта, Пётр Павлович увидел Иванова Виктора Юрьевича, зачищавшего ленту конвейера под пятым гезенком. Одногодок Спешилова, приехавший чуть больше года назад из Гремячинска Пермской области. Они едва успели перекинуться несколькими словами, как горячая волна швырнула куда-то Спешилова, застлав туманом глаза и оборвав сознание.

Где-то далеко в уголке памяти успела зафиксироваться картинка: мастер поворачивает ручку дистанционного управления, хлоп и загорается метан. Кто-то бросается бежать, но взрыв мгновенен. Он был как тест на готовность шахты. Будь недостаток инертной пыли в одном месте, взорвалось бы только в одном и ощутили бы его на себе два-три работавших поблизости и нарушивших правила техники безопасности человека, как это произошло в тысяча девятьсот восемьдесят девятом году здесь же в Баренцбурге. Но в этот раз защита оказалась слабой и в других местах, которые проявили себя мгновенно, сдетонировав в доли секунды новыми взрывами, обрушениями кровли и пожарами. Высокая температура огня, дым и газ вслед за ударной волной воздуха охватили огромную территорию, догоняя уходящих уже со смены шахтёров. Погибших оказалось двадцать три, а могло быть и больше, как случилось в декабре в Кемерово и в январе следующего года в Воркуте. Причины всё те же.

Если бы газ метан был опасен только смешением с пылью — это была бы беда, но не вся. Боятся шахтёры метана главным образом по причине его смертельной ядовитости. Сложность в том, что у него нет запаха. Можно надышаться незаметно и всё — считай, кончился. Потому у каждого, идущего под землю, на боку или груди обязательно висит самоспасатель — металлическая коробочка, напоминающая внешне термос. Как только прибор показал или сам почувствовал опасность, сразу нужно брать в рот загубник и зажимать нос прищепкой. С самоспасателем минут пятьдесят продержишься, но за это время можно успеть выбежать в безопасную зону, когда в состоянии двигаться. А когда нет?

Спешилов лежал под самым пятым гезенком без маски. Так случилось не только с ним. Нередко самоспасатель мешает выполнить ту или иную работу и шахтёр, пренебрегая опасностью, сбрасывает его с себя, оставляя поблизости.

Сколько их, не вышедших в это утро, погибли оттого, что волной взрыва отбросило их от коробочек, которые могли ещё помочь выжить? Теперь никто не ответит. Горноспасатели бросились на выручку и на пути стали попадаться тела погибших либо от ударной волны, либо от газа. У кого-то не было самоспасателя даже в стороне. Возможно он в какой-то момент пришёл в сознание от удара волны, но не нашёл своего самоспасателя, а дойти без него не позволил газ. Зато кто-то другой сумел выйти с двумя самоспасателями на боку, объяснив это тем, что снял один с погибшего. Не замучает ли совесть спасшегося?

Горноспасатели. Как часто думают, что работа у них, как у пожарников, почти лежачая. Да, не каждый день трагедии в шахте. Не каждый день нужно, рискуя своей жизнью, спасать чужие. Но то, что им достаётся один раз, другому хватит на целую жизнь. Прорываясь через завалы, сквозь дым, навстречу огню, когда температура всё выше и выше, в масках, с носилками и другими приспособлениями они должны были идти километры в поисках живых, но находили только погибших то ли от удара, то ли от огня, то ли от газа. И вдруг в районе гезенка номер пять снизу с центрального конвейерного уклона раздался голос, зовущий на помощь.

Спасатели подскочили к краю котлована, посветили вниз — там был живой человек.

— Ты кто? Как твоя фамилия? — закричали.

— Не знаю, — донеслось снизу. — Вытащите меня.

Это был пришедший в сознание Спешилов. Он явно родился в рубашке. Взрыв пощадил одного человека: отшвырнул в сторону, но не убил, оставив лежать без сознания пока не послышались чьи-то голоса наверху.

Ему бросили конец верёвки, но он ничего не понимал и только просил о помощи. Пришлось Олегу Чужикову самому спускаться в котлован на верёвке и вытаскивать товарища, не сознающего ни кто он, ни почему здесь оказался, ни что вообще происходит. Только на больничной койке под наблюдением врачей да и то далеко не сразу он постепенно вернулся в нормальное состояние, если можно его таковым назвать, когда в памяти постоянно всплывает красный туман в глазах и кромешный мрак подземелья.

Я не стану описывать работу государственной комиссии, прилетевшей срочно самолётом МЧС для расследования причин аварии. Не стану рассказывать, как все помещения управления шахты Баренцбурга превратились в круглосуточный штаб по ликвидации последствий аварии, куда ежеминутно поступали сообщения о том, как одно за другим выносятся тела из шахты, как ведётся борьба с огнём в нескольких местах, как стало совершенно невозможным хорошо оснащённым спасательным командам пробиться к семи телам, оставшимся лежать предположительно в эпицентре взрыва и тогда только было принято решение заливать шахту водой, чтобы загасить пожары, после чего можно было начинать восстановительные работы.

Темой других описаний может быть работа норвежской комиссии, сотрудничавшей параллельно с российской на основе своих законов о Шпицбергене. Можно долго рассказывать о том, как в первые же дни улицы Баренцбурга заполнились норвежскими журналистами газет, журналов, телевидения, которых с трудом сдерживали от чрезмерной назойливости норвежские полицейские, чувствовавшие себя здесь хозяевами, как появилась на норвежском судне в сопровождении губернатора Шпицбергена министр юстиции Норвегии, что ни мало удивило норвежскую прессу.

Любопытно было бы читателю узнать, что норвежские власти незамедлительно провели две телефонные линии в Баренцбург и предложили жителям российского посёлка в течение трёх дней бесплатно звонить своим родственникам на материк, чтобы сообщить о том, что они живы и здоровы и не попали сами в эту страшную катастрофу, о чём в тот же день узнали на всей территории бывшего Советского Союза.

Но речь у меня сегодня о другом. Почему двадцать три человека не вышли из шахты? Мне опять вспоминается восемьдесят пятый год и девяносто первый, когда разрушились окончательно все связи.

Здесь же на Шпицбергене, в норвежском посёлке Нью-Олесун произошёл однажды взрыв в шахте, когда погибло семь человек. Тогда всё норвежское правительство вынуждено было подать в отставку, ибо поняли в маленькой Норвегии, что виноват был не только шахтёр, нарушивший технику безопасности.

Поймут ли это когда-нибудь у нас в России, где катастрофы сыплются как из рога изобилия?

Когда я на почте служил… на норвежской

Нет, я не ходил на работу от сих и до сих по той простой причине, что за почтовым прилавком оказывался в любое время суток.

Меня не ругал мой начальник потому, что у меня его не было.

У меня не было почтовой машины, так как дорог к нашему посёлку не было. Почту я доставлял вертолётами по воздуху, буксирами по морю, снегоходами по белу снегу.

Но не буду больше мучить загадками. В течение многих лет длинными солнечными днями и тягучими чёрными ночами довелось мне работать в самом северном в мире почтовом отделении в посёлке Баренцбург заполярного архипелага Шпицберген.

Когда я приехал, а точнее прилетел на архипелаг в сентябре 1991 года работать переводчиком треста «Арктикуголь», то одним из первых вопросов ко мне был от встречавших, привёз ли я с собой свежие газеты. Дело в том, что почтовое отделение в посёлке Баренцбург тогда работало исправно, являясь подразделением почтовой конторы Мурманска, но вся корреспонденция и газеты по подписке доставлялись главным образом морскими судами, которые и в хорошую-то погоду идут к архипелагу двое с половиной суток, а в штормовую и того дольше. Кроме того суда эти отправлялись с материка не каждый день, естественно, а в лучшем случае раз в месяц, так что письма адресатам и газеты подписчикам поступали порой с опозданием в полтора-два месяца.

Любопытное это было зрелище — раздача писем. Две маленькие комнатки почты располагались на первом этаже двухэтажного жилого. Внутри здания узкий длинный коридор, освещённый парой слабых лампочек. Собиравшиеся свободные в этот момент от работы люди толпились, толкая друг друга, и громко разговаривая у запертой двери почты, за которой добровольные помощники вместе с официальным почтовым работником, получавшим зарплату от мурманской конторы, раскладывали письма в алфавитном порядке, чтобы легче было раздавать. Шум за дверью мешал и порой, кто-то из помощников не выдерживал, отпирал дверь и кричал в проём: — Прекратите галдеть! Не даёте работать.

На мгновение все стихали, оценивая важность сказанного, но через минуту разговоры неудержимо возобновлялись, прерываемые вновь входящими и протискивающимися к двери с единственным вопросом: «Не кричали ещё?» и неизменным ответом: «Нет. Сейчас выйдут и начнут».

Наконец наступала долгожданная минута, когда дверь раскрывалась и почтальон, а это была молодая красивая женщина, выходила с пачкой писем и начинала выкрикивать фамилии, слушая, с какой стороны прозвучит ответ и протянется рука за конвертом.

— Абрикосов!

— В шахте на смене. Давай мне, передам.

Письмо идёт налево.

— Андрющенко!

— Здесь.

Письмо передают направо.

— Антоненко!

— Я-а-а! — раздаётся истерический девичий крик из глубины коридора. — Давайте сюда. — И кто-то рвётся напролом, пока грубый окрик парня не останавливает её:

— Ну, чего прёшь, как танк?! Никто не съест твоё письмо. Вот оно, бери спокойно.

— Да, — возражает девушка плачущим голосом, — чуть не три месяца ждала. — И тут же, схватив конверт одной рукой, а другой утирая слёзы, убегает вглубь коридора к дальней лампочке скорее прочесть о том, что делается в родном доме.

Получившие письма со счастливыми лицами протискиваются к выходу, а навстречу им идут новые получатели, спрашивая:

— На какую букву кричат?

— Д.

— А-а. Нам ещё далеко.

Они, те, чьи фамилии начинаются на более дальние буквы алфавита, ожидают у входных дверей или на лестнице, спускающейся с дороги к дому, курят, судачат. Опоздавшие за письмами на свою букву либо получают их у позаботившихся друзей, либо ожидают конца раздачи, чтобы зайти уж непосредственно на почту и получить там вместе с газетами, если они тоже поступили.

Однако почта, о которой я рассказал, никакого отношения к Норвегии не имела. Да я в ней и не работал. Но есть в Баренцбурге большая четырёхэтажная гостиница, в которой можно разместить одновременно около сотни постояльцев. Конечно, такое почти никогда не случается.

Нет, не поймите меня неправильно. Любопытствующих посмотреть на российский посёлок и живущий в нём народ всегда много. В летний сезон они ежедневно приезжают на небольших теплоходах туристическими группами по пятьдесят, семьдесят человек на экскурсию. С первым хорошим снегом, а он может выпасть и в августе, появляются визитёры на снегоходах. Эти уже могут обойтись без экскурсии, но обязательно посещают бар гостиницы, куда собственно и едут жители соседнего норвежского посёлка Лонгиербюен с целью отдохнуть и расслабиться в стороне от своего норвежского начальства.

С наступлением полярной ночи довольно опасными становятся такие прогулки в горах, на которые опускаются густые снежные тучи, и порой не видно даже утопающих в снегу сигнальных вешек. Тогда гораздо проще, чем летом, наткнуться на бредущего белого медведя. Но зато с наступлением дня, когда солнце всё дольше и дольше задерживается на небосводе, а потом и вовсе с него не сходит, но снег всё равно не тает до самого июня, вереницы японских ямах и других марок снегоходов вытягиваются на пятидесятикилометровом участке от норвежского Лонгиербюена до российского Баренцбурга. И тогда опять гостиничный бар постоянно полон гостей.

Для них-то в основном и существует норвежское отделение почты. Хотя открыто оно было по другой причине. Тут необходимо краткое историческое отступление.

До 1920 г. архипелаг Шпицберген являлся ничейной территорией, хотя всеми признавалось тогда, что больше всего прав на Шпицберген у России, Дании и Норвегии. А 9 февраля 1920 г. в Париже была собрана конференция глав девяти государств (без участия непризнанного тогда нового Российского государства), на которой был подписан Договор о признании норвежского суверенитета над архипелагом Шпицберген. Вторым параграфом Договора в обязанность Норвегии вменялось принимать все необходимые меры, включая законодательные, по обеспечению охраны окружающей среды на Шпицбергене и в случае необходимости восстановления фауны и флоры этого региона. Ей поручалось следить за тем, чтобы все страны, участницы Договора (Советский Союз присоединился к нему в 1935 г.), пользовались абсолютно равными правами в вопросах экономической деятельности на архипелаге.

Но в 1925 г. указом короля Норвегии был принят акт о Шпицбергене, в котором первым параграфом Шпицберген объявлялся территорией Норвегии, а в третьем параграфе отмечалось, что на архипелаге будут действовать норвежские законодательные акты с изменениями, установленными королём соответственно местным условиям, по ряду вопросов, включая денежные знаки, меры весов, почтовую и телеграфную службу.

Ну, до тех пор, пока существовала мощная держава Советский Союз, вопрос о почте в российских посёлках Шпицбергена не возникал. Да уж известно, что как только дом развалится, отовсюду появляются тараканы. Вот и на развалины нашего Союза ринулись, кому не лень. Норвежское руководство заявило, что Россия не имеет права выпускать свои денежные знаки на Шпицбергене и не может пользоваться своей почтовой службой. И хоть то и другое является не чем иным, как частью экономической деятельности, в которой мы имеем равные права с Норвегией согласно Парижскому Договору, тем не менее Россия, не умеющая теперь стоять за свои права, изъяла из обращения только что выпущенные шпицбергенские деньги и закрыла почтовое отделение, предложив российским полярникам пользоваться услугами норвежской почты.

Но многие жители Баренцбурга, не имея валюты, не могли приобрести норвежские марки для отправки писем международной почтой. А российская почта прекратила существование. Тогда руководство рудника стало закупать за собственную валюту, получаемую от туризма, норвежские марки и продавать их шахтёрам за рубли.

Теперь, дорогие читатели, займёмся несложной арифметикой. В то время норвежская почтовая марка, допустим, стоила пять крон. Позже она выросла в цене. А месячная зарплата норвежца в среднем составляла, скажем, двадцать тысяч крон. Для него стоимость такой марки была поистине копеечной. Шахтёры Баренцбурга получали такую марку, конвертированную в рублёвый эквивалент с добавлением некоторой наценки (без неё же нельзя) по цене двадцать рублей в лучшем случае. А месячная зарплата по самым высоким ставкам шахтёра тогда составляла около четырёх тысяч рублей. Работники других специальностей получали в пределах от одной до двух тысяч. Вот и сопоставьте зарплату со стоимостью почтовой марки.

Однако народ наш без писем жить не может, а потому марки покупал да так, что приходилось лимит устанавливать по одной-две марке на человека в месяц. Трест ведь не предполагал всю свою валюту расходовать на почтовые нужды шахтёров.

В мою задачу входило тогда покупать в норвежском посёлке марки и передавать их в бухгалтерию рудника. Всё остальное в мою компетенцию не входило, поскольку я был в то время уже уполномоченным треста по связям с иностранцами, руководил туризмом и заведовал норвежским почтовым отделением.

Первые две обязанности сами по себе отнимали много времени и сил, так как были связаны с непрерывными телефонными звонками, организацией экскурсий в соответствии с подписанными договорами, выпиской многочисленных счетов и проверкой их своевременной оплаты, составлением отчётов, участием в различных совещаниях, переговорах, приёмах гостей и так далее и тому подобное.

Третья обязанность являлась как бы попутной. Все гости посёлка, все туристы в ходе экскурсии обязательно приходили в гостиницу и, как правило, сразу направлялись на почту купить открытки с видами российских посёлков, наклеить марки и опустить отправления в почтовый ящик. Особенно приятно мне было то, что некоторые открытки были выполнены по моим снимкам. Одну открытку сделали в Германии, другой целый комплект напечатали в Москве. Так что даже автографы иной раз оставлял, если было время. В жаркую пору весенних и летних наплывов иностранных туристов довольно большой почтовый ящик заполнялся в один день. Поэтому каждый поздний вечер приходилось вынимать корреспонденцию и штемпелевать её, отправляя с первой оказией.

Профессиональным почтальонам, видимо, покажется это диким, но у нас иногда не было другой возможности, как в момент пока туристы сидят в баре и пьют русскую водку, быстро достать из ящика почту, проштемпелевать её, запечатать в специально приготовленный для этого большой конверт и попросить норвежского гида по дружбе завезти почту в отделение Лонгиербюена. На всю экскурсию с заходом в музей, на почту и на посиделки в баре туристам отводилось полтора-два часа. Понятно, в каком напряжении все находились, зная, что за первой экскурсией идёт уже вторая, третья, а порой и четвёртая.

Часто это происходило весной, когда мы реже посещали норвежский посёлок, а туристы приезжали на снегоходах. Тут важно было убедиться, что все доехали нормально и почта не повреждена в пути. Те же гиды или, например, сотрудники конторы губернатора, полицейские выполняли частенько по дружбе роль почтальонов, привозя нам с собой мешки с письмами. Почтовые работники Лонгиербюена, правда, всегда заранее предупреждали меня об этом по телефону.

В короткий летний период судоходства, когда во фьорды архипелага заходят большие океанские корабли, некоторые из известных по всему миру лайнеров типа «Максим Горький» включали в программу круиза остановку на несколько часов на рейде Баренцбурга, и тогда челноками движущиеся корабельные катера высаживали на берег от четырёхсот до восьмисот туристов, преимущественно почему-то из Германии, но иногда из Англии и некоторых других европейских стран. Такие события, случавшиеся по четыре-пять раз за сезон, поднимали на ноги всё население посёлка.

Во дворце культуры давался концерт художественной самодеятельности, в спортивном зале проводился футбольный матч Баренцбурга с командой корабля, на улице разжигались мангалы, готовились шашлыки, пеклись русские блины. Пассажиры круизного судна толпами в сопровождении гидов поднимались из порта по лестнице или усаживались в автобусы и доставлялись прямо к гостинице.

Вся эта людская масса, состоящая преимущественно из людей пожилого возраста, старичков и старушек, порой еле двигающихся с помощью палочек и костылей, всенепременно заходила на почту проставить на открытках штемпели с изображением белого медведя и надписью «Баренцбург», «Полярная станция» и другими подобными, сработанными местными умельцами, раритетами. Здесь же с почты можно было связаться по норвежской линии с любым уголком мира, что туристы и делали, создавая очередь у единственного аппарата.

Сам я обслужить в короткое время такое количество людей, конечно, был не в состоянии, поэтому во дворце культуры за столиком с марками и открытками устраивалась моя жена, владеющая английским в достаточной мере, чтобы объясниться с покупателями.

Вечерами, особенно перед предстоящим утренним выездом в норвежский посёлок, я запирался в помещении почты и начинал штемпелевать письма и просматривать поступившую корреспонденцию. А она бывала внушительной для посёлка с населением в тысячу человек. И дело было не в письмах с материка от родных и близких. Такие мы сразу отбирали, и первое время в дни привоза почты дверь моего кабинета уполномоченного не успевала закрываться от посетителей. Все торопились спросить, нет ли им письма с Родины.

Была у меня корреспонденция и другого рода. Некогда ещё при советской власти в Баренцбурге работала любительская радиостанция. Был клуб радиолюбителей. Кстати, здесь вообще существовала многие годы мощная радиостанция, которую успешно демонтировали после развала страны, как свернули и другие полезные вещи, в том числе сильную вертолётную службу. Но это уже иной разговор. Так вот клуб радиолюбителей тоже прекратил своё существование, но письма в их адрес почему-то приходили постоянно много лет с разных концов земли. Если в конвертах лежали купоны или доллары для марки на обратный ответ, я сначала отвечал адресатам, что клуб недавно прекратил своё существование, потом писал, что радисты выехали со Шпицбергена, наконец, стал сообщать, что адресатов давно нет в Баренцбурге, а письма продолжали идти с просьбой подтвердить радиосвязь.

Я догадывался, что кто-то из радистов вещает с материка под маркой Шпицбергена, однако смысл этого мне не радисту любителю понять было трудно. Знал только, что их система отнимает у меня массу времени. Но не ответить считал невозможным, ведь я единственный работник почты.

Люди писали в Баренцбург по разным вопросам, на которые мог ответить только я, знающий язык. Просили прислать номера автомобилей нашего посёлка. Спрашивали о наших денежных знаках. Интересовались работой. Присылали письма ради получения нашего штемпеля.

Появилось у жителей Баренцбурга повальное увлечение фотографией. Все мы, конечно, любим это дело. Но как это отражалось на почте? Весьма внушительно. Несколько норвежских и датских фирм с материка предлагали свои услуги по проявке фотоплёнок и печатанию цветных фотографий, рассылая бесплатно специальные конверты, в которые кладётся катушка с плёнкой, указывается на конверте размер и количество желаемых отпечатков, пишется обратный адрес и отправляется. Такой системы, кажется, нет у нас в стране, а там это очень популярно. Закончил снимать, вложил плёнку в конверт, отправил и через пару недель получаешь готовые снимки.

Но для меня, как почтового служащего, это стало дополнительной работой. Когда отправляется, это ещё ладно. Положил в мешок, отвёз, сдал и всё. Но ведь на десятки отправлений потом десятки поступлений, а это значит, что каждый конверт должен быть сначала оплачен. А счета находятся в конвертах.

Вот тут мне хочется сказать несколько слов о моих друзьях норвежцах. Замечательные люди повстречались мне из тех, что работали в почтовой службе Лонгиербюена. Сначала это был мистер Петерсен. Худенький, пенсионного возраста, но очень подвижный, энергичный, делавший всё быстро и чётко. Иначе, наверное, и нельзя на такой работе. Как только он замечал моё появление на почте, тут же открывал дверь служебного помещения, впускал внутрь и бежал за почтой для Баренцбурга. Вскоре он возвращался с мешками, ставил их мне под ноги, а на стол клал приготовленные уже квитанции заказной корреспонденции, бандеролей и посылок с аппаратурой иностранных фирм.

Откровенно говоря, не доверяли бы мы друг к другу, работать было бы невозможно. Вот эти самые фото конверты со счетами внутри. Я же не мог их оплатить, если не взял заранее деньги от заказчиков. А они не всегда знали о том, что заказ выполнен. Бывало так, что аппаратура приходила на чьё-то имя, а счёт на оплату находился внутри. И я отвозил посылку, обнаруживая счёт уже в присутствии заказчика и на месте получая с него деньги, чтобы сдать их на почте в следующий свой приезд. Ну, мыслимо ли что-то подобное в условиях нашей почтовой системы?

Первая проблема, с которой я всегда сталкивался по прибытии в норвежский посёлок, это транспорт. Своего у нас не было. Поэтому, если я прилетал вертолётом, то из аэропорта сразу же звонил Петерсену на почту, и через пятнадцать минут он подкатывал на своём микроавтобусе, забирал меня и моих спутников.

Тот же Петерсен помогал мне грузить в свою машину наши посылки, которые зачастую были очень даже тяжёлыми, и отвозил к аэропорту. Его помощь была ценна ещё тем, что почтовая машина имела право въехать на аэродром и довезти посылки к самому вертолёту, где всё тот же начальник почты помогал перегружать всё в вертолёт.

В начале моего повествования, коснувшись юридической стороны почтовой службы на архипелаге, я отметил несколько различный подход к Парижскому Договору о Шпицбергене норвежской и нашей стороны в части равноправия в экономической деятельности. Но, должен обратить внимание читателя на то, что все разногласия в таких вопросах относятся к руководящим структурам государства. А на уровне простого населения никаких разногласий во взаимоотношениях я почти никогда в Норвегии не видел. Жители норвежского посёлка прекрасно понимали, что наша страна переживает тяжёлые времена и всячески старались нам помочь. Даже когда я предложил организовать регулярную пересылку писем из российского посёлка, минуя норвежскую почту, самолётами через Тромсё в Мурманск, то меня поддержали норвежские авиационные власти, тем более что я хотел наладить при этом регулярные туристические рейсы. К сожалению, моя длительная командировка на Шпицбергене в это время завершилась и нам не удалось довести задумку до реального осуществления, но в памяти моей навсегда остались добрые воспоминания о том периоде, когда я служил на почте норвежской почтальоном.

Чего не видели министры

В этот день я зашёл в столовую в начале второго дня. Меня встретила очередь, спускавшаяся из зала на лестницу. Сразу понял, что до окна раздачи можно простоять не менее получаса. Решил не терять времени, а пройтись к морю в ожидании пока схлынет поток едоков. Большой наплыв народа можно было объяснить несколькими причинами: во-первых, в порту стояло пассажирское судно, которое привезло новых полярников, прибывших на смену отработавшим двухлетний контракт, стало быть, на обед могли придти и те, кто с корабля, и те, кто на корабль; во-вторых, в Баренцбурге находится большая представительная группа различных российских министерств, прилетевших вчера самолётом на празднование семидесятилетнего юбилея треста «Арктикуголь», а потому обед должен быть вкуснее, дабы случайно зашедшее руководство не могло обвинить в плохом питании трудового народа; ну и, в-третьих, сам день шахтёра, который отмечается завтра, уже требует праздничного обеда, чему весьма помогло прибывшее грузовое судно, на котором своевременно к прибытию начальства привезли давно отсутствовавшие в посёлке овощи и фрукты. Так что народ, уставший от скудной пищи, ринулся в столовую на хороший обед.

Во время войны Баренцбург был полностью разрушен бомбардировкой пушками знаменитого немецкого линкора «Тирпиц», который вскоре сам был потоплен возле берегов Норвегии. В музее Баренцбурга «Помор» можно увидеть снимок разрушенного посёлка, от которого практически ничего не осталось, кроме остова здания столовой. Впрочем, сохранились ещё и стены хранилища угля, сложенные давным-давно голландскими строителями. Я вспоминаю об этом потому, что спускаюсь к морю как раз от этой самой столовой мимо той самой старой стены. Меня она особенно интересует, как память о годах основания Баренцбурга. Первый дом здесь был построен в 1912 году. В сорок третьем не осталось ни одного. В первые же послевоенные годы вырос целый посёлок. Сначала появились портовые деревянные домики. Сейчас осталось лишь несколько, но и в них уже никто не живёт, поскольку им на смену давно пришли кирпичные здания. Мимо этих деревянных памятников старины и ведёт лестница от столовой к конторе капитана порта. Там я обычно спрыгиваю с подпорной стенки, что удерживает дорогу от сползания, на береговую полосу и начинаю свою прогулку в направлении к ГРЭ.

Что такое ГРЭ, знают не только жители Баренцбурга, но и многие норвежцы. Так сокращённо называлась геологоразведочная экспедиция в период советской власти, и располагалась она тогда на территории вертолётного подразделения. В экспедиции работали люди в погонах. Тогда многое в Баренцбурге было военизировано. До сих пор этот период вызывает нездоровые интересы у тех, кто ищет нечто жареное в истории СССР. А всё было до удивительности просто и прозаично. Никакой военной базы на Шпицбергене у нас не было, поскольку она запрещалась международным парижским договором о статусе архипелага. Но была мощная радиостанция, располагавшаяся по соседству с вертолётной площадкой. Хотя площадкой её можно назвать только сегодня. В те годы это был прекрасный комплекс, оснащённый пятью вертолётами МИ-8, великолепной ремонтной базой, двумя жилыми зданиями, собственной столовой и даже детской площадкой для ребятишек сотрудников вертолётной службы. В настоящее время от прежнего могущества остались два вертолёта, едва доживающие свой срок службы. Лишние здания снесли, никто теперь здесь не живёт — на работу из Баренцбурга ездят крытой машиной с надписью «Аэрофлот». От былой роскоши осталась только биллиардная комната. Что же до мощной радиостанции, способной принимать и посылать сигналы в любой уголок земли, то её разобрали на части, то есть попросту уничтожили, на что ушло определённое количество средств. И понятно, что ещё больше денег потребовалось на создание новой радиосвязи между посёлками Баренцбург и Пирамида, когда оба посёлка ещё функционировали почти на равных. И теперь только бедненькая почти любительская радиостанция обеспечивает жителей немногими радиопрограммами.

Не торопясь, я иду по неширокой береговой полосе. Сейчас отлив. Не знаю, когда начнётся прилив, и потому внимательно слежу за водой. Если не замечу вовремя, то назад придётся возвращаться по набегающим волнам. Так уже было однажды, когда я загулялся и пропустил начало прилива. В море-то от него не спрячешься, а по другую сторону горы довольно круто обрываются к берегу, и в редких местах по расщелине можно забраться наверх, да и то, немало рискуя сорваться при неосторожном движении ноги.

Шелестит под ногами мелкая галька. Непонятно откуда возникающие морские волны лениво набегают на серый песок и тянут его за собой в море. Это залив, и больших волн практически не бывает. Сегодня незаходящее августовское солнце особенно приятно. В небе ни облачка. Греешься по-летнему, как на материке, хотя повсюду видишь ледники. В самом конце Гренфиорда сползает к морю пятикилометровый ледник Альдегонда. Так звали одну португальскую принцессу, которая в 1892 году рискнула со своим бурбонским принцем Генри принять участие в далёком путешествии на Шпицберген и Новую Землю. В честь неё и назвали эту ледовую массу. Однако я иду в противоположную сторону, к выходу из фиорда.

Слева западный берег. Он кажется совсем близким. Но это обманчивое впечатление. На самом деле до противоположного берега не менее четырёх километров. Большинство жителей Баренцбурга знают о нём только то, что там расположена гора, напоминающая собой спящего рыцаря. На фоне этой горы любят фотографироваться. Её рисуют начинающие художники и профессионалы. В последние годы экскурсии для шахтёров и их семей не проводятся. Между тем западный берег весьма интересен во многих отношениях.

Во-первых, именно оттуда, с озера Стемме поступает питьевая вода в Баренцбург. Трубопровод оттуда проложен по дну фиорда, в связи с чем заходящим судам не разрешается становиться здесь на якорь. Мне неоднократно приходилось связываться с неожиданно появившимся иностранным судном по рации, чтобы сообщить о невозможности бросать якорь во фиорде. Но это я проделывал на всякий случай, поскольку соответствующая информация существует на всех лоциях. Перестраховка в таких случаях не помешает, так как случайный якорь может порвать водопровод и создать нам весьма серьёзную проблему.

Неподалеку от озера Стемме рядом с другим озером с интересным названием Конгресс российскими геологами был обнаружен источник минеральной воды. Компетентные службы определили, что качество воды очень высокое и позволяет использовать её не только обычным порядком для питья, но и в лечебных целях. Отсутствие средств для организации производственного использования минеральной воды не позволило тресту «Арктикуголь» самим наладить выпуск и продажу ценного продукта, а спонсоров или компаньонов найти не удалось, хоть и уверяли мы, что к самой чистой в экологическом отношении воде будет большой интерес у потребителей. Однако идея наша не пропала. Появилась-таки норвежская фирма, производящая минеральную воду со Шпицбергена, но не с нашего участка и не нам в прибыль. А мы так и остаёмся с носом.

Неподалеку от упомянутых мною небольших озёр на четыре с половиной километра в длину раскинулось озеро Линне. В начале прошлого века оно было названо так в честь Карла Линнея, шведского естествоиспытателя, хотя прежде это озеро называлось Русским, как были река Русская и долина Русская, которым также позднее было присвоено имя шведского ботаника. Однако и сегодня этим озером чаще всего пользуются русские. Дело в том, что оно, во-первых, находится близко от российского посёлка, а во-вторых, в нём водится рыба голец, но не та, что речная маленькая, а прекрасный морской голец из семейства лососевых. Понятно поэтому, что приехавшую министерскую команду пригласили на это озеро порыбачить. Август месяц — самое хорошее время для такого занятия.

У меня, правда, от этого сейчас самое неприятное воспоминание. Причина в том, что в тот же день, когда в аэропорт норвежского посёлка Лонгиербюен специальным самолётом с броской надписью «РОССИЯ» прилетели высокопоставленные гости треста, я встречал участников международной конференции, прибывших из Америки, Германии, Норвегии и Польши. Только мои гости прилетели вечером, когда московские чиновники уже осуществляли предложенную им программу.

Тогда я не знал, что наши планы могут в чём-либо помешать друг другу с самого начала. Хотя в процессе подготовки конференции, которая началась за пол года до знаменательной даты, коей она посвящалась, — столетия со времени первой российско-шведской экспедиции на Шпицберген по измерению дуги меридиана — главный организатор её профессор Старков возражал в московских кабинетах треста «Арктикуголь» против совмещения таких крупных мероприятий, как научная конференция и празднование юбилея треста, каждое из которых само по себе требует больших усилий и средств, тем не менее, руководство угледобывающей компании решило показать руководящей верхушке страны, что оно и углём способно заниматься, и туризмом, и науку любит, и может предложить гостям выступление знаменитых певцов и соревнование пловцов в экстремальной ситуации холодных вод Ледовитого океана. Всё было запланировано на два выходных дня конца августа.

Встретив участников конференции, я со спокойной совестью сел с ними в вертолёт, и через пятнадцать минут мы благополучно прибыли в Баренцбург. Тут нас подстерегла первая неожиданность. Пассажиров попросили выгрузиться из вертолёта при невыключенном пропеллере, поскольку машина должна была сразу отправиться куда-то в другую сторону.

Тот, кто летал на вертолётах МИ-8, знает, что значит выходить на площадку, когда ветер от вращающегося над головой бешено винта готов сорвать с тебя не только шапку, но и всю одежду, если она не крепко застёгнута. Обычно в таких случаях пассажиры, покидающие салон, садятся или приседают возле корпуса, где ветра нет, и выжидают, пока вертолёт не поднимется и не улетит восвояси, унося с собой ветер. Но мы так сделать не могли, поскольку у нас было много вещей. Вот и потащили тяжёлые чемоданы с аппаратурой и различные тюки, преодолевая ураганный ветер, в сторону от вертолёта.

Ну ладно, к подобной высадке за девятилетний период моей работы на Шпицбергене я привык. Только гости мои несколько были удивлены. Однако к нам вскоре подъехал большой автобус, мы погрузились, и я думал, что всё в порядке. Однако не тут-то было. Отъехав на безопасное расстояние от вертолётной площадки, автобус стал. Я поинтересовался, почему не едем, и тогда только узнал, что ожидаем возвращения вертолёта, который отправился на западный берег к озеру Линне забрать участников рыбалки. Ну и в самом деле, зачем гонять огромный автобус от площадки до посёлка два раза, на что ушло бы добрых двадцать-тридцать минут, когда можно постоять немного и отвезти сразу всех, тем более что нас-то — нерыбаков было всего шесть человек.

Я бы не стал пояснять иностранцам причину задержки, но сидевший с нами поляк прекрасно понимал по-русски и тут же рассказал о нашем разговоре с представителем треста, как и то, что на озере высокое начальство из Москвы. Иностранцы понимающе кивали головами. Но через несколько минут, когда вертолёт возвратился, понимание сменилось явным недовольством, просматривавшимся даже за улыбками приличия. На борту никого из пассажиров не оказалось. Рыбалка была удачной, и любителям рыболовного спорта не захотелось прерывать пришедшегося по сердцу занятия.

Простояв таким образом напрасно, мы наконец то отправились в посёлок. Я с трудом сдерживал своё негодование, хорошо зная, что в Баренцбурге достаточно рафиков, газиков и меньшего размера автобусов, которые можно было послать отдельно для участников конференции, не связывая их с высокопоставленными рыбаками. Но наши злоключения на этом не кончились.

Тут следует сделать ещё одно отступление. За неделю до дня совместных мероприятий мы знали, что из Москвы должно прибыть не менее ста сорока человек гостей. Гостиница Баренцбурга могла вместить лишь половину. Дирекции рудника вместе с генеральным директором треста пришлось чуть ли не как в шахматы играть с каждой фамилией и номерами гостиницы, местами в жилых домах, переселяя на две ночи людей из одной квартиры в другую, чтобы освободить как можно больше мест. И всё же комнат для всех иностранцев, а я просил лишь десять номеров, не хватило.

В посёлке помимо домов треста, на самой окраине у мыса Финнесет, стоит вполне комфортабельный домик губернатора Шпицбергена, в котором глава норвежской администрации и его служащие (в основном полицейские, приезжающие для расследования смертельных случаев на шахте) останавливаются в случае посещения россиян. Узнав от меня о трудностях с размещением, губернатор любезно предложил свои апартаменты для устройства американца и своих норвежских участников конференции. Поляков, как менее прихотливых, пригласили к себе в слабо благоустроенные помещения, как обычно дружески бесплатно, учёные российского научного центра. А что значит «слабо благоустроенные помещения»? Я был шокирован, узнав, что туалеты в некоторых номерах есть, но не работают, поскольку трубопроводы проржавели, а денег на ремонт нет. Собственно, этим всё сказано. Приезжим предлагалось ходить по естественным надобностям в гости друг к другу. Ну, это уже детали.

Доехав до гостиницы, наш автобус остановился, и водитель попросил всех выйти. Я сообщил, что нам надо отвезти часть людей к мысу Финнесет, на что водитель спокойно возразил, пояснив, что его автобус туда просто не пройдёт, поскольку габариты его транспорта не позволяют идти по той дороге. А у меня в автобусе сидел американец с почти неподъёмной видео аппаратурой, которую он прихватил с собой для сопровождения своего доклада показом слайдов через компьютерную программу. Не нести же эту тяжесть на спине.

Трудно описать, какими эпитетами удостоил меня директор рудника, когда я по телефону попросил у него другую машину для завершения перевозки иностранцев. Мне показалось, что я его кровно обидел или оскорбил. Одно было ясно, что мы своей международной конференцией стали ему поперёк горла.

Министры между тем продолжали, как ни в чём не бывало ловить рыбу на озере Линне, не подозревая, что тем самым создают кому-то неудобства. Но на то они и министры, чтобы не знать таких мелочей.

Вот что мне вспомнилось, когда я смотрел на горы, прятавшие за собой чудесное озеро Линне. Кстати, рядом с этим бывшим Русским озером, в которое впадает бывшая Русская река, протекающая по бывшей Русской долине, находится ныне существующий мыс Старостина, последнего русского помора, прожившего пятнадцать лет безвыездно из тридцати девяти лет постоянных зимовок на Шпицбергене. Он ушёл из жизни здесь же в 1837 году. На месте его бывшего обиталища в Русекейле сохранилась могила помора и создан музей его имени.

Не менее интересно то, что совсем неподалеку, в этом же районе были найдены отпечатки следов динозавра. Слепок одного из отпечатков был подарен нашему музею «Помор» сотрудниками норвежского музея города Тромсё. Я пытаюсь представить себе, как здесь, где сегодня нет ни одного деревца и лишь голые скалы да белые языки ледников украшают пейзаж, миллионы лет назад шумели джунгли и среди огромных деревьев бродили гигантские животные. Надо иметь хорошее воображение, чтобы увидеть такое. Интересно, а что будет на этом же месте ещё через миллион лет. Это уж никак не представляется, и я иду дальше, обратив теперь внимание на правую сторону.

Внимание привлекают людские фигурки на горе. В ярких пуховках девчата. Ребята в свитерах, но кто-то совсем осмелел и разделся до майки. Снизу мне видны только верхние части тел. Люди перемещаются на одном и том же месте, смеются, переговариваются. Что говорят, не слышно, однако по всему видно, что они там не грибы собирают, а готовятся к празднованию, то есть организовали нечто вроде пикника. Наверное, дело идёт к шашлыкам. Вот и дымок появился. Не исключено, что кому-то удалось раздобыть свинину в столовой. А возможно, и оленину припасли, если среди участников празднования оказался кто-нибудь из горноспасателей или вертолётчиков — единственных обладателей оружия, которое можно использовать для охоты на шпицбергенского оленя. Для отстрела нужно, разумеется, иметь лицензию, но кто же будет заниматься получением документа, если официально никто, кроме разве директора рудника и, может, консула, охотником не является? Так что постреливают крайне редко и так, чтобы никто не знал.

Шашлыки на природе одно из любимых мероприятий жителей Баренцбурга в хорошую погоду. А она сегодня действительно радует. Ветра совершенно нет. Солнце, хоть и северное, но греет прилично. В тени-то градусов десять-двенадцать всего, так что лучше держаться на солнышке, где, по крайней мере, вдвое теплей.

Море при таком ярком освещении поражает голубизной. Вода у берега прозрачна и, приглядевшись, среди небольших подводных камней можно порой, если повезёт, заметить мелкую рыбёшку. Но скорее увидите белые зонтики медуз да зелёные хвостики морской капусты. Хотя, если вас интересует капуста, то её достаточно сохнет на берегу. Выброшенная морем, она лежит себе спокойно в ожидании умного хозяйственника, знающего цену этому замечательному продукту. На днях я был в гостях у главного врача нашего госпиталя Покровского. Юрий Леонидович и его жена-терапевт с гордостью предложили в качестве закуски маринованную морскую капусту собственного приготовления. Блюдо оказалось восхитительным. В прежние времена в столовой можно было увидеть на столе раздачи этот же морской продукт, привезенный с материка, хотя свой растёт под боком в изобилии — знай, не ленись собирать да готовить.

Песок под ногами совсем мелкий и серый, то есть не такой как в Евпатории. Многие любят гулять по нему, собирая спиралевидные ракушки, выбрасываемые изредка волнами. Впереди меня по песку неторопливо убегают кулички. Они постоянно обитают здесь в летнее время. Поймать их, разумеется, невозможно, хоть они кажутся совсем рядом. Да никто не пытается это делать. Зачем? Никому не мешают ни слабым свистом, ни своими деловыми перебежками. Другое дело — крикливые чайки. Те такой шум поднимают в посёлке, особенно на окнах кабинетов, где они любят почему-то устраивать свои гнёзда, что иной раз на совещании не слышно слов выступающего. И тогда рассвирепевший директор даёт команду на отстрел птиц. Решение, конечно, далеко не благородное по отношению к природе, но лучшего способа не находят. Не переделывать же наружные подоконники так, чтобы птицы на них не садились. Да? А почему бы и нет? Если бы это заметили министры и дали команду, тогда конечно, а так зачем же? Проще пах-пах из карабина, когда все спят, и порядок.

В августе ни снега на берегу, ни кусков льда фантастических форм в море нет. Это можно видеть в июне, когда морское побережье сказочно красиво. Тогда просто нельзя быть без фотоаппарата. Со стороны моря то там, то тут, словно кем-то выстроенные декорации для фильма о снежной королеве, плавают или стоят, примёрзшие к берегу ледяные айсберги различных размеров. На самых крупных, как правило, сидят группами чайки, бургомистры, тупики. Что их там интересует? Какие такие собрания и совещания у них? А по другую сторону над обрывами зависают снежные козырьки. Не такое жаркое, но всё же солнце растапливает потихоньку снег, и он стекает с козырьков тонкими струйками по всему периметру козырьков, создавая картину сверкающего забора. Если рискнуть и залезть под этот козырёк, то изнутри можно сделать чудный снимок искрящихся на солнце струй. Можно назвать эту картину плачущим снегом. Я как-то сделал подпись под таким снимком: «Когда снега плачут».

Но сейчас август — красота иная. А некоторые пессимисты, лишённые чувства романтики, говорят, что на Шпицбергене скучно и смотреть не на что. Они, как мне кажется, не умеют видеть прекрасное. Жаль таких людей.

Я подхожу к выходу из фиорда. Прямо передо мной, миль эдак за двадцать от Баренцбурга длинной струной вытянулась Земля Принца Карла. Именно её остроконечные горы впервые увидел голландец Уильям Баренц в 1593 году, когда подошёл к архипелагу, приняв его за часть Гренландии и сделав запись в судовом журнале, в которой назвал эту землю Шпицбергеном. Сегодня вечером солнце начнёт слегка прятаться именно за эти горы, создавая изумительную картину смешения розовых, пурпурных и бардовых красок, выплеснутых высоко в небо и отражающихся в темнеющем вечернем море. Августовские закаты поражают любое воображение. Никакой фотоплёнки не хватит, чтобы запечатлеть все неожиданные сочетания красок заката. И это не то, что на материке, где подобные картины длятся секунды. Здесь всё сначала растянуто во времени. Солнце движется медленно, первые дни лишь касаясь вершин, чтобы тут же вновь подняться, затем начинает опускаться с каждым днём всё ниже и ниже, пока не начнёт скрываться, уходя совсем за горизонт. Нет, такого удовольствия каждодневных медленных закатов на материке не увидишь.

Идя по берегу, я не забываю время от времени оглядываться. Хорошо помню, что белый медведь является хозяином архипелага и может появиться в любом месте в любое время. Знаю, разумеется, что обычно медведь придерживается тех районов, в которых он может охотиться на нерпу, то есть в местах, где есть льды, на которых любят греться усатые и безусые лежебоки. В связи с этим в летний период медведя легче встретить в северной части Шпицбергена, но известно, что и в Баренцбурге этот непоседливый зверь появлялся неожиданно на причале в июле, встречали его в воде, когда он переплывал фиорд, и в августе. А Лена Кременицкая сейсмолог Кольского центра академии наук, приезжающая сюда ежегодно, рассказывала мне, как однажды, идя по этому же самому берегу и любуясь красотами моря, она заметила, что с проходящего мимо буксира ей усиленно машут руками и что-то кричат. Ей тогда показалось, что на неё, как говорится, кинули взгляд мужики, и она весело помахала им в ответ рукой. Но как только судно причалило к пристани, с него спрыгнули несколько человек и бросились по берегу к женщине. Как оказалось, за нею на некотором расстоянии неторопливо шёл белый мишка, намерения которого могли быть самыми разными. Ему могло придти в голову и съесть беспечную гуляку по берегу. Завидя бегущую подмогу, зверь скоренько ретировался, а женщина только тогда почувствовала настоящий страх, но уже задним числом, если можно так выразиться в данном случае.

У меня самого был другой случай, правда, менее страшный, связанный с появлением белого медведя в нашем городке. Дело было в январе, когда за окном стояла полярная ночь без каких-либо проблесков солнца и даже намёков на него. По обыкновению допоздна я сидел в своём кабинете, на первом этаже гостиницы, готовя письма, переводы, отвечая на факсы. Около полуночи раздался телефонный звонок, а за ним голос директора, который словно в шутку спросил, что я делаю у себя, когда под моим окном медведь ходит. Я-то и подумал, что он шутит, но оказалось, что нет.

Медведь подошёл к самому порогу гостиницы, где его и заметили. Видимо, хозяин земли северной хотел устроиться на комфортабельный ночлег или проверить, не нарушаем ли мы правила оформления клиентов. Бойцы горноспасательного взвода тут же вскочили на снегоход и покатили к гостю, а тот, заслышав звук приближающегося транспорта, не стал дожидаться и полез в гору, добрался до деревянных коробов трубопровода отопления и направился по ним в сторону от посёлка. Я тут же позвонил норвежцам, и те срочно прислали свой вертолёт.

Мы тем временем сели в газик и пытались определить, куда скрылся медведь. Зверь в посёлке или даже рядом — штука опасная. У нас ведь и ночью работают люди, появляясь иной раз на дорогах. В таких случаях, когда медведь пристрастится к мусорным ящикам посёлка, до беды недалеко, и потому зверя усыпляют специальными пулями и отвозят вертолётом подальше от людских поселений.

В этот раз до прибытия норвежской бригады мы долго не могли найти, куда скрылся пришелец. Следы вели в обход гостиницы и научного городка в сторону мусорной свалки, но обрывались у дороги, на которой мы не могли найти никакого следа. Долго ходили вдоль дороги с фонариками, пока не обнаружили след на противоположной стороне на подступе к свалке. Оказалось, дойдя до дороги, умный медведь перемахнул через неё гигантским прыжком и полез на свалку. Известно, что медведь, прыгая в длину, может легко одолеть восемь метров.

Поднявшись на свалку, мы и там не могли обнаружить беглеца, поскольку он скатился с неё, сидя на задней точке, прямиком на лёд Гринфиорда. Там-то его и обнаружили с вертолёта специальным тепловизором норвежцы и стали гнать животное ветром низко летящего вертолёта на противоположный берег. После этого медведь ещё пару раз возвращался к нам, но всякий раз его вовремя обнаруживали, встречая выстрелами в воздух и снегоходами. Это ему надоело в конце концов, и он оставил нас в покое.

Дойдя до большого валуна, где береговая линия несколько ломалась, поворачивая вправо, решаю дальше не идти, чтобы успеть возвратиться в столовую до окончания обеденного времени. Этот поворот мне очень хорошо знаком, как с моря, так и со стороны суши. С моря потому, что, идя на буксире то ли в сторону Норвежского посёлка, то есть выходя в Исфиорд, то ли наоборот, возвращаясь в свои пенаты, нам всегда приходилось огибать этот мыс особенно осторожно. Сам фиорд в этом регионе довольно глубок, достигая ста семидесяти метров, но мыс Капхеер, на котором находится наша вертолётная площадка, как бы обрамлён широким подводным козырьком, чрезвычайно опасным для судов. Все это знают и потому стараются обходить опасное место подальше. Мне нравилось стоять самому за штурвалом нашего буксира, так что изучил многие детали пути до тонкости. Приходилось и на льдины натыкаться в летнее время, и в туманы да штормы попадать. Север устойчивой погодой не часто балует.

Но ещё более опасным местом для судов является мыс Фестнинген на противоположной западной стороне. Я как раз теперь нахожусь напротив. Там, в районе скалы, напоминающей собой стены крепости, не смотря на установленный на ней маяк, не имеющий, впрочем, никакого практического значения в летний всегда светлый период, на моей памяти несколько судов садилось на мель. В спасении одного небольшого частного судёнышка, засевшего на камни во время отлива, мне пришлось принимать участие в качестве переводчика. Работа была не сложная. Подождали начала прилива и довольно легко сдёрнули неудачников без каких-либо неприятных для них последствий. Команда буксира из трёх человек получила в знак благодарности ящик пива.

А вот когда там же застряла небольшая, кажется, французская яхта, то перепуганный капитан вместе с пассажирами запросили помощи у норвежцев и на вертолёте покинули свою плавучую обитель, хотя тонуть она не собиралась — трещина не оказалась катастрофической. Когда же для буксировки яхты пришёл норвежский катер, то владелец его потом со смехом рассказывал мне, что потребовал от владельца такую сумму денег, которая, несомненно, разорит неопытного мореплавателя и только потому, что капитан покинул судно до прибытия помощи. Да, север не любит дилетантов.

Но бывали здесь трагедии даже с самыми опытными поморами. В конце восемнадцатого века промысловики Архангельска сошли на берег в этих местах, набрали добычи и готовились к отправке, однако часть группы пошла в глубь острова, быть может, в поисках медведя или оленьего мяса. А в это время прибыл корабль норвежских бандитов, убили они всех, кто остался в домике на берегу, забрали с собой всё, что было добыто, и скрылись с места преступления. Вторая половина группы возвратилась, но не увидели друзей своих, не нашли судна, на котором могли добраться до материка, не оказалось на месте и провианта, чтобы пережить долгую зиму. Через много лет нашли археологи пять скелетов, аккуратно лежавших в христианских могилах, да один непогребённый того последнего помора, которого некому было хоронить. Полагают, что подобные случаи недружественного появления иных народов послужили причиной того, что перестали поморы посещать Шпицберген в девятнадцатом веке.

Пока шёл в северо-западном направлении в сторону ГРЭ, я чувствовал только греющее мне спину солнце, но как только повернул в обратную сторону, лицо ощутило довольно прохладный ветер. Так бывает здесь часто, и я совсем не удивился, а лишь поёжился, запахнул куртку до самой шеи да поспешил в столовую. Но можно было и не торопиться, поскольку очередь в этот день на удивление не уменьшалась — уж слишком хорошая пища по сравнению с остальными днями. Разумеется, те, кто бывал здесь лет десять — пятнадцать тому назад, рассмеялись бы над моими словами. Тогда ведь кормили сказочно хорошо. Одних холодных закусок было пятнадцать — двадцать видов. Солёные огурчики, помидорчики, капустка не переводились, но и свежие овощи были в постоянном ассортименте, маринованные грибочки, патиссоны, рыба нескольких сортов и видов приготовления, селёдка в маринаде и под шубой, маслины, чесночок, да мало ли чего ещё, что душу взбадривало вдали от Родины? Нынче совсем не то, но радовались и тому, что хоть в этот раз завезли.

А следующий день для организаторов был сверх напряжённым. Это же не шутка, когда в один день в городке, где мало что происходит из месяца в месяц, вдруг сразу торжественное собрание по случаю юбилея треста, день шахтёра с организацией массового празднования на улице, когда на открытом воздухе готовятся шашлыки, блины, разливается в бокалы пиво, международная научная конференция, футбольный матч между местной и норвежской командами, заплыв в холодной воде Гринфиорда специально прибывших пассажирским судном двадцати спортсменов экстремальщиков, которым доводилось уже плавать в Беренговом проливе, концерт художественной самодеятельности с участием автора и исполнителя песен Вячеслава Малежика, приём большой группы туристов из Лонгиербюена с шампанским и бутербродами (обычно туристы приезжают только на экскурсию, а в этот раз заказали специальное обслуживание), большой приём треста для гостей из Москвы и участников конференции. Нет, это, конечно, не шутка, и справиться с таким наслоением мероприятий дано не каждому.

Понятно, что руководству треста, которому принадлежит рудник, и к которому впервые за всю историю приехало сразу столько высоких начальников — почти все заместители министров России, представители администрации, руководство Мурманской области, журналисты — хотелось произвести сильное впечатление. Вот и прилетел генеральный директор Цывка пораньше, вот и сел за стол, опустив на кончик носа очки, чтобы собственноручно распределить места в гостинице и утвердить план мероприятий на два дня с учётом рыбалки для одних, посещения законсервированного рудника Пирамида — для других, экскурсии в музей «Помор» и, что, разумеется, главное — мощный банкет.

Всё было отражено в программе, которую распечатали и развесили на видных местах в гостинице. Заметным пунктом был официальный приём треста, на который приглашались помимо приехавших российских гостей иностранные гости, участники научной конференции. Об этом пункте я расскажу чуть позже отдельно, ибо он многим испортил настроение. Но это потом.

День начался по плану. В небольшом читальном зале библиотеки, что расположен на втором этаже дворца культуры, собралось около двадцати учёных разных стран, пришли на открытие журналисты да некоторые любопытствовавшие московские гости. Генеральный директор треста в двух словах успешно открыл заседание, затем с приветственным словом выступил замминистра иностранных дел России Авдеев, и конференция пошла своим чередом, как говорится, без сучка и задоринки. Учёные своё дело знают.

В это же время в холодные воды Гринфиорда, надев специальные утепляющие костюмы, ныряли пловцы-экстремалы, в спорткомплексе играли в футбол, на улицах дымились мангалы, играла музыка, группами ходили туристы. День стоял солнечный.

Ну и понятно, что никто не говорил о прошедших совсем недавно похоронах. К гибели шахтёров привыкнуть, конечно, нельзя, но боль, когда она слишком часто, может несколько притупиться. Так и здесь. Бывает, что погибают люди. Каких только смертей здесь ни случалось. То сварщик на растворном узле заделывал в копре шов, а на него возьми да и высыпи случайно целый самосвал песка, то матрос буксира полярной ночью, когда судно с обледенелыми бортами стояло на приколе, перепрыгивая на причал, соскользнул неудачно в воду, и нашли его там уже без каких-либо признаков жизни, то молодая женщина скончалась от внематочной беременности, которую она скрывала до последнего момента, да мало ли… Но чаще всего, разумеется, гибли шахтёры — посёлок-то угледобывающий, да ещё высокой категории по степени опасности.

Вот и перед самым юбилеем треста, в самый что ни на и есть канун приезда высоких гостей погиб молодой ещё, но весьма опытный и осторожный в работе шахтёр. И не от той случайности не сумел спастись, которая происходит по природным условиям, что и предсказать и предотвратить бывает невозможно, я имею в виду горные удары, которые иногда обрушиваются в буквальном смысле слова, как снег на голову, то есть тряхнёт где-то и обвалится кусок горной породы именно на голову да так, что уж и не встать бедняге, принявшем на себя этот удар. Нет, погиб он от другой случайности, от которой обычно всегда предостерегают, но о которой в пылу трудового азарта, ради получения скорой большой премии, частенько забывают.

Почему пришлось парню, которому оставалось до отъезда на материк всего неделю доработать, сунуться под висевший над головой рештак, тяжёлый такой жёлоб, в акте в связи с расследованием смертельного случая, не было записано, только оборвался неожиданно груз и придавил шахтёра. Товарищи по работе, что были в этой же смене, осторожничали в рассказах, ну да кто же не понимает, что обвинить погибшего в случившемся спокойней, чем того, например, кто второпях отдал команду рабочему скорее проверить, всё ли в порядке под грузом, да мог приправить команду медлившему исполнителю резкой бранью с крепкими нецензурными словечками. И не то было страшно рабочему, что обругают: к ругани-то да нецензурщине народ они привычный, а то, что осерчавший начальник под конец пребывания может премию срезать или не приписать нужные часы для получения большей зарплаты. Потому и послушался, а несчастье-то возьми и случись. Кто же знал, что этак выйдет хуже, чем лишиться части денег.

А генеральный директор, узнав о новом происшествии, был в ярости оттого, что уж очень это произошло несвоевременно. Утешало, может, только то, что всё же раньше юбилея случилось, а не в дни приезда руководящих лиц. Тогда вообще это стало бы ударом по всему тресту, а не только по рабочему. А так, по крайней мере, в период празднования руководству об этом не говорилось.

Незаходящее августовское солнце светило почти ласково. Именитые гости посетили музей и восторгались замечательными экспозициями. Это было не удивительно. Музей на самой профессиональной основе создавали многие. Главными организаторами, точнее инициаторами и создателями были археолог, профессор Вадим Фёдорович Старков, человек исключительной энергии и подвижности, влюблённый в археологию Шпицбергена до корней волос, и кандидат геологических наук, постоянный руководитель партии геологов на Шпицбергене с шестидесятых годов, Александр Аркадиевич Красильщиков, очень спокойный человек, несколько медлительный, любивший поэзию и, к сожалению, несколько лет назад ушедший из жизни. Эти два человека, когда я работал уполномоченным треста, буквально осаждали меня предложениями, проектами, просьбами по созданию музея, а я уж перемещал их дальше по инстанции до тех пор, пока не удалось получить бывшее здание школы и рабочих для переоборудования классных комнат под музейные залы.

На втором этаже, переходя из комнаты в комнату, можно познакомиться сначала с природой Шпицбергена, немногочисленными млекопитающими, птицами, рассевшимися на скале, увидеть кости кита, настоящую сельдевую акулу, сфотографироваться с чучелом белого медведя, затем в следующем зале детально изучить геологическое строение архипелага на основе более трёхсот образцов горных пород и минералов, расположенных таким образом, что по ним легко проследить геологическую летопись земли, зарождение на ней жизни. Благодаря помощи норвежских коллег, мы смогли подсветить экспонаты современным электрическим оборудованием, что особенно важно при наступлении сумерек, а затем и полярной ночи. Следующий зал собственно археологический — сердце музея «Помор», где доказывается редчайшими и только здесь существующими экспонатами, что поморы посещали Шпицберген значительно раньше, чем туда прибыл Уильям Баренц.

Через несколько комнат с экспозициями разных эпох освоения архипелага посетители попадают в шахту. Сделать её в натуральный размер и оборудовать, как настоящую шахту — была моя идея, которой я до сих пор горжусь. А уж художник — сам шахтёр — постарался всё сделать натурально так, что кажется, будто попадаешь в длинную штольню. Многие норвежцы только здесь и узнают, что такое русская шахта, по которой ходят во весь рост, не сгибаясь. В норвежских шахтах кровля настолько низкая, что по штольням ездят в открытых автомобилях лёжа, стремясь вдавливать тела как можно глубже в кузов транспорта, дабы не зацепиться за нависающие сверху выпуклости.

Первый этаж музея отдан под картинную галерею, представляющую тоже определённый интерес. Хотя здесь нет картин всемирно известных мастеров кисти, но зато представлены портреты полярников, пейзажи Шпицбергена и некоторые картины, написанные известными российскими художниками, подаренные музею. Многие гости, прибывшие в этот раз на юбилей треста, привезли с собой в подарок картины и, увидев поразивший их музей, они все как один решили преподнести свои подарки музею. Но сделали они это по несчастью не в самом музее, а на торжественном собрании, где, говоря слова благодарности тресту за тёплый приём и отличную организацию празднования, обязательно упоминали чудесный музей и, вручая картины или другие сувениры, подчёркивали, что всё это должно занять достойное место в музее «Помор». Наивные люди словно не знали, что времена изменились и потому ни один подарок не останется в Баренцбурге и, тем более, не попадёт в музейные экспозиции. Зато совесть министерских боссов была спокойна — они своё доброе дело сделали. А то, что их дары не дойдут до посетителей, это им не известно, а потому их не касается.

Бедная Анечка, наш славный смотритель музея, получающая копейки (всего пол минимальной ставки уборщицы) за свою самоотверженную работу по уходу за всеми залами и проведение экскурсий на английском языке, да, постоянно волнующийся и переживающий за русскую историю профессор Старков, приезжающий каждый летний сезон, чтобы подновить и поправить экспозиции, — только они, пожалуй, знают, каких трудов стоит сохранять в хорошем состоянии экспонаты, когда стены здания трещат, готовые рухнуть при очередном весеннем паводке, а валюта от посетителей идёт отнюдь не на нужды музея. Только им хочется расширять музей, делать его ещё более интересным, а потому пополнять новыми экспонатами.

Летнее полярное солнце переместилось на несколько градусов западнее по своему извечному кругу. Шахтёры и гости направились в культурный центр на торжественное собрание. В зале явно более четырёхсот человек, поскольку многие сидят даже на ступеньках.

После многочисленных, но, к счастью, не очень длинных поздравительных речей с заявлениями о том, что Шпицберген был, есть и будет родной территорией для России, которая ни за что отсюда не уйдёт, после вручения подарков и наград начался традиционный концерт художественной самодеятельности. Я с иностранными и российскими учёными сижу где-то в центре зала на специально отведенных для нас местах. Всё идёт хорошо. Тамара Фуренкова, наша прославленная певица, переводчица, приезжающая теперь лишь на летний сезон, сейчас, как всегда, уверенно ведёт концертную программу. Неожиданно на сцену через рампу под общий хохот и аплодисменты одобрения взбирается Вячеслав Малежек. Он уже выступал за день до этого перед шахтёрами с сольным концертом автора-исполнителя своих песен, на который его специально пригласили из Москвы, но сейчас ему показалось, что и сегодня он должен проявить свой талант. Ему хочется поговорить со зрителями, а бдительная Тамара его несколько раз прерывает, и тогда он, наконец, недовольно берёт гитару и начинает петь. Порядок восстановился, все довольны.

Сколько таких концертов мне довелось здесь увидеть за девять лет работы? Десятки? Сотни? В летний сезон мы устраивали фольклорные выступления еженедельно для зарубежных туристов круизного судна «Нордштернен», два раза в месяц для пассажиров знаменитого нашего лайнера «Максим Горький», для англичан океанского судна «Чёрный принц» да и для других туристов, оказывающихся в Баренцбурге и желающих познакомиться хоть немного с российской культурой.

И когда это так было, что наши артисты выступали бесплатно? В далёкие советские времена. Теперь все платят. И то сначала платили только тресту, и это считалось правильным по той будто бы причине, что самодеятельные артисты выступают ради собственного удовольствия, чтобы удовлетворить собственное честолюбие. Но рыночные отношения, напрочь введенные в стране, вошли и в сознание выступающих на сцене сотрудников, которые теперь бесплатно не ступали ни одного шага. Пришлось мне доказывать руководству, что следует всё-таки делиться какими-никакими, но доходами с теми, кто их даёт. Так что даже иногда разрешали в фойе клуба выставлять нечто вроде тумбы для голосования, на которой помещалась заметная надпись на английском языке типа «Спасибо за помощь» или что-то в этом роде. Стыдно, конечно, но это было лучше, чем видеть артистов, выбегающих сразу после концерта с протянутыми руками навстречу выходящим из зала иностранным зрителям. Бывало сначала и так, к сожалению. Потом запретили позориться артистам и разрешили ставить тумбу, в которую иностранцы весело бросали свои подачки. Теперь было стыдно только за государство. Впрочем, иностранцам это было понятно. У них ведь бесплатно ничего не делается.

Но эти рыночные отношения не всегда улучшали качество обслуживания. В связи с тем, что некоторые концерты мы давали за определённую сумму денег, на которую соглашались заказчики, то естественно, что организаторы концертных программ начинали рассчитывать, какая сумма выпадет на каждого участника, и начиналась борьба в коллективе за то, кто будет выступать. Заработать хотели все, но чем больше участников, тем меньше достанется каждому. Так вот и получалось, что большие танцевальные коллективы из платных концертов исключались, сокращалось число участников вокальных ансамблей. Ну и так далее. Словом, деньги доставляли радость, но и вносили раздоры. Работать по подготовке программ стало гораздо труднее, нежели в прежние времена.

Всего этого, разумеется, никакие министры тоже не знали. После концерта артистам в этот раз устроили пиршество в репетиционной комнате с бесплатной водкой и закусками из столовой, а особые зрители направились на банкет в кафе «Русские сувениры», или, как его ещё называли, кафе-мороженое, куда для обслуживания были отобраны самые красивые девушки Баренцбурга, накрывшие столы на сто сорок мест такими закусками и прочими яствами, о которых жители шахтёрского посёлка узнавали только по рассказам, с трудом преувеличиваемым рассказчиками.

За несколько дней до этого мы с профессором Старковым пришли в кабинет директора рудника, в котором за столом с телефонными пультами сидел в тот момент генеральный директор Цивка и стали обсуждать план проведения научной конференции. Официально с самого начала считалось, что трест является соучредителем международного форума. До сего момента, правда, сотрудниками треста ничего ещё для конференции не делалось, так что мы робко предложили хотя бы организовать фуршет для участников конференции, на что генеральный, бывший в тот момент в хорошем расположении духа, радостно предложил просто пригласить гостей на приём, даваемый трестом гостям из России. Мы, естественно согласились, и этот пункт был вписан в нашу научную и трестовскую праздничную программы. Обратившись ко мне, как к ветерану Баренцбурга, Юрий Владимирович поинтересовался, не посоветую ли я, где лучше провести приём такой массы народа. По опыту предыдущих лет я знал, о чём тут же и сказал, что самым правильным было бы провести такое мероприятие в помещении российского консульства, где подобные празднования проводились весьма успешно много раз.

Вспомнилось торжественное восхождение гостей по широкой лестнице, когда принимающая сторона выстраивалась у входа в большой зал с прекрасным панно, изображающим знаменитых полярных исследователей на фоне полярного сияния, и, став в шеренгу, пожимали руки каждого гостя, обмениваясь на ходу радостными приветствиями и даже объятиями, если встречались давние друзья. Затем все вместе без каких-либо делений на ранги, взяв с боковых столиков бокалы шампанского или любого другого понравившегося напитка (недостатка в них не было), образовывали полукруг возле длинного прекрасно сервированного стола и почтительно выслушивали короткие речи российского консула и губернатора Шпицбергена. Никаких стульев и кресел в этой части зала. Тесными группками люди чокались бокалами, подходили к столу с закусками, а потом кое-кто переходил в соседние полу комнатки (в обычные дни отделённые раздвижными стенами-перегородками), где устраивались за небольшими столиками на диванах и креслах. Через некоторое время концертную программу начинала прославленная у нас певица Галина Мирошникова со своим коронным номером — норвежской песней «Перст пельман», которую обязательно подхватывали все норвежцы, и вскоре начинались всеобщие танцы, завершавшиеся, как правило, весёлым хороводом, когда в быстро растущую цепочку танцующих, змейкой проходящую по всем уголкам, включались практически все гости. Я не помню, чтобы кому-то не понравились эти удивительно тёплые дружеские вечера, во время которых очень хорошо налаживались контакты и даже обсуждались порой весьма серьёзные вопросы.

Однако в этот раз торжество решено было провести в кафе-мороженом. Надо сказать, что зал там тоже не плохой, но в определённом смысле. Низкий потолок, стены расписаны на мотивы русских народных сказок, вдоль длинных столов простые деревянные скамьи, что создаёт, конечно, антураж старины. Именно этот зал норвежско-шведская киногруппа выбрала однажды для своего фильма, где нужно было показать празднование русской свадьбы, которые тут на самом деле отмечаются. Здесь же обычно мы принимали норвежских спортсменов, когда соревнования проводились в российском посёлке. По традиции один год игры проходили в норвежском посёлке, а другой — в российском. Так вот для приёма не очень больших групп этот зал вполне подходил. Когда же я узнал, что и официальный приём треста подготовлен в кафе, неприятное чувство беспокойства закралось мне в душу и не напрасно.

Приведя свою группу иностранных учёных отнюдь не в числе первых гостей, из прихожей через открытую дверь я сразу заметил, что в зале уже полно людей, столы накрыты не фуршетным порядком, когда каждый подходит и берёт, что хочет, а по-ресторанному, то есть на определённое количество мест. Мои худшие опасения начинали оправдываться. Приготовленных мест явно было меньше гостей, пришедших на банкет. Я поспешил войти со своей группой и, к счастью, увидел несколько ещё не занятых мест у входа, куда тут же и посадил докладчиков из Швеции, США, Германии, Норвегии. Однако в моей группе было три женщины, включая переводчицу губернатора Шпицбергена, Анну Бертейг. То, что они женщины, явилось для меня дополнительной головной болью, которую я, правда, предвидел, но ничего уже не мог сделать.

Как только я показал, кому где сесть (для себя я уже места не видел), дамы попросили меня проводить их к дамской комнате. Я мысленно выругался, зная, что в этом здании всегда был сверх плохой туалет, но, понять женщин можно было, поскольку торжественная часть и концертная программа заняли добрых три часа, не каждый выдержит. В клубе о туалете никто из моих спутниц не подумал, хотя там он как раз не плохой. Взяв троих женщин с собой, провёл их через фойе к туалетам, чтобы увидеть, что дверь женской комнаты заколочена досками. Разумеется, Баренцбург посёлок шахтёров, стало быть, о женщинах здесь думают меньше. Пришлось подождать, пока из мужского туалета выйдет последний мужчина и пропустить туда наших троих красавиц, а самому стать то, что называется, на стрёме, дабы никто не помешал гостям женского пола привести себя в порядок. Единственное, что меня ещё волновало в этот момент, чтобы никто не занял их мест за столом. Тогда бы я вообще пропал со стыда. Но повезло: они успели устроиться, и я вышел, раздумывая, что делать. Проблема была в том, что некоторые учёные хотели во время банкета в неформальной обстановке провести переговоры с представителями Госкомсевера, для чего, конечно, нужна была моя помощь. Но идти в зал и выискивать себе место в качестве бедного родственника мне не хотелось.

Мои мысли были неожиданно прерваны обращёнными ко мне словами: «Ты зачем сюда свою шушеру привёл?» Это говорил выскочивший только что из зала один из бывших сотрудников треста, которого самого пригласили сюда в качестве почётного гостя, но он по инерции продолжал чувствовать себя здесь хозяином. Со своим апломбом он, правда, уже нарвался на одну неожиданность, когда в гостинице сказал новой заведующей, не знавшей даже его в лицо, чтобы она отнесла его вещи в номер, на что та изумлённо ответила: «Кто? Я понесу? Может, вы сами это сделаете?» Человек-то он вовсе не старый и с такой просьбой обращаться к женщине было просто неприлично, но таков был его стиль работы, который проявлялся и в ситуации со мной.

Я спокойно ответил, что привёл только иностранных гостей, которых пригласил сам генеральный директор. В ту же секунду с тем же вопросом, ничуть не деликатнее ко мне подбежал директор рудника. За ним появился и сам генеральный, который на мой вопросительный взгляд, сказал, что мест свободных нет, а народу набежало больше, чем ожидалось.

Что можно было сказать по этому поводу? Я повернулся и ушёл, оставив им самим разбираться с пришедшими позже вместе с польскими коллегами российскими учёными, которые сочли возможным открыто выразить своё возмущение отсутствием мест, а значит, плохой организацией приёма. Иными словами, произошёл скандал.

Мне много лет довелось работать за рубежами нашей родины. Разные страны, разные народы пришлось видеть. У всех свои особенности, своя культура взаимоотношений. И больше всего меня поражало не то, плохо или хорошо относились к нам в этих странах (принцип их отношений был в прямой зависимости от кошелька — чем беднее человек, тем лучше относился он к русским), но никогда не мог я понять, почему русские к русским относятся так плохо, особенно за границей. Почему мало мальский начальник может позволить себе кричать на подчинённого только потому, что он ему подчинён, откуда эта фанаберия перед нижестоящими и идолопоклонство перед руководством? Ведь если бы эти самые министры или заместители министров, которых, между прочим, было не так уж много среди приехавшей челяди, видели всё, что происходило за их спинами, то очень может быть, что всё было бы иначе, и люди бы относились друг к другу по другому, потому что главное для русского чиновника, что бы начальство не увидело, какой он плохой на самом деле. Но хотят ли министры это видеть? Вопрос.

Мы сидим с Колей и Аней в их маленькой комнатушке, кажущейся оранжереей от обилия цветов. Это мои друзья. Обычная шахтёрская семья. Коля высокий и сильный. Аня маленькая, хрупкая и красивая. Колю всегда тянет на философские разговоры, особенно когда выпьет. А мы, конечно, пьём по случаю встречи, и этот вечер вполне отвлекает меня от неприятностей официального приёма.

— Вы любите Аню, Евгений Николаевич? Только честно. Вы же столько с нею работали, — спрашивает меня Коля, словно ответ на этот вопрос был для него самым важным сейчас.

Я смеюсь и, чувствуя, как напряглась Аня от такого неожиданного вопроса, отвечаю самым честным образом, что, конечно, люблю.

— Вот и я её люблю, — удовлетворённо говорит Коля, обнимая и целуя жену. — Она очень хорошая. Вы даже себе не представляете, какая она хорошая. Не знаю, чтобы я без неё делал.

И Коля начинает рассказывать, какая Аня хорошая хозяйка, как она умеет всё делать и продолжал бы, наверное, долго, неторопливо подбирая слова, чтобы как-нибудь получше, покрасивее описать свою любимицу, но Аня смущённо прерывает его, слегка отстраняясь от объятий:

— Ну вот, понеслась душа в рай. Ты лучше подлей ещё Евгению Николаевичу, а то он совсем не пьёт за твоими разговорами.

Мне весело и приятно сидеть с этими ребятами. Аня работала в нашей гостинице, убирала номера, и посещала курсы английского языка, которые я вёл. Это была моя любимая ученица, самая способная, потому что очень хотела освоить язык и всегда прекрасно заучивала наизусть все задаваемые мною диалоги, песни, разговорные выражения. Так что, в конце концов, она смогла даже самостоятельно водить экскурсии по Баренцбургу и довольно смело общаться с иностранцами. Теперь вот она работает в музее и порой выполняет роль гида, когда не хватает переводчиков. Коля по-доброму завидует ей и восхищается, а когда я говорю, что и у него не всё потеряно и нужно дальше учиться, он качает головой, отвечая:

— Нет, Евгений Николаевич, я себя знаю. Мой удел шахта. Я очень ленив. Раньше надо было думать головой. Теперь не смогу.

Смотрю на друга, слушаю его и признаюсь самому себе, что этот парень с красивыми несколько утончёнными чертами лица мне нравится. Он откровенен. Знает свои недостатки, и сам же говорит о них. Но и о чужих недостатках не смолчит. Потому, считает, его и не любит начальство.

К полуночи мы выходим на улицу. Далеко за широкой гладью залива, у Земли Принца Карла солнце прячется за островными горами, разливая по поверхности моря бардовую краску. Коля останавливается и, протягивая руку в сторону заходящего солнца, восклицает:

— Вот где красота настоящая! Потому и не хочется уезжать отсюда. А с другой стороны, как подумаешь, что каждый день можешь из шахты не вернуться по чьей-то глупости, из-за спешки с планом, да мало ли отчего, то и оставаться не тянет. Вот и стоим с Аней на распутье. И деньги заработать надо бы, но и жить ещё хочется. Если бы действительно заботились о шахтёрах, а то…

И опять мне подумалось: «Знали бы министры о настоящих проблемах рабочего человека, о его конкретных трудностях, наверное, много можно было бы изменить в жизни, когда не только шахтёрам Баренцбурга, но и всем нам жилось бы легче».

По Сеньке ли шапка?

(От статуса Шпицбергена до статуса России)

Давно на Руси, когда ещё шапки колпаками называли, говорили мудрые слова: «По Ерёме колпак». Это потом уже стали говорить: «И по Сеньке шапка», подразумевая на самом деле не то, что тот, кто её носит, достоин головного убора, а намекая чаще всего на то, что кто-то вполне соответствует своей должности, занимаемому положению, тем обязанностям, что возложил на свои плечи. Мудрый русский народ любит иносказательность. Но вы спросите меня, что же я имею в виду, говоря о Сеньке и шапке, и какое они имеют отношение к Шпицбергену? Поясняю. Меня давно удивляет, что на далёком архипелаге, который седобородые русские поморы, наладив свои особые суда, называвшиеся кочами, посещали ещё в шестнадцатом веке, а то и раньше, теперь, спустя белее четырёх веков, мы чувствуем себя в роли бедных родственников, а спроси иного россиянина «Что это за земля такая — Грумант?», так он ещё и не ответит вовсе, где она и откуда взялась. Поэтому начну-ка я с самого начала рассказ о том, кто и как надел на себя шапку обладания самым северным архипелагом земли нашей.

Права на архипелаг, расположенный между семьдесят четвёртым и восемьдесят первым градусами северной широты заявлялись ещё в начале семнадцатого века Датско-норвежским королевством и Англией почти сразу же после официального открытия земли в 1596 г. голландским мореплавателем Виллемом Баренцем. Норвежцы полагали в то время, что архипелаг является частью Гренландии, над которым господствовала Дания, и потому даже посылала свой флот к берегам Шпицбергена. Однако Англичане считали, что их китобои первыми овладели землями архипелага, присоединив их к английскому королевству. В это же время Голландия, Франция, германские города вели острую борьбу за промысловые районы архипелага. Российские поморы о суверенитете России не говорили, но вели свой промысел на Груманте, как они называли исстари архипелаг, осваивая новые территории. По иронии судьбы именно Московская компания, находилась в то время в Лондоне и занималась китобойным промыслом, направляя ещё в 1607 году на недавно открытый официально Шпицберген Генри Гудзона в поисках мест китобойного промысла. Но она не имела никакого отношения к поморам и не знала об их существовании на Шпицбергене.

Что касается Норвегии, то, как пишет в своей книге «Свальбардский Договор» Гейр Ульфстейн, «Датско-норвежское королевство было слишком слабым для обеспечения суверенитета над Шпицбергеном».

Впервые международный статус архипелага Шпицберген был определён в результате обмена нотами между правительствами России и Шведско-норвежской унии 1871–1872 гг. Главным пунктом этого двустороннего соглашения было закрепление за архипелагом статуса «terra nullius» — «ничейная земля». Именно это положение лежало в основе конвенции о статусе Шпицбергена, которая разрабатывалась на международных конференциях, проходивших в Христиании (Осло) в 1910, 1912 и 1914 гг. В них принимали участие Россия, Швеция и Норвегия. Но в связи с началом Первой мировой войны решение по Шпицбергену тогда так и не было принято.

Широко известно о Парижской, или как её ещё называют, Версальской, конференции от 9 февраля 1920 г., на которой был принят договор о Шпицбергене, составленный на основе текста, подготовленного норвежской угольной компанией Стуре Ношке. Почему именно эта компания готовила проект договора, если добычей угля на Шпицбергене занимались в начале века и англичане, и американцы, и шведы? Да, прежде всего потому, что сама конференция была инициирована Норвегией, прямо высказавшей желание обрести суверенитет над Шпицбергеном в качестве компенсации ущерба, понесенного во время войны, и по той причине, что она уже де-факто находится на архипелаге.

А советскую Россию в то время даже и не только не спрашивали о её притязаниях на Шпицберген, но даже не пригласили для участия в конференции, поскольку Россия не была ещё признана многими государствами.

Между тем, весьма любопытно отношение к статусу Шпицбергена российских дипломатов в то время, когда не был ещё окончательно определён мировым сообществом статус самой России. Оно было в российских кругах того времени весьма неоднозначно, как неоднозначно и в наши дни. Эти противоречия ярко проявились в переписке талантливого советского дипломата, работавшего торговым представителем СССР в Норвегии, А.М.Коллонтай с комиссариатом иностранных дел СССР.

14.07.1923 г. А.М.Коллонтай пишет комиссару иностранных дел М.М.Литвинову следующее:

«На этот раз могу сообщить Вам хорошие новости. Как я уже писала с предыдущей почтой, в Стортинге намечалось обсуждение вопроса о признании России de jure… Настроение Стортинга было явно за признание и за своевременность закрепления правовых взаимоотношений с Россией… Нам удалось получить основные пункты тех условий, какие намечаются при признании России.

Пункты эти следующие:

1) Признание суверенитета Норвегии на Шпицбергене…

Из разговора [с] Мишле я вынесла впечатление, что [у]регулирование Шпицбергенского вопроса сильно заботит Нор[вежское] пра[вительство]. Это нам придётся иметь в виду и соответственно использовать при ведении переговоров о de jure.

Можно ожидать, что Норвегия пойдёт на многие уступки России, чтобы обеспечить себе признание суверенитета Норвегии [над Шпицбергеном] со стороны России».

А вот что написал в ответ А.М. Коллонтай нарком СССР Г.В. Чичерин:

«Уважаемый товарищ,

Пожалуйста, разъясните мне вопрос о признании суверенитета Норвегии над Шпицбергеном. Дело представляется так: факт нашего присоединения к конвенции о Шпицбергене включает в себя признание нами норвежского суверенитета над ним. Значит ли это, что, когда Вы пишете о признании норвежского суверенитета над Шпицбергеном, Вы имеете в виду присоединение к парижской конвенции? В таком случае Вы считаете наше присоединение к парижской конвенции более выгодным для Норвегии, чем для нас, и усматриваете в этом акт любезности с нашей стороны по отношению к Норвегии. Это мне совсем неясно. С одной стороны Норвегия далеко не в восторге от этого суверенитета, который приносит ей расходы, не ставя её по сравнению с другими государствами на Шпицбергене ни в какое привилегированное положение. Большей услуги мы Норвегии таким образом не оказываем. С другой же стороны, для нас самих присоединение к парижской конвенции о Шпицбергене представляет весьма существенные выгоды…Если мы выставим условием признание нас де-юре, это будет, скорее, скрытый способ похоронить наше присоединение к договору».

Из этого письма наркома очевидно, что ему не были известны истинные стремления Норвегии, которые довольно чётко были высказаны, например, в письме министра иностранных дел Норвегии К.Ф.Мишле своему коллеге Рюэ Хольмбу от 17.09.1923 г., в котором он писал: «Откровенно говоря, мне бы не хотелось, чтобы мы вступили во владение Шпицбергеном, не достигнув взаимопонимания с Россией. Если Россия захочет создать там для нас трудности, поводов для этого более чем достаточно…

Естественно, мы не можем пойти на признание де-юре, не разработав определённой программы. Могу перечислить: урегулирование вопроса о Шпицбергене, условия рыболовства в Северном Ледовитом океане и на Белом море, возмещения ущерба… Само собой разумеется, что мы должны заранее позволить Фугту (посол Норвегии в Великобритании) и Веделю (посол Норвегии во Франции) заявить, что урегулирование проблемы Шпицбергена вынуждает нас поставить вопрос о признании. Ведель считает, что с Францией ему удастся справиться, а Англия настолько заинтересована в урегулировании вопроса о Шпицбергене, что она, безусловно, тоже нас поймёт. Никто ведь всерьёз не верит в победу контрреволюции в России».

Отсюда ясно, что позиция Норвегии была совершенно противоположной пониманию вопроса советским комиссаром. Об этом и написала Коллонтай в следующем письме Чичерину 6.10.1923 г.:

«Неразрешённость шпицбергенского вопроса с Россией и возможное предъявление претензии России на Шпицберген волнует и заботит буржуазные партии и само норвежское правительство. Здесь не забыто, что Россия была в числе трёх держав, под контролем которых находился Шпицберген, что Россия до 1917 г. постоянно противилась признанию суверенитета на Шпицберген какой-либо из стран, что именно Россия ещё во время совещаний в Христиании 1912–1914 гг. настаивала, чтобы Шпицберген остался terra nullius и что Россия вплоть до 1917 г. обладала крупными экономическими интересами, заставлявшими видеть в ней серьёзного конкурента Норвегии в вопросе суверенитета.

За последние месяцы тревога Норвегии за участь Шпицбергена была ещё обострена аннексией Гренландии со стороны Дании, в то время как Норвегия считала Гренландию своей исторической собственностью. К тому же Норвегия прекрасно учитывает, что Англия весьма склонна к пересмотру Парижского трактата, в котором, по мнению великобританского правительства, недостаточно приняты во внимание «исторические интересы и права» Англии.

Отсутствие подписи России под Парижским трактатом может дать повод Англии поставить вопрос о пересмотре самого трактата».

Доводы замечательного дипломата, женщины, в присутствии которой даже король Швеции в нарушение протокола считал неприличным сидеть, если она стояла, оказались убедительными и весьма прозорливыми.

15 февраля 1924 г. Министерство иностранных дел Норвегии уведомило торговое представительство СССР в Норвегии о признании Правительства СССР как де-факто, так и де-юре, а на следующий день 16 февраля А.М. Коллонтай официально сообщила Министерству иностранных дел Норвегии о признании Советским Союзом суверенитета Норвегии над Шпицбергеном.

В статье преподавателей Харьковского юридического института М.В.Буроменского и Л.Д.Тимченко «Международно-правовой статус Шпицбергена», опубликованной в 7.05.1990 г. в «Известиях высших учебных заведений» отмечалось, что «…в юридическом плане статус Шпицбергена может быть отнесен к «особым»: он установлен не государством-собственником, а закреплён международно-правовыми средствами. Фактически, по договору 1920 г. это единственная в современном международном праве сухопутная государственная территория общего пользования. В этом уникальном международно-правовом статусе отразились особенности исторического развития архипелага. Поскольку Договор не содержит положения о сроках его действия, он является бессрочным. Данный акт — не часть внутреннего норвежского законодательства. Из этого вытекает, что Норвегия не в праве изменить Договор без согласия всех его участников… Особый статус Шпицбергена не исключает действие на территории архипелага законодательства Норвегии. Все государства — участники Договора в соответствии со ст. 3 обязаны соблюдать «местные законы и постановления». Однако внутреннее норвежское законодательство не может противоречить закреплённому международно-правовому статусу Шпицбергена».

Спустя почти восемьдесят лет, правительство Норвегии приняло новый закон об охране окружающей природной среды на Шпицбергене. Вот как отреагировала на это «Российская Газета» 14.06.2001: «ПАРЛАМЕНТ Норвегии на днях утвердил закон «Об охране окружающей среды» на архипелаге. Документ требует согласовывать любую деятельность там с норвежскими властями. Таким образом, нарушен бессрочный Парижский договор 1920 года по Шпицбергену, согласно которому подписавшие его страны имеют равные экономические права на архипелаге и в прилегающей акватории… В 1991-м все страны — участницы договора признали Россию «продолжателем» прав бывшего Союза на архипелаге. В последующие 10 лет их не оспаривали ни Норвегия, ни другие участники договора. По мнению губернатора Мурманской области Юрия Евдокимова, «новый норвежский закон — это попытка вытеснить Россию со Шпицбергена, что может ухудшить взаимоотношения двух соседних стран».

Что произошло? В 1924 г. Суверенитет России стал прочнее, когда она была признана государством де-юре другими государствами, в число которых вошла и Норвегия. Тогда же Норвегия упрочила свои позиции в вопросе о её суверенитете над Шпицбергеном, благодаря присоединению России к Парижскому Договору 1920 г., делая архипелаг своей территорией де-юре, но оставляя его terra nullius, то есть равноправным для всех участников Договора, де-факто. Через десять лет после развала Советского Союза и ослабления международных позиций России, то есть её суверенитета, в 2001 г. Норвегия принимает новый закон об охране окружающей среды на Шпицбергене, фактически приравнивая архипелаг к территории Норвегии во всех отношениях, то есть делая очередной шаг к определению архипелага территорией Норвегии де-факто.

Между тем в статье 8 «Договора о Шпицбергене» говорится буквально следующее: «Норвегия принимает на себя обязательства разработать правила для территорий, определённых в статье 1…

За три месяца до введения их в жизнь проект правил будет предоставлен норвежским правительством другим участникам Договора. Если в течение этого времени один или более участников предложат изменения к этим правилам, то эти предложения будут предложены норвежским правительством другим участникам Договора для рассмотрения их комиссией, составленной из представителей каждой стороны. Эта комиссия будет созвана правительством Норвегии и в течение трёх месяцев со дня первого заседания большинством голосов примет решение».

Этот параграф никто не отменял, но, несмотря на письменные возражения со стороны России по поводу введения нового закона о Шпицбергене, комиссия представителей всех стран участниц договора созвана не была, и возражения в соответствии с параграфом 8 Договора обсуждены не были.

23 февраля 2003 г. Комитетом Совета Федерации по делам севера и малочисленных народов было принято Решение «Об экономических, социальных и международных проблемах реализации прав Российской Федерации, вытекающих из Договора о Шпицбергене от 9 февраля 1920 года», в котором констатировалось, что «…Норвегия стремится путём дополнительного расширения заповедных зон и запрещения там хозяйственной деятельности вытеснить Россию с архипелага. На это же направлен вступивший в силу с 1 июля 2002 года закон «Об охране окружающей среды на Шпицбергене», некоторые положения которого противоречат Договору от 1920 года. Ставится под сомнение демилитаризованный статус архипелага. Всё это создаёт опасность вынужденного ухода России со Шпицбергена.

Вводятся ограничения на деятельность российских рыбопромысловых судов в районе Шпицбергена. Имели случаи их неправомерного задержания.

Увеличивается площадь районов, закрываемых для промысла в зоне Шпицбергена. Такие действия ущемляют российские интересы в этом регионе».

В статье «Остров преткновения», опубликованной в Российской газете от 13.06.2001, говорится по этому поводу:

«Шпицберген, открытый русскими поморами, может оказаться закрытым для нас» и поясняется дальше почему авторы так считают:

«Как только Россия признала сам факт спорной принадлежности Южных Курил, последовала цепная реакция по другим пограничным территориям. В Германии «вспомнили» о прусских корнях Калининградской области, Казахстан начал претендовать на окруженный нефтью и газом каспийский остров Укатный. А Норвегия решилась на беспрецедентный шаг, лишив в одностороннем порядке Россию ее законных экономических прав на исконно русских островах Грумант, ныне именуемых Шпицбергеном. Более того, норвежцы претендуют на крупнейшие газовые месторождения Баренцева моря — вплоть до российской Земли Франца-Иосифа.

Парламент Норвегии на днях утвердил закон «Об охране окружающей среды» на архипелаге. Документ требует согласовывать любую деятельность там с норвежскими властями. Таким образом нарушен бессрочный Парижский договор 1920 года по Шпицбергену, согласно которому подписавшие его страны имеют равные экономические права на архипелаге и в прилегающей акватории.

…В 1991-м все страны — участницы договора признали Россию «продолжателем» прав бывшего Союза на архипелаге. В последующие 10 лет их не оспаривали ни Норвегия, ни другие участники договора.

По мнению губернатора Мурманской области Юрия Евдокимова, «новый норвежский закон — это попытка вытеснить Россию со Шпицбергена, что может ухудшить взаимоотношения двух соседних стран».

…Демарш Норвегии, по мнению наблюдателей, имеет свои тайные пружины. Хотя страна — не член НАТО, новая концепция Вашингтона по ПРО предусматривает тем не менее размещение «ПРО-объектов» на Шпицбергене и соседних островах (Медвежий, Надежды, Белый), вплотную примыкающих к баренцевым границам России. И это при том, что по Парижскому договору архипелаг и прилегающий к нему бассейн объявлены «вечно демилитаризованной и нейтральной зоной».

Введение нового закона об охране окружающей среды создаёт большие трудности, например, для археологических экспедиций. Это касается введения статуса особо охраняемых территорий, на которых запрещено проведение любых археологических работ, ограничение раскопок памятников и др.

Параграфом 39 нового Закона охраняемыми памятниками культуры на Шпицбергене определяются все недвижимые или движимые памятники культуры, датируемые 1945 г. или более ранним периодом, куда входят «следы погребений человека всех видов, включая кресты и другие способы обозначения могил, а также кости и останки костей в земле и на её поверхности и останки скелетов в местах забивания моржей и китов и в местах установки ловушек самострелом для белых медведей… которые охраняются вне зависимости от их возраста.

К памятнику культуры, автоматически подпадающему под охрану, относится зона, простирающаяся во всех направлениях на расстояние 100 метров от видимой или внешней границы недвижимого памятника культуры». Так что если даже сегодня кто-то в нарушение закона об охране белого медведя установил на него ловушку с самострелом, то ловушка эта уже станет охраняемым памятником культуры, как и участок в радиусе 100 м. вокруг него.

Каким же образом эти памятники охраняются законом? Параграф 42 гласит по этому поводу следующее:

«Никто не имеет права причинять вред, выкапывать, перемещать, удалять, изменять, укрывать или разрушать охраняемый памятник культуры, включая зону охраны… В зоне охраны запрещено устанавливать палатки, разжигать костры или предпринимать действия, которые могут привести к риску возникновения последствий такого рода».

Что это значит? А то, что никто не имеет права нигде производить раскопки, поскольку ищут археологи ни что иное, как захоронения с костями и останками, которые являются памятниками культуры по определению независимо от возраста.

Более того, в параграфе 43 чётко говорится, что «Охраняемые движимые памятники культуры являются собственностью государства, когда ясно, что нет реальной возможности определить, существует ли вообще владелец, или кто именно является владельцем. Директорат может передать памятник культуры полностью или частично тому, кто его обнаружил». Закон не утверждает, что памятник будет передан, а лишь говорит, что это возможно. В чём же здесь равноправие, установленное Парижским Договором? Почему памятники культуры территории Норвегии только «де юре» становятся её собственностью? И ведь здесь не идёт речь о памятниках культуры на особо охраняемых территориях. Памятниками становятся автоматически все предметы, указанные в параграфе 39.

Рассмотрим теперь что говорится в параграфе 20 Закона о статусе особо охраняемых территорий. «Король может издать предписание и присвоить охраняемой природной территории особый статус, исходя из международной конвенции об охране окружающей природной и культурной среды. Режим, который упомянутая конвенция связывает с присвоением такого статуса, имеет также силу норвежского закона». А в следующем 21 параграфе этого закона поясняется, что «Если меры по обеспечению режима или по созданию возможностей восприятия затрагивают частную собственность или права в районе охраны, следует насколько возможно заблаговременно сообщить о них владельцу земли или правовладельцу».

Иными словами, Норвегия может присвоить любой территории архипелага статус особо охраняемой территории со всеми вытекающими отсюда запретительными мерами на ней даже в том случае, если это касается чьей-то частной собственности, не спрашивая на то мнения самого владельца земли. Закон рекомендует только заблаговременно информировать владельца о том, что он будет лишён права что-то делать на своей земле.

В чём же в таком случае выражается равенство экономических прав для всех участников Версальского Договора? Разве в том, что согласно этому закону участки, принадлежащие на Шпицбергене норвежским компаниям, тоже могут подпасть под статус особо охраняемых территорий? Но ведь статус этот определяется указами короля Норвегии, а потому он не станет выгонять с территории архипелага свои компании, тогда как некоторые собственные территории российской компании треста «Арктикуголь» уже оказываются ущемлёнными новым законом.

Аналогичные запретительные меры в целях охраны природы устанавливаются для передвижения наземного, воздушного и морского транспорта в районе Шпицбергена (пар. 79–84). Воздушный транспорт имеет право приземляться только на специальных площадках, то есть в нескольких населённых пунктах, определены места подхода и морских судов, наземному транспорту следует пользоваться уже имеющимися трассами. Но всё это касается фактически только других стран-участниц Договора, а не самой Норвегии, поскольку, осуществляя контроль за всеми, она имеет право и приземляться вертолётами в любом районе, и совершать морские и наземные перемещения в любых направлениях и даже использовать военизированный корабль береговой охраны с пушками и военным вертолётом на борту в демилитаризованной зоне, каковым является Шпицберген.

Разрешительными мерами, основываясь на законе об охране окружающей среды, фактически ограничена любая деятельность землепользователей архипелага Шпицберген, когда обязательным является даже согласование проектов строительства домов на собственных участках, включая их дизайн, окраску и место расположения (пар. 56–58).

Таким образом, введение закона об охране окружающей среды Шпицбергена в своих главных пунктах нарушает основополагающий принцип Парижского Договора о Шпицбергене, заключающийся в полном равенстве прав на ведение экономической и хозяйственной деятельности странами участницами Договора. Разрешительный принцип по всем вопросам деятельности ставит страны-участницы Договора в полную зависимость от администрации Норвегии, как если бы эти страны находились на территории самого королевства Норвегии. Закон по своей сути делает Шпицберген норвежской территорией де-факто, устраняя её прежний статус «де-юре». Причина этого в ослаблении статуса России, правительство которой не хочет замечать надвигающейся угрозы потери архипелага. Вот и спрашивай потом «По Сеньке ли шапка?», когда всё развалится.

Что нам стоит Шпицберген?

Шпицберген. Безлесный край, где ни дерева, к которому можно прислониться, ни кустика, за которым спрятаться. Лысые горы под мохнатыми шапками снега, тысячелетние многометровой толщины ледники да глубокие вечно холодные фьорды. Страна тысячи островов, прячущих в своих недрах под толщами льда тайны жизни земли: стволы деревьев джунглей, шумевших здесь миллионы лет назад, деревьев, под которыми бродили динозавры, деревьев, давно превратившихся в каменный уголь. Под тёплыми снежными одеялами ожидают своих искателей чудные минералы: хризолит и яшма, горный хрусталь и топаз, медь и цинк, свинец и железо, десятки других не менее интересных и важных для человека. Но, к счастью, край почти не тронут веком промышленных разрушений, а потому продолжает оставаться интересным своей первозданностью.

Ещё в XVI в. русские поморы хаживали сюда из Архангельска на своих премудрых двухмачтовых кочах, ловя косыми парусами ветер. Здесь они охотились на нерпу, моржа, низкорослого оленя, промышляли песцом и белым медведем, надолго селились в типично русских бревенчатых избах, срубленных из привезенного с собой леса. Позднее, когда от голландского мореплавателя Уиллема Баренца вся Европа узнала о существовании дивного архипелага, у берегов которого в бесчисленных количествах плавают огромные киты, здесь, среди холодных скал на промёрзлую землю стала проливаться горячая кровь соперников, убиваемых ради обретения большей добычи, за обладание властью в далёких от цивилизации краях. Китов почти всех перебили. Борьбы между людьми стало поменьше. Давно это было. Никто не победил. До начала двадцатого века архипелаг слыл в качестве «ничейной земли», то есть Terra nulius.

Мне довелось прилететь сюда 19 сентября 1991 года. Когда я выходил из вертолёта, шёл снег мягкий, пушистый, совсем как у нас в России, но зимой в декабре, а здесь зима уже пришла в самом начале осени. После, прожив почти девять лет на этом удивительном архипелаге, я мог с уверенностью сказать, что на Шпицбергене только два настоящих сезона — девять месяцев зимы и три месяца — ожидание её, когда зима может напомнить о себе внезапным снегопадом или холодным ветром и в июне, и в июле, и, тем более, в августе, в конце которого она и начинает свой разбег, заставляя туристические судёнышки спешно собираться и уходить на материк, дабы неожиданно явившиеся с северного полюса льды не перекрыли обратную дорогу.

Эта древняя, суровая, но удивительно красивая земля, выглянувшая некогда из пучины океана всего в полутора тысячах километров от северного полюса, промёрзшая на сотни метров, что и называется вечной мерзлотой, вдруг вспыхивает зеленью в короткие летние месяцы и покрывается самыми разными по форме и краскам цветами, влечёт к себе низкими зарослями карликовой берёзы и полярной ивы, нежными стебельками вкусной салаты, кисловатым горным щавелем, самыми разнообразными грибами. Это странное сочетание твёрдых неприступных скал, охваченных ледниками, будто белыми манишками сюртуки, с морскими водами, нежно ласкающими их подножия, принимая окраску то ярко-голубую, то зелёную, то пугающе чёрную, это поразительное сочетание голубого и белого цветов, порой разбивающегося на сотни других оттенков в лучах неповторимого закатного солнца, заставляло меня чуть ли не ежедневно хвататься за фотоаппарат или видео камеру, чтобы навсегда сохранить для себя и моих друзей восхитительные картины окраины нашей планеты.

Да разве только я? Почти каждый второй, кто приезжает на работу в российские посёлки Шпицбергена, становится художником. Кто-то, разумеется, преследует лишь меркантильную цель заработать на продаже тарелок, расписанных местными пейзажами, но ведь без любви к прекрасному и умению его отразить ничего не получится. Вот и начинают все увлекаться чудесными цветовыми превращениями гор и моря да образами белого медведя, пририсовываемого для антуража. Позировать-то в качестве натурщика он не очень любит.

Десятки кино и телевизионных компаний приезжают на Шпицберген запечатлеть его красоты. Это норвежцы и шведы, немцы и итальянцы, французы и американцы. Едут из Японии и Австралии, Англии и Дании, отовсюду с разных материков. Не едут только из России. Нет, вру. За время моей девятилетней работы в Баренцбурге трижды приезжали российские телеоператоры. Один раз по случаю гибели нашего самолёта, оставившего жизни ста сорока одного человека на вершине горы Опера, второй раз в связи с взрывом в шахте, унёсшим жизни двадцати трёх шахтёров и третий раз для краткого освещения приезда на архипелаг представительной комиссии министерских работников и других высокопоставленных государственных чиновников. На другое у наших творцов денег нет.

Баренцбург — главный российский посёлок архипелага, находящегося под юрисдикцией Норвегии, и, собственно говоря, теперь единственный обитаемый. Раньше у нас было три таких посёлка, в которых добывался уголь. Два из них — Грумант и Пирамида — теперь необитаемы. О Груманте сказать почти нечего. Он был закрыт, как бы на консервацию, в 1961 году в связи с обрушением кровли в шахте, да так и брошен на произвол судьбы, которая оказалась к нему немилостивой, оставив нам лишь нечто вроде долины духов с полуразрушенными домами-привидениями. Второй посёлок — Пирамида такой судьбы пока не удостоился, но, кажется, потому только, что закрыли его совсем недавно — в 1998 году. У него, как говорится, всё впереди.

Первый раз я посетил этот чудный уголок, помнится, с Сергеем Владимировичем Шатировым, тем самым, что сейчас занят внутренней политикой в Совете Федерации России, а тогда был заместителем генерального директора треста «Арктикуголь». Мы вместе разрабатывали планы развития туризма в российских посёлках, для чего, собственно, я и поехал на Шпицберген сначала в качестве переводчика, а затем руководителя туристическим бюро и уполномоченного треста в Норвегии. В тот день я был просто переводчик.

Погожим мартовским днём (на Шпицбергене это ещё разгар зимы), добравшись до Пирамиды на вертолёте, мы сели на снегоходы (я впервые в своей жизни) и в компании с сопровождавшими нас рослыми бойцами горноспасательного взвода, служившими, естественно, и проводниками, направились к леднику Норденшельда. Сергей Владимирович был человек молодой и рисковый, так что больших скоростей не боялся. Вот и мчались мы по снегу на приличном расстоянии друг от друга, чтобы снег от впереди несущегося снегохода не залеплял бы ветровое стекло позади идущего. Смотреть по сторонам в такие моменты некогда, дух от скорости захватывает да руль покрепче сжимаешь, когда гусенично-лыжный транспорт взлетает вверх, подпрыгивая на очередной ледяной колдобине.

А надо сказать, ледник Норденшельда представляет собой настолько большой интерес, что некоторые туристы специально едут на Шпицберген увидеть это прекрасное ледовое поле. Только смотреть на знаменитый ледник лучше, как я потом понял, со стороны моря, когда, подплывая к нему на судне всё ближе и ближе, выясняется вдруг, что казавшаяся издали корочкой льда, ледяная масса, на самом деле, возвышается высоченными стенами, грозя в любую минуту отколоться и рухнуть в подмывающие их морские воды, и легко может подмять под себя неосторожных наблюдателей или швырнуть в сторону отражённой волной.

Но это в летнее время. Приближаясь к цели нашего путешествия по льду, мы остановились на минутку промочить пересохшие горла. Опытный проводник неожиданно поднял руку и указал в сторону, откуда мы только что приехали. Наш путь пересекали три медведя. Издали они, конечно, казались маленькими. Но кто из нас в то время не знал, как опасна встреча с пятисоткилограммовыми гигантами, справедливо считающимися хозяевами снежного края? Они неторопливы на первый взгляд, но один прыжок достигает восьми метров в длину.

Заметив, что мы остановились, они тоже стали. Бойцы немедленно вынули ракетницы и послали пугающе шипящие и сверкающие ракеты в сторону зверей. Но, не дожидаясь их реакции, которая не обязательно может быть такой, как хочется, Сергей Владимирович скомандовал садиться, и мы опять помчались своей дорогой. Именно в этих местах проходит одна из многочисленных трасс весенней миграции белых медведей, так что встреча с ними была естественной и оказалась самым впечатляющим моментом этой поездки.

В последующие годы мне не раз приходилось посещать наш самый северный посёлок России. Кстати, меня всегда удивляет, что, говоря о погоде в нашей стране, ни телевидение, ни радио никогда не произносят фразу, которая должна была бы звучать, например, так: «На архипелаге Шпицберген в самом северном российском посёлке Баренцбург, температура воздуха десять градусов ниже нуля, ветер двадцать пять метров в секунду» и т. д. Ведь это наша земля, купленная Россией в 1932 году, почему же о ней ничего не говорится, если не произойдёт какая-то трагедия? А прогноз погоды оттуда передают ежедневно, как положено, нашей метеослужбой.

Из посёлка Пирамида, к сожалению, таких данных мы уже не имеем. Там теперь никто не живёт. Заколочены двери двухэтажного дворца культуры с библиотекой и кинозалом на пятьсот мест, спортивного комплекса с плавательными бассейнами для взрослых и детей и спортивными залами для игры в волейбол, баскетбол, большой теннис, занятий тяжёлой атлетикой, заперты здания больницы, четырёхэтажной гостиницы и общежитий, забиты досками окна и двери жилых домов, снесен стрелковый тир, теплица, складские помещения. Понятно, что в разрушающейся нашей стране подобных умирающих посёлков, наверное, великое множество. Но Пирамида — место особое.

Мне часто приходится разговаривать с моим другом Андреасом Умбрейтом. Он немец, живёт в Германии, а познакомились мы с ним на Шпицбергене больше десяти лет назад. За это время на архипелаге сменилось несколько норвежских губернаторов, несколько российских консулов, появлялись новые генеральные директора треста «Арктикуголь» и управляющие норвежской угольной компании «Стуре Ношке», только мы с Умбрейтом неизменно занимаемся одним вопросом — развитием туризма в российских посёлках Шпицбергена. Почему с Умбрейтом? Почему туризмом в российских посёлках?

Удивительный это человек Андреас. Сначала я познакомился с его путеводителем по Шпицбергену. С дотошной пунктуальностью он описал в нём почти всё, что нужно знать туристу, прибывшему на неизвестный архипелаг: историю края, географию, климат, сколько живёт русских, норвежцев, поляков, чем они занимаются, где и что можно увидеть, какие следует выполнять правила, что делать в случае неожиданной встречи с медведем и многие другие полезные рекомендации. Несомненно, его путеводитель был первым такого плана на архипелаге. Позже он переиздавал и дополнял книгу несколько раз.

По сути дела мы вместе вступили в туристическую деятельность почти с нуля: норвежцы, русские и немец, фанатично любящий север. Он и начинал-то с того, что уехал на Аляску в поисках приключений и уж потом на Шпицберген. Но туризмом мы все занимались далеко не в равных условиях.

За норвежской фирмой СПИТРА (Шпицбергенское агентство путешествий), только-только отделившейся от угольной компании, стояло норвежское государство, сильно заинтересованное в успехе предприятия. За ними был большой начальный капитал, который фирма быстро возместила и значительно превысила, построив несколько гостиниц, рестораны, бары. Им было относительно легко: самолёты доставляли туристов круглый год на недавно выстроенный аэропорт норвежского посёлка Лонгиербюен, где они сразу попадали в руки норвежских гидов. Летом океанские круизные суда тысячами привозили дорогих клиентов. И если попадались среди них редкие русские, то только из числа эмигрантов. Благодаря им, посёлок быстро рос и развивался. Шутка ли, сто миллионов крон оставляют туристы в норвежском посёлке ежегодно?

Читателю эта цифра ничего не скажет, если я не добавлю, что в моём последнем отчёте о доходах от туризма в российских посёлках я с чувством гордости заметил, что валютные поступления (с учётом работы швейной фабрики, продукция которой продаётся в Норвегии) наконец-то достигли одного миллиона крон за отчётный год. То есть собственно туризм дал семьсот тысяч крон. А начинал я с того, что туризм приносил порядка ста пятидесяти тысяч крон всего. Мне было чем гордиться в тех условиях, но хотелось нам того же, что и норвежцам. Только за моей спиной не государство с субсидиями стояло, а руководство угледобывающего треста, для которого мои туристические идеи казались фантазией и были совсем неинтересны. За глаза меня так и называли в руководстве фантазёром. Хотелось, чтобы кроме иностранных туристов, ехали к нам из России, но как им ехать, если ни самолётов рейсовых из России нет, ни судов — всё только чартер треста, а он никого к себе не приглашает. Вот и фантазируй тут.

Умбрейт не имел за собой ни государства, ни руководящего треста. Он был собственником в том смысле, что на свой собственный страх и риск приглашал туристические группы из Германии, сам устраивал их в палатки возле аэропорта, сам возил их на норвежских туристических судах, сам тащил их в горы. Не удивительно поэтому, что при знакомстве с Умбрейтом вы бы никогда не подумали, что он руководит фирмой и является автором нескольких книг. Внешне, в сандалиях на босу ногу, всегда в одежде походного характера, худощавый, энергичный, он напоминает скорее туриста многодневника, чем руководителя группы, не говоря уже о компании. Но это, глядя со стороны. На самом же деле, более вдумчивого, более педантичного человека трудно найти. Все его предложения, которые он выдавал мне письменно после совместных долгих обсуждений, укладывались как минимум на двадцати-тридцати страницах с детальными расчётами и подробными пояснениями. Он создал две фирмы, и, не имея своего морского транспорта, своих вертолётов или самолётов, ему удаётся получать доход существенно выше того, что имеем мы в российских посёлках.

Машину Андреаса, коробку непонятной формы на колёсах, знают в Лонгиербюене все, но больше других её любят русские. Прибываем ли мы в норвежский посёлок морем на буксире, или прилетаем вертолётом в аэропорт, я звоню Умбрейту, и его машина появляется как скорая помощь, так как у треста «Арктикуголь» своего транспорта здесь нет. Меж тем как очень часто приходится перевозить людей и грузы из морского порта к вертолётам, из центра посёлка в порт и так далее. Однажды, когда в нашей шахте произошла трагедия, и самолёт МЧС привёз из России срочный груз — инертную пыль, отсутствие которой в нужном количестве и было одной их причин взрыва и гибели людей, Умбрейт ночью в сильнейшую октябрьскую пургу привёз меня в аэропорт и дежурил там со своей машиной, помогая мне организовывать разгрузку самолёта, а потом погрузку на него людей. После этой ночи мне чудом удалось избежать простуды, а Умбрейт неделю пролежал с ангиной. И никаких денег, ни за какую помощь он с нас никогда не просил, да и не взял бы, понимая нашу бедность.

У этого немецкого человека я всегда ощущаю необъяснимую тягу к русским. Он многое знает из нашей жизни, многое понимает, но одного никак не хочет понять — почему не удаётся сдвинуть наше бюрократическое мышление. Задолго до закрытия посёлка Пирамида Умбрейт полюбил этот уникальный в природном отношении район и каждый летний сезон привозил группы туристов, поселяя их в нашу гостиницу на несколько дней. Это было большим делом, так как норвежские туристические компании возили свои группы только на двух-трёх часовые экскурсии, что было выгодно им и лишь в какой-то степени российскому туризму. Умбрейт прекрасно понимал, что заполненность гостиницы — главный двигатель туризма и помогал нам, говоря: «Туристы хотят видеть жизнь россиян. Во время экскурсий это сделать невозможно. Поэтому им нужно оставаться на несколько дней в гостинице, чтобы иметь возможность самим ходить по посёлку и говорить с жителями. А норвежские фирмы в этом не заинтересованы, поэтому отговаривают туристов от проживания в российских гостиницах».

Узнав о том, что на Пирамиде больше не будут добывать уголь, Умбрейт предложил сдать в аренду его фирме несколько домов посёлка с тем, чтобы он сам привёл их в надлежащий порядок и организовал бы туристические потоки, выплачивая тресту определённый процент от дохода. Руководство треста отказалось от предложения. Умбрейт провёл детальное обследование покинутого посёлка и вновь обратился с письмом в трест, доказывая, что без присутствия людей, без активной деятельности по охране зданий от разрушений, очень скоро посёлок погибнет от морозов, наводнений и селевых потоков, как это уже произошло с посёлком Грумант. Немецкий гражданин предлагал создать совместную туристическую фирму для сохранения российского присутствия на Пирамиде, убеждая в том, что в соответствии с новым норвежским законодательством по охране окружающей среды на Шпицбергене покинутый россиянами участок норвежцы могут отобрать, а тогда у России останется лишь посёлок Баренцбург, жизнь которого постепенно затухает. Трест «Арктикуголь» не согласился с доводами Умбрейта и не стал рассматривать серьёзно предложенный контракт.

Десять лет наших совместных усилий не дали заметных результатов. Умбрейт удивлённо спрашивал меня: «Я не пойму, мистер Бузни, в чём ту причина. Я предлагал контракт, в котором от треста не требовалось ни копейки вложений. Нужна была только их подпись, и государству пошли бы небольшие сначала, но всё же деньги. А ведь ничего не делая, получаются только потери. Почему ваши руководители не понимают этого? Почему отказываются от денег? Может, потому, что они пойдут именно государству, а не кому-то другому?»

В посёлке Баренцбург проходила международная научная конференция, организованная институтом археологии Российской Академии Наук. На ней прозвучало много интересных докладов о замечательных полярных экспедициях, о научном сотрудничестве России со шведами, норвежцами, поляками, о прошлом и настоящем Шпицбергена. Профессор Старков, как обычно, интересно рассказал о новых материалах археологических исследований жизни русских поморов на Шпицбергене.

Но вот в одном из двух докладов американский учёный Капелотти вдруг сказал: «Покинутый посёлок рудника Пирамида я предлагаю использовать в качестве комплексной лаборатории для изучения процесса археологического формирования, а также в качестве уникального района для всесторонних социологических исследований». Его идею тут же поддержал, выдвинув свою концепцию развития Пирамиды, Андреас Умбрейт. Предложил использовать Пирамиду в качестве идеального места для санаторного лечения больных астмой, как прекрасный район учебных тренировок юных моряков мореходной академии, чудное место для вдохновения художникам, писателям, поэтам. С теми же мыслями о необходимости сохранения Пирамиды для мировой науки выступили шведские исследователи Даг Аванго и Урокберг. Горячо поддержали их российские учёные. Конференция приняла решение обратиться к российским властям с просьбой о создании на Пирамиде международного научно-туристического комплекса.

Спустя год такое же решение было принято в Мурманске на научной конференции, посвящённой комплексным исследованиям природы Шпицбергена. Затем прошло заседание научного Совета по вопросам Арктики и Антарктики в Москве, где тоже приняли решение по вопросу спасения Пирамиды и использования её для развития науки и туризма.

Однако учёные могут сегодня только просить.

В норвежском Лонгиербюене появилось три ресторана и несколько кафе. В центре расстроившегося широко посёлка образовался огромный торговый центр из нескольких универмагов и серии небольших магазинчиков. Здесь же современное почтовое отделение, банк, механическая прачечная, библиотека, информационный центр, большая больница, два детских сада (более ста детей), средняя школа с плавательным бассейном и гимнастическим залом, компьютерными классами, которые посещают около двухсот учащихся. В посёлке открыт филиал университета (около двухсот пятидесяти студентов), установлена одна из крупнейших в Европе радарных установок, телецентр обеспечивает трансляцию около двадцати каналов. От материка по дну океана к Лонгиербюену прокладываются два кабеля стекловолокнистой связи, которые позволят обеспечить передачу информации с архипелага на несколько порядков выше существующих возможностей. Информация будет получаться со спутников, частота пролёта которых в районе полюса в несколько раз выше, чем над материком. И всё это на деньги, получаемые от коммерческих организаций, от торговли, основанной на прибылях от туризма, в том числе и научного.

В нашем последнем из трёх российских посёлков Баренцбурге всё потихоньку сходит на нет. Заканчивается уголь. Падает зарплата шахтёров. Всё труднее находить желающих ехать на Шпицберген. Каждый год летом я приезжаю в некогда родной Баренцбург для участия в работе научных экспедиций и знаю, что уже не встречу многих своих друзей. Уехали насовсем моя замечательная помощница в работе с туристами Аня и её муж шахтёр Николай Лещенко. А ведь Аня приезжала сюда на Шпицберген ещё совсем ребёнком со своими родителями. И потянуло снова на архипелаг. И работала бы ещё здесь много лет, как бы не трудная шахтёрская судьба, к которой привязан Николай. На материке всё же надёжней. А как любил он со мной пофилософствовать о жизни, о справедливости, а потом вдруг о красотах Шпицбергена. Шахтёр, проводящий существенную часть своей жизни под землёй, наверное, с особой остротой воспринимает окружающий на поверхности мир. Он по-особому ценит жизнь, которой ежедневно рискует, опускаясь в шахту. Ему ли не понимать, что значит для России уйти со Шпицбергена, где столько пролито нами пота и крови.

Россия всегда была заинтересована в Шпицбергене. Когда-то она согласилась признать суверенитет Норвегии над Шпицбергеном только в обмен на признание Советской России Норвежским государством. Вспоминаются в связи с этим слова из письма торгпреда СССР в Норвегии А.М.Коллонтай, адресованного наркому СССР Г.В. Чичерину:

«Неразрешённость шпицбергенского вопроса с Россией и возможное предъявление претензии России на Шпицберген волнует и заботит буржуазные партии и само норвежское правительство. Здесь не забыто, что Россия была в числе трёх держав, под контролем которых находился Шпицберген, что Россия до 1917 г. постоянно противилась признанию суверенитета на Шпицберген какой-либо из стран, что именно Россия ещё во время совещаний в Христиании 1912–1914 гг. настаивала, чтобы Шпицберген остался terra nullius и что Россия вплоть до 1917 г. обладала крупными экономическими интересами, заставлявшими видеть в ней серьёзного конкурента Норвегии в вопросе суверенитета».

Эти слова были написаны дипломатом ещё в 1923 году на заре советской власти. В трудные годы становления государства мы боролись за каждый клочок русской земли. А что же сегодня?

Великий россиянин Гоголь писал когда-то: «Русь, куда же несёшься ты? дай ответ. Не даёт ответа. Чудным звоном заливается колокольчик; гремит и становится ветром разорванный в куски воздух; летит мимо всё, что ни есть на земли, и, косясь, постораниваются и дают ей дорогу другие народы и государства». Так ли это сегодня? Куда же опять ты несёшься, Русь? И опять нет ответа.

Часть вторая

ЯЛТИНСКИЕ ИСТОРИИ

Лесные братья

Солнце выглянуло краешком глаза из-за чёрного, но уже голубеющего слегка моря и увидело горы. Они вытянулись на целых сто пятьдесят километров, упираясь в засветившееся небо непокрытыми головами, теперь стыдливо зарумянившимися в лучах восходящего светила.

Секундами раньше столь же девственно заалели пышногрудые белые облака, которые теперь словно огромные парашюты зависли над неприступными стенами величественной горной крепости.

Принарядившись в пурпурные одеяния, и те и другие восхищали многообразием и тонкостью оттенков, начиная от яркой снежной белизны до едва просвечивающейся бледной розоватости, постепенно наполняющейся пунцовой пышностью и переходящей затем к пылающему огнём сочному румянцу.

Игра красок шла наверху, где небо уже торжествовало победу солнца, а чуть ниже, резко очерченной полосой фронта, всё ещё чёрный и хмурый после сна, подступал к этому празднику могучий лес.

Но вот ещё несколько мгновений и блики веселья и радости упали со скал на деревья, и заулыбались осветлённые листья вековых буков, заискрились на солнце иглы пушистой крымской сосны, чувствующей себя равной среди лиственных великанов Крымских гор.

Первые солнечные лучи соскользнули по веткам на землю и настроение счастья передалось, наконец, всем: птицам, зверушкам, насекомым, цветам и пахучим травам. Зазвенело вокруг, зачирикало, заплясало, закружилось. Ручеёк неприметный, казалось, молчавший в темноте, и тот возрадовался, плещется, сверкает струйками, пускает зайчики в глаза, журчит и будто бежит быстрее, проворнее.

В лесу начался день. Здесь, в горах южного берега Крыма у самой Ялты он приходит сверху, постепенно спускаясь в зону царствования крымской сосны и дальше в приморский шибляковый пояс, где вместе с чашечками цветов раскрываются двери жилищ человека, многоэтажных жилых домов, санаториев, гостиниц.

Они смотрели на просыпающиеся дома сверху лес и сидящий на лесной скамеечке человек в синей фуражке. Это был его лес, его радость и боль.

Почти сорок лет назад он пришёл сюда мальчишкой. Только отгремела война. Народ восстанавливал разрушенное хозяйство. Отдыхать было некогда и не на что. Дикими и некультурными выглядели тогда морские берега. Один из пляжей Ялты так и назывался «Дикий». Они, ребятишки, любили купаться именно там, среди хаоса упавших в воду камней, где прижавшись к одному из них, почти сливаясь с ним, затаив дыхание, можно было увидеть осторожно выползающих из моря погреться на солнышке крабов, окунувшись в воду, поохотиться за креветками, понырять за рапанами.

В те времена у берегов Ялты ещё водились в большом количестве бычки, а удачливые рыбаки на простую удочку без особых хитростей и приспособлений могли поймать ставриду, кефаль и даже камбалу. У самого берега среди камней приятно было наблюдать греющихся на песочке под водой стайки султанок, или, как их называли, барабулек.

Человек в синей фуражке, конечно, был лесником. Он тяжело вздохнул, вспоминая барабулек, о которых ныне говорят лишь старожилы, а когда-то её носили по дворам рыбаки, предлагая хозяйкам не только их, но и огромные шипастые, словно щиты древних рыцарей, плоские туши камбал, толстые тела лобанов, узкие как змеи сарганы и разную другую морскую живность, которую иная хозяйка и брать боялась пока тот же рыбак не объяснит дотошно, как чистить это диво, да что делать дальше и не отравишься ли ненароком.

Давно это было. Лес в то время почти везде начинался от моря. Оно то ласково подкатывалось к нему, еле слышно поплёскивая, словно прислушиваясь к тому, о чём шепчутся между собой деревья, то вдруг бушевало и гремело, атакуя мощными ударами крутые берега, слизывая всё, что плохо держится, в свою бездонную кипящую пучину, и тогда лес тоже не оставался спокойным. Вековые дубы, древние, как мир, фисташки, приземистые можжевельники мощным хором выдыхали свой вызов морскому гневу и крепко удерживали землю, на которой росли, могучими корнями, не отдавая ни пяди её всё поглощающей стихии.

Лесник работал всю жизнь в лесу, был его частью, с которой невозможно расстаться, но любил и море. Оно делало его лириком и борцом, оно же бесконечным движением волн вдыхало в него жизнь, как, впрочем, делал и лес, охватывая тело и душу своими таинственными волнами природного бытия.

Выходя в море на вёсельной лодке порыбачить и просто подышать солёным воздухом, лесник становился немного моряком, упивающимся таинством морских глубин, которые необъяснимым волшебным образом вселяли в тело радость от сознания возможности плыть в этой могучей стихии на огромной в сравнении с ростом человека высоте от дна, чувствовать себя сильным и счастливым пока не разъярится море штормом. Но и тут лесник не боялся, так как знал заранее по природным приметам о предстоящем гневе.

Едва появлялся ветерок, а за ним белые барашки на волнах, чуть только завиделась тёмная полоса на горизонте, сильные привычные ко всему руки сразу начинали поворачивать лодку к берегу, дабы удовольствие приятного покачивания на волнах не сменилось напряжённой борьбой с ними в стремлении преодолеть не только ветер и удары катящейся пенящейся воды о борта, но и возникающего порой течения, как правило противоположного направлению твоего движения.

Правда, иногда хотелось именно поспорить со стихией, померяться силами, и тогда лесник намеренно задерживался в море, чтобы потом с силой врезаться вёслами в совсем осерчавшие волны, не позволяя им опрокинуть смельчака, для чего резко разворачиваться носом на самую большую волну и подлетать на ней кверху, и снова поворачивать к берегу, поглядывая внимательно не набегает ли сбоку другая, ещё коварнее и больше предыдущей.

Шутки с морем плохи, но зато, каким же счастливым ощущал себя лесник, когда с последней волной он удачно буквально вылетал чуть не на полкорпуса лодки на берег, прошипев днищем по песку, и выбрасывал своё тело ногами, обутыми в высокие резиновые сапоги, прямо в убегающие языки волны, чтобы подхватить борт лодки и вместе с подоспевшим помощником тащить её повыше, подальше от кипящего в злобе моря, так и не сумевшего победить в этот раз человека.

Впрочем, такое удовольствие леснику доставалось довольно редко. Работа в лесу отнимала большую часть жизни. Это только туристам, встречающим в лесу неторопливо шагающего человека в синей фуражке, казалось, что работа его в том и заключается, чтобы прогуливаться в своё удовольствие по тропинкам, да отдыхать на солнечных полянках. Мало кому из них известно о напряжённых государственных планах по сбору и сдаче шишек да зелёной массы, расчистке леса от сушняка, посадках новых деревьев, охотой за браконьерами, выискиванием запрещённых петельных капканов, выставляемых на редких уже куниц и барсуков.

Но как ни тяжела была эта физическая работа, и как ни мала была её оплата, лес захватил в себя лесника со всеми его мыслями, переживаниями, надеждами. Здесь он чувствовал себя увереннее, чем в море, хотя в иные минуты, а то и длинные, кажущиеся тогда просто нескончаемыми, часы, когда над кронами деревьев бушевал ураган и лес хрипел, стонал и плакал, сопротивляясь терзающим его во все стороны порывам ветра, в такие периоды жизни леса его хозяин лесник будто попадал снова в бурлящие пенящиеся волны моря, ожидая опасности с любой стороны.

Он был мал, человек, в этом гигантском беснующемся зелёном мире, где высокие, прежде гордо тянувшиеся к небу, а теперь боровшиеся с напорами ветра сосны, упрямо не хотели сгибаться, но не всегда выдерживали натиск и, горестно крякнув, неожиданно надламывались и роняли на землю свои головы с пышными шевелюрами хвои, тогда как исключительно могучие, казалось никем не могущие быть побеждёнными столетние грабы, вдруг, охая и старчески кряхтя, выворачивались из земли с корнями и падали, ломая на своём пути маленькие тощие кизильники да дикие яблони. А ветер продолжал метаться среди ветвей, обламывая то одну, то другую, носился среди кустов, но уже значительно ослабленный и не могущий тут практически никому повредить. Весь удар на себя принимали деревья и они побеждали, в конце концов, хоть и с большими потерями.

В такие минуты лесник ничем не мог помочь лесу, который сам спасал его от стихии. Зато потом лечить раны, приводить всё в порядок было делом человека. И он делал с удовольствием это дело, лесник Николай Иванович Шишков. Да, фамилия у него была лесная. И сам он чем-то был похож на кусочек леса. То ли коричневатым загоревшим на солнце лицом, сухим и вытянутым, словно согнутым умелым мастером из коры дерева, изборождённой трещинами морщин, то ли корявыми, привыкшими к напряжённой работе пальцами сухих и жилистых ладоней, напоминающих собой сучки деревьев. Полотняные, выгоревшие от солнца, куртка и брюки напоминали цветом стволы деревьев. Только фуражка своей тёмной синевой несколько меняла впечатление, полевая сумка военного образца, перекинутая через грудь на длинном кожаном ремне, да глаза, теперь внимательно всматривавшиеся куда-то вдаль, оживляли лесную скульптуру.

Отсюда, с лесной скамеечки участка горно-лесного заповедника, что расположен у ущелья Уч-Кош, хорошо просматривается Ялта. Николай Иванович помнит её, какой она была в первые послевоенные годы. Тогда для того, чтобы выбраться из Ялты в лес, они с мальчишками проходили узенькими улочками, вьющимися между старыми татарскими домиками посёлков Дерекой, Аутка или Ай-Василь, вдоль раскидистых деревьев грецкого ореха, шелковицы, граната, японской хурмы, миндаля и других экзотических фруктовых деревьев, плодами которых любили полакомиться ребятишки по пути.

Тогда при подъезде к Ялте взор захватывала изумительная картина морского залива, окружённого горами, у подножия которых стелился зелёный ковёр богатой растительности с кое-где проглядывавшими крышами маленьких домов. Цветение этого изумительного природного ковра можно было наблюдать в любое время года, начиная с января, когда, если зима выдавалась тёплой, в садах и лесу начинал желтеть кизил, появлялись розовые купола миндаля, затем закипали белой пеной сливы, черешни, яблони, выплёскивали свои нежные розовые краски абрикосы, персики и так до самой осени. Ковёр был особенно прекрасен на фоне переливающегося десятками оттенков голубого моря.

Сейчас шёл февраль тысяча девятьсот восемьдесят восьмого года. Зима оказалась тёплой, и цветение началось, но Ялта не сверкала своей прежней красотой. Перед глазами лесника лежал тот же залив, тот же любимый им город, но вместо зелёного ковра от самого берега моря шёл частокол серых домов, среди которых кое-где проглядывали группки деревьев. Только вдоль улицы Московской, вытянутой как стрела от моря до самых гор вдоль речки Дерекойки, сменившей облик и название, пролегли аллеи тополей, которые в зимнее время года выглядели такими же серыми, как дома.

Однако Николай Иванович обратил свой взор в настоящее время не на Ялту, а на карабкавшихся по горе в его направлении две фигурки молодых людей. Одна из них оказалась парнем, который, несмотря на рюкзак на спине, довольно ловко и без напряжения поднимался, постоянно помогая своей спутнице, то сверху протягивая ей руку, то подталкивая под локоть и пропуская вперёд, когда она цеплялась за ветки кустов, подтаскивая себя на полметра вперёд.

У парня на голове красовалась такая же фуражка, что и у лесника, но Николай Иванович не мог узнать издали, кто из коллег к нему направляется, и удивляла спутница, явно новичок в вопросе хождения по горам без тропы. Зачем бы это лесник потащил за собой неопытную в горах девушку по крутизне?

Девушке было трудновато, но оба весело смеялись над её неуклюжестью и всё же бодро взбирались пока не достигли, наконец, тропы, неподалеку от которой и сидел Николай Иванович. При виде его молодые люди несколько растерялись от неожиданности, но лишь на мгновение. Парень тут же направил спутницу прямо к скамейке и весело поздоровался, поясняя своё появление:

— Здравствуйте! Я Усатов. Общественный дежурный с Ялтинского участка. Работаю в Магараче. Мы дежурим обычно у АБЗ, но вот решили пройтись в ваши края. Хочу показать своей гостье Грушевую поляну и, если успеем, забраться к Красному Камню.

Николай Иванович, разумеется, знал о работе общественных дежурных, которых выставляли обычно в летние и осенние месяцы почти на всех подступах к лесу с целью предупреждения пожаров и ограничения сбора цветов и ягод в заповедной зоне. Многие работали очень хорошо, помогая даже в борьбе с браконьерами. Каждую субботу и воскресенье, а пенсионеры и в будние дни, они появлялись на своих постах, чтобы останавливать проходящих на прогулку людей и предупреждать их об опасности курения в лесу, о запрете разведения костров о нежелательности собирать что-либо в лесу в больших количествах.

К сожалению, это не уберегало полностью лес от пожаров. Каждое лето и осень где-нибудь да возникало пламя и тогда сотни людей направлялись на его тушение. Всем жителям Ялты хорошо известно, что лес и море главные богатства курорта. Не было бы одного из них, не было бы и самого курорта. Поэтому малочисленная группа лесников каждый год подбирала себе помощников, которым ничего не платили за дежурства, но выдавали форменные фуражки и удостоверения, обладатели которых имели право появляться в любом месте заповедника и инструктировать посетителей леса о правилах поведения на его территории.

Любителей дежурить в лесу пусть и бесплатно, но имея официальное разрешение, находилось немало, так что можно было даже выбирать, выдавая удостоверения только тем, кому доверяли на предприятиях. На участке Николая Ивановича дежурили главным образом работники винкомбината «Массандра», дома отдыха «Донбасс» и некоторых других организаций, находящихся поблизости. Их он знал в лицо почти всех, кто не отлынивал от дежурств. Участок асфальтобетонного завода, или как его сокращённо называли АБЗ, находился отсюда далеко и с теми дежурными сталкиваться приходилось реже, поэтому Николай Иванович всё же решил проверить и спросил:

— Удостоверение с собой?

— А как же, без него не хожу. Порядок знаю, серьёзно ответил Володя и достал из кармана джинсов серенькую книжечку в твёрдой обложке.

Николай Иванович развернул документ. Фотография совпадала, дата была не просрочена. Возвращая удостоверение, он посмотрел на девушку, которая была такого же примерно возраста, что и парень и одета почти в такие же джинсовые брюки и в руках, как и у него, был свитер, который она сняла, как и он, видимо, при подъёме в гору, так как вообще-то особой жарой этот февральский день не отличался и без тёплой одежды в лесу было бы довольно прохладно.

Девушка присела рядом с лесником, отдыхая от утомившего её подъёма, и качнула несколько раз головой, рассыпая по плечам золотистые волосы. Дыхание высокой груди постепенно успокаивалась, круглое личико улыбалось. Чувствовалось, что она быстро приходит в себя и совершенно довольна.

— Простите, Николай Иванович, у вас не бывает такого впечатления в лесу, что с вами кто-то рядом находится, а вы его не видите? Мне вот всё время кажется, что на меня кто-то смотрит. Я не боюсь, но такое ощущение. Может в горах всегда так? Откровенно говоря, мне не по себе от этого. Я-то в лесу часто бываю, но то в Подмосковье или на Украине в деревне у бабушки, где тоже нет гор.

— А вы чувствительная девушка, — заметил лесник. На вас действительно смотрят, но не пугайтесь. Я позову моего друга. И он, слегка присвистнув, тихо скомандовал:

— Волк, ко мне!

Чуть впереди из-под широкой сосновой лапы молодой раскидистой крымской красавицы, опустившей свои ветви низко над землёй, неожиданно поднялся огромный чёрный ньюфаундленд и, подойдя к хозяину, сел на свой мохнатый хвост и уставился глазами в лицо человека, как бы спрашивая, зачем позвал.

Пёс был великолепен. Чёрная густая шерсть теперь отливала особым блеском на солнце, а только что под сосной, создавая видимость тени, была совершенно незаметна. Умные чёрные глаза, казалось, смотрели только на хозяина, но невозможно было поверить, что они не следят за каждым движением находящихся рядом людей. Мощные передние лапы собаки гиганта упирались в землю и какое-то шестое чувство непонятным образом подсказывало, что стоит любому человеку поднять руку над хозяином, как она мгновенно будет схвачена широкими сильными челюстями преданного пса. Эксперименты проводить в таких случаях нежелательно.

— Я назвал его Волком, — проговорил Николай Иванович, так что он в этом смысле единственный в наших лесах, так как настоящие волки с послевоенных лет в Крыму не появлялись. А жизнь он мне действительно прошлой осенью спас. Да и раньше, пожалуй, меня бы прибили без него браконьеры. У нас ведь оружия нет, а браконьер всегда не с ружьём, так с ножом ходит, да в компании с друзьями. Ну а я научил своего Волка всегда в стороне быть и идти за мной. Так что он возникает, когда я скомандую или если ему покажется ситуация опасной. Такое бывает иногда. Браконьер не видит Волка и начинает иногда хорохориться и угрожать мне, а тут вдруг рычание и этакая псина рядом. Фактор неожиданности играет большую роль я успеваю сориентироваться и либо разоружаю сразу, либо включаю рацию и делаю вид, что мои помощники рядом. А то ведь могут застрелить и собаку и меня.

— А где же ваша рация? — спросил молодой человек в фуражке.

— У другого моего помощника. Вон там. Лесник махнул рукой назад в глубь леса.

Девушка и парень, как по команде, повернулись и только теперь заметили гнедого коня, ноги которого чуть выше копыт были словно одеты в белые носочки, а шелковистая грива буквально засветилась на солнце, когда тот резко качнул головой, отгоняя появившихся уже мух. К седлу была приторочена сумка, из которой торчала антенна рации.

— Ну а всё же можно узнать, как вас спасла собака? — спросила девушка.

— Случилось это так, — начал лесник. В сущности, по моей невнимательности. Дело было во время урагана. Ехал я на своём Месяце, так, оказывается, звали коня, а Волк, как всегда, за нами. Тут вижу, что осину сломало ветром, и она перекрыла ручей. Вода уже пошла другим путём и на дороге целое болото образовалось. Спешился я, значит, и стал дерево оттаскивать да не заметил, что чуть выше старую сосну видимо уже вывернуло из земли, и она еле держалась кроной за соседние, ну а очередным порывом ветра её и понесло на меня. Я как услыхал треск сверху, назад откинулся, а меня и прижало к земле стволом. Тут два момента удачных было. Во-первых, я успел разогнуться, и меня не треснуло по спине. Тогда бы мне точно крышка была. И то хорошо, что сучья сосны в землю упёрлись, и меня не раздавило совсем. Но я упал спиной на землю и руки оказались среди веток так, что я их никак не мог освободить и попытаться выползти. Ни перевернуться не могу, ни ногами оттолкнуться. Всё вроде целое, а вылезти не удаётся. Такая дурацкая ситуация получилась.

Будь я один, так впору бы и испугаться совсем. Не так часто люди ходят в наших краях. В конце осени грибников не богато. В плохую погоду тем более. Прокукуешь холодной ночью — не скоро оправишься, а то и совсем дуба дашь. Тем более что упал я рядом с ручьём. В жаркую погоду это хорошо, а в холодную не очень. Журчит возле уха, но радость не доставляет. Скончался бы от жажды у самой воды, вот был бы цирк.

Но это будь я один. А тут ведь и конь есть и собака. Месяц мой, конечно, стоит себе на дороге. Что он сделать может? Да и не понял, наверное, в чём дело. Другое дело Волк. Тот сразу забегал вокруг упавшей сосны. Я, конечно, говорю ему: «Волчок, сделай что-нибудь». А сам думаю, что придётся, наверное, посылать его домой. Но захочет ли он оставить хозяина?

Только пока я думаю своё, а Волк мой сам соображает. Эта собака ой как умна. Чувствую, задышал мой пёс над ухом. Ухватил зубами за ворот куртки и потянул.

Должен вам сказать, ребята, не думал я, что до такой степени силён мой друг. Сам не поверил, когда поползло моё тело из-под проклятого ствола. Сантиметрами, сантиметрами, а поползло. Попал я, конечно, в ручей спиной, но уж теперь мог и сам помочь Волку, вытащив руки и отталкиваясь от ствола.

Вымокли мы с моим другом изрядно. Да и подняться мне потом, оказывается, было не очень просто. Так что без Месяца я, пожалуй, тогда до дома не добрался бы. Волк бы мог тащить по земле, но это для обоих было бы мучением. С конём, конечно, проще. Главное было забраться на него, когда всё тело ныло. Но что это по сравнению с усилиями Волка?

Между тем ньюфаундленд, будто понимая, что речь идёт о нём, улёгся у ног хозяина, скромно положив голову на лапы.

— Добрейшая собака, между прочим, — заключил рассказ Николай Иванович. Никого ещё ни разу не укусила, но страх нагоняет и будьте уверены, не пропустит случай вступиться за меня, если надо. Всё понимает.

Такая тесная улочка

Таких старых частей города остаётся все меньше и меньше. Но их можно еще видеть, если подниматься по узенькой улочке вверх вдоль каменной стены, подпирающей пригорок, где, сверкая окнами веранды, будто стёклами больших очков, уставившись в землю подбородком, пристроился древний домишко. По другую сторону дороги, чуть ниже, растёт шелковица. Ветки её свисают низко, и нередкие прохожие, прижимаясь к стене, чтобы пропустить спускающиеся вниз легковые машины, при этом неизменно попадают головами в гущу листвы.

Сейчас лето и под ногами вся земля усеяна чернильными пятнами. Это временами падающие переспелые ягоды шелковицы топчутся и растираются ногами пешеходов. Однако над головой, куда могут дотянуться руки, все ягоды, даже зеленые, уже давно сорваны.

Дорога от шелковицы поднимается круто вверх и поворачивает налево. На внешней стороне поворота низенькие ступеньки каменного дома, окна которого выходят прямо на улицу.

Вечерело. Жара спала, и находиться на улице было очень приятно. На ступеньках дома сидел худенький мужчина лет пятидесяти в клетчатой поношенной рубахе, кое-где высовывающейся краями из серых брюк. Негустые тёмные волосы слегка растрёпаны, несколько прядей достигали впалых морщинистых щёк. Тонкие, но мускулистые руки смешно торчали из коротких рукавов рубахи, выдавая, что человек знаком с физическим трудом.

Он изрядно выпил и теперь хотел разговаривать. На его коленях лежала маленькая чёрная собачонка, чем-то напоминающая таксу. Она и была предметом разговора. Пьяненький мужчина гладил собаку по спине так, что она почти вся пряталась под его рукой и, глядя то на одного, то на другого прохожего, но ни к кому конкретно не обращаясь, громко философски говорил:

— А что, это итальянская собака. Она такая, что всем может задать. Она лучше любого барбоса, никому не спустит. Подумаешь, маленькая! Да она всех загрызёт. Да вот она только что бульдога облаяла. Видели бы вы, как она его… Это не какая-нибудь шавка. Да она такая…

Хозяин собаки остановился в поисках подходящего сравнения его любимице и, не найдя такового, всё же гордо поднял голову, ожидая, видимо, увидеть восхищённых его собакой слушателей. Взгляд его тут же упал на спускающегося из-за поворота высокого широкоплечего человека. Грудь его была обтянута белой майкой с какой-то иностранной надписью и нарисованной женщиной. Тёмно-синие джинсы, подогнанные как раз по фигуре, делали молодого человека стройным и красивым.

Всё это уже как-то не нравилось сидящему на ступеньках мужчине. Однако больше всего ему казалось возмутительным то, что этот «франт», как он мысленно его уже обозвал, вёл на поводке собаку, да какую! — овчарку и, очевидно, чистопородную. На груди, покрытой длинной коричневой шерстью, висела целая гирлянда медалей.

Овчарка, как и её хозяин, шла степенно, полная чувства собственного достоинства, всё видя, и в то же время, словно не обращая ни малейшего внимания на окружающее. Она шла как хозяйка по этой тесной улочке, уверенно переступая сильными лапами по разбитому дождями асфальту.

Маленькая чёрная собачонка, неподвижно лежавшая на коленях, почувствовала напряжение, охватившее вдруг её владельца, и подняла голову. Секунды хватило ей, чтобы оценить обстановку, мгновенно слететь с благодатных колен и с тонким лаем броситься на приближающегося великана.

Пьяненький человечек сразу оживился. Его прищуренные прежде глаза теперь раскрылись, лицо заулыбалось и губы сами закричали, поддаваясь общему восторгу души:

— Куси его, куси, куси!

Молодой человек с овчаркой продолжали идти так же спокойно, как если бы вокруг ничего не произошло. Овчарка даже не повернула головы. Этого никак не мог вынести мужчина в клетчатой рубахе. Он готов был сам прыгнуть на них, но его собака и так не унималась, рыча, лая и кидаясь на овчарку, и всё же оставаясь на приличном от неё расстоянии.

И тут случилось совершенно неожиданное. Молодой человек кожаной подошвой лакированного туфля наступил на только что упавшую ягоду шелковицы. Нога заскользила, и хозяин овчарки, хоть и сбалансировал, но всё-таки опустился на асфальт, правда, не спиной, а на руки, которые успел вовремя подставить… Обладатель чёрной собачки аж завопил от радости:

— Так тебе, пижону. Куси его, Нюрка, куси!

А Нюрка — так, оказывается, звали собачонку — тоже поняла изменившуюся ситуацию и кинулась к ноге молодого человека.

События замелькали, как на экране телевизора. Молодой человек рассерженно скомандовал:

— Взять!

Овчарка в то же мгновение схватила Нюрку поперёк туловища, и оно утонуло в огромной пасти.

Собачонка то ли от неожиданности, то ли от страха замолчала. Молодой человек оттолкнулся руками от земли, встал на ноги, взял выскочивший из рук поводок и, глядя на своего послушного питомца, опять отрывисто бросил:

— Фу!

Овчарка рывком повернула голову к спине и раскрыла пасть. Чёрная собачонка отлетела в сторону и шмякнулась на асфальт почти у самых ступенек дома. Впрочем, её шок уже почти прошёл. Она поднялась и, скуля и повизгивая, поджав маленький тоненький хвостик, направилась к ногам хозяина. А тот, опешив сначала ото всей этой картины, теперь встал, покачнувшись в сторону, неуверенно сделал шаг вперёд и, негодуя, закричал:

— Так вы нас кусать?!

Овчарка, будто осознав сказанное, повернула голову назад и встретилась глазами с худым, едва стоящим на ногах человеком. Тот хотел сказать ещё что-то обидное в адрес всяких проходящих тут по улице и мешающих ему отдыхать. Душа его воспылала желанием отомстить этому юнцу и, может, даже затеять с ним драку, но в это время он увидел взгляд собаки и сразу осёкся, споткнувшись о свою же ногу, остановился, поднял обе руки над головой, замахал ими и примирительно заговорил:

— Ну, ладно, ладно, мы не будем обижаться. Вы победили, а мы пошутили. Идите, мы вас не задерживаем.

Молодой человек шёл, не оглядываясь. Рядом, спокойно переставляя крепкие лапы, вышагивала овчарка, а житель узкой улочки сидел на ступеньках с чёрной собачкой на коленях и гладил её, увещевая мирным голосом:

— Ну, куда, ты, дура, прыгала? У них сила, во! — пасть какая. У них зубы. А мы с тобой шавочки. Нам на них не лаять.

Стеклоприёмный пункт

Десять часов утра. Солнце выскользнуло из-за огромного платана, под которым стоял Передков, и начало припекать. День ожидался быть жарким. Посреди дороги разлилась в своё удовольствие лужа. Чистое голубое небо казалось опрокинутым в тонкую водную гладь и вода в луже, спасибо отражению, теперь представлялась не грязной, а тоже голубой и прекрасной.

По одну сторону от лужи служебный вход продуктового магазина. Сюда выносят пустые ящики из-под молока, кефира, вина, пепси-колы. Магазин работает с семи утра, и теперь у его дверей нагромоздилась целая гора тары.

По другую сторону от лужи, чуть в стороне от неё, расположилась маленькая деревянная пристройка, подпирающая собой высокую стену из мощных кусков диорита, сложенную ещё в прошлом веке.

На двери деревянной пристройки, выглядевшей весьма старой, но построенной вполне возможно недавно из старых досок, крупными буквами было выведено: «Стеклоприёмный пункт магазина номер сто двадцать пять». Буквы помельче сообщали о том, что пункт открыт с десяти ноль-ноль до девятнадцати с перерывом на обед с четырнадцати до пятнадцати часов.

Большой амбарный замок на двери ясно говорил, что хозяйки заведения ещё нет, но очередь уже собирается. Возле самой двери стоит большущая плетёная корзина, заполненная доверху самыми различными бутылками: широкогорлыми из-под молока, ряженки и кефира, белыми водочными, зелёными с длинными узкими горлышками, не так давно хранившими в себе румынские вина, стандартными на ноль семьдесят пять литра от портвейна таврического, мадеры, рислинга.

Хозяин корзины — высокий плотный мужчина, внешностью напоминающий агента снабжения, гладко выбритый, аккуратно выглаженный, но без претензий в одежде, поскольку он знает, что должен уметь всюду произвести впечатление, чтобы хорошо войти в чей-то офис с просьбой и так же хорошо выйти, если даже было отказано. Но постоянные поиски нужных товаров, вечные командировки и перебежки из конторы в контору не позволяли уделять внимание самому себе, а потому во взгляде и одежде заметна была этакая торопливость агента снабжения. Вот и сейчас он будто бы неторопливо расхаживает по дороге, самодовольно поглядывая на остальных, зная, что первым сдаст бутылки, а всё же нет-нет, да и бросает взгляд на большой, заметный издали циферблат ручных часов — он торопится и потому первым оказался у стеклоприёмного пункта.

За корзиной выстроились в очередь не люди, а их представители: плотно набитые выпирающими во все стороны бутылками и банками туристический рюкзак и холщовый мешок, затем уже сумки и сетки.

Владельцы пустой стеклотары стоят по другую сторону дороги в тени ленкоранских акаций. Среди них худенькая невысокая женщина лет пятидесяти в стареньком платье цветном то ли оттого, что на нём были цветы, то ли от разных пятен неопрятного происхождения. Она отделяется от группы, подбегает к мужчине, похожему на агента снабжения, радостно сообщает, что Аня, наверное, скоро придёт, что она слегка задерживается, так как принимала вчера до семи вечера и, конечно, устала.

Широколицый парень без галстука и в рубахе навыпуск интересуется, кого принимала Аня и почему так рано кончила. При этом он громко хохочет.

Женщина в цветном платье возмущённо тараторит о современных нравах. Вся она очень подвижная. Глаза её…

— На хаус!

Из-за угла магазина появляется долговязая фигура мужчины, толкающего впереди себя низенькую трёхколёсную тележку.

— На хаус!

Тележка подкатывается к груде ящиков. Долговязый хватает два первых попавшихся под руку и швыряет их на тележку. Затем, откинувшись назад, как бы разгоняясь, устремляется всем телом вперёд, и тележка врезается в лужу, разрывая и разбрасывая в стороны голубые отражения неба.

— На хаус!

Дырявые ботинки с силой шлёпают по луже вслед за колёсами тележки и мчатся по асфальту, оставляя мокрые следы, которые, впрочем, сразу высыхают на солнце. Женщина в цветном платье на секунду останавливает свои быстро бегающие глаза:

— А вот и Лёшка. Давай-давай, работай!

Девушка с зелёными, как яшма, глазами и смешно торчащими косичками, в ярком летнем сарафанчике, едва доходящим краями до колен, пришедшая сюда с тарой впервые, участливо спрашивает:

— Чего ж он по луже-то?

Ей было жаль долговязого, годившегося по возрасту ей в отцы, если не в деды, как жаль было всего живого, попадающего в беду: зверя в капкане, птицу в клетке, рыбу, бьющуюся на крючке рыболова. Зелёные глаза её широко раскрыты, длинные ресницы вспорхнуты почти к самым бровям, тонкие губы сжаты уголками вниз, делая личико откровенно изумлённым и несколько испуганным.

В её жизни всё было ещё недавно. Недавно приехала сюда, недавно вышла за муж, недавно родила и вот вышла сдать накопившиеся бутылки из-под минеральной воды, которую ей рекомендовали пить побольше, да водочные и винные, выпитые мужем с друзьями по случаю рождения сына. Она уже подсчитала, что на деньги, которые получит за бутылки, можно будет купить новые колготки, которые вчера завезли в промтоварный магазин, что совсем рядом с продовольственным. Но вот долговязый, что ж он по луже-то?

Рядом стоит широкоплечий пожилой мужчина с реденькой седеющей бородкой и колючими глазами на съёжившемся от времени лице. Чувствовалось, что когда-то он был крепышом с не дюжиной силой, сохранившейся немало и поныне. На вопрос девушки он неспешно отвечает:

— Ничего с ним не станется. Вода тёплая. Да он же лётчик. — И как-то злорадно хохочет, широко раскрывая крупный некрасивый рот.

— Не называй его так, — урезонивающим тоном говорит женщина в цветном платье. — Не знаешь, что он этого не любит? Зачем дразнить человека напрасно? Он делает своё дело, а ты не мешай.

Но Лёшка уже услыхал.

— Я лётчик! На хаус!

Тележка описывает широкий круг и направляется прямо к бородатому мужчине.

— Я лётчик, а ты кто? Раздавлю! На хаус!

Но, не доезжая метра два до бородатого, долговязый резко сворачивает, гогоча на всю улицу, подъезжает к приёмному пункту, сбрасывает рядом с другими ящиками привезенные сейчас на тележке и отправляется снова к магазину.

Широкоплечий бородач слегка посторонился было, но не очень испугался угрозы Лёшки и собирался что-то сказать ему вдогонку, но в это время к ожидавшим подошёл мужчина средних лет в сером костюме и серой шляпе.

— Ну что, не пришла ещё? — Поинтересовался он, и, не дожидаясь ответа, потому что и так всё было ясно, добавил таким же деловым тоном, каким был задан первый вопрос:

— Кто даст рубль? Петро, будешь?

— Да ты ж только что получил деньги. Что ты жмёшься? — Возмутился бородатый, к которому, не смотря на возраст, обращались на ты и назвали Петром. Довольно злые глаза его слегка сузились, уголки рта брезгливо поползли вниз. Весь вид его выражал полнейшее презрение. В довершение он сплюнул сквозь зубы, сунул руки в карманы и отвернулся.

К ним подходит мужчина с внешностью агента снабжения. В руке рубль.

— На, Федька, держи.

Но Федька уже на взводе. Не то пристыженным, не то обиженным голосом говорит:

— Ладно, сам возьму. Убери свою бумажку!

И резко повернувшись, быстро идёт в магазин, но по пути останавливается, оборачивается и кричит:

— Маруська, огурчик или что, есть у тебя?

Женщина в цветном платье, присевшая было под деревом на пустой ящик, оценив сразу обстановку, вскакивает:

— Найдётся, а как же, сейчас принесу.

— И стакан захвати!

— Не бойсь. Знаю, не забуду.

— На хаус!

Тележка с тремя ящиками мчится через лужу. Девушка с зелёными глазами вздрагивает. Бородатый мужчина хохочет. Солнце жжёт нещадно.

Федька слегка дрожащей рукой льёт водку в стакан, держа осторожно почти прозрачную бутылку навесу. Опыта в таких делах у него хватает и он не боится перелить, но рука дрожит от нервного напряжения в предвкушении скорого опьянения, которое будет оттягиваться в связи с тем, что сначала будут пить другие, как и положено в кругу товарищей по питью. Маруська берёт стакан и уважительно подаёт его Петру, протягивая следом огурец.

Бородатый, выдохнув, залпом выпивает, откусывает огурец и передаёт его мужчине, похожему на агента снабжения. Тот, получив свою порцию напитка, проделывает то же самое, только без предварительного выдоха, и огурец, значительно сократившийся в размерах, со словами «Васька, ты тоже причастись», как эстафета, переходит к широколицему парню без галстука. Он довольный тем, что его не забыли, залихватски опрокидывает стакан в огромный рот, проглотив большим глотком, слегка передёрнул плечами, шумно потянул от огурца носом и, не откусывая, передал его со стаканом разливающему. Тот долго примеряет, сколько налить себе, чтобы не ошибиться. Водка льётся рывками, наполняя стакан до краёв. Федька пьёт маленькими глотками, не торопясь, останавливаясь и смакуя.

Последняя, пятая порция, уже меньше половины стакана, попадает Маруське. От остатка огурца она отказывается. Выпив, некоторое время стоит с поджатыми губами, сдерживая дыхание. Огурец доедает, громко чавкая, Федька.

Девушка с зелёными глазами предусмотрительно отошла в сторонку, чтобы не подумали, что и ей хочется выпить. Ей, может, и хотелось бы, но не на улице же. И что бы сказал муж, который мог появиться в любую минуту? Да и вообще.

Её отход был воспринят молча, но всеми по-разному. Васька досадливо щёлкнул языком, сожалея о том, что водка не его, и он не может предложить девушке выпить, что позволило бы завязать дружеский разговор с непременным продолжением в будущем. Маруська участливо улыбнулась отходящей девушке, словно говоря всем видом: «а как же, правильно. Рано дитю ввязываться в такие компании».

Мужчина с внешностью агента снабжения лишь криво улыбнулся, расценив отход от группы, как акт высокомерия и непризнания публики. Бородатый даже не думал, что девчонка станет пить. Он бы даже воспрепятствовал тому, но, к счастью, обошлось, и он лишь слегка кивнул, соглашаясь с отходом. Федька внешне не прореагировал никак, но внутренне удовлетворённо заметил, что разливать надо будет на пятерых, то есть с учётом на одного человека меньше.

Но вот все выпили и были довольны.

— На хаус!

Мимо с грохотом катится тележка, на которой как попало лежат пять или шесть ящиков. Один падает, но Лёшка не обращает на него внимания. Подъехав к месту разгрузки, он сбрасывает ящики, опрокидывая тележку.

Из магазина выходит молодой человек в фетровой шляпе и тёмных очках, останавливается возле груды пустой тары и критически осматривает её. Увидев это, долговязый бросает тележку и, неуклюже переставляя ноги, бежит к магазину.

Молодой человек, очевидно, завмаг, так как начинает громко ругаться по поводу неубранных ящиков. Лёшка в ответ требует трояк за работу. Его доводы оказываются сильнее. Он получает деньги и уходит.

Наконец появляется Аня. Крупная крепкая женщина лет сорока, она деловито подходит к своему сарайчику, небрежно ногой отодвигая, поставленные кем-то на пути сетки с бутылками. Бутылки жалобно звякают, Аня гремит связкой ключей.

При виде неё разморенные жарой и ожиданием владельцы пустой стеклотары оживляются, поднимаются с разбросанных ящиков и выстраиваются в очередь. Мужчина, похожий на агента снабжения, чуть припоздал и вынужден протискиваться между выросшей мгновенно очередью и ящиками.

Женщина в цветном платье, Маруська, несёт себе в сумку опорожнённую только что бутылку. В этот момент быстро бегающие глаза что-то замечают под стеной поодаль, и она с радостным возгласом быстро меняет направление:

— Вот ещё кто-то одну оставил. Спасибо тебе, добрая душа! Как же это я раньше не заметила? — И, возвращаясь уже, объясняет очереди:

— Так походишь-походишь и соберёшь. А как же, я не ворую. Спасибо — есть добрые люди, что оставляют.

Аня ещё не начала приём бутылок. Она носит в сарай ящики, выбирая из груды поцелее, сортируя их по размерам ячеек для разных бутылок и ругая попутно, как она говорит, идиота, который привозит в основном не то, что надо, а теперь неизвестно где шляется, скорее всего, уже пьёт белую за углом.

К очереди, обогнув валяющийся ящик и едва не задев тележку, подкатывает белая «волга». Дверцы раскрываются и за ними появляются два незнакомых молодых человека в голубых спортивных костюмах. Они открывают багажное отделение, наполненное почти до отказа грудой бутылок разных мастей, и некоторое время растеряно смотрят по сторонам, ища, куда сложить бутылки. Вероятно, рассчитывали сдать сразу, а тут оказывается очередь.

На помощь молодым людям приходит опять же Маруська. Она всё знает и за всех болеет.

— Вы, ребятки, сюда их в ящички, красавцы мои, ставьте, но только по сортам — белые к белым, зелёные к зелёным, а из-под шампанского отдельно. Вот так, мои хорошие, что б Анечку не перегружать. Она, бедная, и так замучается до вечера. Давайте я вам подмогну. — И она быстро выбирает нужные ящики по двенадцать ячеек, ловко распределяя бутылки и успевая проверить не биты ли горлышки.

— На хаус!

Этот крик раздаётся в тот момент, когда рваные ботинки менее уверенно, чем раньше, шлёпают по луже, приближаясь к тележке.

— Лётчик, забирай скорее свой самолёт, а то танк разгрузится и раздавит его, — кричит бородатый Петро. Он почти зло смеётся. Лицо его начало багроветь от выпитой водки и приобретало в сочетании с чёрной бородой какой-то недобрый оттенок.

Лёшка неуклюже хватает тележку и делает разворот, собираясь наехать на обидчика, но из дверей сарайчика вовремя высовывается сердитое лицо Ани:

— Какого чёрта ты носишься где-то, пьяница! Не видишь — ящиков мало? Мне за тебя таскать? А ну, давай, работай! Да бери те, что надо! Навёз всякого хлама!

Лёшкино весьма благодушное выражение лица, с которым он только собирался попугать бородатого в очереди, резко меняется. Осерчавши мгновенно, он на ходу доворачивает тележку к луже и с криком «На хаус!» толкает её к магазину, опять разрывая и расплёскивая застывшее было голубое отражение неба. Теперь он нагружает тележку так, что ящики только чудом удерживаются от падения на обратном пути.

Подкатив к очереди, Лёшка снимает ящики и ставит их один на другой, ни мало не заботясь об их устойчивости. Последний, железный ящик, едва дотягиваясь, он укладывает на самый верх образовавшейся пирамиды, которая покачнулась, но каким-то образом удержалась на шатком основании.

Бородатый Петро, нос которого стал уже краснее лица, не мог удержаться от возмущения при виде такой беспорядочной укладки и зло рявкнул:

— Ты что громоздишь тут возле самых моих бутылок? Не можешь поставить к стенке, лётчик?

— К стенке-е?! — Голос Лёшки взвился на самую высокую ноту. — Смотри! — кричит он и, продолжая держать тележку правой рукой, вытягивает левую по направлению к стене за приёмным пунктом.

«Смотри!» — это было так повелительно выкрикнуто, что все невольно повернулись посмотреть, на что он указывал.

— Там двух русских матросов застрелили. Падлы, фашисты! Сучья кровь! К стенке поставили и застрелили. А я туда буду ящики ставить?!

— А ты сам в это время коров там доил, что ли, лётчик? — оскалился злобно Петро.

То, что прокричал перед этим Лёшка, заставило всех замолчать, а от вопроса бородатого мужчины очередь замерла. И в эту помертвевшую тишину ворвалось неожиданно охрипшее, как рычание дикое:

— На хаус!

Тележка мгновенно разворачивается в третий раз на бородача.

— Господи Иисусе! — Вскрикнула Маруська.

Кто-то охнул. Девушка с косичками распахнула испуганные глаза. Очередь автоматически отшатнулась. Пирамида из ящиков с грохотом рушится на тележку и стоящие рядом сетки, корзину, мешок с бутылками. Верхний железный ящик падает прямо на голову разъярённого, рванувшегося вперёд Лёшки.

— Папа! Папочка! — раздаётся в тот же миг голос из окна, стоящего рядом дома. Через несколько секунд из него выбегает девушка, с силой расталкивает сгрудившихся сразу людей, падает на грудь рухнувшему на спину Лёшки, накрывает его рассыпавшими волосами и шепчет:

— Папа! Папочка! Папа!

Письмо

В почтовом ящике лежали телеграмма и письмо. Он достал и хотел уже вскрыть запечатанный бланк, как надпись на конверте заставила его вздрогнуть и тут же забыть о телеграмме.

Ключ с трудом попадает в замочную скважину — рука не поднимается. Не вот дверь отперта, папка привычно летит на вешалку и, не снимая пальто, он садится за стол и разрывает конверт. Перед глазами надпись на месте обратного адреса: «Целую. Твоя Аленька».

Она никогда не писала ему писем. И зачем, если в любом конце города его можно найти по телефону?

«Целую». Почему так жарко от этого слова? Они давно друзья, но ещё ни разу не говорили о любви, и желанные губы казались такими недосягаемыми. А тут прямо на конверте…

Командировка. Он не видел её почти две недели, но штамп «местное» говорил о том, что она в городе. Что же могло произойти?

Сотни вопросов опередили руки, торопливо разворачивающие лист, сотни вопросов устремились в строки письма.

«Мой милый, дорогой, самый-самый хороший! Уж ты прости меня, пожалуйста.

Я никогда не писала тебе, но сейчас… прости, пожалуйста. Никак не могу собраться с мыслями. По телефону сказать это невозможно. Ты поймёшь меня правильно, я уверена. Ми давно с тобой не виделись. Как странно всё-таки жизнь распоряжается нами? Неделю назад я купалась в море и прыгала со скалы. А сегодня у меня… рак.

Это ужасно. Рак. Ты не можешь себе представить. Всё было так хорошо. И вдруг… Мне очень страшно.

Сначала меня просто положили на обследование. Я всегда не любила больницы. У меня даже не было здесь ни одного знакомого врача. Теперь есть. Но и те ненадолго. Один из них сказал, что у меня непонятная опухоль. «Это рак?» — спросила я. Он не ответил.

Я умираю. Никак не могу поверить.

Хочу, хочу, хочу жить!

Милый, я должна тебя увидеть. Помоги мне! Ты ведь знаешь, что я не сентиментальна, но умирать страшно.

Мне так хотелось что-нибудь сделать заметное. Ведь я жила для чего-то. Ты заставлял меня поступать в аспирантуру. Ты говорил, что я буду учёным. Ты видел во мне больше меня самой. И только сегодня я поверила тебе. Поздно поверила.

Опоздала. Это слово мучает меня, преследуя каждую секунду. Оно мечется передо мной, висит над ресницами, и как только я поднимаю глаза, оно раскачивается чёрным маятником. Тогда я боюсь смотреть вверх, но глаза сами поднимаются, и я закрываюсь подушкой. А иногда мне кажется, что оно давит меня изнутри и скоро разорвет. Опоздала.

Помнишь, мы поднимались с тобой по Тарахташской тропе, и я рассказывала о теореме, которую можно доказать белее легким способом, чем в учебнике? Ты уговаривал ещё меня взяться за неё и добить до конца. Я могла успеть, но вот опоздала. Поленилась. Боже мой! Неужели я действительно никогда не буду жить? А вдруг это произойдет завтра? Или сегодня… сейчас…? Милый, я не выдержу. Приезжай!

Вчера утром я опять думала о тебе и почему-то вспомнила ту теорему. Честное слово, я знаю теперь, как её написать по-новому. Вспомнила от начала до конца. Но… не могу больше об этом. У тебя, наверное, много новых стихов, а я не прочла, не успела.

В этом городе меня мало знают. Но какое это имеет значение потом?

Сегодня ночью… Как трудно вспоминать об этом. Сегодня ночью я вообразила себя мёртвой. О, если бы ты знал, какой ужас охватил меня. Кругом была жуткая темень и тишина. Я думала, что сердце моё остановилось. Его не было. И какая-то пустота заливала моё тело, а вокруг ничего-ничего нет. Мне так хотелось крикнуть, но нечем было, и я заплакала. Тогда я подняла, что живу.

А когда я умру на самом деле, уже нечем будет чувствовать, если даже чьи-то слёзы упадут на меня.

Я не хочу, чтобы ты плакал, но ты напиши что-нибудь обо мне. Может быть, тогда меня не так скоро забудут. Напиши. Главное расскажи, что я хотела жить не напрасно.

Мои папа и мама были врачами. Оба хирурги. Они надеялись, что я тоже буду делать операции. А я стала математиком. Теперь мне хочется заниматься медициной. Это самая важная наука.

Меня не могут спасти. А я не успела тебя поцеловать. Ах, как я мечтала прикоснуться к твоим губам. Мне очень тяжело оттого, что я опоздала даже в любви. Не могла сказать тебе об этом раньше, но ты так часто влюбляешься в своих стихах, что я не знаю, любишь ли ты меня. Да это и не нужно было знать. Я люблю тебя и это главное.

Ты удивительный человек. Прости, если я чересчур откровенна. Я всегда восхищалась тобой. Ты очень красив, но дело не в твоём греческом профиле и голубых глазах. Твоя красота идёт от сердца. Оно распахнуто, и каждый ищет в нём помощь и поддержку.

Я тоже искала, и как ты мне помогал! Спасибо тебе! Ты словно живёшь впереди века. Все берут от тебя по кусочку, а ты, кажется, от этого становишься ещё богаче и радостнее. Для меня одной ты бы, наверное, не смог жить. Это точно. А вдруг тебе со мной было бы плохо? Но я не верю. Я тоже хотела бы жить как ты.

Теперь поздно. Конечно, смерть вообще не приходит во время, но хоть чуточку подождать бы. А мне нужно было торопиться. И ты спеши жить. Делай самое главное. Видишь, смерть не спрашивает о времени. Её не интересует, который час.

Неужели меня будут хоронить?

Друг мой, помоги хоть на день выйти отсюда! Умоляю тебя! И не сердись. Я знаю, что ты пришёл бы сам, если бы знал, где я.

Мы никогда не говорили с тобой с любви. Как жаль! Ты читал стихи, но мне ли они были написаны? Не знаю. Ты извини, что многие я принимала на свой счёт. Я пыталась в них видеть то, что видел ты, когда писал их. Я училась любить так же сильно и искрение, как любишь ты в своих стихах.

Меня скоро не будет, и я хочу, чтобы ты помнил обо мне. Увидишь ивушку, склонившую к земле голову, знай, что это моя любовь падает перед тобой на колени.

Услышишь капли дождя, звенящие по стеклу, не забудь, что это сердце моё рассыпалось на миллиарды кусочков и стучится в твою жизнь.

Встретишь в небе две одинаковые звёздочки, скажи, что это Аленькины глаза светят тебе, помогают.

А поцелуют тебя тёплые губы любимой девушки, поверь, что это я тебя поцеловала. Вот моё последнее желание. Но я жду тебя, милый. Постарайся не опоздать.

Твоя Аленька».

Телефон не работал.

Немедленно к ней.

Как это могло случиться? Нет-нет, она ещё жива, иначе обязательно сообщили бы.

Она жива.

Но что это на столе? Чья телеграмма?

Слова… слова… слова…

Как трудно составить предложение, когда всё прыгает и в глазах туман. Значит, опоздал?

Мало слов и невозможно прочесть — слёзы мешают.

Она просила не плакать. А как это сделать?

Перед глазами пропасть. Невозможно.

И всё-таки нужно прочесть.

«Диагноз ошибочен. Я здорова. Жду. Аленька».

— Моя Аленька!

Любовь

В августе ялтинские ночи удивительно похожи на сказку. Луна большая, яркая и добрая, как улыбающаяся няня, которой хочется приласкать ребёнка. Звёзды — что слёзы чистые: каждая висит отдельным фонариком — хоть пересчитывай все. И зарницы, словно драгоценные камни на груди у девушки — вспыхнут на мгновение и пропадают. Море — оно шумит осторожно, ласково, медленно поглаживая песок серебристыми волнами.

А тепло-то как в эту пору! Разденешься совсем, и всё кажется, что не снял ещё чего-то. Хорошо!

В одну из таких ночей спросила девушка, прижимаясь к плечу любимого:

— Скажи, милый, что такое настоящая любовь?

Всхлипнула береговая чайка спросонья. Лёгкий ветерок сдул прядку волос со лба парня. Каштаны пошептались невдалеке и стихли. Море и то замерло на секунду.

— Видишь луну? — начал парень. Всю жизнь она ходит над красавицей землёй. А земле что? Светит луна — хорошо. Нет — звёзды будут ещё ярче. Земля-то она большая. Ей бы солнце горячее к груди прижать.

Но любит луна землю. Светит и светит ей, не уставая, тысячи лет. И дышат моря приливами и отливами, и появляются на земле песни, и становится любовь чище, и душистыми расцветают ночные фиалки.

Земля видит это и благодарит луну. А она ещё ярче от этого сияет. Вот что такое настоящая любовь. И поцеловал парень девушку в самые губы. И снова зашептались каштаны.

Мороженое

В Ялте нет широких проспектов, по которым бы мчались в пять рядов машины. Да это ей и не надо. Городок маленький. Улочки подальше от центра, то есть в старой части города, если и не совсем короткие, то всё равно узкие. Кругом горы, что поделаешь? И дома на таких улицах старенькие, потёртые, обшарпанные.

На одной из таких улиц на самой окраине города, что буквально прижалась к горе, рядом с железным фонарным столбом растёт согнувшееся от старости дерево.

Вечереет. Под старым деревом, привалившись спиной к стволу и как бы сросшись с ним, ещё более согнутым сидит на низком парапете человек. Он не стар, но пьян, и теперь видно спит, опустив голову почти на самые колени. Струйка слюны выскальзывает медленно изо рта и, не разрываясь, тянется от губ по мятой грязной штанине до самой земли, на которой валяется серая кепка, свалившаяся с головы пьяного хозяина.

Мимо энергично, куда-то торопясь, идут высокая стройная женщина в простеньком летнем платье и маленькая девочка лет пяти в коротеньком сарафанчике из такого же лёгкого, как у её мамы, материала с цветочками.

Они обе одновременно замечают сидящего мужчину и останавливаются. Пальцы правой руки девочки крепко впиваются в ладонь матери. Но, кажется, ещё крепче она сжимает палочку эскимо, которую держит в левой руке.

Женщина резким движением освобождается от цепких пальцев дочери, подскакивает к согнутой фигуре, хватает её за плечо и встряхивает мужчину так, что слюна сразу отрывается, а голова, ударившись о колено, резко поднимается и откидывается на спину, ударяясь теперь о ствол дерева.

— Ах ты, скотина, пьяница безрогий! — кричит женщина, ни мало не заботясь, слышат ли её посторонние люди, и есть ли они здесь вообще. — Вот ты куда забрался, холера тебя возьми! Да что же ты с нами делаешь, подлая твоя душа? А ну вставай и иди домой!

С этими словами женщина хватает мужа под мышки, почти поднимая его на ноги, но тот уже открыл глаза и успевает заметить перед собой небольшой камень, выступающий из разбитого дождями асфальта, упирается в него каблуком поношенного туфля и опрокидывается спиной на тротуар, едва не сбив с ног вспотевшую от напряжения жену.

Она едва выскальзывает из-под падающего тела, в секунду оказывается над ним, хватает мужа за локоть и сильным рывком заставляет пьяного сопротивляющегося человека сесть. Другой рукой наотмашь хлещет его по щекам, приговаривая:

— А ну, гад, вставай! Иди домой! Долго ты ещё будешь нас мытарить?

Однако пощёчины не отрезвили пьяного, но обозлили. Он неожиданно ловко выворачивает руку, высвобождая захваченный локоть, и сам, поймав запястье жены, с силой дёргает её на себя. Одновременно он заносит другую руку со сжатым кулаком для удара по голове чуть не упавшей, но склонившейся к нему женщины. Волосы её, собранные узлом, освобождаются от соскочившей заколки и рассыпаются, серебрясь в лучах заходящего солнца.

Девочка с самого начала борьбы полностью преобразилась. Из обычной девчушки с коротенькими хвостиками связанных в пучки волос она превратилась в маленького съёженного, готового к прыжку зверька.

Мороженое машинально переброшено в правую ладошку. Оно всё время у рта. Язык автоматически в такт движениям ног часто-часто выскакивает изо рта, чтобы успеть облизнуть белую ножку мороженого. А ноги перебегают с места на место, то приближаясь, то удаляясь от места борьбы.

Глаза раскрыты широко, но в них не испуг, а затравленная ярость. Она не понимает, зачем нужно, чтобы этот человек приходил домой, но так говорит мама, значит, так надо.

Мама зовёт его, а самой трудно. Она плачет от боли. Девочке некогда думать. Рука отца (она не знает, что это слово может быть хорошим) сжата в кулак. Он будет бить маму… но вот тебе!

Мороженое со всего размаху ударяется в самую середину лба взбешённого человека. Белая холодная масса расплющилась до самой палочки.

Отец внезапно замирает с поднятым кулаком. Глаза его пьяные, злые смотрят на девочку, и в них постепенно растёт изумление. То ли пронзительный холод мороженого, оставшегося пятном на лбу, то ли сам факт, что эта пигалица осмелилась поднять на него руку, отрезвляет его и заставляет сидеть некоторое время опешившим.

На мать мороженое тоже почему-то действует успокаивающе. Она выпрямляется, вырывая руку, оставляет мужа, поворачивается и, не глядя, берёт девочку за руку, в которой ещё находится расплющенное мороженое. Девочка перехватывает палочку в другую руку и тянется за матерью почти бегом, облизывая остатки эскимо, поминутно оглядываясь на сидящего под деревом отца, провожающего их недоумённым взглядом.

Легенда о Парусе

Как звали этого парня на самом деле, никто почти не знал, да теперь уж и не узнает. Много времени прошло с тех пор. Кто и почему дал ему имя Парус, тоже не известно, а только говорят, что строен и высок он был, словно парус в море, и никто лучше него не умел ходить в море под парусом. Бывало со стороны Медведь горы задует ветер, идёт шторм, все рыбаки спешат к берегу, а Парус будто только этого и ждал — идёт прямо против ветра на своей лодке, чуть-чуть отворачивает то вправо, то влево, точно между воздушными струями скользит.

Жил он в местечке, которое и городом тогда трудно было назвать. Улочки кривые, домишки маленькие: приклеились в горах и утонули в зелени садов. Сверху глянешь: чисто ковёр, тканный умелыми мастерицами. А если птицей взмыть в облака, выше горных вершин, да посмотреть оттуда, то так и кажется, что море подняло из своих глубин и выплеснуло к подножию гор изумрудное ожерелье, которое так и осталось лежать, никем не поднятое. И стражами того драгоценного украшения стояли молчаливые неприступные горы.

Каждое утро любовался ими Парус, когда солнце распускало пучки золотых нитей, а он белой чайкой проносился под ними по голубым волнам своего любимого Чёрного моря. Казалось ему, как это ни странно, что хоть живёт он всё время в море, но судьба его связана с горами.

Скоро это подтвердилось и самым необычным образом. Однажды, когда Парус наловил особенно много рыбы и возвращался домой, увидел он в море девушку. Заплыла она далеко от берега и теперь, лёжа на спине, словно ангел в небе, спокойно раскачивалась на волнах. Длинные чёрные волосы её рассыпались и вместе с водой ласкали белоснежное тело девушки. Она была прекрасна.

Парус не мог отвести глаз от неё. Вдруг увидел он, как чёрная тень промелькнула в воде и коснулась спины красавицы. Она вскрикнула, тело лентой согнулось и погрузилось в воду.

Хорошо знал Парус, как опасна встреча с электрическим скатом, который и задел случайно девушку, поразив её волю мгновенным разрядом. То же самое могло случиться и с ним, но любовь уже родилась в его сердце, и не потерял он ни одной секунды, прыгая в море. Его сильные руки подхватили девушку, подняли на поверхность и бережно положили в лодку. Очнулась она только тогда, когда Парус подплыл к берегу и вынес чудо женское на песок.

Рассказывать долго, а загорается любовь куда быстрей. Очень скоро случилось так, что молодые красивые парень и девушка не могли дня прожить друг без друга. Но вот что странно: прежде смелая девушка теперь боялась даже подойти к морю, без которого не мыслил себе жизни Парус. И вот как-то раз она сказала ему: «Я бы вышла за тебя замуж, если бы ты не плавал, а летал».

Крепко задумался над этими словами Парус. Весь вечер ходил он по берегу моря, а наутро исчез. Кто говорил, что видели, как он сворачивал свой знаменитый парус, а кто думал, что видел его идущим в горы с мешком на спине. Однако всё это не точно, так как погода в ту ночь была скверная, море штормило, и ветер рвал паруса зазевавшихся рыбаков. В такую пору, пользуясь случаем, многие стараются как следует промыть своё горло хорошим южным вином, так что кому-то что-то легко могло показаться.

Ну да дело не в этом. Долгое время никто ничего не знал о Парусе. Прекрасная девушка места себе не находила и день деньской проводила теперь у моря, забыв всякий страх. Она поднималась на высокую скалу к старому замку, повисшему над морскими волнами, и всё всматривалась куда-то вдаль, надеясь увидеть знакомый парус. Да только напрасно всё, потому что появился он совсем с другой стороны. Вернее, не появился, а узнали о нём и очень как-то странно. Словом, вот что было.

Опять-таки утром, совсем рано, но девушка уже была, как всегда, на скале, услыхали люди далеко в горах чей-то крик. Потом ещё и ещё. Стали прислушиваться. Чувствуют радостный крик, вроде бы торжествует победу, а что именно кричит — непонятно. Доносится эхом только: «Я-а-ли-та-а, я-а-ли-та-а, я-а-ли-та-а». Но потом уже узнали голос Паруса и догадались, что кричит он «Я летаю! Я летаю! Я летаю!», а эхо-то доносит только «Я-ли-та-а». Только звук «ю» пропадал. И говорят, что многие видели даже то ли тень, то ли что-то, как огромная птица, проносится в горах.

Вот. А девушка та, что его любила, тоже, между прочим, в тот день исчезла. И если кто-то сказал тогда, что она со скалы прыгнула в море, так этому никто не поверил, потому что, конечно, он забрал её с собой. Иначе, зачем бы ему каждое утро, а иногда и вечером так радостно кричать всем «Я летаю»?

Потом много лет, когда какой-нибудь человек впервые приезжал в этот город и спрашивал, почему он слышит этот крик «Я-ли-та-а», ему рассказывали эту историю. В конце концов, город так и стали называть сначала Ялита, а потом уже Ялта, и нет никаких оснований не верить этому, так как и сейчас, если прислушаться, можно услышать, как кто-то кричит в горах: «Я-ли-та-а». А что удивительного? Ведь у них, наверное, родились дети, и они тоже могли научиться летать.

И кстати, когда девушка тоже исчезла, люди пошли на ту скалу, где последний раз её видели, и нашли только маленькую ласточку, вылетевшую из гнезда на старом замке. Потому и место это, то есть скалу, назвали «Ласточкино гнездо», что лишний раз подтверждает справедливость этой истории.

А только другие люди говорят, что всё точно так было, да не так кончилось. Действительно летал Парус птицей и крик его «Я летаю» слышали, но всем было известно, что не мог он жить без моря. И вот как-то, может, поссорились они с ласточкой, а, может, просто потянуло его в родную стихию, и решил он окунуться хоть раз ещё в морские волны. Никто точно не знает почему, однако многие видели, как огромная птица упала с высоты в море рядом с ласточкиным гнездом и, как только коснулась воды, обернулась скалой.

И сейчас, уж сколько лет прошло, любой, глянув на эту скалу, скажет, что напоминает она парус. А тогда люди так и ахнули: видят, будто их пропавший Парус снова на прогулку вышел на своей лодке, да так и застыл в волнах.

Не сразу, но заметили-таки люди, что ласточка с гнезда-то своего снялась и на ту скалу переселилась. Всегда её можно было там видеть. А однажды, когда заря занялась и солнце выпустило свой первый луч, кто-то присмотрелся внимательно и — батюшки! — видит, из глаз ласточки слёзы катятся. Вот до чего же сильная была у них любовь. И летать научились, птицами стали, а всё же слёзы человеческие проливают.

Ну да вот ещё что. Как прослышали о слезах ласточки, всем захотелось их увидеть. Однако оказалось, что не все это могут. И не потому, что слезинки очень маленькие. Слёзы, когда на солнце сверкают, далеко видны. Но говорят, будто видят их только влюблённые, которые по-настоящему любят друг друга.

И во всё это тоже нельзя не верить, потому что скала такая Парус рядом с Ласточкиным гнездом и правда есть. А недавно проплывал я мимо неё на катере, и тут рядом со мной молодые парень с девушкой стояли. И слышу, говорит она ему тихо: «А ну, посмотри хорошенько на эту скалу, что ты на ней видишь?» Парень удивлённо так смотрел, смотрел и, наконец, отвечает: «Ничего не вижу, только блестит что-то». И тут кинулась она ему на шею и так поцеловала крепко, что аж моим губам жарко стало. «Вот теперь, — говорит, — я верю, что ты меня по-настоящему любишь».

Тогда я и подумал, что если даже сейчас по слезам ласточки любовь проверяют, то, значит, всё было на самом деле. Хотя, конечно, какой любящий человек не увидит то, чего хочет его любимая?

Мысли над пропастью

География — это не только учебник. Вернее учебник вообще не география, а лишь небольшое введение к ней. Настоящая география познаётся ногами, протаптывающими тропы, руками, строящими мосты через горные реки, глазами, ощупывающими бескрайние просторы Родины. Она начинается на крышах домов самодельными телескопами, обращёнными в заманчивое небо с его неисчислимыми звёздами, планетами, галактиками.

География изучается по сожжённым кострам, испеченной картошке, походным песням. И когда сквозь палаточное оконце едва просвечивают звёздные глаза созвездия Большой медведицы, ноги стиснуты чьими-то рюкзаками, а со всех сторон наваливается тяжёлое дыхание леса, тогда в голове начинает кружиться серые скалы и голубые озёра, зелёные виноградники и мрачные чёрные пещеры. Сердце то замирает от страха, то начинает выстукивать походный ритм. Потом всё путается, расплывается и остаётся что-то монотонное, мешающее спать…

— Петя! Петя! Да проснись же, наконец!

— А? Что?

Первое мгновение ему казалось, что он ещё в палатке, но вспыхнувшая голубым светом настольная лампа сразу привела в себя, и он понял, что находится дома.

— Петя! — голос жены был тревожным. — Слышишь, стучит кто-то? Пойди и узнай кто. Только не открывай сразу. Может, пьяный какой?

— Откуда пьяный в такую ночь? — пробормотал недовольно в ответ, набрасывая халат и подходя к двери, но всё же спросил не открывая:

— Кто там?

— Пётр Сергеевич здесь живёт? Это из милиции. Откройте, пожалуйста. — Пробасил чей-то незнакомый голос за дверью.

Через секунду невысокий, но крепкий парень в форме лейтенанта милиции быстро вошёл в прихожую и, извинившись за столь позднее вторжение, начал торопливо объяснять, что он дежурный по управлению, ему только что позвонили с метеостанции Ай-Петринского плато и сообщили, что группа туристов оказалась в горах, и их руководитель упал со скалы, но, может быть, ещё живой и его нужно срочно спасать.

— А вы, Пётр Сергеевич, — добавил он в заключение, — единственный, кто зарегистрирован у нас горноспасателем. Если задержитесь, позвоним в вашу школу, так что урок, если у вас есть, отменят.

Последнее замечание, очевидно, не было услышано, так как Пётр Сергеевич уже копался в гардеробе, вытаскивая спортивный костюм, брюки, ватную куртку. Дальнейший разговор состоял из коротких, быстрых, как пули, фраз:

— Погода на яйле?

— Метель. Сильный ветер. Мороз пятнадцать градусов.

— А чёрт! Район?

— Точно не знаю. Кажется над водопадом Учан-Су.

— Кто упал? Фамилия.

— Перенеев. Экскурсовод турбазы.

— Володька?! Ритунь, горные ботинки! Ты слышишь, Володька упал? Как же это он? Подробности не знаете?

Лейтенант отвечал из прихожей, боясь войти в комнату, где, как он понимал, люди только что спали и жена, очевидно не одета:

— Связь очень плохая. Почти ничего не было слышно. Так что подробностей пока нет.

— Кто поедет со мной? Ритунь, верёвку из кладовки достань, пожалуйста.

— Поедете на ГАЗ-69 с врачом из скорой помощи. Он вас ждёт в машине. Туристы на метеостанции. Они всё расскажут и помогут.

— Сколько их там?

— Человек пять.

Могучего телосложения лейтенанту милиции, на которого и форму трудно было подыскать по размеру, странно было думать о худощавом невысоком человеке, необыкновенно быстро по военному одевшемуся, что именно он собирается ехать кого-то спасать. Что он может с его-то силой учителя географии? Туда бы в горы таких силачей как он сам да несколько. Но дежурство по городу не прервёшь. Это тоже важно. Да и гор он не знает. А этот учитель, очевидно, с горами на ты, поскольку и тени сомнения не возникло в его действиях. Да и не выглядит слабым. Худые-то они жилистые, крепкие.

Пётр Сергеевич наливал коньяк во фляжку из высокого графинчика. Жена, в наскоро наброшенном халате, всё время молча бегавшая то на кухню, то в кладовую, то на веранду, бросила на ходу милиционеру:

— Да вы не стойте там, проходите в комнату.

По фигуре она была под стать мужу, только, что естественно, по-женски выглядела нежной и хрупкой. Лейтенанту даже показалось, что видел её где-то, и, напрягши память, вспомнил, что недавно видел её на сцене народного театра. Это красивое лицо трудно было забыть.

Заворачивая в газету большой кусок колбасы, сыр и половину буханки чёрного хлеба, Рита подняла глаза на мужа:

— Только я тебя прошу, Петя…

Взгляд был настолько выразительным, что продолжать фразу не было необходимости. Пётр Сергеевич смущённо опустил голову, говоря:

— Знаю, знаю, что ты хочешь сказать. Я не каменный и тоже могу разбиться. Буду осторожен. Но ведь Володька. Вдруг он ещё жив.

Ночные поиски решительно ничего не дали. Яйла гудела под порывами ветра. Не сдерживаемая ни одним деревцем метель носилась по плато, ища себе жертвы, засыпая снегом всё, что встречалось на пути. Ни машина, ни люди не могли двигаться далеко вперёд, не опасаясь свалиться неожиданно в пропасть, которую можно было бы просто не заметить, когда всё кругом бело. И всё же они ездили, ходили, пытались перекричать метель, прислушивались в ожидании чуда: а вдруг он выполз сам и находится где-то рядом? Но чуда не было.

К утру метель успокоилась. Светало. Пётр Сергеевич уже в который раз просил группу туристов, которых вёл Перенеев, вспомнить дополнительные подробности о пути, по которому они шли.

Их было пятеро: три женщины и двое мужчин. Кроме их провожатого Володи, никто в горах раньше не бывал, потому никто не мог точно рассказать, как они, идя из посёлка Счастливое, очутившись на практически бездорожной заснеженной яйле, пытались найти вехи, о которых говорил Перенеев, то есть столбики из камней, указывающих перевал. Володя вёл, и они шли за ним, мечтая о скором спуске, потому что там, как он обещал, не будет ветра.

Потом он остановил их, а сам пошёл к краю яйлы, чтобы сверху увидеть место, где может проходить тропа. Кто бывал в горах зимой, понимает, что покрытые снегом возвышенности очень похожи друг на друга. Кажется, что вот ты уже подходишь к той вершине, с которой увидишь далеко внизу Ялту, но с трудом добравшись до макушки холма, убеждаешься в том, что ошибся: перед тобой ещё яйла и новые вершины, опять нужно спускаться и подниматься вновь.

В этот раз они таки подошли к краю яйлы. Но Володя остановил туристов во время, а сам решил подойти поближе. Как он объяснял спутникам, по всему периметру яйла подпирается, как крепость высокими неприступными скалами. Подняться на яйлу даже в летнее время можно практически только по тропам, едва заметным у выхода на плато. Для того и проложены через всю яйлу длинные вереницы опознавательных вех, сложенных из груд камней, которые неопытный турист примет за случайные нагромождения, а не за указательные знаки.

Неожиданно выпавший ранний снег и продолжавшаяся метель не позволяли распознать издали груды сложенных камней. Потому Володя и пошёл к самому краю яйлы, чтобы увидеть обстановку сверху. Но опасны снежные покровы тем, что не видно, находится ли под ними твёрдая почва или он навис слипшимся козырьком над бездной. Пиренеев ступил на такой козырёк и сорвался вниз.

Компания туристов, сами рискуя сорваться вслед за руководителем, бросились к краю и видели сверху, как их гид, цепляясь за ребристую стену скалы своим огромным рюкзаком, упал на менее крутую поверхность, что-то вроде перекошенной площадки, тяжело прокатился по ней и остановился, благодаря тому же рюкзаку, упёршемуся в какие-то тощие кустики, торчащие из снега.

Они хотели пробраться к нему сбоку и, поддерживая друг друга, даже спустились почти на тот же уровень, но подобраться к площадке, зависшей над пропастью, без специального снаряжения и опыта оказалось невозможным.

Пиренеев сам, увидев их, закричал, чтобы они не смели идти дальше, а выбирались скорее наверх и шли на метеостанцию за помощью. Двигаться Володя почему-то не мог, лишь слегка поворачивал голову. Он рассказал им, как найти метеостанцию, и они поспешили уйти. А чтобы заметить место, они бросили в снег перчатки и долго видели их чернеющие точки на белоснежном покрове.

Пётр Сергеевич не мог спокойно слушать об этих перчатках. Как могли они, эти взрослые люди, не сообразить, что теперь, занесенные слоем снега перчатки даже собака не найдёт по запаху? Неужели не могли они скатать снежную бабу или просто столб из снега, который можно было бы увидеть даже в темноте? И вот теперь, когда наступило утро, он должен соображать или интуитивно догадываться, куда мог повести группу в снежную погоду его товарищ, хорошо знавший что такое яйла с её вечными капризами.

Они сели в машину и поехали, пока позволяло предполагаемое ровное место. Дальше пошли пешком.

Сколько выступов, сколько скал на подступах к величественному зрелищу, открывающемуся тем, кто их осилит на пути к яйле! Нет, не легко подняться на могучую крепость природы. Тут и сила нужна, и мужество не сдаться, и ловкость. Может, потому люди и стремятся на высокогорное плато, чтобы увидеть богатство яйлы, вдохнуть на высоте чистый воздух и почувствовать себя сильнее, мудрее, возвышеннее.

Но каждый год остаются в горах жертвы незнания, неумения, жертвы случая. Как помочь избежать их? Как найти в море скал, занесенную снегом фигурку человека?

Помогла интуиция. Какая-то сила тянула Петра Сергеевича именно к этому выступу в районе водопада Учан-Су. Казалось ему, что Володя должен был вести к Узеньбашской тропе, но мог же оказаться и возле Штангеевской. И хоть спутники уверяли в один голос, что не помнят этого места, Пётр Сергеевич решил посмотреть здесь. Первый раз в горах эти люди, измученные ночными поисками, уставшие до смерти, что они могли сейчас вспомнить?

Долго всматривался он в маленький холмик внизу, пока убедился, что это человек. Раздался вздох облегчения, но не был он радостным. Не очень приятно вытаскивать покойника, хоть и искали его столько времени. А в том, что человек, упавший со скалы и пролежавший всю ночь в снегу человек замёрз и больше не встанет, никто не сомневался.

Приготовления были недолгими. Пётр Сергеевич снял с пояса верёвку, показал, как её держать, когда он будет спускаться, чтобы не ударить его о скалу, надел рюкзак, обвязался, как положено, чтобы верёвка шла от пояса перед лицом, и начал спуск.

Как оказалось, верёвка была не достаточно длинна. Её хватило только до площадки, на которой лежал Пиренеев, но не до него самого. Стало быть, дальше придётся идти без страховки. Этого он не ожидал. Отвязался и присел на минутку, оценивая обстановку.

Перед ним километрах в десяти по прямой лежала Ялта, едва просматривавшаяся сквозь проплывавшие облака. Моря не было видно вовсе, как и небо, скрывавшееся за тучами. Будь это лето, довелось бы восхищаться неописуемой красотой. Да и сейчас было бы не плохо при других обстоятельствах. Всё-таки, когда оказываешься выше облаков, возникает волшебное ощущение присутствия в раю. Если бы, конечно, не то, что предстояло сейчас.

Спуск до края площадки был крут. Дальше пропасть. Самому бы не свалиться. Вспомнились глаза Риты. Как чувствовала. Да, надо быть осторожным. Конечно, когда идёшь к живому человеку, не так задумываешься, мысли летят, решения принимаются мгновенно, почти автоматически, а тут… Не очень то приятно вытаскивать ледяное тело. Одно сознание того, что твой бывший товарищ никогда больше с тобой не заговорит, само по себе страшно. Но ведь он жил, любил, что-то делал, был частью общей жизни и теперь должен быть похоронен с честью. Таков обычай у людей — помнить каждого и каждому положить цветок на могилу, смоченный слезами памяти.

Секунды, ушедшие на эти мысли, показались вечностью тем, кто остался наверху. Но вот Пётр Сергеевич начал медленный спуск, осторожно, почти символически держась за хрупкие веточки торчащих из снега кустиков. Кто-кто, а учитель географии, исходивший немало троп по горам Крыма, не раз спускавшийся в самые труднодоступные места, открывая новые пещеры и гроты, хорошо знал цену таким кустикам, что могут легко надломиться в мороз или вовсе вырваться из неглубокой почвы. Хотя если это молодая поросль крымской сосны, то корнями она держится очень крепко. Тут уж надо различать, что, где и как растёт. Пётр Сергеевич это умел и тому учил своих учеников в походах.

Когда спускаешься вниз по склону горы, не видишь сверху ни зацепов, ни выступов. Такова специфика спуска. Земля кажется гладкой. А тут ещё снег всё покрыл. Дополнительная сложность. Но горные ботинки не первый раз выручали своего хозяина, находя на ощупь неровности там, где их вовсе не видел глаз.

Из плена висящих туч над самой Ялтой неожиданно вырвалось солнце и начало слепить глаза. «Ещё новость, — подумал с досадой Пётр Сергеевич. — Пришло ясно солнышко совсем не к стати. Да, но это значит, что уже восьмой час. Теперь внимание, как бы не столкнуть случайно рюкзак Володи, на котором он, кажется, держится».

Находясь рядом с телом, можно было легко различить под снегом ноги, руки и голову Володи. Он лежал, согнувшись лицом к скале и, наверное, не видел, что зацепился на самом краю обрыва.

Пётр Сергеевич укрепил как следует ступни своих ног, чтоб не заскользили, наклонился над телом товарища и стал смахивать снег с лица, воротника, плеч. На Володе было кожаное пальто с тёплой меховой подкладкой и меховым воротником. Слой снега оказался небольшим. Видимо, здесь не так мело.

Мелькнула мысль: «Взяли бы второй моток верёвки на метеостанции, хватило бы прямо сюда. Легко вытащили бы тело за ноги. А тут придётся самому вверх тянуть. Ну, сам виноват. На такое расстояние не рассчитывал. Сколько здесь? Метров двадцать пять тире тридцать? Не так-то просто. Вчера днём до метели было солнце. Очевидно, могло подтаять, а ночью ударил мороз. Потому и наст твёрдый, хоть и мело потом, но именно здесь, на площадке, меньше. Не соскользнуть бы. Ну да пора начинать».

Боясь резких движений, стал выпрямлять согнутые в коленях ноги Володи. В этот момент раздался тихий стон. Мороз пробежал по коже Петра Сергеевича. Глянув в лицо Перенеева, он увидел, что глаза его открыты.

— Ты жив, жив, чёрт возьми?! — изумлённо воскликнул он. — Володька!

Ещё немного припорошённые губы шевельнулись, как бы борясь со сковывающим морозом:

— Пить, Петя, — прошептали они.

Пётр Сергеевич засуетился. Словно он сам ожил, и нет теперь для него ничего в этом мире, кроме товарища живого, беспомощного на краю пропасти. Он даже засмеялся от неожиданной радости и заговорил ободряющим голосом:

— Ах ты! Жив чёрт! Ну и ну! Тут у меня коньячок. Он тебя согреет.

Быстро скинул со спины рюкзак, достал флягу и, протягивая её ко рту Володи, продолжал говорить:

— На вот, брат, глотни. Да осторожнее, не поперхнись. Не разучился, небось, пить-то? И колбаской закуси. Только не двигайся пока, а то, честно говоря, нам с тобой загреметь отсюда легче, нежели коньяк выпить.

Володя глотнул напиток, вдохнул запах колбасы, но есть отказался, слегка качнув головой:

— Воды, Петя, дай или кофе.

— Да я не взял. Вот ты беда! Кто ж знал, что ты, дурень, ещё живой? Понесла тебя сюда нелёгкая. Ну ладно, надо скорее выбираться. Там попьёшь.

Тридцать метров пути к верёвке были более, чем вечность. Сам Володя не мог двинуть ни рукой, ни ногой. Как потом выяснилось, при падении удары о скалу оказались чувствительными, два ребра сломаны.

Пётр Сергеевич долго пыхтел и отдувался, пока, наконец, перевернул большое грузное тело Володи на живот, отцепив предварительно от него рюкзак. Нужно было как-то тащить человека вверх, но это казалось немыслимым. Володя громко стонал и терял сознание при каждой попытке потянуть его за руки. Перекатывание Пётр Сергеевич исключил сразу после того, как намучался переворачиванием на живот.

— Не знаю, не знаю, — говорил он, — тут тебе и подъёмный кран не поможет. Проще шлёпнуться обоим вниз, и дело с концом.

Но шутки шутками, а положение было критическим. Два паренька, оставшиеся наверху, ничем помочь не могли. Женщин и врача скорой помощи отправили в Ялту перед утром, когда потеряли надежду найти Володю живым. Отправлять кого-то из ребят к далеко оставленной машине, Пётр Сергеевич не рискнул. Опять кто-то потеряется по неопытности. Приходилось рассчитывать только на себя.

Родилась идея толкать туловище сзади. Пётр Сергеевич достал из кармана перочинный нож, выкопал им две ямки в снегу и осторожно передвинул в них колени Володи. Затем, рискуя соскользнуть вниз, изо всех сил стал толкать и сдвинул-таки тело на несколько сантиметров. Это был маленький, но успех. Другого выхода он не видел. И толкал сантиметр за сантиметром. Перчатки были не нужны: руки горели при копке ямок и выгребании снега, всё тело истекало потом от усилий.

Володя поминутно терял сознание при каждом резком движении. Иногда Петру Сергеевичу казалось, что он сам потеряет сознание от усталости. Тогда он прекращал работу и начинал рассказывать Володе любопытные, как ему казалось, истории из своей биографии, чтобы хоть чем-то отвлечь Володю от собственных страданий. А может, просто хотелось выговориться и не думать о пропасти за спиной.

— Ты знаешь, — говорил он, — что я был на войне совсем мальчишкой. Ушёл воевать, как говориться, досрочно. Сделали из меня в полку связиста. Всю войну тянул связь. Катушку на спину и пошёл. Ещё там заметили, что у меня чутьё на самый короткий путь. Вот и тебя быстро нашёл утром. А то бы каюк тебе. Ну, так вот.

Однажды произошёл со мной смешной случай, за который даже орден дали. Тянул я, как обычно, провод лесом. Подхожу к дороге. Вижу, по ней солдат на мотоцикле едет. Далеко ещё от меня. А наша часть была буквально за пригорком. Вот я и думал, что это кто-то из наших едет. А как только он подкатил ближе, моё сердце и ёкнуло. Вижу, фриц с автоматом на груди катит.

Перепугался я, страшное дело. Из своей винтовки мне и стрелять-то не приходилось. Но всё же схватил я её и на немца. «Стой!», — кричу, а сам затвором щёлк! Но то ли с испугу, то ли ещё почему, но не мог я заслать патрон в ствол, застряла пуля, хоть тресни.

А немец за автомат схватился, а мотоцикл нырнул на всём ходу прямо в обочину. Немец кувырком, мотоцикл через обочину на меня, я падаю. Короче, все лежим. Только я вскочил всё же первым. Более живучий, значит. А немец лежит. Хватаю опять свою винтовку и кричу ему, чтоб поднялся.

Не знаю, что бы дальше было, если бы на мой крик наши ребята не прибежали. Немец оказался офицером. Вёз он пакет к себе в штаб, да я на дороге поперёк горла ему встал.

Самое смешное в этой истории то, что офицера этого надо было доставить в нашу часть, а так как я ездить на мотоцикле не умел, немца посадили за руль, а меня сзади. Никогда не видел, чтобы язык сам себя вёз в плен. Второй раз я тогда рисковал. Ведь немчура мог меня запросто скинуть или ещё что выдумать. Но обошлось. Потом орден дали. Как ни как, а языка я взял.

Пётр Сергеевич усмехнулся воспоминаниям, встряхнул плечами и сказал:

— А теперь пойдём снова вверх. Напрягись и пошли.

И снова сантиметры за сантиметрами, скрипя зубами, роя мёрзлые ямки немеющими пальцами. На пол пути Володя в который раз вспомнил про свой помазок.

— Слушай, Петя, я тебя очень прошу, поищи мой помазок. Он лежал в боковом кармане рюкзака и наверняка вывалился. Как же я буду бриться?

— Да я тебе новый куплю, если вылезем.

— Нет-нет, уж ты поищи, пожалуйста. Это мне память с фронта. Я всю ночь о нём вспоминал.

— Это уму непостижимо, — думал Пётр Сергеевич. — Человек лежал на краю пропасти, мог уснуть и не проснуться никогда, так, подишь ты, думал о каком-то несчастном помазке для бритья. А что, может, он и был ему той свечой в сознании, что не дала ему угаснуть. Придётся поискать. Ничего не поделаешь.

Он оставил Володю отдыхать, приказав не пытаться двигаться, и спустился к оставленным внизу рюкзакам. В карманах рюкзака действительно помазок не нашёлся. Пришлось шарить по снегу поблизости.

— Кто его знает, — думалось, — возможно, что он вывалился ещё наверху, и его тут сто лет не найдёшь? Но этот Володька словно с ума спятил, только о помазке беспокоится. Тут не знаешь, как самим выбраться, а ему подавай помазок.

Вообще-то он просто так про себя злился, а по сути его не очень удивил такой заскок товарища. Ему вспомнилось, как однажды его с группой скалолазов попросили помочь обезопасить трассу Ялта — Севастополь, над которой высоко в горах нависли камни, готовые в любую минуту сорваться на проносящиеся под ними машины. Тогда они погрузили в рюкзаки динамит и, избегая резких движений, медленно продвигались к указанному району.

Вовремя одного из привалов там, где тропа разрывалась каменистой осыпью, самый отчаянный среди них Иван Раду, румын по национальности, решил неожиданно в два прыжка добраться до продолжения тропы, чтобы потом всех перетащить туда на верёвке. Однако камень, на котором Иван рассчитывал удержаться на мгновение в первом прыжке, не устоял и секунды, сорвавшись с потоком более мелких вниз. Естественно Иван тоже понёсся с ними.

Верёвка, привязанная к его поясу, змеёй заскользила из-под ног изумлённых неожиданностью друзей. Пётр Сергеевич успел ухватить её, и она огнём обожгла кожу, стремительно вырываясь из рук. Но он, стиснув зубы, держал рвущуюся из рук верёвку, пока не остановил её бег.

Лавиной песка и камней Иван был засыпан полностью. Все решили, что потеряли друга, когда из-под продолжающих сыпаться камней вдруг появилась сначала рука, а затем встрёпанная голова Ивана. И первое, о чём он спросил, не успев выбраться из каменного плена, не видел ли кто, где упали его очки, так как без них он плохо видит.

Воспоминания опять рассмешили Петра Сергеевича. В тот раз он содрал кожу на руках. Очки, как ни странно, они нашли, правда, без стёкол, но Ивана это успокоило.

Вот и сейчас нужно было найти помазок, даже если он никуда не годный. К счастью он всё-таки нашёлся в снегу. Везучим был всё-таки Пётр Сергеевич. Короткая ухмылка коснулась губ, и он полез вверх, таща за собой оба рюкзака, чтобы хоть эту половину пути не повторять снова.

Последние метры пути Володя почти всё время терял сознание, заставляя Петра Сергеевича останавливать движение и прикладывать снег ко лбу и щекам Володи, растирая, чтоб не замёрз. Приходилось дольше отдыхать.

Южное декабрьское солнце светило во всю, когда в конце концов Пётр Сергеевич обвязал верёвкой Перенеева, протянув её по всем правилам под руками и закричал ребятам наверху:

— Тяни-и-и, но медленно и без рывков!

— Обессиленный он сел на рюкзак и наблюдал, как поднимали Володю. Тянули, конечно рывками. Но ведь и в этом нужна сноровка и сила, а откуда они у тех, что наверху?

Нескоро, ох как нескоро опустилась опять верёвка. Пётр Сергеевич обвязался, затянув зубами узел на груди, надел по бокам рюкзаки, чтобы не так биться о выступы, и из последних сил крикнул:

— Тяни-и-и!

Он почти шёл по скале, как и положено, но до чего же это было трудно после четырёхчасового путешествия с Володей по площадке над пропастью. Ну всё, всё. Последние сантиметры.

— Самое смешное, — подумал он, — если бы сейчас оборвалась верёвка. А что, бывает и такое. Но только не с этой, его, видавшей виды верёвкой. Она не оборвётся. Вот и всё.

Он подхвачен руками и стоит на самом верху. Несколько шагов вперёд, подальше от края, туда, где уже на носилках лежит Володя.

Потом они шли к машине. Ребята несли Володю, положив носилки себе на плечи, а Пётр Сергеевич, как всегда, вёл группу вперёд. Здесь нельзя было ошибиться. Ну да, вон машина. Пётр Сергеевич вытянул руку, показывая куда надо идти, споткнулся и осел в снег. В голове всё закружилось, куда-то поплыло, и он упал в ночь. Он не слышал, как его самого несли, как укладывали в машину рядом с Володей, но на губах до самого пробуждения оставалась усмешка, как будто он продолжал думать: «Везёт же тебе, Пётр Сергеевич».

Сюжет для рассказа

Всё ближе и ближе к осени. Поезд мягко катит по рельсам, пропуская мимо окон напоённые зеленью поля, лесочки с истомлённой от летнего жара листвой, неожиданно выскальзывающие из-под холмов речушки, на берегах которых нет-нет да и заметишь рыбаков с выставленными, словно длинные штыковые винтовки, удочками, скользящими по слегка взволнованной поверхности вода кривыми отражениями. Травы местами ещё не скошены, поднимаются возле полотна дороги высокими стенами, словно охраняют бегущие поезда от падения.

На верхней полке купе лежит молодой человек лет восемнадцати, коротающий время в наблюдении за проплывающими перед глазами пейзажами. Молодая романтическая натура его рисует в воображении фантастические картины, в которых сам мечтатель, естественно, выступает в роли героя-любовника. Своими мыслями он делится вслух, как это часто бывает в поездах, где случайные попутчики часто, вынужденные обстоятельствами совместного путешествия, становятся собеседниками по самым различным темам.

В данном случае собеседником молодого человека с верхней полки был мужчина средних лет, лежавший на нижней полке, но не той, что под полкой юноши, а другой, над которой лежала, свернувшись калачиком, и крепко спала девочка лет десяти. Стало быть, юноша со своего верхнего положения, положив голову на локоть, мог легко видеть лежавшего внизу мужчины.

Время было дневное. Путь предстоял ещё долгий. Временные жители купе недавно дружно пообедали, объединив имевшиеся у каждого продукты. Впрочем, вкладывать в общий котёл пришлось только молодому человеку, поскольку трое его спутников были одной семьёй. Пообедав, жена и дочь устроились на своих полках и мгновенно уснули, а обоим мужичкам днём не спалось.

Мужчина на нижней полке, лёг головой к окну и развернул газету, имеющую явно медицинский уклон. Юноша восхищался пейзажами и мечтательно говорил негромким голосом, боясь разбудить спящих:

— Мне бы очень хотелось написать какую-то драматическую историю, которая могла бы с нами приключиться. Представьте себе, едем мы с вами сейчас, и вдруг перед поездом появляется неожиданное препятствие. Скажем, медведь выскочил из лесу, или метеорит упал где-то впереди. Так что машинист поезда просто вынужден резко затормозить и остановить поезд. Последний вагон плохо закреплён и, перевернувшись на бок, падает в эту высокую траву, которой так много сейчас на нашем пути, и потому не разбивается, а только слегка мнётся. Пассажиры, конечно, испуганы, выкарабкиваются кое-как из вагона и попадают в эту самую траву. В ней-то, в травяной чаще встречаются молодой человек с девушкой, он ей помогает выбираться, но они попадают в лес, плутают, сталкиваются с разными приключениями, а, в конечном счёте, влюбляются друг в друга, и всё кончается счастливо. Как вам такой сюжет? Нравится?

Мужчина на нижней полке, слушая юношу, отложил газету на согнутые колени и загадочно улыбался. Это был человек крупного телосложения. Руки его представляли из себя несколько странное сочетание силы и нежности. Под короткими рукавами летней сорочки ярко белого цвета были заметны бицепсы, присущие либо штангистам и боксёрам, либо людям тяжёлого физического труда, тогда как пальцы, несколько удлинённые, напоминали скорее пальцы пианиста или гитариста, одним словом, музыканта. Столь же противоречивым казалось лицо с крупным носом, большим подбородком, внушительными щеками и в то же время несущее на себе черты тонкой интеллигентности, которая создавалась возможно благодаря очкам в тонкой оправе из белого металла, но скорее, пожалуй, глазами, смотрящими из-за стёкол с какой-то особенной внимательностью, привитой вероятно профессией, многолетней привычкой всматриваться в находящегося перед ними человека.

На заданный юношей вопрос ответил:

— Друг мой! Извините, что так называю. Надеюсь, не обидитесь? Разрешите дать вам совет опытного человека. Я не писатель, но мне думается. Что тем, кто хочет стать настоящим писателем, не надо придумывать сюжеты. Берите их из жизни. Она так богата своим разнообразием, что совершенно нет необходимости выдумывать.

— А если нет сюжетов? Не попадаются и всё тут, — возражает молодой человек. — Мне уже восемнадцать лет. Вроде бы, не так мало, но ничего выдающегося не встретил, что бы могло зажечь душу для рассказа. Вот вы бы, например, могли бы рассказать какой-нибудь сюжет?

Мужчина на нижней полке негромко рассмеялся:

— Не так уж это много лет — восемнадцать, чтобы тосковать о том, что ничего не успел увидеть.

Поезд катился, мерно постукивая колёсами по стыкам шпал. В купе влетела большая муха и, жужжа, стала кружиться, выбирая, очевидно, место посадки. Мужчина ловко отмахнулся от неё газетой, мгновенно выдворив непрошеную гостью из купе, прикрыл дверь, стараясь не создавать ею шума, посмотрел на спящую жену, заглянул на полку над головой, чтобы убедиться в том, что девочка тоже спит, и, махнув парню рукой, тихо произнёс:

— Знаете что? Спускайтесь-ка сюда. Пожалуй, я вам расскажу один эпизод, пока мои женщины не проснулись. Не знаю, зажжёт он вас или нет, но, по крайней мере, взят из жизни.

Будущий писатель и рассказчик устроились рядом, и повествование началось.

— Почти в такое же время, лет одиннадцать назад. Я, как мы с вами сегодня, ехал на поезде в Симферополь. Возвращался из командировки. Сел в Мелитополе на тридцать второй поезд из Москвы. Когда вошёл в купе, то увидел, что на верхней полке спиной ко мне спит девушка, а внизу сидит пожилой невысокого роста человек. Он мне сначала не очень понравился. Какой-то весь сухонький, серьёзный, по виду даже сердитый. Подумал я тогда, что короткое наше путешествие, ехать-то всего несколько часов, будет не очень весело.

Это моё первое впечатление важно, так как потом этот мой отрицательный настрой заставил меня болезненно воспринять его рассказ, между тем как финал нашей встречи оказался неожиданным для нас обоих. Но начну по порядку.

Поговорили мы с дедом, как я его мысленно назвал для себя, о том о сём. Потом он стал мне зачем-то рассказывать про свою свадьбу и о том, как у них родилась дочь, как он её любил, и как он повёз её в Ялту после окончания десятого класса школы, чтобы она там отдохнула. А жили они в Симферополе.

До этого момента рассказа, признаюсь, я его слушал в пол-уха. Ничего особенного в том, что он говорил, не было, так что он меня только отвлекал от книги, которую мне хотелось читать. Зато всё, что он рассказывал дальше, заставило меня забыть совсем о книге.

Он стал говорить о том, как они с дочерью ехали в микроавтобусе, который на большой скорости нёсся по пыльному асфальту, припорошённому мелким дождиком.

Это, знаете ли, такое состояние бывает летом. После жары пыли на дороге много, и когда идёт мелкая морось, то капли не смывают сначала пыль, а сворачивают её в маленькие шарики, делающие асфальт скользким, как лёд. В таких случаях нужно очень осторожно вести машину. А водитель РАФа куда-то очень спешил, да на беду велосипедист выскочил с просёлочной дороги. Видимо, тормоза отказали при спуске с горы. Такое у велосипедов случается.

Шофёр микроавтобуса резко затормозил, машину на скользком асфальте тут же развернуло и понесло юзом. Может, и справился бы водитель сам, да навстречу нёсся огромный КРАЗ, который и врезался в заднюю часть микроавтобуса. Там на последнем сидении сидела дочь моего рассказчика.

От удара о грузовик автобусик развернуло, и отбросило в кювет, что и спасло, кстати, велосипедиста. Пассажиры микроавтобуса повыскакивали, а девушка выйти не могла, так как задняя часть РАФа смялась ударом, и девушку прижало к сидению впереди. Кроме того, она потеряла сознание. Отец, пытался её вытащить, но не смог. И тут, как он мне рассказывал, появился откуда-то молодой врач, который повёз её в больницу, сделал ей операцию, а сам исчез. И вот, мол, он теперь несколько лет ищет этого молодого врача и не может никак найти.

Мужчина с нижней полки, сидел у окна купе за столиком и, говоря последние слова, облокотился на столик, опустив лицо в ладони. Казалось, что он сильно переживает то, о чём говорил. То, что это именно так, стало ясно из следующих его слов.

— Когда этот дед, который на самом деле дедом ещё и не был, но я его так назвал, сказал, что ищет несколько лет этого молодого врача, я не выдержал и взорвался: «А зачем он вам нужен? Я сделал тогда всё, что мог. Не моя вина в том, что я не смог спасти девочку».

Эти слова у меня сами сорвались с языка. Так я был зол в тот момент. Отец девочки мог мне всего этого не рассказывать. История с этой аварией мне была известна не хуже.

В тот день вечером у меня дома собирались друзья, чтобы отметить мой день рождения — мне тогда исполнилось двадцать восемь лет — и заодно проводить меня в загранкомандировку. К тому времени я давно закончил Московский мединститут и, скажу не хвалясь, считался в Ялте перспективным хирургом. Даже преподаватели говорили, что у меня золотые пальцы. Сейчас-то я уже почти профессор и все уважительно зовут меня по имени отчеству Владимир Иванович, а тогда в студенческие годы мой профессор говорил мне так:

— Володенька, пальцы у тебя музыкальные. Оперируешь так, словно на кларнете играешь.

Между прочим, я действительно, когда делаю операцию, то чувствую, как всё поёт внутри, может, и кларнетом. Скажете странно, ведь тут больной страдалец, а я как бы пою про себя. Так ведь я, когда вижу всякие раны, начинаю резать и сшивать, то понимаю, что должен человек после этого зажить нормальной жизнью, дышать и радоваться. Потому всё и поёт, когда получается. А если любишь своё дело, оно всегда должно получаться.

Утром того дня, не знаю, как его назвать, несчастным или счастливым, я поехал в Алупку уладить кое-какие дела и возвращался троллейбусом. Нас на сумасшедшей скорости обогнал РАФ.

В том месте дорога как бы разрывает горные массивы и, оставляя позади себя Медведь гору, стремительной лентой раскручивается вперёд с уклоном вниз мимо пионерской страны «Артек». Отсюда, в общем-то, начинаются сказочные места Южного берега Крыма. Очень люблю этот край.

Вы знаете, как восхищает раннее утро своими восходами, когда над затихшим сонным ещё морем неожиданно появляется узенькая розовая полоска, которая вдруг быстро растёт и превращается в огромный огненный шар солнца, зависающий над гладью воды. Если есть у вас фотоаппарат, обязательно проснитесь пораньше и снимите это великолепное зрелище. Оно всегда прекрасно. Огромное красное солнце над голубой гладью моря.

Или закаты. Они у нас всегда над горами. И это неописуемое зрелище. Солнца уже не видно, оно за горами, но впечатляют необыкновенные облака. Формы, краски настолько фантастичны, что никакие картинные галереи не заменят их никогда. Человеческому гению не дано отразить всю палитру красок и всё разнообразие форм. Можно только поражаться тому, как много разных фигур из жизни вы можете в такие минуты узнавать в небе в спектакле облаков, освещённых лучами заходящего солнца.

Но я отвлёкся. В то время, когда мы ехали, над нами моросил дождь. Зато впереди над Ялтой небо выглядело исключительно чистым, я бы даже сказал, было ярко голубым. И как раз на фоне замечательных красок в небе и цветущей земли произошла та трагедия.

Я видел, как закрутился РАФ то в одну, то в другую сторону, отлетев к обочине. Троллейбус сразу стал, я тут же выскочил из него и побежал к микроавтобусу. В таких случаях, знаете ли, иногда секунды решают дело. Несколько человек уже вылезли, отделавшись испугом. Но я заметил, что кто-то внутри ещё есть. Вхожу. На заднем сидении полулежит девушка с откинутой назад головой, а рядом мужчина плачет и зовёт: «Доченька! Доченька!».

Думать и разглядывать людей некогда. Это, как на войне — нужны мгновенные действия. Я, стало быть, папашу отодвигаю в сторону и командую резко:

— Отойдите! Я врач. Остановите какую-нибудь машину.

Дальше я стал заниматься делом. Лицо девушки было всё исцарапано стёклами. Такое впечатление, что она не дышит. Рывком отодвигаю прижавшую её спинку сидения, прикладываю ухо к груди, слушаю: вроде бы слабый стук есть. Наклоняю её голову к себе. Вижу — рот забит месивом. Тут и пища непереваренная, и выбитые зубы. Разжимаю челюсти, запускаю пальцы в рот и быстро всё вычищаю. Дыхания нет.

Секунды, секунды… Каждая может оказаться последней. Кто-то вошёл в автобус. Кричу:

— Бери за ноги! Выносим быстро на землю.

Сам подхватываю девушку под руки. Вынесли. Положили. Ещё секунды ушли. Я уже весь в её крови был, но тогда об этом не думал. Грудь, кажется, продавлена. Искусственное дыхание прессом не сделаешь. Падаю на землю, прикладываю свои губы к её и дышу рот в рот.

Секунды, секунды… Сколько не знаю, но много. Кажется вечность. В голове уже темнеть стало. Тут она задышала. Открыла глаза. Посмотрела на меня и шепчет так, что еле уловил:

— Больно.

Я вскакиваю.

— Где машина?

А её нет. Люди стоят вдоль дороги, руками машут, а легковые одна за одной мимо, как пули. Хоть бы одна притормозила. Но водители видят аварию, и никто не хочет вмешиваться.

Я, наверное, тогда был страшнее зверя. Выбегаю на середину дороги, ноги расставил, руки вверх поднял и чуть было под «Жигули» не угодил. Он было начинал тормозить, да передумал, а тут я выскочил, так что он опять по тормозам и не сбил меня.

Водитель не успел опомниться от испуга при виде меня на дороге, а я уж его дверцу на себя и его чуть не за грудки:

— Сейчас же в Краснокаменку в больницу отвезёшь меня и девочку. Не возьмёшь — убью гада!

Краснокаменка — это посёлок совсем рядом от того места. Взял «Жигулёнок» нас. И минут через десять я уже оперировал. Меня там в больнице все хорошо знали. Не раз бывал у них. Район-то ведь наш, Ялтинский.

Но, должен вам, молодой человек, признаться, почти нее надеялся, что получится. Однако часа два ремонтировал её. Там гипс, там зашить, там отрезать, там кусочки стекла вынуть. Смешно вспоминать — попутно аппендицит вырезал. Вдруг, думаю, выживет человечек, а он у неё на пределе и создаст новую проблему. Никогда так раньше, да, пожалуй, и потом, не уставал, и, вы знаете, когда уже заканчивал, что-то всё же пело внутри. Так верилось, что она выживет.

Как вымыл руки, сразу попросил отвезти домой. Гости давно ждали и волновались. На другой день перед отъездом позвонил в больницу, и мне сообщили, что девочка умерла. Расстроился я, конечно, ужасно. И не потому, что много сил потратил, а как стали передо мной её глаза, которые она открыла на несколько мгновений, так и остались в памяти на всю жизнь такие огромные голубые и плачущие без слёз: «Больно!»

Я, может, из-за них потом, когда через пять лет вернулся из Африки, куда уехал в командировку сразу после той аварии, с женой разошёлся. Ей, видите ли, не нравилась моя работа врача, а скорее всего просто меня не любила. А мне всё глаза той девочки снились. Однако наш развод с женой оказался кстати, хотя я не предполагал этого.

Когда я с дедом в поезде разговаривал, то был уже не женат. И как он мне историю со своей дочкой напомнил, то её голубые глаза так ожили в памяти, что просто невозможно, до чего захотелось их снова увидеть. И в то же время с болью в душе думаю: «Сколько я сделал, чтобы она жила, а её отец ищет меня через шесть лет, чтобы выругать за то, что не спас её. Вот ведь где несправедливость жизни. Тот-то он мне сразу не по нраву пришёлся».

Именно эта мысль заставила меня сразу выдать себя фразой: «Зачем я вам нужен?»

Только дед от этого моего вопроса сразу оторопел.

— Как? — говорит. — Это вы были?

— Ну я, я, — отвечаю. — И что? Старался спасти, но не получилось. Медицина, понимаете ли, к сожалению, не всесильна. Я сам страдаю от этого не меньше вашего. Я, может, женился бы на ней, если бы спас.

А дед, знаете ли, рот раскрыл, будто я его утюгом по голове стукнул, и вдруг как вскочит, девушку, что на верхней полке лежала, за плечо схватил, тормошит её и бормочет:

— Оленька, Оленька, вот же он, вот же он наш спаситель.

А у самого из глаз слёзы катятся.

Девушка на полке поворачивается и, сам бы никогда не поверил, задрожало во мне всё. Смотрю — будто два кусочка неба глянули на меня. Её глаза. И сразу узнала меня. Шёпотом так говорит:

— Он.

Видела-то меня всего мгновение. Да и когда — шесть лет назад.

Не знаю, каким образом она с верхней полки спрыгнула, да только через секунду почувствовал, что прижалась ко мне, целует губы и шепчет:

— Спасибо, спасибо, спасибо!

Рассказчик замолчал, сняв пальцем слезу, выкатившуюся из уголка глаза. Молодой человек повернулся к нему, обратившись по имени отчеству, которое узнал из рассказа, и спросил:

— Владимир Иванович, а как же получилось, что она жива? Ведь вы же звонили в больницу?

— Да, звонил. Но судьба, видите ли, играет с нами порой непредвиденные шутки. В то утро, как оказалось, со скалы сорвалась девушка в районе Краснокаменки. Её привезли в ту же больницу, но после того, как я уже уехал. Она была в безнадёжном состоянии и умерла. Когда я позвонил, мне о ней и сказали. Я же тогда второпях не спросил даже имени спасённой мною девушки. А потом сразу же уехал в командировку, будучи уверенным, что моя подопечная не выжила. Так что дед, когда Оля стала поправляться, через несколько дней уже не мог меня найти. А, вернувшись из Африки, я опять-таки не поехал работать в Ялту, а остался в Москве. Поэтому дед не мог меня найти, а я и не знал, что меня ищут голубые глаза, которые я только во сне видел.

— Ну и где же они сейчас?

— Э-э, дорогой мой, пора догадаться. Вон они спят напротив. Мы с тех пор никогда не расстаёмся. И дочурка с нами. Ну, что? Зажёг вас мой сюжет? — смеясь, спросил мужчина с нижней полки.

Невольный свидетель

Когда-то в давние времена я писал такие строки об этом городе:

Ялта тоже часть России,

только, может быть, над ней

больше слёз пролито синих

стаей серых журавлей.

И порой у моря кажется

в самых лунных вечерах —

голубые слёзы катятся,

рассыпаясь на камнях.

Нет-нет, я не собираюсь отнимать у украинцев кусочек земли. Речь идёт не об этом. Просто не так давно мне довелось побывать вновь в этом благодатном краю, о котором кто только не писал. Разве что тавры, жившие здесь, на южном берегу Крыма, до нашей эры, и именем которых Екатериной Второй была названа целая Таврическая область, не оставили после себя ни поэм, ни песен, посвящённых Ялте, но и то лишь по причине неумения их слагать и записывать.

Сама императрица России в Ялте не побывала, хотя и совершила в 1787 году знаменитое путешествие в Крым, во время которого написала своей просвещённой державной рукой назидательные стихи князю Потёмкину, связанные с её пребыванием в Бахчисарае:

«Лежала я в беседке ханской.

В середине мусульман и веры мусульманской;

Против беседки той построена мечеть,

Куда всяк день пять раз имам народ влечёт;

Я думала заснуть и лишь закрыла очи,

Как уши он заткнув, взревел изо всей мочи…

А мне мешает спать среди Бахчисарая

Табачный дым и крик… Не здесь ли место рая?

Хвала тебе, мой друг! Занявши здешний край

Ты бдением своим всё вяще укрепляй».

Екатерине тогда не было известно местечко, названное некогда греческими моряками «Ялос» (в переводе означает «берег»). Легенда рассказывает, что именно это слово закричали моряки затерявшегося в штормовом море судна, когда сквозь туман ими вдруг увиден был спасительный берег. Впоследствии это слово трансформировалось в «Ялту».

Статус российского города ей был присвоен через полвека с лишним после путешествия Екатерины в Крым, то есть аж в 1843 году, хотя к тому времени здесь уже в буквальном смысле слова процветал с 1812 года знаменитый сегодня Никитский ботанический сад, одним из отделений которого была школа виноделов в урочище Магарач, выросшая во всесоюзный научно-исследовательский институт виноделия и виноградарства «Магарач», головной в отрасли бывшего Советского союза. Тогда же в Ялте работал широко известный ныне институт климатологии имени Сеченова. В те времена богатые люди из больших городов России приезжали сюда лечиться воздухом. Тогда и появляется набережная, по которой гуляли самые знаменитые люди своего времени.

Я люблю этот город, ставший для меня с детства второй родиной. Здесь учился в школе, носился по улицам в комсомольских заботах, ходил степенно, работая в научно-исследовательском институте «Магарач», и весьма редко гулял в качестве простого отдыхающего.

Хорошо помнится то время, когда у нас ребятишек на слуху были ещё старые названия. Мы любили, например, пройдя через хорошо известный всем сегодня ухоженный облагороженный Приморский парк, подниматься по крутым тропинкам на холм Чукурлар, где ещё в диком состоянии росли стражами глубокой старины древние можжевельники, а среди камней, будто цепляясь за них, или может наоборот, удерживая своими корнями, выползали к солнцу колючие кусты шиповника и ежевики, в основном и привлекавшие наше внимание. Позже это место огородили забором и построили здесь санаторий «Россия» с замечательным парком, окружающим спальные и лечебные корпуса.

В то время в природе не существовало мощного жилого массива, названного прозаически десятым микрорайоном, который заметен нынче издали букетом железобетонных зданий, голо возвышающихся на самом подходе к горному лесному заповеднику. Зато хорошо все знали название Аутка, в зелёных садах которой до сих пор прячется знаменитый всему миру домик Чехова, построенный Антоном Павловичем во времена, когда всем известная набережная Ялты называлась Александровской. Теперь набережная, по которой некогда проезжала коляска царя, называется набережной имени Ленина. Создатель советского государства никогда в Ялте не отдыхал, но у входа в Приморский парк стоит обелиск с текстом декрета, подписанного Лениным, провозглашающим курорты местом отдыха и восстановления сил рабочих и крестьян. Так что имя набережной было присвоено не случайно.

Впрочем, имена политических лидеров часто исчезают с карт, смываемые волнами политических коллизий, вопреки историческому значению. Писателям, художникам и другим деятелям культуры бывает легче. Бульвар Пушкина в Ялте не изменил своего имени после свержения царизма, тогда как Милютинская улица вскоре прекратила своё существование, будучи переименованной в Санаторную улицу.

Но менялись не только названия улиц и районов маленького городка. Существенные изменения происходили в самой жизни жителей курорта. В первые послевоенные годы часто можно было услышать призывные голоса бродячих артельщиков или торговцев, выкрикивавшие нараспев: «Ножи-и точи-ить», «Кастрю-ю-ли пая-ать», «Ке-е-роси-ин», «Мо-о-ло-ко-о». Тогда бывало заходили в дома старьёвщики, и хозяйки долго торговались отдавая всё же за бесценок хоть и постаревшие, но пригодившиеся бы ещё вещи, если бы не нужда в немедленных деньгах, на которые можно было купить дополнительную еду в трудные годы восстановления хозяйства страны.

На углу улиц Севастопольской, по которой действительно некогда шёл весь транспорт из Севастополя, и Гоголя, не менявших свои названия с прошлого века, в маленьком полуподвальном помещении долгие годы сохранялась сапожная мастерская. Даже когда в городе торжественно открылась государственная фабрика по пошиву и ремонту обуви, мы, жители Севастопольской и других близ лежащих улиц, по-прежнему несли в починку летние сандалии, босоножки и осенние ботинки старому мастеру пока он то ли умер, то ли закрыл свою мастерскую, переставшую быть конкурентной более производительным государственным цехам.

Пришло время, когда мы стали забывать о существовании нищих на улицах, старьёвщиков заменили пункты вторичного сырья и приёма стекло тары, бродячие торговцы перестали будить по утрам своими зычными голосами. Государство приняло на себя все функции обслуживания. Жизнь налаживалась.

Судьба бросала меня во многие города и страны, но всякий раз я возвращался в любимый город, оставаясь её жителем и вечным поклонником, пока всё та же судьба не поселила меня в Москве, позволив теперь приезжать на свою родину к родным и близким да на могилы предков ни с того ни с сего в качестве иностранного гражданина с международным паспортом. Но это нисколько не изменило моего отношения к любимому городу, жители которого по-прежнему считают меня своим, читая мои редкие теперь публикации в местной газете.

Однако, реже бывая в Ялте, мне, может быть, острее видятся все те изменения, что происходят в ней сегодня. И я приглашаю читателя пройтись вместе со мной по улицам некогда знаменитого международного курорта, поговорить с его жителями.

Особенностью Ялты, сделавшей её столь заманчивой для отдыха, является то, что она словно прекрасный бриллиант, упавший в объятия гор, хранящих его от ветров севера, но оставляющих открытым южному теплу. И был бы бриллиант и по сей день прекрасен, переливаясь всеми цветами радуги на южном солнце, если бы не туманили его природную красоту ядовитые дымы небольших, но фабрик сувениро-подарочных изделий, головных уборов, рыбокомбината и тысяч автомобилей, выхлопывающих свои газы прямо в те самые лёгкие, которые люди надеются здесь вылечить от болезней. И замечательная гряда Крымских гор, которая прячет Ялту от внешних влияний, в то же время препятствуют выходу дымов и газов из города, где они оседают всё больше и больше.

Я тоже приехал в январе подлечить свои лёгкие и профессор научно-исследовательского в прошлом всесоюзного значения медицинского института имени Сеченова Ярош, занимающийся вопросами лечения с помощью климата, рекомендует мне приходить в институт для принятия процедур не коротким путём через Поликуровский холм мимо мемориального кладбища, а пешочком сначала вдоль моря, минуя старую часть города, называвшуюся когда-то Воронцовской слободкой, с сохранившимися до сих пор слободскими улицами, и через Массандровский парк, воздух которого, как установлено учёными, является и сегодня уникальным по своим лечебным характеристикам. То есть дышать им ежедневно полезнее для организма, чем пить лекарства.

Мне, конечно, был известен этот изумительный по красоте парк, охраняемый в настоящее время как памятник садово-парковой архитектуры начала прошлого столетия. Но я ничего не знал о его специфических свойствах. И теперь я с гораздо большим удовольствием стал посещать его, восхищаясь ветвями-бивнями гигантских секвой или мамонтовых деревьев, нежной зеленью голубой ели, могучим ливанским и спорящим с ним по красоте атласским кедрами, пышными древовидными можжевельниками, поражаясь кустам кизильника, пылающего пучками красных ягод, и вечнозелёной калины, усыпанной брошками белых цветов.

Да разве можно спокойно пройти мимо зарослей дикого бамбука, так напоминающего африканские джунгли, или привычного для Крыма кизила, распустившего свои бледно-розовые лепестки в январе месяце? Или вдруг я набрёл на целую плантацию подснежников, среди праздничной белизны которых неожиданно оказывались яркие, как огонь, ягоды иглицы. Благоухал ароматами лекарственный розмарин, привлекающий к себе внимание разбуженных медовыми запахами пчёл.

Скворцы, синицы, сойки, дикие голуби да перелетающие с дерева на дерево алеутские белки сопровождали меня повсюду, то обгоняя, то отставая и постоянно ловко прячась от объектива моей камеры.

Однако, каждый день приходя в этот удивительный мир веками почти не меняющейся жизни, мне приходилось возвращаться в город, наполненный в этот мой приезд всяческими неожиданностями. Порой мне казалось, что совершенно не знаю этого города — он то ли внезапно вернулся в далёкие сороковые годы моего детства, то ли совершил другую метаморфозу, исказив любимый мною образ.

Проснувшись утром в квартире моего брата, в отличие от меня никогда не уезжавшего надолго из Ялты, я неожиданно услышал знакомый до боли с детских лет крик сильного женского голоса: «Мо-о-ло-ко-о!». Вскочив с кровати, подумал, что приснилось прошлое. Но голос опять запел: «Мо-о-ло-ко-о!».

Выглянул в окно, в которое с высоты пятого этажа как всегда вливалась сначала синева моря, а потом уж в глаза бросалась зелень кипарисов, под которыми я и увидел миловидную девушку, начинавшую торговать, но не с ручной тележки с бидоном, как лет сорок пять тому, а вытащив бутылки с молоком, банки со сметаной и кули с творогом из стоявшей рядом легковой машины иностранной марки.

Нет, квартира моего брата не на окраине города. От неё ровно пять минут ходьбы до набережной. И магазины с молочными продуктами расположены со всех сторон. Тем не менее, в магазине, может быть, ещё нет того, что вам надо, или оно уже кончилось, а тут подвезли прямо к дому — никуда ходить не надо. Правда, у продавца с машины нет ни медицинского сертификата, ни гарантии качества, так это уже ваша забота — верить или проверить.

Это в прошлые уже времена государство решило взять на себя ответственность за здоровье каждого, и запретило несанкционированную торговлю. А сейчас демократия в том заключается, что каждый сам за себя в ответе. Потому ты сегодня один на один с торговцами, которых тысячи и тысячи, как в знакомой детской игре «Веришь — не веришь», когда тебя могут обмануть или нет, а твоя задача угадать. К сожалению, не каждому удаётся быть хорошим отгадчиком, и узнают об этом чаще после отравлений или других неприятностей.

Каждый день я спускаюсь с Ленинградской улицы и прохожу мимо знаменитого прежде кинотеатра Сатурн. Помню, каким событием было его строительство, и как поразил он обывателей маленького городка своим широкоформатным экраном. Какие чудные кинофестивали проводились, и как трудно бывало достать билеты не только на зарубежные, но и на наши советские фильмы. Сейчас уже почти нет любителей кино, и потому в Сатурне разместился ночной клуб, а в подземных переходах и на досках объявлений можно увидеть приглашение девочкам с такого-то времени и по такое-то приходить бесплатно, а в более позднее с некоторой оплатой. Девочки знают, зачем их приглашают.

За спиной кинотеатра, подальше от глаз, мусорные ящики. На них никто бы не обращал внимание, если бы не жалкие фигуры нищих, копошащихся в поисках съестного и того, что выброшено, но может ещё иметь ценность для продажи. Нищий стало профессией. У опытных собирателей имеются специальные длинные железные крючки, которыми легко ворошить мусор и поддевать понравившееся на первый взгляд. Охотники за отбросами зорко следят издали за невысокими домами без мусоропроводов в ожидании появления очередного жильца с пакетом мусора и тут же направляются к месту сброса, если рядом нет опасного, более сильного конкурента. Здесь своя, особая жизнь со своими специфическими правилами.

В прежние времена люди, которым хотелось подзаработать, не шастали по помойкам, а пытались частным порядком делать пёстрые галстуки или добывать со дна моря раковины, чтобы продавать их многочисленным туристам. Эта деятельность тогда не только не поощрялась, но и запрещалась. Теперь же всё разрешено, однако радость это доставляет далеко не всем.

Каждое выгодное торговое место, прежде чем будет кем-то занято, должно быть хорошо оплачено либо государственным службам, что, разумеется, понятно, либо тем, кто причисляет себя к бессмертной мафии или, проще, к рэкету, что уж совсем непонятно по прежним советским меркам. За все удовольствия надо платить, но не всем эти удовольствия по карману, вот и плетутся немощные, бывшие защитники отечества, ставшие пропойцами или просто моральными инвалидами, к свалкам да контейнерам с мусором.

На набережной меня окликает старый товарищ Юра Лапшин. Мы когда-то учились в одной школе, а потом и факультет иностранных языков одного института закончили. Встречи наши впоследствии бывали случайными и очень похожими одна на другую. Почему-то всегда они происходили на набережной. Одетый с иголочки, явно благополучный и счастливый, Юра широко улыбался мне навстречу, мы жали радостно друг другу руки и начинали делиться впечатлениями.

Слушая восторженные рассказы моего друга об очередных путешествиях в Америку, Австралию и на другие континенты, я начинал немного завидовать тому, как он легко перечисляет города и страны, которые повидал или собирается посетить в ближайшее время с туристическими группами в качестве переводчика. У него не было никаких амбиций в плане роста по служебной лестнице. Его устраивала возможность видеть мир во всём его многообразии.

В ответ на громкий смех друга после упоминаний тех или иных смешных эпизодов я тоже рассказывал о себе, и теперь он начинал слегка завидовать, так как в отличие от него, мне приходилась бывать в других странах по несколько лет и потому узнавать их больше, чем он в туристическом плане, напоминающим цветной калейдоскоп.

Услышать голос Юры в этот раз было особенно приятно — мы давно не виделись. Но теперь передо мной стоял несколько пополневший, посолидневший мужчина без прежнего лоска и сияющего счастьем лица. И разговор получался каким-то минорным:

— Привет, Юра! Рад тебя видеть. Ну, как дела?

— Да ничего, помаленьку.

— Всё носишься по миру?

— О чём ты говоришь? Когда это было? Кто теперь ездит? Сидим на месте. Уж лет десять, как не езжу.

И друг мой без особой радости сообщил, что заведует отделом «Интуриста», но туристов из-за рубежа с каждым годом становится всё меньше, что, естественно, никого не радует.

«Интурист». Название этой фирмы в Ялте у всех вызывало уважение перед её могуществом. Эта фирма могла всё. Лучшие гостиницы у «Интуриста». Самые красивые автобусы у «Интуриста». Больше всего денег у «Интуриста». Это был монстр, с деятельностью которого связывалось настоящее и будущее города. Только благодаря ему планировалось построить десятки высотных гостиниц по всему южному берегу Крыма. Работать в этой фирме заведующим отделом было пределом мечтаний для многих выпускников факультетов иностранных языков вузов.

Мой друг сегодня явно был не в восторге. Жизнь повернула медаль другой стороной. О строительстве новых высотных гостиниц сейчас смешно говорить. Заполнить бы клиентами те, что есть. А как, если Ялту давно вычеркнули из списков международных оздоровительных курортов, если общий развал последних лет развалил и такую громадину, как «Интурист», сотрудники которого в свободное от работы время, а его становится с каждым годом всё больше, приторговывают на улицах семечками, бусами из янтаря и другими безделушками, пестрящими разноцветьем на набережной?

Год десятилетней давности, возможно, не являлся самым показательным для Ялты, поскольку уже тогда начал раскручиваться перестроечный процесс, повлёкший за собой мнимые демократичные выборы и реальные раздоры в «Интуристе», влиявшие на уменьшение числа принимаемых туристов, но в тот год всё же более шестидесяти процентов всего объёма туродней приходилось на иностранных туристов, дававших городу и всей стране живую валюту. Сегодня этот процент упал до четырёх с половиной, то есть почти в пятнадцать раз. Такое резкое снижение притока иностранного капитала от одного только туризма. А что же мы потеряли от остального?

Набережная имени Ленина. Главная прогулочная улица некогда всесоюзного курорта напомнила мне даже в зимнее время восточный базар. Сувенирная мелочь разложена по зелёной суконной скатерти, прикрывающей собой невзрачный деревянный столик. Небольшие акварели сомнительного достоинства развешены кое-как на фанерном щите, прислоненном к стволу великолепной крымской сосны, изумлённо раскинувшей иглистые свои ветви над головами новых прожигателей жизни. Картины больших размеров поставлены для обозрения потенциальных покупателей на скамейки, предназначавшиеся прежде для отдыха у моря.

Под сенью разлапистого кедра стоит пожилой мужчина в потёртом временем пиджаке — предсказатель судьбы по гороскопам, а рядом, поджав под себя ноги, примостив на асфальт небольшую узкую дощечку, чтобы коленям было не так холодно, сидит в ожидании подаяний, кутаясь в старенькое серое пальтишко, сгорбленная судьбой женщина. Чуть поодаль напротив стоит в неизменной позе с протянутой рукой другая попрошайка. Трудно сказать, у кого из них быстрее устают ноги, так как появляются они здесь ежедневно и часами почти не сходят со своих мест, лишь изредка развлекая друг друга разговорами, когда нет подающих. Но вообще в центре набережной нет-нет, да и найдётся сердобольный человек, достающий из кармана мелочь.

Иногда к этим женщинам подбегают мальчишки и решают какие-то вопросы. У них свой метод добычи денег. Они без тени стеснения обращаются к тому или иному прохожему и произносят одну и ту же фразу:

— Дайте на хлебушек, пожалуйста, ради Христа!

Я вспоминаю, как в прежние годы такие же вот ребята из детского интерната, приезжали из Ливадии по воскресеньям в центральный книжный магазин на набережной, дружно вытаскивали под ленкоранские акации аккуратные алюминиевые столики, раскладывали на них литературу и продавали её. Тогда это называлось пропагандой книги. Пионеры предлагали отдыхающим тратить деньги на духовную пищу. Чаще всего это была краеведческая литература о Ялте и её окрестностях. Интернат получал премии от книготорга, а дети — радость оттого, что оказались полезными и что на заработанную премию интернат будет лучше оборудован.

Детский энтузиазм сдавать макулатуру, выискивать брошенный металлолом, таскать тяжёлые пачки книг, чтобы тем самым помогать людям, ушёл и заменился стремлением получать деньги себе в карман любым путём, от чего полшага до преступлений. Волнует ли это кого-то в правительстве?

С грустью иду по красавице-набережной. Пальмы распахнули свои пожелтевшие веера листьев. Помню, как прежде их всегда укутывали на зиму в холсты, бережно охраняя от редких морозов. Вчера шёл снег и хоть не сохранился ни на деревьях, ни на земле, но вряд ли он нравился теплолюбивым южным деревьям. Впрочем, снег перенесли и распустившийся нежно розовыми цветами декоративный миндаль и ярко желтеющий голоцветковый жасмин, украшающие ранним цветением зимнюю Ялту.

Большой книжный магазин давно убрали с набережной, заменив его дополнительными закусочными и питейными заведениями. Дом книги построили в районе бывшего центрального рынка. Планировалось сделать этот участок города культурным центром. Здесь же открыли институт менеджмента, в здании которого есть помещения для курсов современного танца, обучения музыке и прочих платных мероприятий. Бесплатно, как принято сейчас говорить, можно найти лишь сыр в мышеловке. Только взрослые люди теперь могут вспоминать, где раньше располагался Дворец пионеров с десятками бесплатных кружков для детей, где находились профсоюзные клубы торговых работников, строителей, рыбаков, учителей, в которые приходили провести свободное время и проявить свои творческие способности рабочие и служащие разных профессий.

Дом книги перестал быть настоящим культурным центром, в котором проводились встречи с писателями, поэтами и музыкантами. У входа в книжную обитель расположились прямо на земле десятки торговцев старой домашней утварью, ржавым инструментом, болтами, гайками. Мест на рынке не хватает, да и дорого. Вместо предполагавшегося культурного центра образовалось торговое захолустье.

На набережной книги продаются лишь на выносных прилавках, как когда-то делали дети, но теперь это в прямом смысле бульварная литература, то есть продаётся на бульварах для лёгкого чтения без мысли и души. Редко встретишь здесь умную книгу. Всё больше чтиво с вредными советами да дразнилками на нашу жизнь. Это не может не удивлять. Гораздо понятнее видеть на набережной обезьяну, одетую в зарубежную пуховку, которая сидит в приличном кресле и дразнит публику. Это её профессия. На то она и обезьяна, чтобы кривляться да вредничать. За то и деньги получает от прохожих её хозяин.

Одинокий старый аккордеонист, присевший на раскладном стульчике, пользуется меньшим успехом и привлекает к себе внимание разве что голубей, прохаживающихся у самых ног, да кричащих над головой чаек, которых как прежде кормят налету любители тесного общения с птицами.

Как и в давние времена на набережной играют в шахматы, а рыбаки пытаются поймать рыбу, с завистью поглядывая на плавающих поблизости уточек нырков, коим значительно легче удаётся выловить добычу из морской глубины. Это можно было видеть в Ялте во все времена.

В эти дни уже почти два месяца бастовали учителя и медики. Школы и детские сады закрыты. На двери единственной в городе детской поликлиники я увидел страшное, на мой взгляд, объявление: «С 25 бессрочная забастовка». То есть с этого числа неизвестно сколько времени дети не будут лечиться ни в каком состоянии, пока не попадут в больницу, где тоже бастуют, а потому родители должны платить бешеные деньги, если хотят вылечить своё чадо.

Бастовал и торговый люд рынка в связи с появлением нового частного владельца торгового центра, установившего повышенные налоги с каждого торгового места для покрытия расходов нового босса. Теперь нужно больше платить ему, платить рэкету, а на какие же деньги самим жить? Вот и закрыли все вместе точки и вышли с плакатами на площадь.

Да что там рынок? Захожу в обычный продуктовый магазин. Продавцы стоят в сторонке, судачат, не обращая на меня никакого внимания. Я удивлённо спрашиваю, почему они не интересуются, не хочу ли я что-нибудь купить, ведь это их дело. Но одна из продавщиц весьма резонно ответила, что пусть сначала им выплатят долги по зарплате, а тогда они будут интересоваться покупателями. Возразить было нечего.

В подвешенном состоянии давно уже находилась знаменитая с начала века Ялтинская киностудия, на лакомую территорию которой в центре города давно претендуют частные предприниматели. Не снимаются фильмы. Не арендуются помещения и техника другими студиями. Платить зарплату нечем не месяцы, а годы. С болью в сердце узнал, что один из моих друзей, бывший звукооператор, выпустивший не один десяток фильмов, бывший главный инженер киностудии, теперь возит по городу на своей не такой уж новой легковушке какого-то коммерсанта. Его ли это дело — выпускника ВГИКА? Зато другие полупрофессионалы снимают полуэротические фильмы и распространяют их полулегальным способом за большие деньги. Ялтинская киностудия с почти вековой историей теперь на грани закрытия.

Аналогичное можно рассказать о рыбокомбинате, фабриках и других учреждениях города. На той же набережной ко мне навстречу бросилась моя бывшая сотрудница и почти со слезами стала умолять забрать её к себе на любую работу, чтоб только уехать из Ялты, где не только государственные, но даже частные компании могут не заплатить за работу, ссылаясь на банкротство или другие причины.

Встречаюсь со старым другом, директором большого магазина. Чуть не с первых дней работы молодого тогда человека наблюдал за его передвижениями по служебной лестнице торговли. Его стремление к справедливости и честности в работе была удивительной. Зная это, задаю весьма щекотливый вопрос:

— Неужели можно сегодня честно работать в магазине?

На это получаю откровенный рассказ отчаявшегося человека.

— Ты знаешь, это совершенно исключено. Вот представь себе: мы своим коллективом выкупили магазин. Иными словами, платим за аренду помещения. Товары нам привозят челноки. За всё городу платим аккуратно налоги, а они очень даже немалые. Но налоговая инспекция всё равно замучила проверками. Работать было просто невозможно. Почти каждый день приходили проверять, что продаём, по каким ценам и так далее.

Надо признаться, что в магазине всегда можно к чему-либо придраться, если очень хочется. А кому это приятно? Так что ради сохранения магазина и спокойной относительно работы пришлось идти к одному начальнику и прямо спросить, хватит ли ему ста долларов в месяц, что бы нас оставили в покое. Этого оказалось достаточным, и теперь я заранее знаю, если кто-то ко мне идёт, и дёргать перестали. Хотя нарушать, конечно, нарушаем. Ведь если не будешь продавать левый, то есть не учтённый товар, не заработаешь на уплату налогов, ремонты, отмазку от рэкета.

Кому-то очень хотелось отнять у нас помещение магазина. Предлагали уйти по-хорошему, уговаривали за деньги, потом били меня прямо на улице палками по ногам. Мне удалось заметить нападавших, сказал своим людям, что повыше, те пообещали разобраться, и пока меня не трогают. Так что не очень сладкий хлеб сегодня торговля. Совсем не то, что было раньше.

Этот рассказ напомнил мне информацию о войне между криминальными структурами, прочитанную в журнале «Новый Крым». Вот некоторые из опубликованных досье:

Александр Ткачёв («Сахан»), 1951 года рождения. Возглавлял самую мощную в Крыму преступную группировку, распространявшую контроль не только на большую часть Крымского полуострова, но и на часть Северного Кавказа и Ростовской области. Убит в ноябре 1992 года.

Виктор Башмаков, один из криминальных авторитетов Крыма. Руководил вместе с братьями крупнейшей группировкой, контролировавшей большую часть Крыма. Его машина была расстреляна киллерами в мае 1994 года.

Евгений Поданев, первый в СССР обладатель «чёрного пояса» по каратэ. Лидер крупнейшей севастопольской мафиозной группировки. Создатель христианско-либеральной партии. Убит выстрелом в голову на поминках Виктора Башмакова в кафе «Калинка» в 1994 году.

Христианско-либеральная партия, созданная Евгением Поданевым в 1993 году, насчитывала 168 тысяч членов. На учредительном съезде в Ялте присутствовал известный в СНГ «вор в законе» О. Кантаришвили. После смерти Поданева руководство партии подверглось настоящему отстрелу. Был смертельно ранен С. Сергиенко, убит М. Корчелава, застрелен М. Рулёв, после чего партия заявила о прекращении своей деятельности.

Константин Савопуло, лидер группировки «Греки», после нескольких покушений был убит 17 октября 1995 года выстрелом из пистолета в собственной машине, остановившейся у светофора на красный свет.

И здесь же в журнале даётся другая страшная по содержанию информация:

«Согласно данным СБУ, в Крыму в 1996 году в местные органы власти были избраны 44 человека «в разной степени связанные с преступной системой».

По свидетельству заместителя главы СБУ А. Беляева, 60 % капитала в Украине находится в руках криминальных структур.

По оценкам СБУ, 90 % фирм Украины находятся под влиянием преступных группировок, 60 % мафиозных кланов имеют коррумпированные связи в разных структурах власти и управления…»

Эта информация подтверждала рассказ моего друга.

Я начал спускаться с площади, на которой лет тридцать назад была автостанция, а сегодня размещается пивбар, как вдруг внимание привлёк чей-то громкий властный приказ:

— Наручники!

К сожалению, в этот момент с собой не было фотоаппарата. Но, может, это и хорошо, ибо блюстители закона в такие минуты не любят направленные на них объективы и не всегда спокойно реагируют на их обладателей.

Передо мной на земле неподвижно лицами вниз лежали несколько человек, а рядом с автоматами в руках и чёрными масками на лицах стояли здоровяки, готовые в любую секунду усмирить вздумавшего подняться или пошевелиться арестованного.

В течение часа любопытные могли наблюдать издали, как среди распластанных на земле тел ходили начальники с погонами и в штатском, кого-то поднимали с земли и снова укладывали, кого-то уводили и приводили назад. Сновали служебные машины, стопоря иногда весьма интенсивное на этом участке города движение транспорта. В стороне, неподалеку от въездных портовых ворот, почти рядом с таможней, стояли большегрузные крытые машины.

Чуть позже я узнал, что в этот день прибыло иностранное судно, снующее челноком между берегами Крыма и Турцией. Предполагалась операция по транспортировке крупной партии наркотиков или другого контрабандного товара.

Никогда в прежние годы жизни мы не только не видели, но и подумать о подобных эпизодах в жизни нашего городка не могли. Теперь я оказался невольным свидетелем мероприятия, становящегося обыденным явлением повседневной жизни. Именно так, поскольку через день, проходя мимо здания главпочтамта, вынужден был вплотную столкнуться с оцеплением милиции, охватившим самое людное в летнее время место — игровые площадки, то бишь качели, карусели, автодром. Теперь здесь не арестовывали, а сносили незаконно возведенное кем-то из новых в центре площади здание под предполагавшееся пищевое заведение типа нашумевших ресторанов фирмы Мак-Доналдс.

Неподалеку от этого места, у морского причала с выходом прямо на набережную красуется великолепное, сверкающее на солнце первозданной белизной, прогулочное судно со странным названием на английском языке «Хокус-покус», что в переводе на русский означает «фокус-покус», то есть надувать в смысле обманывать.

Мне рассказали, что белый корабль в зимнее время стоит у причала, выполняя роль ночного клуба. И однажды танцующую ночную публику посетили рэкетиры с оружием, заставили всех лечь на пол и собрали с присутствующих дань в размере двух с лишним тысяч долларов. Такой стала жизнь в некогда тихой Ялте.

Около пятнадцати лет назад мне довелось принимать участие в пресс-конференции с французской делегацией, остановившейся в гостинице «Ореанда». Я задал французской женщине довольно простой вопрос, поинтересовавшись, какие основные различия она видит между жизнью в Ялте и во Франции. К общему удивлению женщина вдруг заплакала, отвечая:

— У вас в Ялте я гуляла ночью по городу и не волновалась, что со мной что-нибудь случится, а в Париже боюсь вечером выйти из дома. Вы счастливые люди — вы можете жить спокойно.

Мы позавидовали рекламной роскоши запада, решив сами обогатиться, но вместо этого потеряли свое спокойствие во многих вопросах, а богатство за годы перестройки так и не нажили.

На нижней набережной у самой воды на виду у плавающих почти у ног диких уток и носящихся над головами чаек мальчишки тщетно пытаются поймать какую-нибудь захудалую рыбку. Их пока не очень интересуют пункты обмена валюты, которых на одной набережной чуть не с десяток. Для них рыбалка ещё удовольствие, а не средство наживы. Хотя многие родители были бы не прочь получить рыбку, пойманную в качестве дополнительного питания к скудному рациону, позволяемому семейным бюджетом, ужатым в последние годы до предела.

Набережная, как и сотни лет назад дышит морским озоном. Я возвращаюсь в институт имени Сеченова для получения очередного назначенного врачами укола. Одним воздухом, к сожалению, здоровье не поправишь.

Вместе с лекарством и одноразовыми шприцами, которые обязан приносить сам, несу милой медсестре букетик первых подснежников. Оксана удивительно делает уколы. Вы ощущаете лёгкий шлепок ладони, но не замечаете, как игла вошла в тело. Девушка стоит за спиной, терпеливо ожидая пока лекарство медленно расходится по мельчайшим сосудикам и не торопясь осторожно подаёт поршень шприца вперёд, чтобы не причинять никакой боли. Да, это техника, но она вызвана любовью к людям.

Я прихожу, когда нет очереди на процедуры, и потому у нас есть время поговорить. Оксана очень молода и потому что ли очень смущается и краснеет, рассказывая о себе.

Окончила медицинское училище и стала работать в городской больнице медсестрой. Но не выдержала и ушла на меньшую зарплату в институт.

Ах, если бы дело было в работе. Её девушка не боялась и готова была отдать всю себя больным страдающим людям. Ведь для того и училась, чтобы спасать, помогать, выхаживать. Но в больнице к ужасу поняла своё бессилие. Знаний хватало. Опыт приобретался быстро. Но волновало то новое, что неотвратимо вошло в жизнь и чему не учили преподаватели.

В каких лекциях рассказывалось, в каких учебниках объяснялось, что делать медицинскому работнику с тяжело больными, когда их привозят родственники и, сдав на руки врача, бесследно исчезают? Бывало это и в прежние времена, да только тогда в больницах и бельё постельное всегда стиралось и было чистым, и питание диетическое было соответственно болезни, и лекарства бесплатные в ассортименте для лечения имелись, а потому и врачи думали не столько о своей зарплате, сколько о состоянии больного, за жизнь которого они несли ответственность перед отделом здравоохранения и клятвой Гиппократа.

Новые времена поменяли плюсы на минусы, но об этом не успели рассказать учебники. Что делать медику, если больные теперь сами должны доставать себе лекарства на деньги, которых, как правило, нет? Чем помочь, когда из-за предельно низкой зарплаты почти нет в больницах нянечек и некому подать судно в постель лежачему больному, терпящему нужду, почему он не выдерживает и, если не умирает от чрезмерных усилий, то простыни необходимо стирать, а и это делать сегодня, увы, некому, когда не приходят родственники?

Беспомощный больной иногда с трудом добредает самостоятельно до туалета в коридоре и, догоняемый смертью, вернуться уже не в состоянии. Одному, другому помочь можно, когда увидишь, но всем и всегда — сил не хватит.

Юная медицинская сестра, с большими изумлённо голубыми глазами, воспитанная на примерах Даши Севастопольской и Наташи Ростовой, не выдержала увиденной правды нынешнего времени и ушла из больницы.

Здесь, в медицинском научно-исследовательском институте, к ней приходят на уколы, переливать кровь и другие процедуры больные, у которых тоже много проблем, но которым Оксана может помочь своим мастерством, добротой, нежностью. Это и позволяет девушке с радостью приходить на работу, хоть и платят за неё меньше. Её душа не успела очерстветь, и ясность глаз не замутилась туманом чистогана.

Почти тоже самое я мог бы рассказать о многих врачах и сёстрах пульмонологического и кардиологического отделений института. Полтора месяца меня крутили, вертели, слушали и наблюдали, приковывали к различным аппаратам, массировали спину и простукивали грудь, а я вслушивался в сердца, вчитывался в мысли моих спасителей.

— Будете жить, — говорили мне они весело.

Я благодарил их и думал, а кто же поможет им, замечательным труженикам Ялты, пережить легче это трудное время грабежей, убийств, мафиозных насилий, безденежья и безработицы, время стремления к алчности и отхода от любования истиной красотой человеческих душ? Кто поможет вернуть хотя бы часть из того доброго, что было в моей старой Ялте?

Впрочем, дорогой читатель, надеюсь, тебе понятно, что я говорил не только о Ялте, но и о красавице Москве, в которой живу сегодня? Какая между ними в этом смысле разница? Да никакой.

Часть третья

ДЕЛА МОСКОВСКИЕ

Дворняга

Небо над Москвой набухло осенью, и, основатель но промокнув, сочилось мелким дождем на ещё неяркие пелерины дневного света, косо спадающие на улицу Горького с высоко задранных голов уличного освещения. Неуловимо быстро капли скатывались одна к одной, свивались в струйки, ручейки, сбегали с тротуара, и вот уже мчится, широко растекаясь по асфальту шоссе, поток воды навстречу несущимся на него колёсам легковых машин, разбрызгивающим воду в разные стороны совершенно беспричинно, лишь потому, что она оказалась на пути их бешеного вращения.

Колёса, колёса. Всегда ли они могут справиться с беззащитной водой? А если её больше и дождь сильнее? Не провернутся ли они вхолостую, неудержимо скользя к аварии?

На площади Маяковского, торопливо стуча каблучками, к подземному переходу шла невысокая женская фигурка. Театр Cатиры, слегка сощурившись от дождя, с любопытством смотрел на прохожих глазами реклам, запоминая их ускорившиеся в последние годы походки, меняющиеся привычки, запросы, тенденции, тесно связанные с ускорением развития века. Заметил он и юркнувшую в переход фигурку, из-под голубого полупрозрачного плаща которой явно излучалось счастье юной особы.

Нет, она не была расстроена дождём. Сказать, что она его не замечала, тоже нельзя, так как голова с высокой причёской аккуратно укрыта капюшоном, плащ застёгнут до самой шеи, а в правой руке весьма беззаботно болтается сумочка с весомым содержимым, которым могли быть вечерние туфли и соответствующая косметика. Её молодость угадывалась, даже скрытая дождевиком, и по лёгкой топ-топ-топ-походке, и по летающей как попало в руке сумочке, и, наконец, потому, что молодость всегда прекрасна и оттого заметна, особенно когда счастлива, какими бы дождями её ни мочило.

Театр своим зорким взглядом с высоты положения, хоть и за мутной сеткой дождя, заметил девушку, вынырнувшую в опускающийся вечер на другой стороне улицы и проследил за нею до ресторана «София», где каблучки быстро несли хозяйку в обход собравшейся очереди прямо к закрытым дверям. Огромное стекло двери, заключённое в прочные тиски креплений, покачнулось и отодвинулось. Девушка сказала «Простите!» и скрылась.

Театр опустил глаза на других, спешащих укрыться в вечерние заботы или от них, ибо то, что произошло дальше за стеклом, не могло быть в поле его зрения, и он вздохнул, поёживаясь.

А девушка действительно была молода, красива и счастлива. Дело, конечно, не в том, что её впервые пригласили в ресторан, хотя и в этом тоже. Ну, кто же в восемнадцать лет не полон сыплющихся со всех сторон надежд, одна другой лучше, ожиданий, одно другого краше, и любви чуть ли не к каждому встречному? А тут ещё произошла целая серия совпадений. Впрочем, почему совпадений?

Судьба. Никто, правда, по-настоящему в неё не верит, но так хочется и так приятно и так уж принято у друзей фатально произносить «судьба», когда либо что-то не получается, либо, напротив, слишком легко удаётся. Сейчас, например, судьба явно улыбалась Настеньке.

Да-да, нашу героиню зовут именно так. Ну, во-первых, месяц назад Настенька поступила в институт и не просто в какой полегче, а куда хотела — в МГПИИЯ, то есть в Московский государственный педагогический институт иностранных языков имени Мориса Тореза. Такое длинное название, но все просто называют его институт Мориса Тореза. Настенька пошла по стопам своей старшей сестры, которая успела не только закончить учёбу, но и вторично поехать за границу. Первый раз практика в Англии, теперь работа в Африке. Жутко интересно, как она пишет.

Второе совпадение в том, что в первый же день занятий в институте у Настеньки начался роман. Правда, так ещё, может, рано говорить. Но ведь всё сегодня с этим связано. А тогда, только Настенька вышла с подругами на улицу, и они повернули в сторону метро Парк культуры, как сзади раздался голос:

— Девушка, можно вас на минутку?

Их было трое и все, естественно, оглянулись. Не доезжая метра два до девчат, у тротуара остановилась чёрная «Волга» и водитель, молодой парень, высунулся из окна дверцы и махал рукой.

— Вы нас зовёте? — поинтересовалась Наташа, имея в виду всех троих. Она шла с левой стороны и оказалась ближе всех к машине.

— Да нет, вашу соседку.

— Меня? — удивилась Настенька. — Но я вас не знаю.

— Так и я вас, — рассмеялся парень. — Подойдите, пожалуйста.

Вика, стоявшая по другую сторону от Настеньки, тут же схватила за плечо двинувшуюся было к машине подружку. Она ещё во время вступительных экзаменов была признана абитуриентами группы самой рассудительной и всякий раз доказывала это, как и теперь, сказав:

— А что вы сами ближе подъехать не можете? Чего мы будем к вам идти?

— Да я вас всех и не зову, но уж ладно, подъеду, — ответил юноша, и машина, слегка урча, подкатила ближе, остановившись так, что Настенька оказалась у передней дверцы, через открытое окно которой и продолжался разговор.

— Вы с какого курса, с первого?

— Да, — тихо проговорила Настенька, круглое личико которой приобрело цвет спелого граната. — А вы откуда знаете, что я на первом?

Хозяин «Волги», а может только её водитель, наклонился ближе к окну, опершись на правую руку, чтобы лучше видеть Настеньку, ответил весьма просто:

— Я уже три длиннющих года прошастал по этим путаным коридорам, а вас вижу впервые.

— Так ведь и мы на первом курсе, — отпарировала Наташа.

— Девушки, — увещевающим тоном, словно воспитатель детского сада, произнёс молодой человек из машины, — до чего же вы невоспитанны. Вмешиваетесь в разговор. Кроме того, вас я, наверное, видел в другом месте, а эту девушку впервые сегодня наблюдал в холле, теперь вот второй раз вижу.

— Так, — резко оборвала разговор Наташа, — с вами всё ясно. Девушку зовут Настя. Мы заняты. Она с вами никуда не поедет. Пошли, Настенька.

Девчата, как бы спасая Настеньку, подхватили подружку с двух сторон под руки и, не оглядываясь, быстро пошли вперёд. Напряжёнными спинами они ждали, что вот-вот их догонит машина, но её слышно не было и лишь издали донеслось:

— А меня зовут Вадик, Ва-а-дик.

Так они и познакомились. Хотя опять-таки это ещё нельзя назвать знакомством. Одни лишь имена. В институте они встретились раза два, не больше, да и то каждый раз на бегу, когда первокурсники летели с одной пары на другую да ещё в соседнее здание, через дорогу. Однако после лекций чёрная «Волга» ухитрялась преследовать Настеньку почти каждый вечер, но девушка всегда была в кружении подруг.

Обладатель машины, а девочки уже твёрдо решили, что Вадим её владелец, предлагал и подвезти их до метро, и развезти по домам, и в библиотеку подбросить, и просто покатать, да только мудрость Вики всегда была начеку, и отрицательный ответ девочек был постоянно твёрд и безапелляционен. Ни в какие разговоры даже не вступали.

Тут можно было бы вспомнить сколько угодно поговорок: «И капля долбит камень», «Сколько верёвочка ни вьётся, а конец найдётся» и другие, да все не подойдут. Просто в субботу не было одной пары, Наташа и Вика остались в институте доделывать первый номер стенгазеты, а Настенька побежала в магазин «Дружба» за новым учебником для всех троих. И в этот самый редкий момент она попалась.

Странный Вадим знал, что у них нет пары, и уже ждал в «Волге». Конечно, Настенька отказалась сесть в машину, но Вадим выскочил из неё, хлопнув дверцей, и пошёл рядом. И тут он предложил Настеньке для более приятного знакомства встретиться в воскресенье в семь часов вечера в ресторане. Настенька, помня подруг и предвидя их укоризненные взгляды, разумеется, не согласилась бы, но именно тогда случилось ещё одно совпадение. Вадим предложил ресторан «Софию». Назови он любой другой, она бы и ухом не повела, но, услышав этот, даже остановилась от неожиданности:

— Почему в «Софии»?

— Я там часто бываю, но ты можешь назвать любой другой, пожалуйста, — заговорил обрадованный Вадим, чувствуя, что девушка, наконец, сдаётся. — Для тебя нет ограничений. Куда хочешь?

— Нет-нет, только в «Софии», — выпалила Настенька и внутренне испугалась, поняв, что неожиданно для себя самой дала согласие на встречу.

— И если можно, без подруг, — торопливо добавил Вадим, — а то они меня съедят раньше, чем я успею заказать обед. Или я для них тоже приглашу друзей.

— Хорошо, без подруг, — сокрушённо согласилась Настенька, всем существом чувствуя, что пропадает и взбучки от подруг не избежать.

— Мне заехать? Встречать у входа, чтоб пропустили? Или упредить на вахте твоё имя?

Настенька оценивающим взглядом посмотрела на Вадима. Он был определённо красив. Курчавые светлые волосы, несколько продолговатое лицо, розовый цвет едва касался щёк, прямой нос, губы слегка открыты, на подбородке ямочка. Пугали глаза — этакие нагловатые, смеющиеся, повелительные и вроде бы уже победившие. Пожалуй, они привели к решению:

— Никаких встреч, никаких проводов, никаких предупреждений. Я прихожу сама, а вы уже ждёте за столиком. Уйду тоже, когда захочу.

— Так тебя ж не пустят, — возразил Вадим. Там полно людей.

— Это уж моя забота, — решительно сказала Настенька.

— О, мадам оказывается не так себе. Слушаюсь. Жду в семь.

Настенька засмеялась и побежала, бросив на ходу:

— Я тороплюсь. Идите к вашей машине, если она ваша.

— Моя-моя, а то чья же? До встречи, Настенька! — прокричал Вадим и повернул обратно, не особенно задумываясь над тем, что позволило так легко уговорить студентку на свидание в ресторане после столь упорных отказов вообще говорить.

Итак, дверь ресторана отворилась, и Настенька оторвалась от прилипчивого дождя, оставив его недовольно шуметь на улице вместе с толпой шумливого народа. Навстречу возроптавшим было посетителям, ожидавшим своей очереди за дверьми, донеслось неожиданно мягко, успокаивающе:

— Извините, товарищи, это ко мне моя внучка.

Об остальном разговоре им, оставшимся под моросью неба, приходилось теперь только догадываться, наблюдая сквозь стекло, как скользнувшая легко по ступенькам девушка скинула капюшон плаща, рассыпала одним движением длинные белокурые волосы, а руки взмахнула, обнимая широкую фигуру швейцара, голова прижалась к окладистой бороде. Сомнений не осталось — это была его внучка. Люди под дождём одобрительно закивали головами, а швейцар, едва не уронив от объятий свою важную фуражку, так что даже пришлось её поправить, выговаривал ворчливо, но определённо радостно:

— Ну ладно тебе, стрекоза. Чего стряслось-то? Прилетела в такую погоду. От дождя прячешься?

— Дедусь, — укоризненно отвечала Настенька, — неужели я не могу хоть раз посмотреть, где работает мой любимый бородатый дед? Могу я, наконец, зайти к нему в гости? Ведь я уже взрослая и ресторан не возбраняется?

Откроем теперь маленький секрет происходящего. Наша студентка очень любила своего деда. Ещё в детстве она, бывало, рассудительно говорила:

— Люди бывают разные: злые, очень злые, равнодушные и хорошие, которые добрые.

Её спрашивали:

— Настенька, а кто такие, по-твоему, равнодушные?

И она отвечала:

— А такие, ни не злые и не добрые. Они просто никого не любят. Им всё равно, нравятся они людям или нет. Как есть, так и будет. Это плохо. Людей надо любить.

— Значит, ты всех людей любишь? Даже злых?

Настенька вздыхала, морща лоб, и говорила:

— Нет, злых я не люблю, но мне их жалко. Ведь они злые потому, что у них что-то плохо получается. Или они не понимают других. Тогда ничего не поделаешь — приходится драться. Дедушка воевал с очень злыми людьми — фашистами. Он даже убивал их, потому что фашисты не понимали, что нельзя убивать других людей. Но когда им самим стало плохо, когда их победили, то многие из них в плену оказались добрыми весёлыми людьми. Так рассказывал дедушка.

Девочке задавали вопрос:

— А кого же ты считаешь добрыми?

Настенька подробно отвечала, как понимала сама:

— Добрые те, кто всех любят. Вот моя мама любит меня. Папа любит меня и маму. Дедушка любит папу, маму, меня и всех моих друзей. Он никого никогда не прогоняет, ни на кого не сердится, и все его любят. Он самый-самый добрый.

Так говорила маленькая девочка. Она выросла и по-прежнему любила деда больше всех на свете. Когда ему делали операцию на лёгком — вырезали поражённый участок и нужна была донорская кровь, то Настенька, бывшая к тому времени ученицей десятого класса, заявила, что её кровь самая подходящая. Кровь и в самом деле подошла, и после выздоровления деда внучка гордо говорила всем:

— У моего деда моя молодая кровь течёт в жилах, а во мне его боевая.

Дед часто рассказывал о трудных военных буднях солдата. Не специально, а когда к слову приходилось, рассказывал. Посидеть просто, послушать истории бывалого человека в наши дни молодежи некогда. Столько у них дел: собрания, заседания, репетиции, походы — им не до стариков. Вон он сколько раз предлагал внучке зайти к нему, как он говорил, на работу не посидеть за столиком, а только глянуть, где он работает да что за люди приходят.

— Это тебе будет полезно, — уговаривал дед. — Разные люди у нас бывают. Целая энциклопедия жизни. И как они меняются! Входят такие чопорные, чистенькие, вежливые, а выходят порой такими, что смотреть тошно. Что выпивка делает? Глянь одним глазком и больше не захочешь.

Но Настенька всё отказывалась, резонно объясняя:

— Ну, чего я туда пойду? Вдруг учительницу встречу или ещё кого — что подумают? Да и времени нет на пустые хождения.

А тут вот на тебе, сама прибежала.

— Неужели ты у нас поесть хочешь? — удивился дед. — Ой, да ты в вечернем платье, — продолжал он, изумлённо наблюдая, как его любимица расстёгивает свой лёгкий плащ, стряхивая движением плеч капли воды и раскрывая тёмно-синее шифоновое платье.

— Дедусь, что значит поесть? Дома что ли ничего нет?

Девушка остановилась, видимо, не решаясь сразу сказать самое главное. Гранат опять заалел на щеках и она, выпустив из рук края так и не снятого плаща, подняла ладони к лицу, чтобы попытаться скрыть огонь, и сумочка, висевшая на руке, слегка подскочила, задержавшись у локтя.

— Просто меня ждут здесь, то есть должны ждать, — поправилась она. — Только, дедусь, я ведь не знаю, где всё это у вас и как. И, может, он ещё не пришёл.

Дед, видя смущение внучки и поняв, наконец, ситуацию, засуетился, рассуждая вслух, сыпля словами и ища в то же время правильное решение:

— Ага, ну да, ну да. Стало быть, это не они, а он. Сейчас проверим пришёл или нет. Ты пока раздевайся. То есть, давай я тебя раздену. Макарыч, возьми-ка плащец моей внучки. Далеко не вешай. Вот тут без номерка. Я сам её одену.

— Да как же, дедусь, — прошептала возмущённо Настенька, уткнувшись лицом в широкую бороду деда, распластавшуюся белым инеем по всей груди бывшего солдата, — а вдруг он потом выйдет проводить и захочет помочь одеться?

— Ах да, вот я дурень, — спохватился дед и не мало смутившись сам стал исправлять оплошность:

— Макарыч, давай с номерком. Я малость перепутал. — И повернувшись к внучке, уже построже:

— Но без меня не уходи. Кто он хоть? И что это ты надумала с ресторана начинать?

— Я не начинаю, дедусь, — спокойно ответила Настенька.

Спокойствие пришло почему-то с этим вопросом, на который она хотела ответить, прежде всего, самой себе.

— Я ничего не начинаю. Так уж получилось, что мы учимся в одном институте. Он на четвёртом курсе. И он пригласил меня. Я бы, конечно отказалась, но он назвал твой ресторан, вот я и решила прийти сама, чтобы ты мне показал, как и что. Когда-то ведь надо научиться. Лучше с тобой, чем без тебя. Настенька говорила всё как на духу. Перед нею был её дед, которому можно было почти во всём признаться. И он, конечно, всё понял и со всем согласился, как всегда:

— Вот это правильно, внучка. Очень правильно. Я всё расскажу. Ты пока приведи себя в порядок вон там, в дамской комнате. Туфли взяла, как я понял. А я тем временем гляну, есть он или нет.

— Не надо, дедусь. Я сама потом посмотрю.

— Ну, иди, иди, готовься. Бабушка-то знает?

— Конечно. Не видно по мне? — спросила, уже смеясь, Настенька, имея в виду, что без помощи бабушки разве могли состояться такие прекрасные сборы.

— Видно, видно, — ухмыльнулся бородатый вахтёр. — Иди уж.

Стоит ли говорить, что Настенька волновалась? Она стояла перед зеркалом уже несколько минут, хотя поправлять было решительно нечего. Но вдруг ей стало страшно выходить. До сих пор мысли все заканчивались дедом. Вот он её встретит и всё расскажет, и он будет рядом и всё увидит: какая она красивая, какой красивый парень её пригласил. Да, любимый дед будет рядом.

Настенька посмотрела сквозь зеркало себе в глаза. Ну, зачем обманывать? Дед будет здесь в фойе, а там, в зале, за дверью, она окажется одна с ним, с человеком, которого фактически совсем не знает. Вот когда сердце бешено застучало. Что он о ней думает? Вдруг решит, что раз она пришла, то ему всё позволено? А ведь это не так. Но груди. Под тонким шифоном их круглые очертания выглядят, наверное, вызывающе. Ну, зачем они такие большие? Хоть бы прижать чем. Дома всё казалось так прекрасно. Тут мама, бабушка и сестра с фотографии смотрит, смеётся и словно говорит:

— Давай-давай, малышка, что-то у тебя из этого получится?

Перед нею было легко и просто. Хотелось ответить:

— А что, я такая же, как и ты — взрослая и красивая. И талия не шире твоей. Даром что ли диету соблюдаю по науке? Калорий поглощаю ни больше, ни меньше. Одна беда: сдаётся, что все они пошли в груди.

И Настенька, хохоча, выгибалась, выдвигая груди ещё больше вперёд. Но то было дома, а то здесь. Критически осматривая в принципе вполне совершенную красивую фигурку юной девушки, Настеньке казалось теперь, что она чуть ли не порнографически вызывающе выглядит, и все вокруг сразу подумают, что она его любовница.

Разумеется, страх был напрасным. Красивое, благодаря хорошему покрою, платье не имело никаких лишних украшений, не кричало брошками или необычностью вырезов до живота и разрезов от пояса. В меру длинное, оно буквально сияло скромностью в тон красоте и скромности самой хозяйки.

Сложность заключалась совсем в другом. Настенька осознала, что совершенно не знает того, к кому идёт на свидание. Что он ждёт от неё? Почти каждый день встречал. Может, конечно, полюбил с первого взгляда. Наверное, так. Да что наверное? — Наверняка, иначе, зачем всё это? Отрезали же ему сразу, а он опять и опять. Уже и девочки говорили:

— Слушай, ты его и впрямь заколебала.

В данном контексте слово «заколебала» означало «заставила влюбиться». И самое главное то, что, как и всем девушкам такого возраста, очень хотелось Настеньке, чтобы кто-то полюбил её раз и навсегда, на всю жизнь, да так сильно, что ни уйти от этой любви, ни убежать, ни спрятаться не возможно, и самой бы влюбиться до беспамятства.

Ах, как легко жить, если рядом тот, кто действительно любит. Расскажешь ему всё-всё, даже самое-самое, чего может и дедушке не рассказывала, боясь, что не так поймет. А он улыбнётся, обнимет и прошепчет на ухо:

— Милая моя, любовь это искусство, которое даётся не каждому. С этим приходится мириться. А нам с тобой оно подарено судьбой. Мы оба гении любви и потому никогда не расстанемся.

И она ответит: «Да, никогда». Как счастливо будет жить, если он искренний друг, да ещё старший, с четвёртого курса. О, как много он ей поможет с английским. А может и второй язык с ним легче начинать. Не сразу, естественно. Сегодня они просто поговорят об институте. Она спросит его, где он проходил практику. Скорее всего, в Англии. И он будет хвалиться успехами. Ну и пусть. Мальчишки все хвастуны. Так им полагается. Она тоже поедет после третьего.

Потом она спросит, любит ли он стихи. На губах его скользнёт снисходительная улыбочка, что, мол, он земной человек, а не воздушный, и тогда она будет без объявления читать Есенина. Нет, не читать, а рассказывать, и даже не рассказывать, а просто говорить, словно сама с собой: «Эх вы сани!.. — пауза — А кони!.. — пауза — Кони!.. — пауза — Видно чёрт их на землю принёс…»

Или лучше процитировать Жака Превера: «Три спички, зажжённые одна за другой. Первая — чтобы увидеть твои глаза. Вторая — чтобы увидеть твои губы…»

Ах, нет, это слишком откровенно. Впрочем, стихи есть стихи. Позже, когда станет ясно, что он не знает или не очень знает поэзию (Настенька была почти уверена, что не ошибается в этой части оценки Вадима) можно будет осторожно прочитать строки своих стихов и тоже без объявления. Интересно заметит ли он, что это стихи не поэта профессионала?

Думая так, Настенька незаметно успокоилась. Она решила, что в конце концов мир не рушится, земля под ногами держится и жизнь только начинается. Они посидят, поговорят, выпьют немного шампанского, но очень немного, так как она всего два раза его пробовала и боится опьянеть, потанцуют, и Настенька неожиданно скажет:

— Всё. Спасибо. Ухожу. Не провожайте.

Ах, нет, так не уходят. Пусть проводит и оденет. И, кстати, тут можно будет познакомить его с дедушкой. Вот будет сюрприз на прощание. Он обалдеет сначала, потом слегка поклонится с уважением и скажет:

— Ну, мадам, это удача. Отныне, как говорится в известном детективном фильме, место встречи изменить нельзя. Будем встречаться у дедушки.

Всем станет смешно, а главное действительно это удобно. Дедушка будет иногда оставлять им места, и маме с бабушкой не придётся беспокоиться, как сегодня, тем более, если этот товарищ вообще не пришёл. Вот будет юмор.

Эта мысль совсем развеселила Настеньку. Взяв сумочку со снятой обувью, но без косметики — тут театр сатиры ошибся — Настенька не пользовалась искусственными наводками, как совершенно лишними, в её возрасте всё хорошо, что естественно — она повернула ручку двери и вошла в холл.

Перед нею оказался Вадим. Он прошёл из зала прямо к раздевалке, не замечая её, а она опешила от неожиданности. Знакомый по институту преобразился. В коричневой кожаной куртке и хорошо обтянутых по фигуре синих джинсах он выглядел бы элегантно для охоты или верховой езды, если бы не огромные ботинки на толстой подошве и высоких каблуках, напоминавшие скорее сапоги с обрезанными голенищами.

Настенькин дедушка стоял к нему спиной, помогая пожилому мужчине попасть в рукава чёрного плаща. Настенька хотела окликнуть дедушку, но решила подождать, пока тот подаст шляпу и зонт человеку, собиравшемуся уходить, и, быть может, только поэтому произошло то, что болью отзывается и сейчас в моём сердце.

Вадим опередил девушку и властным громким голосом произнёс:

— Эй, дворняга, открой дверь. Посмотри, не пришла ли моя девушка. Её зовут Настя.

Швейцар, только что почти торжественно помогавший надевать плащ другому человеку, словно получил удар по спине, гордая осанка которой вдруг сразу сникла, и к обидчику поворачивалось совершенно беззащитное старческое тело. Швейцар знал голоса своих постоянных клиентов, как их привычки и всю подноготную. Но он не мог предугадать будущее своих посетителей и, если рождались в голове перспективы и проекты, то даже на последнее место не попала бы мысль о том, что этот голос назовет имя его любимой внучки в качестве своей девушки.

Швейцар обернулся. Широко раскрытыми изумлёнными глазами на него смотрела внучка. Нет, не на него, а в спину парню, в его затылок.

— Вадим!

Этот крик девушки не был зовом влюблённой, не был зовом ищущего, не был зовом спрашивающего. Этот крик был хлыстом, которым дрессировщики заставляют опомниться зазевавшегося на арене хищника, хлыстом, стреляющим звуком рядом, но требующим скосить глаза на обладателя демонической плети и повиноваться ему, выполнять все приказы.

Вадим не узнал голоса, однако сильным и твёрдым был оклик. Он нехотя повернул голову, но, увидев Настеньку, удивлённо развёл руки в стороны и обрадовано двинулся ей на встречу, говоря:

— О, пардон. Сэ трэ бьен, что означает — это прекрасно. Мадам уже здесь.

Однако движения его замерли, будто остановленные невидимой преградой. Взгляд его поймал ненависть в глазах девушки. Её губы были плотно сжаты и резкие складки злости опустились к подбородку. Щёки пылали огнём, а прекрасная грудь вздымалась частыми волнами.

— Что случилось, мадам? — Удивлённо спросил Вадим? — Вы сердитесь? Но я не опоздал. У меня всё готово. Прошу. — и театрально выдвинув вперёд ногу, широким жестом руки он пригласил в зал.

Настенька не слышала его слов. Она пыталась справиться с видимыми признаками своего волнения. Прежде всего, успокоить дыхание. Собраться с силами и успокоить. Да некогда. Успела только подумать: «Вот тебе и любовь с первого взгляда. Дурёха». Но это только мелькнуло. Остальные мысли были не о том. И не сумев до конца справиться с дыханием, она выдохнула слова:

— Ты что сейчас сказал?

— Кому, тебе? — изумился Вадим?

— Нет, ему.

Настенька хотела произнести «моему дедушке» и не смогла, прерванная глубоким вздохом, поэтому лишь подняла левую руку, показывая.

Вадим проследил за направлением руки и, удивившись ещё больше, выровнялся из своей театральной позы и небрежно протянул:

— Дворня-а-ге?

Удар маленькой ладошки поймал поворачивающееся лицо, развернув его с силой в другую сторону. Не смотря на её невысокий рост, Настенька была одной из лучших волейболисток школы и что-что, а удар правой по мячу при подаче был отработан.

Для всех и даже для самой Настеньки пощёчина оказалась неожиданностью, и первые секунды Вадим, Настенька и те, кто стоял вокруг, замерли в оцепенении.

— Ты что, рехнулась? — наконец, пробормотал Вадим. Хмель от выпитых нескольких рюмок коньяка внезапно прошёл. Щека горела, как обожжённая только что утюгом. — Это же шутка. Дверь закрывает, вот и называется дворнягой.

Раз! И ещё одну пощёчину, теперь уже левой рукой так же мастерски влепила Настенька. Но ей сейчас было не до мастерства. Всё завертелось и расплывалось перед глазами в бешеной ярости. Голова раскалывалась от гнева. Грудь, накачиваемая изнутри частыми сильными рывками невидимого насоса, казалось, готова была разорваться от напряжения, обиды, боли, и она выплёскивала их, крича в лицо ненавистному человеку:

— Не смей оскорблять моего дедушку. Он не дворняга. Он самый добрый, самый хороший, он человек, а ты щенок паршивый. Мой дед воевал на фронте. У него орденов и медалей больше, чем тебе лет. Подлец ты несчастный. Назвать так моего любимого дедика, — и она разрыдалась, всё же не выдержав, не устояв против закипевших слёз. Она была женщина.

А их уже разнимали. Первым обхватил свою внучку швейцар. Распрямившийся, широкий, крепкий, становящийся всё сильнее с каждым словом внучки, он стеной вырос на пути её несчастья и, прижав к себе совсем ещё девчоночью голову, осторожно повлёк девушку в сторону, приговаривая:

— Ну, будет, малышка, будет. Поволновалась и будет. Знаешь сколько грубых людей на свете? Если за каждого переживать, жизни не хватит.

Настенька, уткнувшись по привычке лицом в бороду, говорила почти шёпотом:

— Деда, разве ты за таких воевал? Разве за это?

Получив вторую пощёчину, Вадим взревел, можно сказать, и от боли и от невероятной злобы, рванувшейся изнутри. До него не сразу дошло, что сказала Настенька, и он закричал:

— Меня бить? Меня-а-а? Да за всю жизнь ни единым пальцем никто не тронул, а тут какая-то…

Его держали под руки двое дюжих парней, молча, спокойно, крепко. Они вышли из зала почти сразу за Вадимом и стояли незаметно, оба в серых аккуратных костюмах, пока обиженный не пришёл в себя от первого шока и не рванулся к обидчице. Тотчас же он попал в их руки, как в тиски, но, казалось, не замечал этого и продолжал говорить, осознав с некоторой задержкой смысл сказанного ему Настенькой:

— Так это, значит, твой дед здесь служит? Прекрасно. Сейчас ты меня узнаешь. Он-то в курсе дела, кто я такой. А ты ошиблась, дорогая, ошиблась. Я тебя научу, как руками-то размахивать. Макарыч, — властно обратился ко второму швейцару, — ну-ка зови хозяина!

— Сейчас, Вадим Демьяныч, пригласим-с. Всё сделаем, будьте покойны.

Макарыч, почти такой же по комплекции, как и Настенькин дедушка, и с не менее пышной белой бородой, но с каким-то лисьим выражением лица, собрался выйти из-за стойки раздевалки, когда хозяин появился сам в сопровождении сержанта милиции.

Средних лет мужчина, молодцеватый и подтянутый, как гусар на параде, гладко выбритый, гладко причёсанный, и так хочется сказать гладко одетый в коричневый костюм с коричневой бабочкой на белой гладкой сорочке, высоко подняв голову и оглядывая всех как бы издали с горы, он деловито поинтересовался:

— Так, что тут происходит? Вадим Демьянович, слышу шумок. Только не волнуйтесь, всё исправим. Что? Кого? Где?

Лишь теперь Вадим заметил, что его держат. Он встряхнул руками:

— Да отпустите вы, кретины!

Двое так же спокойно, как брали, теперь освободили руки Вадима, но остались стоять рядом с тем, кто продолжал не замечать их, отдавая распоряжения:

— Сержант, составьте на эту цацу протокол — она меня оскорбляла и все слышали. В институте её, конечно, не оставят после этого. Можно и в вытрезвитель на ночь. Она, по-моему, пьяная. Не повредит проспаться с ночными бабочками. А Поликарпычу пора на пенсию. Засиделся малость старичок на моих чаевых. Пора и честь знать.

Сержант, невысокий, щупленький, но весьма решительный на вид, направился прямо к Настеньке со словами:

— Хулиганите, гражданка, нехорошо-о-о! Пройдёмте со мной. Хватит безобразничать.

Настенька испуганно прижалась к деду. Слёзы ещё сползали со щёк, оставляя серебристые светлые дорожки, хотя она уже не плакала. Если минуту назад было трудно, но понятно, как на фронте: вот враг и надо бить, то теперь с каждым новым моментом она всё больше теряла нить понимания. Всё, казавшееся очевидным, рвалось. Кто-то угрожает дедушке. За что? Что он-то сделал? Вот и, как его назвали, хозяин говорит:

— Поликарпыч, от тебя я такого не ожидал. Уж ты-то у нас опытный, заслуженный и вот…

«Что это он несёт? — думала Настенька. — Чего он не ожидал? И что надо сержанту, который идёт к ней такой строгий?» Она прижалась ещё крепче к деду и приготовилась отдёрнуть руку, если милиционер попытается её схватить. «Будь что будет, — решила она, — но деда она в обиду не даст». Пусть его увольняют. Они не пропадут. И нечего ему тут делать. Составят на неё протокол — ладно. Это не всё. Она расскажет на комсомольском собрании, как всё на самом деле было. И ей поверят. Ещё не известно кому попадёт. Хотя чёрт его знает, кто этот Вадим. Но она не сдастся. Ну и исключат если её из института, она в другой поступит. Но деда обижать не позволит.

Сержант подошёл:

— Так я говорю, пройдёмте.

Дед опять, словно стена встал перед внучкой, отгораживая её от сержанта и увещевая его:

— Не стыдно, Костя? Ты же меня знаешь.

Хозяин в коричневом костюме громко скомандовал:

— Поликарпыч, оставьте девушку, пройдите ко мне в кабинет.

И тут деда прорвало. Видимо, и в самом деле у него с внучкой была одинаковая горячая кровь, которая страшна в закипании. Он повернулся к своему гладкому хозяину так резко, что сержанта словно сдунуло от этого поворота:

— Эй ты, чёртов молокосос, что это ты раскомандовался? Ведь не я на твоих чаевых, а ты на тех, что мне дают, живёшь. Забыл, кто тебе помогал сюда устраиваться? Так что иди в свой кабинет и помалкивай. А я уйду от вас. Давно опротивела мне ваша пьяная развратная свора.

Сейчас дед выглядел богатырём. Он сжал кулак и, подняв руку, погрозил отутюженному гладко хозяину:

— Мне можешь говорить что угодно — я плюну и разотру, но внучку мою не тронь! — и, повернувшись снова к Настеньке, он обнял её и успокаивающе добавил:

— А ты не бойся, родная. Я хоть и стар уже, а эту гниль в один момент раскидаю. Даром что ли в разведке служил да за языками охотился? Кого-кого, а внучку у меня никто не обидит.

От вешалки донёсся голос Вадима:

— Макарыч, пойди помоги сержанту забрать девушку, а то её дед разошелся больно.

Сержант опять направился к Настеньке, откашливаясь для солидности. Макарыч что-то забормотал, выходя из-за стойки. Оскорблённый хозяин вечерних часов ресторана начал свою тираду в адрес Поликарпыча, и вдруг над всем этим раздался резкий, командный и жёсткий голос:

— Прекратить безобразие! Отставить, сержант! Подойдите ко мне!

Каждый присутствовавший и даже появившиеся на шум некоторые посетители из зала почувствовали, что команды относятся ко всем и всеми должны исполняться. Все посмотрели в сторону входной двери. Человек в чёрном плаще, так и не надевший шляпу и не взявший зонт, протянул неторопливо идущему к нему сержанту раскрытое удостоверение, взглянув в которое издали, милиционер тут же сбился со своей ленивой походки, вытянулся столбиком, щёлкнул каблуками. Лицо его заострилось — всё внимание в глаза большого начальства.

А начальство говорило:

— Отставить протоколы. Учитесь разбираться в ситуации, если хотите служить людям, а не денежным мешкам. Идите к себе и думайте. За сегодня вам выговор.

— Слушсь! — только и проговорил застывший на месте сержант.

Вадим криво усмехнулся и снисходительно сказал:

— Не тянись, сержант. Что это ещё за шишка на ровном месте объявилась? Да вы знаете кто я?

Человек в чёрном плаще внимательно посмотрел на Вадима и спокойно сказал:

— Да, знаю. Вы, Вадим Демьянович, пока никто. Но мне известно кем был ваш отец. Вы, наверное, его имели в виду?

— Да, чёрт вас возьми, его. И не был, а есть.

— Нет, к вашему великому сожалению, не есть, а только был. Вы, Вадим Демьянович, всё за красивыми девушками охотитесь, что бы им жизнь портить, три дня домой не заглядывали, газет не читали, радио не слушали, телевизор не смотрели. А друзья ваши такие, что, если что и знают, то правду вам сказать боятся. А ведь отец ваш теперь только был тем, кем вы привыкли его видеть. Так что идите-ка вы домой. Сейчас самое время помочь ему справиться с переживаниями.

Настенька посмотрела на Вадима. Сказать, что он побледнел, было бы неправильно. Кровь отхлынула от лица, и оно стало серым. Его качнуло, словно хмель выпитого возвратился и ударил в голову.

— Проводите его в мою машину, — сказал человек в плаще. — Пусть отвезут домой. Мы пройдёмся пешком.

Двое, стоявшие рядом, подхватили Вадима под локти. Тот пошёл молча, не сопротивляясь. Макарыч торопливо подал им их плащи и кожаное пальто Вадима. Они оделись и, ничего не говоря, ни на кого не глядя, втроём вышли.

Человек, столь странно разрядивший обстановку, подал руку Настенькиному дедушке:

— Извините за то, что произошло. К сожалению, так пока ещё бывает. И спасибо за внучку. Настоящая, хорошая девушка.

Ночное небо продолжало сочиться мелким дождём. Осенняя морось бывает длинной. Театр Cатиры, кряхтя, поёживался, выплёскивая зрителей на мокрую улицу. Спектакль закончился, а жизнь продолжалась, и все разбегались, расходились, разъезжались. У каждого свои заботы, а у дождя свои. Ему надо, что бы везде всё было к утру свежо и чисто.

О том, как я служил работником у трясогузок

А и вот что я вам скажу, дорогие мои собратья по перу, писатели, то есть те, кто некогда скрипели перьями по бумаге, а нынче катают шариками ручек шариковых по ней же или тюкают пальцами по клавиатуре, выбрасывая буковки на компьютерных экранах. Чем сиднем сидеть в городских стенах, штаны или юбки протирая в погоне за славой и весьма призрачным величием, обратите-ка вы свои стопы, изрядно приуставшие в беготне по не всегда благодарным и приветливым редакциям и, тем более, вышестоящим организациям, за город, поближе к природе-матушке. Уверяю вас, что только там вы обретёте истинную радость душевную, покой и умиротворение сердечные. Там, именно там среди берёз игривых, весело подставляющих тела свои белые взгляду вашему ласковому, среди ив задумчивых, опустивших пряди волос до самой воды речушки быстротечной, как и сама жизнь, среди дубов осанистых да кряжистых, по-стариковски мудрых, среди лугов, неизбывной зеленью охваченных, волнующихся травами сочными да пряными, только там вы поймёте всю тщету ваших помыслов превзойти это величие, миллионы раз описанное, но так и не отражённое во всей своей красе, ибо невозможно познать бесконечное, охватить бескрайнее, объять словесами необъятное, но очень даже возможно и совершенно приятно и восхитительно любоваться этими чудесами в любое время года, а особенно в пору цветения, благоухания и буйства красок.

Что бы вы ни делали там на природе, чем бы ни занимались, она заманит, увлечёт и окунёт в жизнь прекрасную и удивительную. В подтверждение этих слов расскажу-ка я вам историю свою собственную, а вы уж сами думайте, подходит вам такая жизнь или нет.

Закончил я суматошную деятельность государственного служащего, длительные разъезды по заграницам. Ушёл, наконец, на пенсию и купил дачу неподалеку от Москвы, этак километрах в тридцати от кольцевой дороги, но в замечательном месте, где и лес просто рядом, начинается сразу за калиткой, и река поблизости в пяти минутах хода, и горы тут тебе, да и равнинные местности — всё есть. Отдыхай себе да радуйся. Только отдых этот ещё организовать надо. Приехали мы с женой на дачу впервые в середине лета. Глядим — домик на пригорок поближе к лесу забрался, по правую руку, если на него смотреть, красавицы вишни распушились, по левую молодые яблоньки только-только начали наряжаться в зелёные коротенькие платьица, по центру — словно кто кисть с красной краской встряхивал да капли оставил — это клубника зреет, солнечным огнём наливается. А возле самой ограды с одной стороны пышные кусты красным бисером обсыпаны, значит, красная смородина к себе подзывает, что б вы на чёрную не засматривались, а она рядышком томной чернотой спелых ягод привораживает. Уж я не говорю о малине, разросшейся так, что ни обойти её, ни объехать, чтоб не остановиться и не съесть ягодку- другую, а там и на десятки счёт можно вести, да кто считает, когда ягоды во рту тают и сладостью душу греют.

Однако, как там прежние хозяева к природе относились, не знаю, но сразу видно было, что не вся земля ласку чувствовала, не вся ухожена была и привечена. Вот мы и взялись за неё в первую очередь. Не стану описывать, что сажали в первое лето, что во второе, а вот, что меня поразило сразу же, о том не могу умолчать. Люблю я, знаете, всякую живность в природе подмечать. Вот и на даче сразу стал ожидать гостей — думаю, может, зайка какой или лисичка пожалуют. Они, конечно, нами тоже заинтересовались, да в гости приходили почему-то в ночное время, когда мы усыплённые заботами дневными, глаз не могли раскрыть ото сна.

Но вот кто не скрывал своего интереса к нам в дневное время, так это трясогузки. Я, было, не сразу обратил на них внимание, но слышу над головой чи-чи-чи да чи-чи-чи. Смотрю, что там? А это трясогузка над беседкой на проводе электролинии сидит, хвостиком потряхивает и мне что-то чивикает. Я был занят вывозом сорняков и покатил тележку к противоположному концу участка. Подъехал и слышу опять над головой чивиканье.

Трясогузка уж здесь, на другом проводе хвостиком потряхивает.

Хочу в самом начале повествования обратить внимание всеведущего читателя на то, что я имею в виду не жёлтую трясогузку с вызывающе жёлтой грудкой и зеленоватой спинкой, которая тоже встречается мне изредка, но не на даче, а при подходе к ней, когда я поднимаюсь по тропе, извивающейся в густой траве полной такого аромата, что дышать хочется. Именно тут жёлтая трясогузка, усевшись на какой-нибудь ближайший к тропе кустик, неприлично открыто красуется своим ярким оперением, но мгновенно улетает, стоит вам только обратить на неё пристальное внимание и попробовать слишком приблизиться. Нет, она не общительна.

Другое дело, белая трясогузка, что живёт у меня на даче. Впрочем, думаю, что в этой части трясогузка со мной не согласиться, прочивикав вполне резонно, что неизвестно ещё, кто у кого живёт. Но об этом рассказ впереди.

Я остановился на том, что моя белая трясогузка следовала за мной, когда я шёл из одного конца участка в другой. Сначала мне показалось, что это случайное совпадение, поэтому я решил проверить. Убеждённый в том, что птица не полетит за мною, я направился специально от калитки к беседке. И что же? Слышу и вижу над собой интеллигентную птаху в удивительно красивом чёрно-белом наряде. Головка словно в чёрной шапочке, а грудка и горло от самого клюва покрыты чёрной манишкой. Зато лоб и щёки совершенно белые, что позволяет чёрным глазёнкам резко выделяться на белом фоне и особенно остро воспринимать их живой заинтересованный взгляд.

Уверяю вас, трясогузка выглядит очень интеллигентно, почти как иной человек в строгом фрачном костюме. И хоть у маленькой птички весьма острый клюв, она не кажется сколько-нибудь злой и опасной, как, например, полярная крачка, которая своим острым, как шило клювом и сердитыми глазами в сопровождении громкого резкого крика в состоянии напугать кого угодно особенно в момент её пикирующего полёта, который может весьма вероятно закончиться ударом клюва по голове, когда вы и поймёте по-настоящему, что кричала птица не ради того только, чтобы вас напугать, а в порядке предупреждения об атаке.

У белой трясогузки никакой агрессии, однако, как я впоследствии убедился, она далеко не из робкого десятка. Смелость некоторых птиц меня вообще давно удивляет. Нет, не воронье нахальство, а совершенно другая смелость. Помню один эпизод, в котором проявилась поразительная храбрость птицы, о которой прежде мне доводилось только читать, а увидеть собственными глазами посчастливилось лишь однажды.

Я тогда жил в пригороде Ялты — Ливадии, именно там, где некогда проживал русский царь. Замечу на всякий случай, что его семья селилась во дворце, а меня поселили в одном из домов дворцового комплекса, в котором в царское время жил обслуживающий персонал. Но, может, слуги эти были не самые маленькие по значимости, если дом этот был сложен на века из крупных кусков прочного диорита. Да дело не в этом.

Я к тому это поясняю, что дом наш примыкал вплотную к чудному ливадийскому парку, подходящему непосредственно к лесу и, я бы сказал, смыкающемуся с ним. Этим фактом всё и объяснялось.

Как-то услышал я за окном необычно тревожные голоса птиц. Выглядываю. А у нас перед окном рос высоченный тополь. На самом верху в дупле синицы устроили гнездо. Уже подрастал первый выводок, и каждый день можно было слышать голоса птенцов, требующих корма от родителей. Вот и в этот момент их писки доносились до меня довольно явственно, однако не это привлекло моё внимание. Тревожными были голоса взрослых птиц. И тут я увидел внизу, почти от самой земли по стволу тополя поднимается куница. Кого угодно я мог ожидать, но не этого довольно редкого зверя в пределах посёлка. Тогда-то я и почувствовал настоящую близость леса.

Куница неторопливо, но очень легко перемещалась вверх, и трудно было поверить, что ей что-то сможет помешать добраться до дупла, из которого предательски громко доносились голоса птенцов. Но над головой куницы пронеслась птица. Это была синица-мать. Однако ни громкий крик, ни близкие взмахи крыльев не оказали ни малейшего влияния на хищного зверька, неуклонно стремящегося к своей близкой добыче.

Красивое гибкое тело хищницы, покрытое блестящим светло-коричневым мехом, находилось по уровню уже выше сарайчика, крыша которого пряталась под кроной огромной старой сливы. Синица, безуспешно совершавшая пролёты над самой головой куницы, вдруг села на ветку сливы буквально под носом у зверька. Куница не удержалась и попыталась схватить зубами наглую птицу, но та успела каким-то чудом ускользнуть. Куница продолжила подъём.

До желанного дупла оставались считанные метры. Но большое яркое жёлтое брюшко синицы кажется зверьку тоже привлекательным, тем более что оно опять совсем рядом, прямо перед глазами. Стоит сделать лишь небольшой прыжок и обед в лапах. А птица кажется совсем уставшей. И куница прыгает на сливу.

Но ах, какая неудача — синица успела вспорхнуть, хотя тут же села и опять совсем близко, ну вот же у самого носа. Ещё прыжок, и опять неудача — синица взлетела, но, может быть, в последний раз, потому что опять упала на ветку рядом. Куница делает огромный прыжок. Ветка сливы пригибается под тяжестью тела, а птица перепорхнула на соседний каштан. Погоня началась. Куницу охватила страсть охоты и жгучее желание добычи.

Я в изумлении наблюдал, как смелая птица, казавшаяся такой беспомощной на сливе, выскальзывавшей буквально из пасти хищника, теперь легко перелетала с ветки на ветку, увлекая всё дальше и дальше стремительно несущуюся за нею куницу.

Глупый зверь не уловил хитрости смелой птицы, готовой ценой своей собственной жизни спасти маленьких беззащитных птенцов. Не всяк человек так сможет.

К слову сказать, случился у меня однажды разговор с женщиной немолодой. Она уверяла меня, что ни в каком случае и ни при каких обстоятельствах не будет обращаться в милицию за помощью, так как доносительство не в её характере. Я возразил, говоря, что доносительство доносительству рознь. Одно дело доносить на кого-то ради собственной выгоды и совсем другое, когда речь идёт о спасении чьей-то жизни. Она не соглашалась, и я предложил ей ситуацию вполне жизненную, когда, к примеру, моя собеседница оказывается на перекрёстке улиц и видит, как в конце одной улицы преступники грабят или даже убивают человека. Сама женщина ничем помочь не может, между тем, на другой улице она видит милиционера. Спрашиваю, скажет ли она блюстителю порядка о грабителях. Она ответила, что не обратится за помощью к милиционеру.

Я усложнил задачу, предположив, что в подобной же ситуации она видит, как кто-то собирается взорвать дом и это преступление женщина может предотвратить, обратившись немедленно в милицию. Ответ, к моему изумлению, был опять отрицательным.

Тогда я задал совершенно сложную задачу для матери, а женщина была ею. Я сказал, что в доме, который собираются взорвать находится её ребёнок, и только милиция в состоянии предотвратить несчастье. В это трудно мне было поверить, но в ответ прозвучала фраза: «От судьбы не уйдёшь».

Так вот мне кажется, что синица, спасавшая своих птенцов, рискуя своей жизнью, к счастью, жила по их природному инстинкту, не имея разума моей собеседницы.

Но я отвлёкся и прошу простить. Мы ведь о другом совсем. Вернёмся к даче. Мне-то думалось, что она принадлежит мне, но вскоре я понял, что настоящими хозяевами на ней являются две трясогузки. Во-первых, они поселились под стрехой крыши дома раньше, чем я приобрёл эту дачу у прежних хозяев. Во-вторых, они появлялись на грядках и дорожках, когда хотели. А после одной удивительной картинки, свидетелями которой были в этот раз мы с женой, нам пришлось решительно зауважать трясогузок и признать в них хозяев.

Случилось это, правда, после целого ряда других маленьких происшествий. Первое время нам приходилось выполнять на даче очень много физической работы. Дело в том, что большая часть земли заросла сорной травой так, что даже культиватор «Крот» был не в состоянии справиться со вспашкой твёрдого, цепко схваченного растениями земляного покрова. Приходилось браться сначала за лопату, перекапывать тот или иной кусок земли, удаляя корни одуванчиков и прочей нечисти.

Трясогузки внимательно следили за этим процессом и время от времени слетали вниз на перекопанный участок, но довольно далеко от меня. И всё же было приятно заметить, что им нравится наша работа. Я копаю, вожу на тележке песок, затем удобряю навозом, а жена всё это обрабатывает цапкой и граблями, после чего делает грядки и сажает то ли морковь, то ли редиску, свёклу, кабачки и прочие овощи, сдабривая одних суперфосфатом, других нитрофоской и другими полезными удобрениями, рекомендуемыми умными книжками. Завершается всё поливом. Но это только на бумаге так быстро. На самом же деле каждый овощ требует, свих сроков посадки, своей агротехники, и, конечно, много сил и времени.

Однако работа на воздухе доставляет ни с чем не сравнимое наслаждение. Это вам не бумагами шуршать на столе. Хоть и не лёгок физический труд на земле, а душу радует. Ведь очень хочется, чтобы то, во что ты столько сил вкладываешь, вдруг потом выглянуло зелёными росточками из-под земли и потянулось к солнцу, веселя глаз нежной зеленью.

За непрерывной работой, когда нужно успеть к сроку и вскопать, и посадить, и от холода ночного плёнкой укрыть, забывали иногда о наших трясогузках, да только они о нас помнили всегда и держали нас в поле зрения постоянно.

Я по своей московской писательской привычке за рабочий стол садился и здесь на даче поздним вечером, если заполночь можно так назвать. В городе-то я обычно днём по организационным делам всяким бегаю, а писать сажусь, когда никто ни разговорами по телефону, ни другими способами не отвлекает. Так и на даче повелось, поэтому и просыпался, естественно, поздно. К жаворонкам, в этом смысле, никогда не относился, всё больше к совам.

А спать нам, между прочим, нравится наверху в мансарде. Окна там большие, воздуха свежего много, в мае ночью соловьиные трели хорошо там слышны. Одно плохо — комары заедают. Но мы к ним привыкли в путешествиях по Африке и Азии. Привыкли не к их укусам, а к борьбе с ними с помощью москитных сеток, то есть без этой защиты спать не ложились. Так и здесь. Развесили над кроватью зеленоватый полог из сетки и спим себе. Жена, в отличие от меня, как раз жаворонок и потому поднимается обычно ранним утром.

Вот в один из таких дней, когда жена уже бегала по грядкам, выдёргивая то там то тут сорняки, а я ещё спал, донеслось до моего сонного слуха знакомое чивиканье. В первое мгновение мне показалось, что во сне птица ко мне прилетела, но уж очень явственно слышался голос. Открываю глаза и вижу перед собой на платяном шкафу сидящую трясогузку.

Заметила она, что я глаза открыл и снова: «чивик-чивик!» будто хочет сказать: «Чего спишь? Поздно уже. А ну поднимайся и за работу».

Ну, братцы, я опешил. Бывало, конечно, и раньше, что в комнату ко мне птицы залетали, но то было в других местах, и залетевшая птаха обычно начинала метаться по комнате в поисках выхода. Думал я так будет и теперь. Лежу неподвижно, чтобы не испугать нашу трясогузку, а сам прикидываю, как она могла залететь и сможет ли сама вылететь. Окна у нас всю ночь открыты, но занавешены шторами. Стало быть, птица юркнула между шторой и стеной. Ладно, придётся, думаю, встать и отдёрнуть штору, а то сложно будет пернатой выбраться. Да только вижу я, что трясогузку ситуация никак не волнует. Сидит себе на шкафу, на меня смотрит и чивикает, вроде как продолжает будить, боясь, что опять засну. Со мною так бывает. Но я всё же выбираюсь из-под сетки и иду к окну, что ближе к шкафу. Трясогузка не заметалась, а спокойно перелетела к моей кровати и устроилась на москитной сетке.

Я отдёргиваю штору, становлюсь рядом со шкафом и замираю неподвижно, чтобы не пугать птицу своими лишними движениями. А она и не боится. Сидит себе, глазёнками на меня уставилась и «чивик-чивик!» Что, мол, стоишь? Иди, работай.

Ну, постоял я так минут пять и решил: «Действительно, чего я волнуюсь? Она этот дом лучше меня знает. Живёт в своём гнезде как раз над окном», и пошёл себе, спустился на первый этаж да и в сад, а трясогузка уж там летает. Жена заметила, как она из окна выпорхнула и догадалась, что красавица наша будить меня летала. И то правда — солнце давно вышло, пришло наше время завтракать и за работу приниматься.

Возможно, именно с этого времени у нас установились особенно дружеские отношения с трясогузками. Когда ни появишься на огороде с лопатой, цапкой или лейкой, наши хозяева тут как тут. Вывожу я своего «Крота», то есть культиватор, а не маленького ушастика, что в земле живёт, и дёргаю за шнур, запускаю. Машина в сердцах взревёт и начинает грызть землю лемехами. Это я участок под картошку готовлю. Вот, думаю, трясогузка сейчас испугается и улетит. Какое там? Она прыг-прыг, и стоит мне остановиться на минутку — хвостик птички уже на комке земли у самого грозного лемеха подрагивает, а клювик то вправо, то влево ныряет, что-то себе находит.

Начинаю копать землю лопатой, хочу сорняки отбросить в сторону и смотрю, чтоб в трясогузку не попасть, потому что она совсем рядом со мной скачет и чивикает будто голосом моей жены сказать хочет: «Ну, чего останавливаешься? Только начал ведь. А устал, так пойди в беседку отдохни от солнечного жара». «Да я, — говорю, — не устал вовсе» и продолжаю врезаться в мягкую от прошедшего дождя землю. Трясогузка буквально по пятам за мной следует, изредка лишь отлетая наверх. Заберётся там под шифер, поговорит со своей подругой, которая в это время птенцов ожидает, и назад ко мне летит.

Тогда-то мы и начали понимать, что работаем для трясогузок на их родовом участке, помогаем им корм добывать. Так как вырастет что у нас или не вырастет, всегда под вопросом, который погода решает, зато трясогузок точно накормим. Потому они и прилетают каждый год к своему дому и устраиваются на том же самом излюбленном месте над нашим окном под крышей. И уж тут никто им помешать не может: ни заяц, который только внизу капусту нашу ворует, ни даже белка, прижившаяся на той же крыше, но с другой стороны дома.

И это надо видеть, как гордо вышагивают трясогузки по своей территории, никого надолго сюда не пуская. Бывает, конечно, залетит одна-другая мелкая птаха, клюнет скоренько мошку или жучка какого, и тут же улетает в лес. Сюда и большая сорока заглядывает. Посидит на заборе, покричит на проходящего мимо чёрного кота и порой вдогонку за ним улетает. Трясогузки тоже не сидят сиднем на одном месте — прогуливаются то в лес, то к маленькой речушке, что поблизости пробегает, но обязательно спешат назад к своему дому, который порой и отстаивать приходится.

Стоим однажды мы с женой возле беседки. Тут у нас петрушка, лук, редиска да морковь ровными грядочками красуются. А по дорожке трясогузка вышагивает. Вдруг — фр-р-р — какая-то непонятная для нас птица раза в два крупнее нашей трясогузки слетела сверху, крылья растопырила и трепещет ими прямо перед трясогузкой, стараясь её напугать. Разгадать, что за птица мы не разгадали, уж очень неожиданным был налёт. А мне она в этот момент напомнила морского ерша, расставившего грозно плавники, чтобы уколоть ими противника.

Страшной показалась птица, но вот что удивительно. Трясогузка, хоть и мала птаха, но то ли чувствовала, что мы рядом, то ли знала, что дома и родные стены помогают, а только ничуть виду не подала, что испугалась. Повернулась к налётчице и спокойно так шажок вперёд сделала. Клювик-то остренький, сама вся гладенькая, аккуратненькая против взъерошенного противника, зависшего в воздухе. Ну, тот и отлетел, да не совсем, а что бы сделать круг и снова напасть.

Если бы были у трясогузки уши, я бы сказал, что она и ухом не повела на второй налёт. Так же невозмутимо сделала ещё шажок вперёд, и как ни трепетали устрашающе крылья обидчика, а пришлось опять улетать. Но бой не закончен. Пошла неуёмная птица на третий заход. «Фр-р-р, фр-р-р», — шумят крылья, распущенные парусами, да что уж там, никто их не боится. Трясогузка даже не покачнулась, ни шагу назад не отступила, вперёд и только. Так обидчик и улетел ни с чем.

А мы стояли, как зачарованные, глядя на нашу прекрасную смелую трясогузку. Честное слово, на такого хозяина и работать приятно. А вы говорите в городе лучше. Нет — только на природе.

Сказка о том, как работник нового русского наказал

Встретились как-то в разгар перестройки на Пушкинской площади работник подмосковного совхоза-миллионера и будущий новый русский. Тогда часто собирались люди в Москве посудачить о том, что в стране происходит и чего можно от перестройки ожидать. Все вокруг говорят, старое ругают, а что впереди будет, вроде, никто и не знает.

— Чую я, — говорит работник, — ничего хорошего для народа из этой затеи не выйдет.

— А почему? — возражает будущий новый русский. — Хорошая жизнь для всех ожидается.

— А что может быть хорошего при капитализме? Бедный будет гнуть спину на богатого. Вот ему и будет хорошо.

— Ну, зачем же так? — опять не согласился будущий новый русский. — Я буду получать хорошие деньги. Вы придёте ко мне сделать что-то, и я вам тоже заплачу хорошие денежки. Вот и окажутся все довольны.

— А почему вы решили, что я к вам приду, а не вы ко мне? — поинтересовался сразу работник.

— Это уж как получится, — рассмеялся будущий новый русский. Но он-то знал, как получится.

Так оно и вышло. Закончилась перестройка тем, что будущий новый русский скупил за бесценок заводики, фабрики, земли бывших колхозов, создал крупные корпорации, положил крупные деньги в зарубежные банки и стал теперь не будущим, а настоящим новым русским, что по заграницам разъезжает, да долларами постели себе устилает, чтоб спать было мягче.

Но вот купил он себе однажды по случаю земли бывшего совхоза-миллионера, который на после перестроечных хлебах полностью разорился оттого, что продукцию его не стали покупать, а завозили в Москву всё больше те же товары из разных америк и англий.

Приехал новый русский к себе в поместье в разгар летнего сезона. Видит — клубника уродилась отличная. На всех кустах ягоды алыми боками красуются, сами в рот просятся. Да так много кустов на делянке, что часами ходить можно, все не обойдёшь, а тут собирать надо. Ну, новый русский работать в хозяйстве не привык, вот и кликнул работника в помощь. Да так случилось, что того самого, с которым на площади Пушкина несколько лет тому назад разговаривал.

— Помоги, — говорит, — клубнику убрать, а я тебе хорошие денежки заплачу, как обещал.

— Помочь, оно, конечно, можно, — сказал работник. — А как расплачиваться будем, повременно, али сдельно?

— Что ты, что ты? — рассмеялся новый русский и замахал руками. — Повременно платить не буду. Я хорошо учился в школе и помню сказку о попе и его работнике балде. Договоримся платить за каждый час работы, а ты будешь на печи лежать и ничего не делать. Так я не согласен. Готов платить за сделанную работу.

— Сдельно, значит?

— Только так.

Работник не возражал, но задал новый вопрос:

— А как убирать будем, подчистую или избирательно?

— Теперь говорят «альтернативно», — решил поправить его грамотный новый русский.

— Не важно, как у вас говорят, важно, как убирать будем, — резонно заметил работник и почесал у себя за ухом.

— А ты что советуешь? — спросил новый русский.

— Я ничего не советую. Ты хозяин, ты и говори.

— Но ведь это твой бывший совхоз. Ты сам сажал эту клубнику. Как, думаешь, лучше поступить?

— Ты хозяин, тебе виднее, — упрямо ответил работник. — Когда я сам тут был хозяин, я знал, что мне надо. А теперь ты решай, что тебе лучше.

— Но ты же можешь посоветовать? Я и за совет заплачу.

— Э, нет, хозяин. Мой совет слишком дорого тебе обойдётся. Он столько будет стоить, что я сразу стану хозяином, а тебе придётся в работники наниматься.

Понял новый русский, что не сможет сговориться с работником, и тогда поинтересовался, что будет дешевле — убрать подчистую или избирательно.

— Подчистую, конечно, дешевле раза в три, — ухмыльнулся работник. — Мороки меньше.

— Тогда так и договоримся, — согласился новый русский, который хоть и богат был, но жаден, как, впрочем, все богатеи. — Убирай всё подчистую. Как закончишь, получишь всю сумму денег сполна.

Порешили на том, по рукам ударили, и пошёл работник клубнику собирать, а новый русский засел в баре пиво пить да в карты поигрывать.

Скоро ли сказка сказывается, да не так скоро дело делается. Прошло несколько дней. Новый русский за пьянками да картами и думать о клубнике забыл, ан явился к нему работник под вечер и говорит:

— Хозяин, клубнику убрал подчистую, давай деньги обещанные.

А новый русский только что в карты выиграл. Настроение отличное.

— Бери, — говорит, — работничек, как договорено. И пойдём, посмотрим на урожай.

Выходят на двор, а там ровные ряды ящиков, и все красуются спелой красной ягодой. Ешь — не хочу. Новый русский нарадоваться не может. Вот, думает, что значит на хозяина за большие деньги работать. Подошёл к одному ящику и зачерпнул громадной ладонью горсть ягод. Да только глядь — вместе со спелыми в ладонь полно зелёных ягод попало.

— Что это, — спрашивает, — ты и зелёные собирал?

— А как же? Как договаривались, хозяин. Подчистую. Стало быть, всё и убрал. Клубника-то зреет постепенно. Её только избирательно собирают. Спелую ягодку, а за нею ещё спелей. А ты просил убрать подчистую. Ешь теперь зелень, да несколькими спелыми закусывай.

Понял новый русский, что обхитрил его работник и сильную злобу затаил на него, но виду не показывает. Наоборот, улыбается и говорит:

— Ну, спасибо тогда за работу и за науку. Век этого не забуду. А теперь не поможешь ли мне ещё разок? Видишь под холмом кусты зелёные? Что это там растёт?

— И вижу, и знаю прекрасно, — отвечает работник. — Крыжовник это. Мы из него чудное варенье готовили.

— Вот и ладненько, — обрадовался новый русский. — Собери мне его подчистую, а уж я тебе за всё заплачу, слово бизнесмена даю.

Пошёл работник, взял большую корзину и начал крыжовника ягоды складывать. А кусты крыжовника колючие, добраться до каждой ягодки не так просто. Но работнику не привыкать. В умелых руках и ворона соловьём запеть сможет.

А новый русский опять в бар пошёл пиво пить да в карты поигрывать. Тут слышит, вроде кличат его со двора. Выходит, а на холме стоит работник и корзину полную ягод крыжовника держит.

— Получай, — сказывает, — хозяин продукт и давай расчёт, как уговорились.

— Ишь ты, какой быстрый, — восхитился будто бы новый русский. — Скорый ты на дело, а того в соображении нет, что в прошлый раз я в карты выиграл, и потому тебе заплатил сразу. А сегодня я проигрался вчистую, так что денег нет. Поставь корзину и приходи за деньгами в следующий раз.

Сказал так и повернулся, чтобы в бар снова идти, да слышит позади охнул кто-то. Поворотился и видит, что корзину работник из рук выпустил, и все ягоды под гору покатились.

— Ты что это?! — закричал, осердясь, новый русский. — Зачем корзину бросил?

— Эх, хозяин, не бросал я ничего, — говорит работник, — но кто же такие неприятные вещи под руку говорит? Вот и уронил весь сбор.

— А ну, собирай, живо! — скомандовал новый русский.

— Ты не ори на меня, хозяин, — спокойно ответил работник. — У нас с тобой коммерческие отношения. Деньги не уплачены и товара нет.

— Так ты собери ягоды, я и заплачу тебе.

— Э, нет, хозяин. Коли проиграл в карты обещанные деньги, то теперь сам же и собирай ягоды по горе. — Плюнул работник в корзину, бросил её под гору и пошёл себе восвояси, а новый русский так и остался опять без ягод.

Но вот пришла осень. Картошка в поле уродилась на славу. А убирать её некому. Новый русский опять вынужден звать работника. Пришёл тот и спрашивает:

— Как убирать будем — подчистую, али избирательно?

Тут новый русский не стал вспоминать иностранное слово, чтобы не сердить работника, а говорит:

— Ты уж меня научил в прошлый раз, так что теперь давай избирательно собирай. Добудь мне из землицы только самую крупную картошку.

— А помельче куда? — интересуется работник.

— А свиньям отдай. Не голодать же им.

— Как скажешь, хозяин, — согласился работник и пошёл за лопатой и вилами, а новый русский опять в бар пиво пить и в карты поигрывать.

Почитай, что неделю работник глаз не показывал. Поле-то огромное. Это ж сколько земли переворошить надобно! Но сказка может сказываться бесконечно, а дело всё же когда-то заканчивается. Пришёл наконец работник прямо в бар и говорит новому русскому:

— Всё сделано, хозяин, как договаривались.

— Пойдём посмотрим.

— Э-э, постой, хозяин. В этот раз гони сначала деньги, а потом товар забирай.

— Да ты никак спятил, не веришь мне что ли?

— А и не верю, хозяин. Может, ты опять проиграл в карты.

Делать нечего, пришлось новому русскому сначала всё сполна уплатить, а потом идти работу принимать. Входит он в амбар, а там пусто.

— А где же картошка? — спрашивает новый русский работника.

— Как где? Смотри лучше. Разве не видишь вон там на столе?

И в самом деле, в углу амбара стол стоит, а на нём огромных размеров картофелина лежит.

Работник гордо берёт её в руки и новому русскому протягивает со словами:

— Думаю, килограмма на три потянет клубень. Всё поле перекопал, пока этот экземпляр нашёл. Самый крупный, как просил.

— А остальная же где картошка? — спросил новый русский, холодея от ужаса.

— Как сказал, хозяин, я её свиньям отдал. Вон, погляди, сколько их по всему полю бегает.

Схватился новый русский за голову, и так ему себя жалко стало, что и дух из него вон вышел. Вот ведь до чего жадность и лень человека доводят.

Часть четвёртая

ПАМЯТЬ

Славянский эксперимент

Если ехать из Праги на машине в сторону большого города Брно, но не через Ииглаву, а взяв севернее, минуя старинные города Моравии Гавличув Брод, Новое место, Быстрицу и затем от Кунштата свернуть к холму Градиско, то почти у самого его основания, окруженная густыми лесами, среди дубовых рощ вам встретится деревенька, которая называется Уезд.

Место это имеет давнюю историю. Предки жителей этой деревни пришли сюда, может, больше тысячи лет назад, тогда же, когда предводитель племени славян Чех привел в места новые необжитые своих соплеменников, взошёл на холм Ржип, увидел места холмистые, земли плодородные, зверьём, птицей и диким мёдом богатые, реки бурные, многорыбные и воскликнул: «О люди мои! Оставайтесь здесь. Станете жить в довольстве, а горы будут служить вам охраною от врага».

Вот и холм Градиско носит своё название в память о древнем городе, некогда существовавшем здесь, но стёртым с лица земли временем.

Однако не думал Чех, о котором рассказывает сегодня легенда, что через тысячу лет зелёные холмы Чехословацко-Моравской возвышенности не смогут спасти людей от вражеского нашествия, слишком сильными станут захватчики, всемогущим и грозным будет их оружие, безудержно вырастет необузданная жадность на чужие земли и страсть к всевластию.

Пришли враги и в деревню Уезд. Но если горы не стали неприступной крепостью, то населяющий их народ оказался твёрже скал и не сдался завоевателям. Об этом говорит мемориальная доска на стене маленькой часовенки посреди деревни. Чёрным по белому занесены навечно в память поколения имена замученных в нацистских лагерях, не склонившихся перед фашистами, смелых борцов, живших в горах Моравии и отдавших свои жизни за счастье сегодняшних дней. Среди них стоит имя пятнадцатилетнего партизана Йеника Беднаржа. О нём и пойдёт рассказ, который тоже становится легендой.

— И-и-ех!

Маленький топорик с красивым резным топорищем со свистом пронёсся через двор и врезался лезвием в лежавшую на козлах деревянную чурку, расколов её на двое.

— И-и-ех! — опять раздался задорный голос Йеника, и ещё один топор, но теперь покрупнее, полетел чуть ближе и впился своим острым зубом в бревенчатую стену дома, заставив его слегка вздрогнуть от глухого сильного удара.

— Ну это уже не дело, сынок, — проговорил несколько ворчливо, но не сердито Ян Беднардж, опуская на землю пилу, выпрямляясь и вытирая со лба пот. — Ты так всё наше жилище разнесёшь в щепы. Откуда у тебя столько силы-то накопилось? Смотри, как бы тебя немцы не загребли в солдаты раньше времени.

— Не загребут, — в тон ему ответил Йеник. — Мне ещё пятнадцати нет. А взяли бы, я бы к русским солдатам ушёл. Дядя Ладислав говорит, сейчас немчуру по всей России гонят.

— Тихо ты! — прикрикнул отец и, оглянувшись, увидел у плетня невысокую девочку, одетую по-деревенски в кипу цветных юбок, делавших её толстушкой, и невзрачненькую, но тёплую шубейку.

— Вон ты, оказывается, для кого старался, силу свою показывал. Бажену заприметил.

— И не правда, он меня не видел, — вспыхнув, почти закричала девочка и замотала отрицательно головой, разбрасывая из-под зимней шапки две длинные косички почти жёлтых солнечных волос.

— Ну, неправда так неправда, — ухмыльнулся старший Беднардж, — помоги нам тогда уложить дрова, раз уж пришла. Вишь, сколько наколол наш меньшой силач? Не зря он к Ладиславу ходит коней ковать. Сил столько, что девать некуда.

Снег покрыл деревеньку Уезд белым пушистым одеялом, из-под которого то там, то здесь вились синие струйки дыма из невысоких труб топящихся в домах печей. Узкие тропинки следов пробегали большие расстояния от дома к дому то вверх, то вниз по холмикам, на которых были разбросаны дома. В центре на площади возвышалась довольно древняя часовенка, которой было уж, наверное, лет двести. Возле неё было больше всего следов, так как отсюда разбегались в разные стороны улочки, и сюда по ним сходились люди по праздникам. А сегодня была масленица.

Беднаржи жили на самом высоком месте, буквально у подножья холма Градиско, поэтому от них можно было видеть всю деревню, как на ладони и устремившуюся вдаль, прячущуюся потом в лесах, шоссейную дорогу, ведущую на Кунштат и Быстрицу. В той стороне находился и заброшенный карьер, где добывали когда-то бурый уголь, а теперь вот уже несколько лет немцы расстреливали тех, кто особенно возмущался, не хотел помогать Германии, отказывался идти на фронт.

Йенику, как и всем в деревне, очень не нравилось, когда к ним приезжал немецкий наместник господин Ганс со своими солдатами. Они всегда что-то хотели, всегда больше, чем им давали, и всегда люди плакали после их отъезда.

Но сегодня был большой праздник. Непрошеных гостей никто не ждал, и все хотели повеселиться. Жизнь ведь продолжалась и должна была стать лучше, если фашисты проиграют войну. Поэтому Йеник собирался сегодня на колядование. Он приготовил большую деревянную саблю, с которой обычно ходят по домам ряженые, чтобы на неё, как на шампур для шашлыков, под смех и песни нанизывали хозяева куски сала и колбас.

За последний год Йеник сильно вырос, обогнав Божену, которой было уже шестнадцать лет, и поэтому друзья решили, что вести ряженых будет он. Маленький Йеник с детства любил играть со старшей Боженой, и она всегда опекала его, защищая от драчунов и помогая учиться в школе. Но ещё Йенику нравилось бывать у дяди Ладислава в кузнице. Там он быстро научился сам подковывать лошадей, гнуть обода для колёс и чинить множество железных предметов, которые были в деревенском хозяйстве. Почти ежедневная работа с кузнечным горном и молотами сделала мальчика необычно сильным, и теперь он сам мог вступиться за Божену, если бы кто её обидел. Однако обычно в деревне жили дружно, особенно после прихода в Чехословакию фашистов.

Божена принесла Йенику маску медведя, которую сделала для него сама, помогла быстро уложить дрова (так уж принято в Уезде, что все помогают друг другу), и побежала домой помогать маме готовить картофельные кнедлики со шкваркам, жаркое из свинины и блины. Они договорились с Йеником встретиться у часовни, где соберутся и другие ряженые.

— Йеник, только ты приходи обязательно, — уходя, просила Божена.

— Я научу тебя сегодня танцевать седлацку.

— Да уж приду, конечно, — улыбнулся Йеник.

Вальс соуседку с хороводом он уже усвоил ещё на рождественских праздниках, а вот кружиться парой на одном месте в седлацке никак не получалось.

Ян Беднарж вышел из сеней во двор принести в дом ещё дров. В такой праздник топятся обе печи: и в избе, и на чёрной кухне в сенях, где сейчас на открытом очаге жарилась утка. Дрова шли быстро.

Глава небольшого семейства (они жили втроём — мать, отец и сын) подошёл было к только что уложенной возле стены поленице нарубленных дров, как внимание его привлекло какое-то движение за деревней.

Вглядевшись, он понял, что не ошибся и тут же закричал, стуча кулаком в окно дома, рискуя разбить его:

— Йеник, скорее сюда!

Перепуганный мальчик выскочил на снег без шапки, но отец командовал, не давая опомниться:

— Сынок, немцы едут на двух машинах. Почуяли, что у нас жарится. Лети на кузницу, дай сигнал. Да сделай вид, что и правда куешь что-то или поправляешь.

— Понял, отец. Я крепления на лыжах чинить буду.

Схватил Йеник тут же стоявшие совершенно исправные лыжи, бросил в снег, вскочил на них и уже понёсся вниз без палок, без пальто, без шапки. А через минуту стучал молоток по наковальне. Морозный воздух далеко разносил звон железа по железу. Сыпались искры от мощных ударов молодого силача и встревоженные люди тут же поняли сигнал, не первый раз так было, засуетились, пряча небогатое добро, оставляя только то, что никак нельзя было укрыть. Да и знали ведь немцы, что праздник, потому и ехали, всё не спрячешь.

Всего сто пятьдесят дворов было в деревне, в каждый зашли грабители и нашли, что забрать. Испоганили народный праздник, размахивая автоматами, требуя мясо, сало, пиво и водку сливовицу.

Угрюмые собирались люди на площади после отъезда фашистов. Не было на их лицах весёлых маскарадных масок, не пели они и не танцевали, ибо не только продукты забрали с собой озверевшие немцы. Увезли они нескольких мужиков для отправки на фронт, а наместник Ганс с солдатами связал и забрал в своей машине любимицу всего села Божену и сказал, что будет она у него работницей в городе.

Узнал об этом Йеник, не заплакал, но сжал кулаки и тихо пообещал:

— Отец, не жить Гансу на этом свете. Убью я его.

А рядом стоял дядя Ладислав. Услышал он слова мальчика, положил ему руку на плечо и заговорил так:

— Тихо, Йеник, тихо. У всех горе, но нужно держаться. Ты слышал, что случилось с деревней Лидицей? Два года назад они убили своего наместника Гейндха, и немцы расстреляли там всех мужчин старше 15 лет, а женщин и детей отправили в лагеря смерти. Самой деревни, говорят, тоже нет. Её срыли начисто. Сейчас наши солдаты под предводительством Людвига Свободы сражаются против фашистов вместе с Красной армией Советов. Они идут к нам. Ты уже действительно большой и должен знать. В Словакии много партизан. Рядом с нами в Валахии люди тоже в лесах бьются с фашистами. Пора и нам начинать.

Не сразу, но скоро это начало пришло. Всего через несколько недель после несчастного дня масленицы, когда сошёл снег, недалеко от Рачиц на Вышкове апрельской ночью спрыгнули с самолёта семнадцать советских парашютистов. Распределились они на небольшие группы: кто пошёл в Тишнов, кто в Басковицы, а одна группа добралась до Уезда. Никто не знал об этом, кроме семьи Яна Беднаржа, его брата Ладислава и тех, кто ушёл в лес с русскими.

А случилось так, что когда немцы последний раз пришли в село на масленицу, и пока Йеник звонил по наковальне, предупреждая народ, отец Йеника тоже начал прятать продукты. Шутка ли. Только что забили свинью, которую два года выкармливали. Хватило бы её и на праздник и на всю весну, а тут придут немцы и заберут готовое мясо. Спустился он в подвал, что под сенями был выкопан. Стал думать, как спрятать бочонок с уложенным в него мясом. А когда шёл Ян Беднарж в подвал, то захватил зачем-то деревянную саблю, которую Йеник для колядования сделал, рассердился ещё больше, заметив её в своих руках, да в сердцах решил сломать игрушку и изо всей силы ткнул остриём в стену. Только не поломалась сабля, мастерски сделанная мальчиком, а неожиданно прошла сквозь стену, вывалив большой кусок камня куда-то за подвал. Чуть не упал Беднарж от неожиданности, засветил огнём в образовавшееся отверстие и увидел там большую пещеру. Совсем немного не докопались до неё, когда делали подвал.

Ну, думать тут было некогда. Немцы могли начать обход и с их дома. Быстро разбросали тонкую стену сильные руки крестьянина, сделав достаточное отверстие, чтобы пролезть самому и затащить бочки. А тут и Йеник подоспел на подмогу. Спрятали они в пещеру всё, что стояло в подвале, выбрались, завесили отверстие медвежьей шкурой да прива. лили лестницей и всяким инструментом, который использовался для работ на барских огородах и в саду. Земли-то вокруг были помещичьи, а теперь принадлежали немецкому наместнику Гансу. Много приходилось работать крестьянам, чтобы и себя прокормить, и хозяев.

Быстро управились отец и сын, так что, когда немцы дошли до их дома, то сильно удивились солдаты, почти ничего не найдя, однако в подвал спускаться не стали, увидев сверху в лучах фонарей, что он пуст. Забрали зажаренного гуся, прихватили двух живых птиц, ссыпали в мешок готовые кнедлики и уехали к другим домам. А Йеник с отцом всё опять перенесли в подвал.

На другой день взяли они огня побольше и пошли в ту пещеру. Она оказалась очень длинной, кое-где совсем узкой, но самое интересное то, что выходила она наружу на противоположной стороне холма Градиско и так незаметно, что сколько здесь ходили люди Уезда и на охоту, и за грибами да ягодами, а никто не знал об этой пещере.

Ну вот, когда русские первый раз пришли, то Беднаржи сразу вспомнили о своём открытии, и уж назад в лес уводили партизан своим подземным путём. Пришлось вход из подвала в этот подземный путь так заделать, чтобы никто не мог увидеть, даже если рядом стоять будет.

Жить, конечно, в этой пещере нельзя было, уж очень большая и холодная даже летом, никаким костром не согреешь. Так что неподалеку от неё на холме Градиско выкопали хорошую землянку с потайным входом, скрывавшемся за деревьями и кустами. Лес в этих местах густой, лиственный. Весной всё так зарастает, что порой тропу не сразу найдёшь, по которой зимой на лыжах бегал.

Много заданий было у партизан. Сначала только сведения собирали, всё узнать о немцах старались, а потом начали активно действовать. Интересовали партизан воинские части в районе города Брно, но ещё больше движение воинских эшелонов по главной одноколейной железнодорожной магистрали, идущей от Усти-над-Лабой до словацкого города Чьерна-на-Тиссе. Именно по ней шли подкрепления отступавшим из России германским соединениям.

Магистраль была расположена значительно севернее Градиско. Целых два дня и две ночи приходилось партизанам идти по горам, чтобы добраться до неё в районе города Ческа-Тршебова. Зато после проведенной операции, когда взлетали на воздух поезда с пушками да снарядами и железнодорожная колея надолго выходила из строя, немцам трудно было узнать, где же находятся виновники взрыва, откуда они пришли. А партизаны возвращались к холму Градиско.

Йеник носил еду партизанам чаще всего подземным ходом через пещеру. Только весной и осенью, когда шли сильные дожди и подземные воды заливали ходы, он уходил ночью лесом, неся на спине тяжёлый рюкзак с продуктами. Почти целый год до января 1945 года был Йеник постоянным связным партизан.

Отец Ян и дядя Ладислав иногда выезжали на лошадях в Быстрицу или Юосковице будто продать немного продуктов, а сами привозили оттуда новые сведения, связывались с партизанами тех мест, перевозили взрывчатку, патроны, оружие.

Однако правильно говорит пословица: «Сколько верёвочка ни вьётся, а конец найдётся». Как ни осторожны были партизаны, а почувствовали немцы, что откуда-то отсюда, из Уезда, совершаются налёты на склады с оружием, автомобили с продовольствием, узлы связи. Стали фашисты чаще наезжать в Уезд под предводительством Ганса, который очень любил издеваться над жителями, устраивать порки плетьми, требуя выдать партизан. Но точных сведений у них не было, пока не пришёл этот холодный январский месяц.

Снег в те дни выпал на редкость большой. Партизанская группа возвращалась после успешно выполненного задания из Ческа-Тршебова, сумев удачно уйти от погони. В этот раз их было семеро — трое чехов и четверо русских. Усталые, они приближались к своей землянке, когда вдруг услыхали впереди чужие голоса. Послали одного бойца вперёд в разведку, и тот бесшумно подкравшись, увидел, что вход в землянку раскрыт, а немцы вытаскивают через него убитых партизан, которых застали врасплох спящими, но не удалось захватить живыми.

Это было предательство. Кто-то точно указал немцам место стоянки партизан.

Разведчик попятился назад, и тут раздался оглушительный лай собак. Здесь были немецкие ищейки. Они почуяли чужого и с лаем кинулись в погоню. Бросились за ними и каратели.

Разведчик в упор расстрелял наседавших на него собак, но самому уйти от немецкой пули не посчастливилось. Товарищи пытались спасти его своим огнём. Завязался неравный бой. Раненые партизаны сумели-таки уйти от преследователей, которым не помогали теперь собаки. Ценой своей жизни спас друзей разведчик.

Сделав большой крюк по лесам, поздней ночью четверо раненых русских пришли к дому Беднаржей, оставив в лесу двух чехов, не знавших об этой связи и подземном ходе. Но один из них и оказался предателем. Он убил своего товарища и пошёл за русскими, а, увидев, в чей дом они зашли, тут же помчался за карателями, которые успели уехать в Кунштат.

В эту ночь Йеник стал на лыжи, взял высокую метлу и поехал заметать следы лыж на снегу, которые вели к дому. Идя по ним в обратную сторону, он заметил и след преследовавшего русских предателя, а затем нашёл и убитого им партизана. Вернувшись, он застал дома, кроме своих родителей, и дядю Ладислава, помогавшего перевязывать раненых.

Йеник рассказал, о чём прочитал по следам на снегу, и все поняли, что сейчас могут нагрянуть фашисты. Уйти по снегу незаметно партизаны не могли, поэтому их тут же отправили потайным подземным ходом, прикрыв его изнутри как можно тщательнее и залив пол водой на случай, если опять приведут собак. Но злых клыкастых зверей в этот раз не было. Фашисты приехали сами, и с ними прибыл Ганс.

Уже рассвело, когда две грузовые машины с солдатами и одна легковая с начальством мчались на полной скорости к дому Беднаржей. Дядя Ладислав, боясь за семью брата, не ушёл и встретил выскочившего из опеля Ганса у калитки, спокойно забивая деревянный кол в землю для укрепления плетня.

— Что случилось, господин Ганс? — спросил он, с удивлением наблюдая за тем, как солдаты соскакивают с машин и окружают дом. — Ищете кого-нибудь?

Ганс подозрительно посмотрел на могучую фигуру кузнеца, стоявшего с молотком в руке без тени волнения на лице.

— Чего это ты здесь с самого утра? Партизан прячешь?

— Упаси бог, господин Ганс, — возразил дядя Ладислав. — Партизанам здесь делать нечего. Самим еды не хватает. А встаём мы всегда рано. И разве плохо, если я брату помогу? Таков у нас обычай.

В это время из дома вышли Ян Беднаржи и Йеник. Ян был таким же плечистым и рослым, как его брат Ладислав. Но Яна не угнали на фронт по той причине, что пальцы на его правой руке были повреждены во время уборки солодового ячменя и, значит, не мог он стрелять. Ладислава же не брали, как единственного умелого кузнеца на весь район. Йеник ещё не мог заменить его, а ведь даже сам Ганс приезжал в кузницу с заказами.

За мужчинами из дому взволнованно выскочила толстушка мать, отряхивая муку с передника. Только она выглядела напуганной, но так, как обычно боятся женщины деревни появления Ганса, всегда что-то забирающего.

Йеник вышел с банкой краски и кисточкой в руках. Чехи любят разрисовывать передние стены домов, окружая двери и окна красивыми узорами. Один из рисунков Йеник будто решил сейчас освежить краской.

Всё это Ганса поразило. Он считал себя великим психологом и знатоком славян. Сомнений быть не могло — в доме есть или, по крайней мере, были партизаны. Об этом только что сообщил их человек: сын владельца пивоваренного завода, который с большим трудом проник в партизанский отряд, но никак не мог выяснить, с кем в деревне и как поддерживается связь.

И вот сегодня, когда по его чётким данным почти всех разгромили, когда по его словам он лично видел, как русские зашли в дом Беднаржей, хозяева ведут себя так, словно и не подозревают о существовании партизан. Это казалось Гансу невероятным. Он ещё перед тем как ехать сюда, приказал по прибытии немедленно осмотреть следы вокруг дома. Но вот к нему подошёл один из офицеров и доложил, что вокруг дома вообще следов нет.

Порывами дул небольшой ветерок, и тогда по земле мела лёгкая позёмка, но она не могла замести глубокие следы лыж, оставленные в мягком снегу всего часа два назад четырьмя взрослыми людьми, да ещё ранеными. А то, что они ранены, тоже было известно. Да, собственно, и этот лжепартизан был сейчас здесь и тоже удивлённо смотрел на чистый снег возле дома.

Солдаты успели обыскать весь дом. Им приказали перевернуть вверх дном все кровати, вспороть все перины и все мешки. В избе стол был перевёрнут, лавки с резными спинками опрокинуты, на них сброшены подушки и пуховики. Искали под соломенными скатами крыши и в подвале, в сараях и в хлеву, откуда теперь непрерывно мычала недовольная корова, обеспокоенная чужими людьми и задержкой с доением.

Ганс не заметил, как напряглись мышцы лица Яна Беднаржи, когда солдаты стали спускаться в подвал. Ян стоял на пороге сеней и, казалось, готов был к чему-то. Но об этом поняли только его сын и брат по тому, что Ян вдруг запел тихонько песню о крестьянине Ондраше.

Когда-то ещё в детстве Йеник спросил отца:

— Почему ты всегда, прежде чем начать что-то делать, поёшь одну и ту же песню про Ондраша?

— Ну, знаешь, привычка такая, — ответил он. — Ондраш руководил восстанием крестьян в Моравии. И для меня каждое трудное дело, как борьба с самим собой. Вот и пою о нём, чтобы поддержать себя, сделаться таким же, как Ондраш.

Однако солдаты вылезли из подвала, где ничего кроме пива, которое тут же попробовали из бочки, ничего не нашли. Ян облегчённо вздохнул и перестал петь себе под нос.

— Странно, очень странно, — проговорил Ганс, получив очередной доклад солдата о том, что ничего нигде не обнаружено.

Он подошёл к Яну Беднаржи, доставая из кобуры пистолет. Стоявший рядом солдат поднял автомат наизготовку, направив дуло на хозяина дома.

— Как это может быть, — спросил Ганс, — что наш человек видел сам, как русские к вам заходили, а вы ничего не знаете? Не улетели же они на самолёте с крыши?

— А, может, он всё врёт, господин Ганс? Следов-то никаких нет.

Это говорил Ладислав, опершись на кол, только что вбитый в изгородь.

— Правда, следов никаких нет, — согласился немец. — И людей нет. Тут какой-то фокус. Но я его разгадаю. Проведу очередной славянский эксперимент. Ну-ка, мальчик, подойди сюда, — и он махнул пистолетом Йенику.

Тот опустил на землю возле стены банку с краской и кисточкой и подошёл к офицеру.

— Ты, конечно, не скажешь, кто приходил к вам сегодня ночью, пока ты спал? — спросил Ганс, поправляя на длинном носу маленькие круглые очки в металлической оправе.

— А никто и не приходил, — хмуро ответил Йеник.

— Ты откуда знаешь, если спал?

— Оттуда, что я первым просыпаюсь, если кто стучит.

— А что, стучал кто-то?

— Нет, не стучал, раз я не проснулся первым.

— Тогда смотри, чтоб тебе первым не уснуть навечно, — сказал, свирепея, Ганс, и лоб его покрыла дорожка мелких капель пота.

— Я тебе вот что предлагаю, — продолжал он. — Тут у вас лежит бревно, — и он указал на толстый отпиленный кусок дуба, много лет служивший во дворе площадкой для рубки дров. В жаркие летние дни его использовали даже в качестве стола, за которым взрослые пили белопенное чёрное чешское пиво.

— Возьми топор и разруби его пополам. Мне говорили, что ты очень сильный. Не разрубишь через пятнадцать минут — убью твоего отца, а потом, может, и дядьку. Не посмотрю, что он кузнец хороший. А пока будешь рубить, подумай и лучше всего скажи о партизанах. Тогда все живы останетесь. И вы все подумайте, — сказал Ганс, поворачиваясь к Яну и Ладиславу Беднаржам.

— А если разрублю полено? — Вдруг спросил Йеник.

— Да не разрубишь.

— Ну, а вдруг разрублю?

— Тогда тебя пристрелю, щенка, чтоб ты глупым таким не был.

Йеник криво усмехнулся и принялся за работу. В круглом дубовом полене засыпанные снегом торчали оба его топора: один побольше — колун и другой — меньшего размера с красивым резным топорищем. А полено было действительно гигантским — около метра в диаметре. Пришлось когда-то спилить старый дуб, да крепок он оказался, вот и оставили часть для рубки дров. Никому и в голову не приходило колоть его на части.

Сын взглянул на отца. Тот стоял, напружинясь.

— Не волнуйся, отец, разрублю, — сказал Йеник и, плюнув в руку, схватил колун.

— Не надо, сынок, — хрипло ответил Ян Беднарж. — Всё одно, думаю, мне крышка.

Но пятнадцатилетний мальчик, почти выросший в юношу, уже работал. Он смахнул снег с поверхности бревна, положив второй топор рядом с собой, и несколькими ударами колуна отсёк от краёв острые крепкие клинья. Затем, взяв в руку маленький топорик, быстрыми ударами слева и справа сделал ровную насечку через всю поверхность распила. В эту насечку начал вставлять клинья и потихоньку вбивать их один за другим.

Ганс отошёл в глубину двора, прислонившись к стене дома. Его увлекла идея славянского эксперимента, и он с удовольствием посматривал время от времени то на часы, то на Яна и Ладислава Беднаржей. Его интересовали два вопроса. Может ли действительно этот парень разрубить такое огромное бревно? Но ещё больше интересовало, почему он взялся рубить. Неужели не проще сказать о русских партизанах, чем трудиться, зная, что получишь за это пулю? Ну, спасёт отца, спасёт партизан, а сам-то погибнет. Казалось бы, чего проще, пытаться разрубить, но не суметь. Мальчишка не будет виноват в смерти отца. Все видят, что он пытался спасти его. Но Ганс видел, что происходит нечто другое, что заставляло его не понимать славянский характер.

Йеник знал своё дело. Уже через пять минут дерево затрещало под мощными ударами топора по клиньям.

Солдаты, переставшие искать, стояли лениво кто вокруг плетня, кто в самом дворе. Чуть подальше за их спинами собрались и жители деревни, привлечённые шумом машин и голосов у избы Беднаржей. Все молча наблюдали за работой мальчика.

Разрубив волокна, связывавшие трещины по краям, Йеник приготовился делать последний ход. Он вложил колун лезвием в глубокую трещину, врезавшуюся через всё полено, и ухватил покрепче резное топорище маленького топорика. В этот момент он услыхал песню об Ондраше и, подняв голову, смахивая пот со лба левой рукой, быстро проговорил:

— Рано поёшь отец. Я ещё не сказал своё последнее слово.

— Ну-ну, говори, — засмеялся Ганс. — Никогда не пойму славян. Посмотрим, что ты скажешь теперь, — и он начал поднимать пистолет, приговаривая: — Разрубишь, и нет тебя. Разрубишь, и нет тебя.

Ян Беднарж, словно зверь в западне, напрягся, готовясь к прыжку. Присевший солдат с автоматом, забыв было об охране, потянулся рукой к курку.

Йеник смотрел на немецкого офицера, и улыбка скользнула на лице мальчика. Он даже хмыкнул и пояснил своё поведение словами:

— Да, господин Ганс, вам никогда нас не понять.

— Ну, ты руби! — взревел офицер, поднимая и опуская пистолет. — Или говори, где партизаны. А, может, вы скажете, чтобы спасти сына или племянника? — и Ганс посмотрел на Яна Беднаржа.

— И-и-ех!

Топорик с красивым резным топорищем точно впился в длинную шею немца, пригвоздив её на мгновение к деревянному срубу дома, пока тяжёлое тело, облившееся внезапной кровью, не рухнуло, вырывая из стены орудие возмездия.

— И-и-ех!

Второй топор, потяжелее, слёту размозжил голову автоматчика.

Опешившие от неожиданности немецкие солдаты не сразу сообразили, что произошло, а три мужские фигуры уже метнулись через плетень за дом и помчались в сторону леса.

Опомнившись, немцы вскочили, схватились за автоматы и вдруг:

— Та-та-та-та — застрочили автоматы из окон и из-под крыши дома.

Это русские партизаны, оказывается, не захотели уйти подземным ходом, оставив в беде семью своих помощников, и, как только немцы прекратили поиски, они поднялись потихоньку в избу и заняли исходные позиции, чтобы принять теперь неравный бой, прикрывая отход своих братьев по оружию.

Совершенно растерявшиеся фашисты не понимали сначала, откуда огонь и беспорядочно разбегались, попадая под автоматные очереди. Но те, кто сразу попал в укрытие, быстро пришли в себя и сумели поджечь избу сзади.

Заполыхало огнём, горестно затрещало от боли деревянное строение, наполнилось внутри едким дымом, и жадное, поглощающее и живое и мёртвое пламя не позволило русским партизанам воспользоваться подземным ходом и спастись под землёй.

С болью в сердце смотрели трое Беднаржей на горящее их жилище, откуда продолжали слышаться автоматные очереди. Только ночью прошли они подземным ходом к пепелищу похоронить товарищей, которые так и не вышли по другую сторону холма Градиско. Думали, никого они не встретят ночью в своём сгоревшем жилище. Видели, как уезжали немцы, увозя тела убитых. Но не заметили к несчастью, что оставили немцы засаду. Схватили фашисты всех троих и отправили в концентрационный лагерь, откуда никто уже не возвращался.

Вот и осталась памятью о них лишь сделанная кем-то из односельчан надпись на часовенке Уезда, да небольшая картинка, на которой изображено, как Йеник и дядя Ладислав коня подковывают.

Записки переводчика

Вот ведь бывают в жизни истории, в которые просто невозможно поверить, но, слушая которые, всё же задумываешься над таинством нашего существования и мириадами неразгаданных загадок жизни.

Есть у меня товарищ, голова которого заполнена огромным количеством всяких историй, связанных, как правило, с именами известных личностей. Все они в основном писатели, музыканты, художники, артисты. И всех-то он обычно знает, со всеми чуть ли не за руку и на ты. Нельзя сказать, что б он кичился этим, но между делом, когда речь заходит о том или ином человеке, у него часто находится эпизод, связанный с этим, скажем, композитором или поэтом. Рассказы его никогда не походят на сплетни, вьющиеся вокруг каждой сколько-нибудь известной личности. Поэтому слушать их всегда приятно и интересно, хоть не всегда и веришь в рассказанное.

Как-то раз заговорили мы об одном очень интересном писателе-переводчике.

— Кстати, читал ли ты, — спрашивает меня мой всеведущий товарищ, — его книгу «Записки переводчика»?

— Ну, читал, — говорю. — Весьма оригинальная книга.

— А знаешь ли ты, что написал он её на английском языке, а переводил на русский совсем другой человек?

— То есть как? — удивляюсь я. — Он же русский писатель и пишет на русском. Зачем же ему писать на английском и просить кого-то переводить? Чепуха. Может, он раньше русского языка не знал?

— В том-то и дело, что знал. История с этой книгой очень любопытная, но она настолько невероятна, что важнейший момент жизни этого писателя никогда не отражается ни в его биографии, ни в предисловиях к изданиям его произведений. Люди часто не верят ему, если он рассказывает об этом, что, как ты со мной согласишься, вполне естественно, и поэтому он предпочитает умалчивать и нигде не писать об этом. Хотя, повторяю, случай произошёл с ним не совсем обыкновенный.

Сначала жизнь его была в общих чертах такая же, как и у тысяч других. Я говорю «в общих чертах», поскольку ясно, что двух одинаковых жизней не бывает. У каждой есть свои особенности, как положительные, так и отрицательные. Но не в этом дело.

Жил наш будущий писатель в небольшом приморском городке, после школы поступил в институт иностранных языков и стал работать переводчиком в «Интуристе». К языкам у него было, очевидно, болезненное пристрастие. Закончив институт, он продолжал заучивать наизусть различные фразы, разговорные выражения, жаргоны, сопоставлял различные языки, писал статьи в научные журналы.

Основным языком, с которым он работал, был английский. И мечтал он так его знать, как свой родной русский, чтобы переводить с одного языка на другой, не задумываясь.

Ну, тот, кто более-менее знаком с иностранными языками, знает, что практически невозможно знать в совершенстве язык той страны, в которой не живёшь. Ведь мы, например, изучаем наш родной язык с самого рождения, ежедневно слыша его, постоянно имея с ним дело, и всё же мало кто может похвастать, что знает его досконально во всём многообразии. Нет-нет, да и встретится незнакомое словцо, от которого приходишь в ужас, думая, что его неправильно применяют, а потом к стыду своему узнаёшь, что это старинное русское слово, о котором ты и не слыхивал здесь в Москве, тогда как в глухой рязанской деревушке этим словечком пользуются уж несколько веков.

Что же касается грамотности письма или произношения с правильными ударениями, то и говорить не приходиться. Даже дикторы центрального радио и телевидения в последнее время забыли все правила, а что уж брать с политиков, которые, наверное, вообще считают зазорным учиться правильной речи.

В тысячи раз больше незнакомого в иностранном языке, как бы хорошо ты его ни изучал. И, тем не менее, каждое новое выученное слово — это приближение к цели. Так вот наш будущий, как я уже говорил, писатель, назовём его по имени Алексей, так как в детстве его звали Алёша, выписывал и учил новые слова постоянно, где бы ни находился. Однако труд этот не только весьма кропотлив, но и малоэффективен без постоянного практического применения языка. Тем не менее, это обстоятельство сыграло решающее значение в его жизни.

Однажды ему предложили поехать в Англию с нашей делегацией. Событие приятное, хотя и не столь выдающееся. Подумаешь быть всего десять дней в стране настоящего английского языка. Сотни переводчиков ездят таким образом, и это не делает погоды в их жизни. Так бы случилось и в этот раз при обычных условиях, но произошло вот что.

Готовясь к поездке, Алёша буквально не вылезал из словарей, читал книги только на английском языке. Ему было очень боязно, что не сможет перевести что-то. Целыми днями ходил, будто в каком-то забвении, бормоча английские фразы. Быть может, его не стоило тогда посылать в таком возбуждённом состоянии, но никто по-настоящему не понял в тот момент его психического расстройства, которое, очевидно имело место.

И вот самолёт прибыл в Лондон. Представители компании «Аэрофлота» их встретили в аэропорту и помогли оформить документы при прохождении таможни, так что даже говорить по-английски Алёше тут почти не пришлось.

Делегацию посадили в автобус и повезли в город, над которым в тот день нависал типичный лондонский туман. Видимость, разумеется, была плохая. И вот тут произошло то, что всегда случается неожиданно. Несущийся навстречу Мерседес вдруг запетлял по шоссе, скользя по мокрому асфальту, и врезался в автобус.

Легковая машина так сплюснулась, что о жизни её водителя не могло быть и речи. С громадным туристическим автобусом ничего не случилось, и только когда он резко отвернул в сторону, безнадёжно пытаясь избежать столкновения, наш Алёша выпал из своего сидения в проход, ударился головой о другое сидение и потерял сознание.

Естественно это вызвало шок у пассажиров. Все заголосили, запереживали. Юношу тот час вынесли из автобуса и уложили на лужайку, подстелив чей-то плащ. Прошло не так много времени после этого, как Алёша пришёл в себя. Первый, кого он увидел, открыв глаза, был английский врач, ехавший по счастью следом за мерседесом и остановившийся посмотреть не нужна ли его помощь.

Очнувшийся переводчик улыбнулся и спросил на английском языке:

— Sorry! What’s happened?[1]

Англичанин, нисколько не удивившись тому, что слышит от иностранца английскую речь, ответил естественно на родном ему языке, что ничего серьёзного не произошло. Небольшой ушиб и только.

Обрадованные члены нашей делегации бурно стали уверять пострадавшего в том, что всё в порядке, но просили его ещё немного полежать. Однако переводчик удивлённо смотрел на них и вдруг произнёс:

— What’s the matter, gentlemen? I can’t understand you. I don’t catch any word from you. What language are you speaking?[2]

Представитель посольства перевёл его слова, и все на секунду замолчали в изумлении. Стало ясно, что переводчик всё ещё находится в шоковом состоянии, которое напрочь выбило у него понимание русского языка. Никто не мог предполагать тогда, что это состояние продлится для него на многие годы.

Алёша поднялся с лужайки. Он чувствовал себя прекрасно, всё помнил, всех узнавал, но не понимал ни единого русского слова. Представитель посольства, разговаривая с ним на английском языке, пробовал иногда неожиданно переходить на русский, но тогда Алёша болезненно морщился, напрягался, пытаясь понять, но переспрашивал на английском.

В тот же день его отвезли в лондонскую клинику, где установили, что кроме лёгкого сотрясения мозга, никаких нарушений в организме нет, и парень отличается превосходным здоровьем и отличной спортивной фигурой.

Алеша на самом деле, хоть и любил больше всего английский язык, но находил всё же время и для спорта, занимаясь почти профессионально боксом, волейболом, теннисом и плаванием. И на здоровье не жаловался.

Через несколько дней безуспешных попыток привести Алёшу в нормальное состояние в плане понимания русского языка, его отправили в Москву. Но отправляя на родину, не сразу сообразили, что там он тоже будет испытывать трудности с языком. Получилась парадоксальная ситуация. Алёша был русским, но возле него пришлось держать переводчика, поскольку он не мог не только понимать речь, но и читать или писать по-русски. Он не смог разговаривать с матерью, которая специально приехала в Москву встретить сына, но ни слова не знала по-английски и только плакала целыми днями рядом с ним.

Бедный страдалец пытался говорить с помощью англо-русского разговорника, но это ему никак не удавалось, так как русские буквы у него ассоциировались с английскими, и он не мог их правильно произносить. Транскрипцию читал, но получалось как у иностранцев.

Его пытались заново учить русскому, но какая-то внутренняя сила выталкивала из него чуть ли не мгновенно то, что он, казалось, успел запомнить. В то же время на английском он говорил так легко и свободно, словно это был его родной язык. Он применял в своей речи массу выражений, которые, как он сам говорил, никогда прежде не помнил, но встречал в книгах. То есть его мозг восстанавливал в памяти всё то, что приходилось даже мимолётно читать в английской литературе.

Но пришло время, когда нужно было решать, что делать. Парень был фактически здоров. Все сеансы гипноза и усилия педагогов были безуспешными. Русский язык ему не давался никак. Работать ему было негде, поскольку всюду ему требовались переводчики. А главное, трудно было жить в своей стране, где почти никто тебя не понимает.

И он попросил разрешения переехать жить в Канаду. Почему именно туда, трудно сказать. То ли климат там больше соответствовал тому, что был в его родных местах, то ли по другим причинам. Скорее всего, потому, что в Москве он успел познакомиться с канадским журналистом, и тот предложил Алёше работу в его газете.

Разрешение было дано с правом возвращения на Родину в любое время. Алёша стал жить в прекрасных местах недалеко от озера Онтарио.

Работа журналиста увлекла молодого человека полностью. Иногда его посылали в командировку в Москву, откуда он возвращался с прекрасными репортажами. В наших газетах изредка печатали его статьи о Канаде в переводах, сделанных другими переводчиками.

Вскоре появилась и книга, с которой мы начали разговор, «Записки переводчика», в которой Алёша рассказывает о своей работе переводчика в России, когда он ещё знал русский язык. Книга стала одной из самых популярных в Канаде, то есть, как говорится, бестселлером. Тогда-то её и перевели на русский язык.

Бывший переводчик превратился в писателя. Но другой язык не изменил образ его мышления. Он был воспитан в России, и в нём всё было русское. Он прекрасно понимал, что находится в чужой для него стране, и умело обходил конфликтные ситуации, но писал в русском духе. Иными словами, он не был похож на тех эмигрантов, которым только и надо было вырваться за пределы родной страны, чтобы тут же начинать писать на неё пасквили, казавшиеся им правдой, и хорошо оплачивавшиеся только потому, что это пасквиль, но не потому, что он гениально написан.

Я знаю, что есть специалисты, которые пишут целые труды по поводу влияния языка на характер и развитие человека. Не очень верю в это. Скорее национальная принадлежность влияет на развитие языка. Во всяком случае, здесь мы видим пример того, как человек, получив другой язык, совершенно не изменился в своём, так сказать, внутреннем, духовном, что ли развитии. Но это уже философия.

Следующую свою книгу он написал уже на русском языке. Однако пришёл он к ней не как-то просто.

Дело в том, что случай, происшедший с ним, конечно, уникальный. Многие врачи-психиатры не раз обсуждали это на своих коллоквиумах. И вот одному из них пришла однажды в голову блестящая идея. Он и его товарищ, лингвист по профессии, составили пары английских и русских слов, совпадающих или почти совпадающих по звучанию и значению. Скажем, английское слово «Father» никак не соответствует русскому «отец» по звучанию, но имеют один и тот же смысл, тогда как более душевное обращение «папа» в русском и английском языке имеют почти одинаковое произношение и один смысл, даже если в виду не отца, а главу римской католической церкви.

Список таких совпадающих по звучанию и смыслу слов английского и русского языков оказался довольно большим. Наши смелые исследователи составили целые разговорные диалоги с этими словами и сняли небольшой кинофильм, в котором звучат эти пары слов в сопровождении называемых предметов и соответствующих лиц. Главными героями фильма были дети. В простом сюжете мальчик учил девочку русскому языку, доказывая, что это очень легко. Речь их постепенно переходила от английского к русскому с постепенной заменой английских слов одного за другим русскими.

Но это в фильме казалось всё просто. На самом же деле была проделана очень большая работа. Когда всё было готово, известного уже за рубежом да и у нас журналиста и писателя приехали снова приехать в Москву для психологического эксперимента. Кое-какие русские слова к этому времени Алёша всё же знал, но как их знают иностранцы, часто сталкивающиеся с русскими.

И вот наш Алёша с русскими друзьями экспериментаторами в небольшом кинозале. Начался фильм. В это время кто-то ещё вошёл в просмотровую комнату и сел позади Алёши.

Основной психологический сюрприз фильма заключался в его концовке. После разговора детей на экране вдруг появилась мать писателя, которая, между прочим, все эти годы продолжала жить в своём маленьком городке и встречалась с сыном только, когда он приезжал в Москву. Со дня их последней встречи прошло около двух лет.

И вот теперь она с экрана говорит всего лишь одну фразу:

— Понятно тебе, сынок, да?

В этот момент внезапно включается свет, и Алёша слышит голос матери, но теперь уже за спиной, который спрашивает со слезами в голосе:

— Ты понял, сынок?

— Да! Да! — кричит Алёша и бросается к матери. — Всё понял, мама!

Они долго плакали и задавали друг другу бесконечные вопросы. Алёша говорил на русском языке безукоризненно, словно что-то прорвалось, и хлынул безудержный поток слов.

С тех пор он не возвращался в Канаду, а семья его переехала в Москву. Писатель, и он же теперь снова переводчик, прекрасно владеет обоими языками. Лучшего синхронного переводчика трудно найти, но занимается он главным образом литературой. Стал писателем-переводчиком. А в своей биографии, касаясь периода жизни в Канаде, просто сообщает: «Находился в служебной командировке».

Некоторые, правда, уверяют, что тут имел место прекрасно разработанный трюк секретных служб, и что Алёша был в роли разведчика, только я лично в это не верю. Врачи говорят, что подобные случаи в жизни не такая уж и редкость. На то она и жизнь, чтобы загадывать загадки, а нам их разгадывать.

© Copyright: Евгений Бузни, 2008

Примечания

1

Простите! Что случилось?

2

Джентльмены, в чём дело? Я не могу вас понять. Я не улавливаю ни одного вашего слова. На каком языке вы говорите?

Content

Евгений Бузни
От экватора до полюса

Книга первая

Часть первая АРАБСКИЙ ЛЕКСИКОН

Хартумский триптих

Джунгли Африки

Инта коис?

Камис

Мумкен

Гринди по-арабски «бегемот»

Часть вторая В СТОРОНЕ МУСУЛЬМАНСКОЙ

Таинственные холмики

Карачи, город Калачи

Гудду. По пути на север

Вараны — к счастью

«Никуда», — ответил верблюд

Ника

Ид Мубарак

Случай в Лахоре

Часть третья ГАНГ ТЕЧЁТ В БУДУЩЕЕ

Если не трогать тигра…

Город, без которого нет Индии

Взрыв на четвёртой домне

Бабу — маленький бакшиш

Мой друг Эм Пи Варма

Большой день

Танцующая девушка Бхарата

Урок дипломатии

Руби

Гордость индуса

Книга вторая

Часть первая СВАЛЬБАРД ПО-НОРВЕЖСКИ, ПО-РУССКИ — ШПИЦБЕРГЕН

Нужны ли на Шпицбергене грабли?

Бург и Пирамида

Юшар

Полярник

Колотёска

Огороды во льдах

Ченьч

Полярная трагедия

Прошлое в будущем, или Почему они всё же не вышли из шахты

Когда я на почте служил… на норвежской

Чего не видели министры

По Сеньке ли шапка?

Что нам стоит Шпицберген?

Часть вторая ЯЛТИНСКИЕ ИСТОРИИ

Лесные братья

Такая тесная улочка

Стеклоприёмный пункт

Письмо

Любовь

Мороженое

Легенда о Парусе

Мысли над пропастью

Сюжет для рассказа

Невольный свидетель

Часть третья ДЕЛА МОСКОВСКИЕ

Дворняга

О том, как я служил работником у трясогузок

Сказка о том, как работник нового русского наказал

Часть четвёртая ПАМЯТЬ

Славянский эксперимент

Записки переводчика

Примечания