Ф.Ф. Талызин

ПУТЕШЕСТВИЯ ЗА НЕВИДИМЫМ ВРАГОМ

Памяти моего дорогого учителя Евгения Никаноровича Павловского посвящается.

В книгу, посвященную академику Е. Н. Павловскому, взяты лишь отдельные штрихи, связанные с жизнью человека, которого я знал на протяжении более чем тридцатилетнего делового и дружеского контакта с ним.

Врач-биолог, неутомимый путешественник, Павловский был также мастером тонкой препаровки беспозвоночных животных, крупным ученым-паразитологом, художником-графиком, страстным фотографом, автором многих короткометражных фильмов.

Он обладал зорким глазом специалиста, способного определять талантливость, душевные качества приглашаемого в научную лабораторию помощника. Характерно, что биологи и врачи, связавшие свою научную деятельность с Павловским, оставались возле учителя на многие годы.

Евгений Никанорович обладал поразительной выносливостью в походе, равнодушием к трудностям, удивительной наблюдательностью.

В нем поражала неприхотливость к окружающей обстановке: ночевка у костра в стужу и непогода не понижали бодрости и не меняли экспедиционных планов.

В разные годы Павловский и его сотрудники совершили около двухсот экспедиционных выездов. Отряды работали в труднопроходимой тайге на Дальнем Востоке, среди песчаных дюн, полупустынь и пустынь Средней Азии, в горах Памира, на Кавказе и в Крыму.

Павловский вместе с учениками побывал во многих странах.

Шли годы, и лаборатории, руководимые Е. Н. Павловским, превратились в научную школу.

За большие научные заслуги Евгения Никаноровича Павловского избирают почетным членом более чем двадцати зарубежных академий наук, научных обществ, университетов: Индии, Ирана, Англии, Франции, Чехословакии, Польши, Болгарии, ГДР, США и многих других стран мира.

Коммунист, кавалер шести орденов Ленина, Герой Социалистического Труда, дважды лауреат Государственной премии, президент Географического общества СССР, Е. Н. Павловский всегда оставался человеком с открытым сердцем, доступным для каждого.

Немного биографии

Родился Е. Н. Павловский 5 марта 1884 года в городе Бирючи Воронежской области в семье учителя. Отец его Никанор Павловский был сыном деревенского дьячка. Дети лиц духовного звания обычно шли в духовное училище, дававшее начальное образование. Далее следовала духовная семинария, по окончании которой ее воспитанники становились дьяконами или священниками, но Никанор Павловский не прельстился духовной карьерой и ушел из вторго класса семинарии. Выдержав экзамен на учителя, он начал новую жизнь.

Мать Евгения была дочерью священника по фамилии Скрябин. Для дочерей лиц духовного звания пределом получения образования было епархиальное училище. Но она также отказалась от «духовной карьеры».

Когда Евгению исполнилось два года, семья переехала в город Борисоглебск, где отец получил место заведующего трехклассным уездным училищем.

У Павловских было шестеро детей, но почти все они умирали в раннем возрасте. Евгений был четвертым, единственным выжившим из всех детей. Когда мальчику исполнилось пять лет, умерла мать. Отец с сыном поехал в Киев, как тогда говорили, размыкать горе.

Годы раннего детства пролетели быстро, и вот Евгений поступает в первый класс уездного училища, где заведующим был его отец. Учение шло всерьез, и никаких поблажек мальчику не давалось, несмотря на то, что он был моложе своих одноклассников. Дома отец занимался с сыном латинским языком, готовя его в гимназию.

У Евгения довольно рано появилось страстное влечение к природе. В гимназии оно не могло поддерживаться и развиваться, так как из естественных предметов, кроме физики, ничего не преподавалось.

— Любовь к зоологии, — рассказывал Евгений Никанорович, — зародилась у меня впервые, когда я купил книгу «Общая естественная история паразитов» Лейкарта. Покупка оказалась символической. Заметив, что я увлекаюсь зоологией, отец как-то сказал мне, что в Петербургской медицинской академии преподает зоологию профессор Холодковский и ассистенты его составляют научно-популярные книжки. Я приобрел одну из них с рассказом об анатомии лягушки. Прочитав ее, вместе с гимназистом Чикаревским мы добыли в аптеке эфир и за неимением лягушки усыпили и вскрыли кошку. С тех пор я всегда интересовался внутренним строением животных.

Однажды мальчику попалось несколько книжек о путешествиях по родным краям. Вокруг Борисоглебска были прекрасные леса. На правом берегу Хопра рос великолепный дубовый лес — Теллермановская роща. Здесь перед Азовским походом Петра I строились морские суда. Не зря на карте возле Борисоглебска значился якорь. Город был отправным пунктом судоходства вниз по Хопру и Дону. Река и лес были всегда притягательны, а прогулки по лесу воспринимались мальчиком как что-то близкое к путешествию в новые страны. Жажда побывать в них, побродить по экзотическим местам часто занимала его воображение.

Тогда же появилась и страсть к чтению. Отец выписал журналы «Вокруг света» и «Природа и люди».

— Из библиотеки, — вспоминал Евгений Никанорович, — я приносил пачки книг и «проглатывал» их в свободные часы. Особенно мне полюбилась книга Елисеева[1] о путешествиях «По белу свету». В ней меня трогали бесхитростный текст и простота рассуждений автора о том, что для ознакомления со своей родиной и с другими странами необходимо прежде всего твердое желание путешествовать. Лежа в постели с закрытыми глазами, я фантазировал, воображая себя участником поездок совместно с Елисеевым.

У Евгения появилась большая склонность к рисованию. Без особых затруднений он освоил технику рисования для иллюстрации походных дневников во время путешествий.

Безудержная страсть к путешествиям приводила иногда к нелепым «авантюрам». Евгений Никанорович рассказывал, как однажды его одноклассники Иванов, Архипенко и Хренников весной «убежали» в Америку. Мальцы добыли лодку, собрали кое-какие припасы и, движимые горячей фантазией, отплыли вниз по Вороне и Хопру на далекий континент. Дня три продолжалось их путешествие…

— Я был куда сдержаннее и на такие дела не решался, хотя и завидовал им, зато со временем сделал в одиночку большой тур по Кавказу и Крыму совершенно «легально» и для своих лет весьма успешно. К чести отца и мачехи, они благожелательно отнеслись к моей идее, снабдив деньгами в сумме ста рублей. Пешком я прошел по Военно-грузинской дороге, был в Грозном и на Горячем озере. Затем побывал в Тбилиси, Мцхете, Боржоми и наконец добрался до Батуми. Пароходом проехал в Сухуми и после осмотра этого благодатного места пешком направился в Новый Афон.

Дальнейший мой путь — Южный берег Крыма, Севастополь, развалины древнего города Херсонеса, Бахчисарай и пещерный город Чуфут-Кале, и всюду я осматривал исторические памятники, бродил по кривым и узким улочкам старых городов, посещал мечети, церквушки, базары, знакомился с бытом и нравами местного населения. Во время путешествия с большим увлечением ловил бабочек, жуков, собирал растения и минералы. После возвращения в Борисоглебск я передал коллекцию в физический кабинет гимназии.

— Поездка оказалась исключительно интересной, — продолжал Павловский, — она открыла передо мной новые миры в реальном их восприятии. В подробных дневниках у меня были записи, рисунки, карты.

Настало время идти в военную школу. Евгений поступает в Военно-медицинскую академию в Петербурге. Здесь у него возникла мысль напечатать впечатления о поездке по Кавказу и Крыму в каком-либо журнале.

Он обратился к крупному издателю в Петербурге П. П. Сойкину, но тому казалось, что писать в журнал студенту-первокурснику рано. Статью он оставил с полуобещанием напечатать, но через некоторое время прислал отказ. Тогда Павловский переделал рассказ и отнес его другому издателю, и вскоре статья увидела свет.

— Когда прожита большая жизнь, — не раз говорил мне Павловский, — невольно хочется разобраться в полузабытых событиях. В памяти воссоздаются образы прошлого, устанавливается причинная связь событий, казалось бы совершенно случайных и малозначащих, но в длинной цепи зависимостей, приводивших, как это стало видно позже, к знаменательным последствиям.

Наряду с родившейся у меня страстью к путешествиям я не терял интереса и к коллекционированию насекомых.

Собираясь покинуть Борисоглебскую гимназию, я пришел проститься с ее директором, которому передавал на протяжении ряда лет коробки с бабочками и жуками. Директор взял с меня слово встретиться с заведующим кафедрой зоологии Военно-медицинской академии профессором Николаем Александровичем Холодковским и попросить его дать из запасов музея двойников, не вошедших в коллекции кафедры.

Профессор оказался любезным и охотно удовлетворил нашу просьбу. Он извлек ящики и предоставил мне право отобрать самому для гимназии все, что представит для нас интерес. К отбору я возвращался много раз. За это время присмотрелся к жизни кафедры, так же как пригляделись ко мне. Тогда-то и возникла мысль испросить у профессора разрешения работать на никем не занятом столе, стоявшем за музейными шкафами возле чучел зебры, осла и зубра, переставших со временем меня смущать…

Как-то в студенческой читальне мне попался на глаза ежемесячный журнал «Известия Военно-медицинской академии». В нем я прочел статью Холодковского «О строении ротовых органов некоторых кровососущих насекомых».

При встрече с автором решился попросить для себя оттиск его работы. Профессор обещал.

— Да вы займитесь этим сами, — сказал он улыбаясь.

От радости я не чувствовал под собой ног. В самом деле, первокурсник, только что переходящий на второй курс, — и вдруг тема для научного исследования. Этот счастливый час без преувеличения предопределил всю мою дальнейшую жизнь — в смысле ее направления.

Но тут произошло событие, чуть было не нарушившее все планы. Павловский заболел брюшным тифом. Болезнь сильно ослабила его организм, и, чтобы поправить здоровье, летом он отправился на Кавказ.

— Возвратившись в Петербург, — вспоминал Евгений Никанорович, — я встретил на кафедре Холодковского, который сразу же дал мне новое задание. Засаживаюсь за препаровку, тружусь засучив рукава, читаю литературу.

Наступили события 1905 года. Павловского увлекают революционные настроения, и он принимает участие в студенческих сходках.

Начинаются забастовки, преследования полиции, академию неожиданно закрывают.

Павловский покидает Петербург и едет к отцу в Борисоглебск. Холодковский снабжает его микроскопом, дает микротом[2] и напутствует, что и как делать. Дома Евгений организует крохотную лабораторию, в которой проводит исследования по теме, полученной от профессора. Холодковский присылает ему книги, статьи.

Когда возобновляются занятия в академии, Павловский приезжает в Петербург и продолжает работу на кафедре. Вскоре он пишет научную статью, иллюстрирует ее собственными рисунками, статья публикуется в журнале.

— Так, — вспоминал Евгений Никанорович, — тла моем жизненном примере подтвердилось довольно распространенное явление: первая научная работа определяет основную ось всей последующей научной деятельности. Но есть в этом становлении одно важное обстоятельство: роль учителя, руководившего первыми шагами в науке. Моим учителем стал Холодковский. И это определило успех всей моей научной деятельности.

После окончания академии в 1909 году Павловский получает диплом с отличием. Имя его заносится на мраморную доску. Молодого врача прикомандировывают к кафедре зоологии и сравнительной анатомии, возглавляемой Холодковским.

— Самая большая награда, которую я получил, — говорил Павловский, — это то, что я стал учеником исключительно талантливого учителя. Многие близко знавшие Холодковского называли его Леонардо да Винчи наших дней. Но мне он казался более похожим на Ломоносова. Холодковский был крупным зоологом и прекрасным педагогом. Он прекрасно рисовал и был поэтом, писателем и музыкантом. Его знали как лингвиста и непревзойденного переводчика со многих языков.

Николай Александрович Холодковский воспитал достойного себя ученика — Евгения Никаноровича Павловского, давшего советской науке весьма ценное для теории и практики учение о природной очаговости, создавшего собственную школу ученых-паразитологов и специалистов по изучению ядовитых животных.

Становление школы паразитологов

В 1914 году Павловский был послан в научную командировку за границу. Он побывал во многих странах Западной Европы, проехал по северным окраинам Алжира, Туниса, посетил северные районы пустыни Сахары. Здесь Павловский собрал обильные материалы для диссертации, на университетскую ученую степень магистра зоологии и сравнительной анатомии. После сдачи магистерских экзаменов, он защищает диссертацию на степень магистра.

Год спустя молодой ученый едет в Среднюю Азию.

В окрестностях Джулека в Перовском уезде Сырдарьинской области он собирает большую коллекцию членистоногих, изучает вопрос заболеваемости малярией. «Джулек, — пишет Павловский в одной из своих статей, — вероятно, персидское слово. В переводе оно означает «тысяча источников». Часть из них я разыскал и осмотрел попутно бывшую крепость, основанную в 1861 году. Малярия в районе Джулека в ту пору была распространенной болезнью. Против нее не принималось никаких мер. Правда, на воздухе жители спали под пологами, но в таких случаях имелась в виду защита от комаров вообще, но не от малярийных в частности. Предохранительной хинизации здесь не существовало. Хиной пользовались лишь тогда, когда появлялись приступы болезни. Хина, как и другие лекарства, здесь была дорогой. Все это в связи с отсутствием врачебной помощи и ознакомления населения с причинами болезни являлось неблагоприятным обстоятельством, немало содействовавшим развитию болезни. Были места еще худшие, как, например, Джизак или местность в Голодной степи, где явных маляриков среди населения имелось свыше 50 процентов».

Миновали годы. В результате больших трудов целой армии маляриологов болезнь была полностью ликвидирована.

В 1921 году, после кончины профессора Н. А. Холодковского, кафедру зоологии и сравнительной анатомии Военно-медицинской академии возглавил Е. Н. Павловский.

П. П. Перфильев, один из первых учеников Е. Н. Павловского, вспоминает слова учителя, сказанные им в дружеской беседе:

— Когда я пришел на кафедру как только что назначенный ее начальник, первой моей мыслью было горячее желание подготовить собственных учеников, а в дальнейшем попытаться создать из них школу. Да, да, именно школу. Паразитология в наши дни — это не то, что прежде. Она становится чрезвычайно важной и нужной наукой. А школа — это не самоцель, а боевой штаб, организующий настойчивую борьбу с болезнями.

Осуществляя задуманное, Павловский организует серию экспедиций на далекие окраины Советского Союза. В экспедиции он включает слушателей старших курсов, привлекает молодежь на местах, приглашает для работы местных врачей и биологов.

На стенах его кабинета появляются географические карты с прочерченными цветными маршрутными линиями. Ученый публикует статьи, печатает инструкции, брошюры, научные сборники.

Каждый успех, достигнутый специалистами, пусть и не входящими в круг его сотрудников, Павловский воспринимает с восторгом. Так, в 1931 году к нему приезжает из Самарканда профессор Л. М. Исаев. На пороге кабинета он попадает в дружеские объятия Евгения Никаноровича. Под руководством Исаева большая группа энтузиастов полностью ликвидировала единственный в Советском Союзе очаг дракункулеза. Возбудитель заболевания ришта — червь, вызывавший неподвижность суставов, гнойное воспаление, тяжкие страдания.

Успех Исаева еще больше окрыляет Павловского и он с удвоенной энергией привлекает все новых и новых научных сотрудников, организует отряды и направляет их в очаги заболеваний.

В пору организационных треволнений ученый забывает об осуществлении своей заветной идеи — создании школы. Но она формируется сама. Происходит как бы стихийное группирование специалистов-энтузиастов, захваченных пафосом задач, поставленных Павловским.

Наступают времена, когда обследования особо опасных очагов в Средней Азии, на Кавказе и других местах, требуют выезда Павловского во главе отрядов по два-три раза в год.

Подсчитав как-то учеников, участвующих в экспедиционных отрядах, Павловский делает для себя открытие:

— А ведь пас становится все больше и больше! Это же превосходно!

Эпоха социалистического строительства потребовала срочного оздоровления огромных территорий, особенно в наших субтропиках. Там в качестве тяжелого наследия царской колониальной политики бывали эпидемии паразитарных заболеваний. Проблема борьбы с ними впервые выдвигалась советским здравоохранением как задача общегосударственного значения. Чтобы решить ее, требовалось знание основных эпидемиолого-паразитологических сведений.

Для уяснения теории природной очаговости, построенной Павловским на основании многолетних работ его самого и большого коллектива учеников, следует остановиться на некоторых формах паразитизма во времени и пространстве.

Паразитами называют животных, живущих за счет особей другого вида, будучи биологически тесно связанными с ними в своем жизненном цикле. Паразиты питаются соками тела, тканями или переваренной пищей своих хозяев. То существо, которое кормит паразита, называется его хозяином.

Различают временный и постоянный паразитизм. При временном паразитизме паразит живет свободно в открытой природе и нападает на хозяев только для питания и на время питания (сосания крови). Таковы самки комаров, самцы и самки слепней, самки москитов. Клещи иксодиде также могут служить примером временных паразитов. Временный паразит может жить близ хозяина — в его жилье, гнезде, норе или логове. На хозяина для сосания крови переходит только взрослая форма (блохи, например), в то же время личинки питаются непаразитическим путем. На хозяине могут кормиться и паразиты всех стадий развития, начиная с личинки.

При постоянном паразитизме паразит проводит на хозяине все время в течение той или другой фазы своей жизни. Это овода и некоторые мухи. Паразит может проводить всю свою жизнь на хозяине, как, например, вши.

Не менее разнообразны формы паразитизма по локализации паразита в организме хозяина. Различают наружных паразитов: комары, слепни, пиявки; кожных — чесоточный зудень; полостных — в полости носа часть личиночного периода проводят личинки оводов; внутренних — жгутиковые, финки, ленточные черви и другие.

Раскрывая весь круг возможных хозяев для паразита, мы получаем представление о путях циркуляции паразитов в природе.

Трансмиссивные, то есть передаваемые членистоногими, болезни имеют явно выраженную очаговость их локализации. В таких случаях возбудитель болезни гнездится в определенном, часто резко ограниченном месте, каковым является биотоп (то есть типичное местообитание) переносчика. Примером могут служить очаги клещевого возвратного тифа. Возбудителем его являются спирохеты, а переносчиком — клещи рода орнитодорус, в естественной обстановке живущие в полупустыне, обычно в норе грызуна. Хозяин норы — носитель спирохет — служит источником заражения клещей орнитодорус, живущих и размножающихся здесь же в норе и питающихся кровью грызуна. В дальнейшем клещи передают спирохеты другим грызунам, вследствие чего поддерживается очаг клещевого спирохетоза в природе.

Однако могут возникать очаги этой болезни и в ближайшем соседстве с человеком. Очагом такого рода может быть крысиная нора в жилье или в поме; щении для скота. Спирохетозный вирус «циркулирует» от крысы к клещу, потом опять к крысе и т. д.; но клещи, выходя из норы в помещение, могут нападать на человека и сосать его кровь; при этом путь циркуляции спирохеты захватывает организм человека, заболевающего клещевым возвратным тифом. В тех случаях, когда клещи орнитодорус поселяются в глинобитных трещинах стен жилья и питаются кровью живущих здесь же людей, создается так называемый антропургический очаг клещевого возвратного тифа.

Анализ природной очаговости трансмиссивных болезней сводится к раскрытию путей циркуляции соответствующих возбудителей в конкретных условиях среды. Проникновение человека в сферу влияния такого очага — ведущий фактор к установлению новых звеньев в цепи связей, прокладывающих путь проникновению возбудителя болезни из природного очага в организм человека. Этим и объясняется возможность заражения человека некоторыми трансмиссивными болезнями в условиях дикой или малоосвоенной природы.

Павловский и его ученики всякий раз, столкнувшись в природе с таким очагом, решали «кроссворд», старались разгадать условия развития вспышек заболевания. Расшифровать такую загадку — значит правильно построить систему радикальных мероприятий по обезвреживанию или полной ликвидации очагов.

Чтобы понять всю широту вставшей перед Павловским и его сотрудниками задачи, остановимся на некоторых подробностях, связанных с ее решением.

Географическое распространение паразитарных болезней определяется наличием паразита — возбудителя данной болезни и условий внешней среды, способствующих осуществлению заражения паразитом хозяина и заболеванию последнего.

Факторы географического распространения паразитов различны, будем ли мы изучать паразитарные болезни, исключительно свойственные человеку, или же рассматривать географию паразитарных болезней, общих некоторым диким животным и человеку. Так, например, лентецом широким человек заражается, поедая сырую или недожаренную рыбу. Стало быть, возможность заболевания людей в данной местности решается обстоятельствами бытового или культурного характера. Если рыбу принято хорошо варить или жарить, то зараженная паразитами рыба фактически делается для человека безвредной.

При оценке географического распространения паразитов применительно к человеку как к хозяину необходимо иметь в виду чрезвычайную его подвижность, особенно при современных скоростных способах передвижения по воздуху, на суше и на море. Этим обстоятельством определяется возможность обнаружения людей, зараженных паразитами, в таких местах, которым эти паразиты вовсе не свойственны. Например, на врачебный прием в Ленинграде к сотрудникам Павловского обращались больные, зараженные кривоголовкой двенадцатиперстной или пораженные легочной двуусткой. Обычно эти паразиты обитают в Приморье, Японии и на Филиппинах, а Ленинград далек от ближайших границ районов, где встречаются эти паразиты.

Более многообразны факторы географического распространения трансмиссивных болезней паразитарного происхождения. Так, клещевой возвратный тиф может быть только там, где распространены его переносчики — клещи орнитодорус. Но не обязательно в каждой точке зоны распространения клеща-переносчика будет встречаться клещевой возвратный тиф. Павловский отмечал, что в караван-сараях, гостиницах, ночлежных домах, где в настенных коврах, в кроватях, щелях домов встречаются клещи, население не болеет возвратным тифом. Оно иммунно к этой болезни. Вместе с тем приезжий, ночевавший хотя бы одну ночь в караван-сарае, как правило, заболевал клещевым возвратным тифом.

Поэтому при освоении новых районов необходимо знать, чем именно характеризуется данный район, с какими заболеваниями вероятно или пока даже неизбежно могут столкнуться пришлые элементы населения.

Главной задачей сотрудников Павловского и его школы явилось решение вопросов профилактики и подробного изучения феномена природной очаговости заболеваний на территории нашей страны. Будучи в своей основе ветвью зоологии, теория природной очаговости теснейшим образом сплетается с медициной в разделе патологии и эпидемиологии. Неотъемлема теория и от медицинской географии.

Эпизоды смелых поисков

В сентябре 1956 года в Ташкенте состоялось открытие выездной сессии Академии медицинских наук СССР по паразитологическим проблемам. Большой интерес участников заседаний вызвали доклады Евгения Никаноровича Павловского и его ученицы Полины Андреевны Петрищевой.

Павловский рассказал о работах комплексной экспедиции в районах Дальнего Востока. В таежной глуши сотрудники отрядов добывали на протяжении нескольких лет факты, послужившие потом ариадниной нитью[3] и помогшие размотать весь клубок, связанный с разгадкой тайны таежного весенне-летнего энцефалита. Петрищева сообщила об изучении другого, не менее страшного и тяжелого заболевания — японского энцефалита.

Нелегко было раскрыть тайну тяжелого заболевания. Многим участникам экспедиции это стоило жизни. Так, в глуши тайги заразился клещевым энцефалитом и умер талантливый ученик Павловского Борис Иванович Померанцев. На фронте лабораторных поисков вакцины против того же энцефалита заболели и умерли отважные исследователи Надежда Вениаминовна Коган и ее лаборантка-помощница комсомолка Галя Уткина. Врач-вирусолог Михаил Петрович Чумаков перенес тяжелую форму болезни. К счастью, жизнь его удалось сохранить, но у самоотверженного ученого осталась парализованной рука и возникла глухота[4].

…Шли тридцатые годы. Нехожеными тропами пробирались новоселы в тайгу, чтобы разведать и освоить ее богатства.

Но тайга встречала их недружелюбно. Некоторые заболевали какой-то загадочной болезнью. У больных поднималась высокая температура, их мучили резкие головные боли, сопровождавшиеся рвотой; врачи отмечали у пациентов тяжелое поражение центральной нервной системы. Больные или умирали, или оставались инвалидами с парализованными мышцами шеи, рук, ног. Местные врачи не знали, что это за болезнь. Ясно было только то, что все болезненные явления сопровождались поражением мозга.

Необходимо было как можно быстрее распознать эту болезнь, научиться лечить ее, а главное, предупреждать.

В середине тридцатых годов была снаряжена большая экспедиция в таежные районы Дальнего Востока. Перед экспедицией стояла необыкновенно трудная задача: в кратчайший срок изучить незнакомую болезнь, выявить ее происхождение, обнаружить возбудителя.

Что же было в то время известно об этой болезни? Совсем мало. Заметили, что болезнь особенно свирепствует весной, а к концу лета утихает. Не вызывало сомнений, что заболевание незаразно: врачи, сестры, ухаживавшие за больными, не болели.

Все это давало основание думать, что переносчик возбудителя новой болезни — какое-то кровососущее членистоногое насекомое.

Правда, это было только предположение. Следовало его или отвергнуть, или обоснованно доказать. Понятно, что перед экспедицией стояли вопросы как медицинского, так и биологического характера.

Как же приступить к решению задачи со столькими неизвестными? Какие из кровососущих членистоногих переносят новую болезнь — комары, мошки, мокрецы, слепни или клещи?

Все насекомые, летающие в тайге и сосущие кровь человека и животного, названы одним словом — гнус. До чего же выразительно и точно прозвал народ этих насекомых, многомиллионных и многоликих, но одинаково изнуряющих человека и животных!

И все же обнадеживающие предпосылки к тому, как взяться за дело, были. Известно, что различные членистоногие нападают на человека не одновременно, а по «календарю»: одни раньше, другие позже. Следовательно, надо было точно выяснить, когда (в каком месяце, в какие недели и дни) начинает докучать людям та или иная группа кровососов. Переносчиками болезни можно было бы заподозрить только тех из них, которые выплаживаются перед началом первых в году весенних заболеваний.

Задача была такова: составить календарь появления самых разнообразных кровососов, входящих в состав гнуса (мошки, комары, мокрецы, слепни), а также и лишенных крыльев, ползающих. Надо было определить время появления пастбищных и лесных клещей. И не просто когда они вылетают и выползают, но и установить время, когда их появляется наибольшее количество и когда их в природе совсем нет. Понятно, что при большом разнообразии и несметном количестве членистоногих в тайге вести такие подсчеты было необыкновенно трудно.

Эта кропотливая работа, требовавшая большой выдержки и аккуратности, выпала на долю А. В. Гуцевича — ученика Е. Н. Павловского. Для своей работы он изобрел, казалось бы, простой метод.

На окраине таежного поселка исследователь облюбовал заболоченную лесную поляну и приходил на нее в один и тот же день недели в определенный час. Какая бы погода ни случалась, Гуцевич был там. Он садился на открытом месте и на двадцать минут «отдавал себя на съедение» гнусу. Кровососы впивались в лицо, шею, руки. А исследователю только этого и надо было. Он быстро накрывал насекомое пробиркой. Как будто все очень просто. Но какой точности, тренировки требовала эта работа. Насекомое нужно было поймать быстро и не повредив.

Затем в экспедиционной лаборатории собранные таким путем кровососы распределялись по группам. Теперь уж можно было подсчитать, сколько среди них комаров, мошек, мокрецов и слепней.

Цифры, полученные в результате такого подсчета, наносили на специальную графическую сетку. На ней отмечали количество собранных за один раз насекомых и календарные сроки сбора. В результате получали кривую, показывающую, когда появлялись первые наблюдаемые насекомые, когда их количество было наибольшим и в какое время они исчезали.

Такие кривые составляли отдельно для комаров, мошек, мокрецов и слепней. Эту работу вели в экспедиции биологи.

Медики вычерчивали свою кривую: отмечали появление первых больных, рост количества заболевших и время, когда больные уже не поступали.

Оставалось теперь сопоставить исследования биологов и медиков, чтобы видеть соотношения между появлением в природе определенной группы насекомых и развитием загадочной болезни. Оказалось, что ни одна группа кровососущих летающих насекомых не появлялась до начала заболевания людей.

Вывод мог быть единственный: летающие кровососущие насекомые не переносят возбудителя загадочной болезни тайги.

И начались новые поиски…

Кто же все-таки передает человеку возбудителя этой коварной болезни, по-прежнему оставалось неясным.

Причина болезни таилась где-то в тайге. Но для того чтобы заболеть, вовсе не нужно было длительное время находиться в лесу. Стал известным случай, когда заболел человек, поехавший только однажды в тайгу, чтобы привезти дров. В другом случае заболела женщина, прошедшая по тайге всего лишь от железной дороги до дома родственников.

Параллельно с исследованием летающих кровососущих насекомых велись наблюдения и над иксодовыми пастбищными и лесными клещами. Клещи — временные наружные паразиты сельскохозяйственных животных, диких зверей и птиц; нападают они и на человека.

Всякий паразит питается за чужой счет, чужими соками или кровью. И поэтому принято говорить, что паразит имеет хозяина-прокормителя. Клещей называют наружными паразитами потому, что они присасываются к кожным покровам своих хозяев-прокормителей и питаются их кровью. В дальнейшем животных и человека, кровью которых питаются клещи, мы и будем называть прокормителями.

Клещ сосет кровь долго. Если, например, комар, мошка или слепень может полностью насытиться за 1–2 минуты, то клещи насасываются «до отвалам только в течение нескольких дней. За это время маленький (2–3 миллиметра длиной), голодный клещ раздувается и становится величиной с половину вишни.

Насытившийся клещ отваливается от своего прокормителя, падает на землю и уползает в лесную подстилку, в трещины почвы. Что с ним происходит дальше, зависит от того, на какой ступени своего превращения он, будучи голодным, напал на прокормителя.

Если на мышь, на птицу, бурундука или любого другого животного напала голодная личинка, то, насытившись и отвалившись от него, она долгое время проводит во внешней среде, пока под ее кожицей закладываются новые покровы будущей нимфы: под кожицей личинки образуется еще пара ног — четвертая, что характерно для нимфы (личинка клещей имеет всего три пары ног). Когда такая внутренняя подготовка к превращению шестиногой личинки в восьминогую нимфу закончится, личинка сбрасывает с себя старую кожицу; этот процесс называется линькой.

Новая кожица расправляется и крепнет, и через несколько дней голодная нимфа клеща может тоже нападать на человека, на зверя и птицу, сосать его кровь «до отвала».

Нимфа сосет кровь животного продолжительное время, насытившись, как и личинка, отваливается, падает на землю или пень, на поваленное дерево и во внешней среде готовится для линьки, превращаясь в самца или самку.

Проходит время. Из линяющей нимфы появляется на свет клещ. Он тощ и голоден. Голодные клещи ползут во все стороны и обязательно находят себе прокормителя, приспосабливаются к нему. Самец сосет немного крови, гораздо меньше, нежели самка, и в размерах увеличивается немного. Самка же насыщается и увеличивается предельно. Отвалившись от животного, она спокойно лежит где-нибудь; за счет усвоения всосанной крови в ее организме развивается множество яиц, исчисляемое многими сотнями, а у некоторых видов клещей — даже тысячами. Отложив яйца, самка умирает.

Как мы уже говорили, клещ сосет кровь животного или человека несколько дней. Остальное же, гораздо более долгое, время клещ живет в природе и голодает, а точнее, готовится к линьке или ждет (если это самка), когда созреют яйца, чтобы отложить их.

Продолжительность всей жизни клеща, от яйца до естественной смерти, разная. Обычный клещ умеренного климата живет от полугода до двух-трех лет. Продолжительность жизни этого клеща в садках, заложенных в естественных условиях, равняется иногда и четырем годам.

В то время, когда ученые искали возбудителя и переносчика новой болезни, клещи уже были известны как переносчики паразитарных болезней скота. Ими занимались, как правило, ветеринары. Кроме того, люди, заболевшие энцефалитом, вспоминали, что их тоже в тайге кусали клещи. Поэтому биологи прежде всего начали собирать и изучать живых клещей.

Около поселка, где расположилась база экспедиции, на таежной вырубке было небольшое пастбище. Биологи взяли под наблюдение с десяток животных этого стада и регулярно собирали с них клещей: перебирали руками шерсть, отыскивая клещей, впившихся в кожу. Нужна большая осторожность, чтобы снять клеща, не оторвав его хоботок, которым он впивается в кожу животного. Требовалось снять с осматриваемого животного по возможности всех впившихся в него клещей, хотя сделать это было нелегко: коровы и овцы не стояли на месте, защищаясь от насекомых, сбивались у костров, где в дымовой завесе дышать человеку было нестерпимо.

Снятых клещей помещали в баночку, через пробку которой был пропущен отрезок широкой стеклянной трубки. В лаборатории собранных клещей подсчитывали и распределяли по сортам (видам). Полученную цифру наносили на такую же сетку, как и при определении количества гнуса. Получалась кривая «заклещевения» животных; таким образом определялся сезон нападения голодных клещей на скот.

Параллельно исследователи отстреливали и вылавливали различных диких животных и птиц, собирали и с них клещей. Голодных клещей находили также в траве и на невысоких кустарниках. Дело в том, что после линьки истощенные клещи вползают на травинки и на листья и сидят на них, подстерегая свою жертву. В тайге клещи скапливаются на кустарниках и в траве вблизи звериных троп, вдоль дорог, по которым обычно ходят люди.

В результате сборов клещей можно было получить представление об их относительном количестве в данной местности, а также и о том, кто их хозяева-прокормители и в какое календарное время клещи нападают на зверей и птиц, а при случае и на человека.

Когда наложили друг на друга кривую появления наибольшего количества клещей и последующего спада и кривую заболеваемости людей энцефалитом, то картина получилась следующая: клещи появляются и начинают нападать на животных и человека с весны, как только сходит снег.

Перезимовавшие голодные клещи вползают на сухостой и на первые пробившиеся из-под снега травинки, а с них нападают уже на людей, диких зверей и птиц, на пасущийся скот.

Следовательно, напрашивался вывод о том, что клещи, в противоположность гнусу, имеют какую-то причинную связь с появлением первых весенних заболеваний энцефалитом. Такое предположение исследователям необходимо было подкрепить фактами — результатами последующих лабораторных изучений.

Собранных голодных клещей кормили в лаборатории на белых мышах, чувствительных к заражению вирусом энцефалита. Первая же мышь, на которой кормили собранных в тайге клещей, заболела и погибла: у нее развился паралич. В известной мере заболевание мыши энцефалитом давало сходную по внешним проявлениям картину с тем, как эта болезнь протекает у людей.

Вскоре после кормления на другой белой мыши клещей трех видов, собранных в тайге, эта мышь тоже заболела и погибла. Внешние проявления болезни были сходны с болезнью тех мышей, которых заразили введением в головной мозг вируса энцефалита, выделенного от человека. Это было уже существенное открытие. И хотя такой случай был пока единственным, он давал основание к последующим заключениям. Стало вполне возможным утверждать, что клещи передают вирус человеку, то есть являются переносчиками вируса.

Задача со множеством неизвестных постепенно решалась, ставя ряд новых задач для исследования. Их пришлось уточнять уже во второй экспедиции, в 1938 году. Начальником экспедиции был Е. Н. Павловский, профессор А. А. Смородинцев — его заместителем и руководителем вирусологических работ.

Уже было известно, что в местах работ экспедиции водилось три вида клещей. Каждый вид исследовался двумя сотрудниками — биологом-паразитологом и вирусологом. Оказалось, что все виды исследованных клещей служат переносчиками вируса энцефалита и что эта болезнь должна быть отнесена к группе специально трансмиссивных болезней. Других путей получения человеком вируса энцефалита не было.

И наконец, что весьма существенно, предстояло выяснить: если в природе встречаются клещи, особи которых уже естественно заражены возбудителем энцефалита, то от кого же и когда в природных условиях получают они вирус?

Рассуждая теоретически, можно было догадаться, что, конечно, от каких-то диких животных — прокормителей клеща.

Открывался новый путь работ — исследование вирусологами диких животных, на которых кормятся клещи. Надо было попытаться найти животных, больных энцефалитом или даже содержащих вирус энцефалита в своей крови или в головном мозгу.

Зоолог отряда добывал различных мелких диких животных и передавал их для исследования вирусологам. Параллельно с этим ставились опыты искусственного заражения вирусом энцефалита различных диких животных. Многообразные работы в этих двух направлениях привели к положительным результатам. Энцефалитом заболевали и погибали зараженные вирусом волчата, кроты, ежи и другие животные.

Вирус энцефалита удалось выделить из крови бурундуков, хотя болезнь у них внешне и не проявлялась. То же самое удалось наблюдать и у птиц, гнездившихся на земле. Вирус находили у самих птиц и у клещей, снятых с них.

В экспедиции 1939 года, начальником которой был профессор И. И. Рогозин, вирусологом — профессор А. А. Смородинцев, Е. Н. Павловский руководил отрядом по выяснению условий существования природных очагов клещевого энцефалита.

Круг исследований, во время которых были получены еще более обширные материалы, замкнулся. Загадочные стороны неизвестной болезни оказались полностью раскрытыми.

Энцефалит, поражавший людей, работавших или всего лишь раз побывавших в тайге, — вирусная трансмиссивная болезнь, которой заражаются от всех трех видов иксодовых клещей. Клещи являются специальными, как говорят, специфическими, переносчиками этой болезни. Сами же клещи-переносчики получают вирус, когда сосут кровь диких птиц, зверей, имеющих в крови вирус. Становилось понятным, почему люди могли заражаться и заболевать энцефалитом в девственной тайге, где раньше не ступала нога человека.

Очевидно, в природе существуют издревле возникшие очаги энцефалита со специальными его переносчиками — клещами. При питании на диких животных, в крови которых находился вирус, клещи и получали его. Затем, питаясь кровью других животных, кровососы передавали им вирус со своей слюной. Так происходит оборот вируса в его природном очаге. Если же люди появлялись на территории очага, клещи нападали на людей и передавали им возбудителя этой страшной болезни.

Везде энцефалит связан с лесным ландшафтом, даже в местах, где леса издавна преобразованы деятельностью человека. Но заразиться вирусом этой болезни можно не в каждом лесу. В таежных местностях ее природные очаги бывают в нетронутой кедрово-широколиственной тайге, в смешанных лиственных лесах. Очаги существуют обычно в таких лесах, где имеются условия, благоприятные для жизни животных— прокормителей клещей и, следовательно, для самих клещей-переносчиков.

Не каждый экземпляр клеща соответственного вида непременно является переносчиком вируса энцефалита. Циркулируя в организме клеща, попавший в него вирус проникает сквозь стенку желудка внутрь его тела и далее в слюнные железы. Когда клещ сосет кровь, он выделяет слюну и через хоботок, погруженный в тело животного или человека, передает ему вирус, имеющийся в слюне.

Новая ли болезнь энцефалит, передаваемый клещами?

Исследования показали, что эта болезнь, но под другим названием была описана профессором М. Я. Кожевниковым в 1894 году. Однако в то время не существовало вирусологии как науки и истинная причина болезни не могла быть распознана.

Врачи экспедиции нашли людей, болевших лет 20 назад, без сомнения, энцефалитом. Следовательно, эта болезнь не была нова для территории Дальнего Востока, где она бытовала давно; она оказалась «новой» для врачей, получивших возможность ее распознать только в советское время.

Эта таежная болезнь имеет разные названия: весенне-летний, таежный или клещевой энцефалит.

А в нераспознанном состоянии ее называли «кожевниковской эпилепсией».

Итак, болезнь открыта. Теперь стоит жизненно важный вопрос: как же уберечься от заболевания весенне-летним энцефалитом?

Простейшие способы напрашивались сами собой. Если этот энцефалит — трансмиссивная болезнь и ее распространяют клещи, то прежде всего следует остерегаться нападения клещей. Но легко сказать: остерегаться! Ведь людям приходится не только бывать в тайге, но постоянно жить и работать там. Первое, что необходимо делать, — это не оставлять открытыми части тела и носить такую одежду, чтобы клещам нельзя было залезть под платье и белье и присосаться к телу.

Голодным клещам все же удается проникнуть через щели одежды к телу человека. Правда, пробравшиеся клещи присасываются не сразу и не так быстро, как, например, комары; клещам, сидящим под одеждой, мешают движения работающего человека, и клещи ползают по телу, пока не найдут места, где спокойно можно разодрать своими челюстями кожу и вонзить в нее острый, как иголка, хоботок. Учитывая это, при работе в местности, где наверняка могут быть голодные клещи, необходимо два раза за рабочий день осматривать одежду и тело, чтобы удалить клещей.

На этом же заседании, о котором я говорил вначале, выступила Петрищева, рассказавшая о японском энцефалите, в изучении которого она принимала участие. В противоположность клещевому весенне-летнему энцефалиту при японском энцефалите заболевание в основном происходило осенью.

В Японии, где болезнь давно уже свила гнездо, максимум заболеваний падает также на осень. Болезнь не переходит от человека к человеку.

В результате кропотливых исследований сотрудники экспедиции установили, что переносчиком японского энцефалита являются комары, но не малярийные.

Затем Петрищева рассказала о своей работе в Средней Азии.

— Мы прошли пешком несколько сот километров от Амударьи до побережья Каспийского моря, собирая в природе членистоногих — переносчиков паразитарных болезней человека, — докладывала неутомимая путешественница.

За большой вклад в учение о природной очаговости трансмиссивных болезней правительство наградило Петрищеву П. А. двумя орденами Ленина, ей были присуждены Государственная премия и золотая медаль имени И. И. Мечникова.

Заседание окончено. Выхожу из театра, чтобы подышать прохладой и полюбоваться на каскады безумолчно шумящих струй фонтанов.

Ко мне присоединяются Евгений Никанорович, профессор Николай Николаевич Плотников и узбекский ученый-инфекционист кандидат медицинских наук Шабад Ходжаевич Ходжаев.

Нас разыскивает Петрищева.

Речь заходит о планах новой поездки на Кавказ. Тут же, у фонтана, решается вопрос о составе организуемого отряда. Разумеется, Павловский, как и всякий раз прежде, примет участие в работах экспедиции. Путешественники за невидимым врагом строят планы, намечают маршруты.

По следам неизвестных возбудителей

В тридцатых годах в Южном Таджикистане развернулась грандиозная работа по превращению долины бурной и многоводной реки Вахш в хлопководческую базу республики.

На девственной земле, где на первых географических картах не показано ни одного населенного пункта, выросли окруженные колхозами центры, утопающие в густой зелени персиковых садов. Все, казалось, шло хорошо, как вдруг несколько новоселов заболело какой-то странной болезнью. Кожа у них стала бледной и сухой, селезенка увеличилась до громадных размеров, далеко выступая из подреберья. В результате мышечной атрофии и исчезновения подкожной жировой клетчатки больные сильно исхудали. Болезнь развивалась быстро, принимая нередко хроническое течение. Всех заболевших положили в больницу, где им был поставлен точный диагноз — заболевание висцеральным лейшманиозом.

Возбудитель висцерального лейшманиоза, так же как и болезни Боровского — кожного лейшманиоза, — простейшее, относящееся к жгутиковым организмам— лейшманиям. Паразит поражает позвоночных животных, включая человека. В органах человека возбудитель имеет вид безжгутиковых внутриклеточных организмов. Жгутиковую стадию развития лейшмании проходят в насекомых — переносчиках болезни — москитах.

Павловский, не раз бывавший в Таджикистане, также обнаруживал очаги заболевания лейшманиозом и всякий раз искал источники заражения.

В район заболевания Павловский направил отряд паразитологов, которым руководил его ученик Н. И. Латышев.

Вспышка лейшманиоза среди рабочих, начавших освоение ранее пустовавших земель, говорила о наличии источников инфекции где-то в окружающей природе. Это наводило на мысль о природной очаговости висцерального лейшманиоза.

Носителем вируса предполагали шакалов. Исследователь Паттон еще в 1912 году установил восприимчивость шакалов к заражению лейшманиями. Из пяти животных у двух Паттон наблюдал положительный результат. Такой исход опытов не был неожиданным, если учесть близкое родство шакала с собаками, обнаруживающими высокую степень восприимчивости к весцеральному лейшманиозу.

Что касается передачи инфекции от шакала человеку, то такая возможность была вполне реальной. Пионеры строительства на первых порах вынуждены были жить в камышовых шалашах, землянках и тростниковых бараках. Сюда наведывались шакалы, подбирая отбросы, пожирая кожаные вещи, опустошая курятники и нанося всяческий ущерб зарождавшемуся хозяйству новоселов.

Других животных, которым можно было бы приписать роль природных резервуаров вируса, экспедиция в обследованных пунктах установить не могла.

Оказалось, что на территории исторически сложившегося природного комплекса «паразит (лейшмания) — переносчик (москит) — объект заражения (шакал)» существовал древний очаг висцерального лейшманиоза.

Освоение пустыни нарушило это монотонное движение инфекции и вовлекло в круговорот вируса новое звено эпидемиологической цепи — человека. Он послужил индикатором, выявившим существование очага болезни.

…Участники экспедиции о всех своих открытиях и неудачах всегда сообщали Евгению Никаноровичу. Иногда такая беседа затягивалась надолго. Павловский обладал удивительным даром выслушивать собеседника, быть корректным и доброжелательным.

Для молодых же ученых встреча с Павловским всегда была желанной, и они искали ее.

— Ну, написали статью в журнал? — спрашивал Павловский кого-либо из возвратившихся участников экспедиции.

— Нет еще! У меня пока накопилось недостаточно материалов, чтобы сделать окончательные выводы.

— По недостаточным признакам выводы может делать только гений. Но, по-моему, у вас скопилась уйма интересных фактов. Пишите статью. Посмотрим текст вместе.

— Да она написана уже, но мне кажется слишком сырой.

— Чудесно, что вы настроены самокритично. Пройдет время, и вы овладеете слогом. Но надо работать, и все будет отлично. Чехов почти никогда не получал за сочинение больше тройки.

Вскоре статья была у Евгения Никаноровича. Ее он правил с пристрастием, со множеством пометок на полях: «Где факты?», «Ох!», «Это надо еще доказать». После второго или третьего «захода» статья шла в журнал…

Возвратившись из экспедиции, Латышев готовил материалы для доклада Павловскому.

— Ну как, — спрашивал академик, — удалось вам разоблачить инкогнито — возбудителя кожного лейшманиоза?

— Да, и многоликого, коварного, — улыбался Латышев, раскладывая на столе записи, карты и диаграммы.

Повесив на стене географическую карту и вооружившись указкой, Латышев начал рассказывать об эпидемических очагах кожного лейшманиоза.

Особенно он выделил участок Дарваза, где река Пяндж делает огромную излучину, направленную к северу.

— Знакомые места, — замечает Павловский. — На излучине у нас перевернуло лодку, и мы до берега добирались вплавь, утопили ружья и много экспедиционного багажа! Извините, продолжайте!

— Итак, в горной стране, представляющей собой нижнюю ступень Памирского узла, расположен небольшой, совершенно изолированный очаг кожного лейшманиоза, отделенный от других очагов огромными пространствами и высокими горными хребтами.

Такого рода оторванность придает дарвазскому очагу определенное своеобразие, которое не позволяет отнести его к какому-либо из уже известных типов.

— Дарвазский очаг имеет большую давность, — продолжал Латышев. — На это указывают уже сложившиеся традиции в области народных способов лечения местных форм кожного лейшманиоза. Жители употребляют сухую змеиную желчь или высушенный желудок лягушки. О давности существования этой инфекции в Дарвазе говорит также и то, что она получила здесь специальное народное название — «санча-хоруш», тогда как обычные повреждения кожи и ее болезни называются просто «хоруш».

Можно предполагать, что Дарваз первоначально входил в состав огромного ареала кожного лейшманиоза, охватывавшего южную часть Евразии и северную часть Африки. В период развития альпийской складчатости наиболее мощным проявлением тектонических сил было образование глыбовых поднятии. Эти процессы, совпадающие с появлением на земле человека, привели к разобщению ряда территорий и к образованию реликтов и эндемических животных. В результате интенсивного горообразования от общего ареала мог отделиться и дарвазский очаг.

Изолированность Дарваза мало нарушалась и во времена исторические. Возможно, что он входил в число этапов «Великого шелкового пути» из Византии на восток, о чем как будто свидетельствует само название. По некоторым данным, Дарваз означает «открытая дверь» (дар — «дверь», ваз — «открытый»). Однако, по другим источникам, название страны подчеркивает ее труднодоступность, так как, согласно преданию, Дарваз был завоеван Али[5] лишь при помощи канатоходцев «дарбозов».

По словам исследователя Средней Азии Л. Ошанина, «племена Западного Памира, замкнутые в узких ущельях Пянджа и его притоков, живут в условиях естественных изоляторов… Население почти каждого притока Пянджа, насчитывающее несколько тысяч и даже сотен человек, говорит на своем особом языке».

Вековая изолированность населения исключала межплеменную метизацию в сколько-нибудь широких размерах, так что почти до последнего времени браки заключались между представителями одного и того же племени, а чаще всего между жителяхми одного и того же кишлака.

Своеобразие быта, местных обычаев, правовых и имущественных отношений свидетельствует о том, что Дарваз не был ареной массовых передвижений племен и народов.

Вот почему предположение о том, что кожный лейшманиоз занесен в эту страну реликтов и эндемиков извне, представляется маловероятным; более правильным будет считать, что давность существования дарвазского очага измеряется веками и тысячелетиями.

Таким образом, дальнейшая исследовательская работа приобретает особое значение для изучения сложной и запутанной москитной проблемы, столь актуальной не только для зоны субтропиков.

Латышев закончил рассказ. Павловский был горячо благодарен за весьма интересное сообщение.

Академия медицинских наук СССР высоко оценила труды Н. И. Латышева, избрав его своим членом-корреспондентом. За выдающиеся работы по кожному лейшманиозу в Средней Азии в 1949 г. он был удостоен премии имени И. И. Мечникова.

Жить с расправленными крыльями

Когда народного художника СССР С. Т. Коненкова спросили в канун его 95-летия, в чем он видит источник вдохновения как художник, он ответил:

— В жизни! Только в ней одной — великой и многообразной, славной делами рук человеческих — я вижу источник вдохновения. Перед людьми искусства всегда будут стоять возвышенные цели. Немыслимо приблизиться к творчеству, не впустив в свое сердце все заботы, радости жизни народа. Ощущайте всегда напряжение мускулов и устремленность мысли. В любом возрасте оберегайте чувство молодости. Жить надо с расправленными крыльями.

Эти же мысли не раз звучали в напутственных словах Павловского, направлявшего учеников на опасную работу в очаги инфекции. И сам он всю жизнь был в авангарде борьбы за здоровье человека.

Жизнелюбие, патриотизм, вдохновение и любовь к людям были основными чертами, присущими ученому, ставшему главой созданной им школы паразитологов.

У меня хранится письмо, полученное в ответ на просьбу, обращенную к совершенно незнакомому мне тогда человеку. В 1930 году я направил Павловскому из Иркутска в Ленинград свою первую научную статью с просьбой напечатать ее в одном из журналов, по его усмотрению.

Вскоре я получил ответ: «Многоуважаемый товарищ! Ваша научная статья уже прошла все инстанции. На днях я вклеил в текст рисунки, сделанные Вами в красках. Отдельные оттиски статьи Вам вышлю. Разрешите из сотни авторских оттисков оставить себе 15. Был бы признателен, если бы Вы передали нам оригиналы своих рисунков для выставки в музее кафедры и для использования их для клише в новом учебнике, выпускаемом мной. Искренне Ваш Е. Павловский. Марта 31, 1930 г.».

Для врача, только что окончившего аспирантуру Иркутского университета, письмо из Военно-медицинской академии от известного ученого было совершенно неожиданным. Оно окрылило и вдохновило меня, как вдохновило бы любого человека, впервые встретившего на своем пути большого ученого.

Разумеется, я тотчас же выразил сердечную благодарность за внимание, проявленное ко мне, послал ему оригиналы рисунков и просил оставить себе оттиски.

Позже, став профессором, я всякий раз при первой беседе с начинающими учеными вспоминал свою первую встречу с Павловским. И мне хотелось найти в себе как можно больше тепла, чтобы увлечь молодого человека перспективами научных поисков, как это сделал для меня в 1930 году Павловский.

Случилось так, что с 1934 года большую часть своей работы в Москве я провел в тесном контакте с Евгением Никаноровичем. В Ленинграде он заведовал кафедрой в Военно-медицинской академии и отделом в Зоологическом институте Академии наук СССР, а в Москву приезжал каждый месяц на неделю или несколько дней и обычно останавливался у меня. Его неизменно ровное и внимательное ко всем отношение, корректность в общении были великолепными примерами для взрослых и детей, поучительной для каждого из нас на всех этапах жизни школой.

Словно любящий отец, Павловский принимал на кафедре незнакомых молодых людей, пришедших к нему по зову сердца, влекомых любовью к путешествиям. Начитавшись книг Павловского, прослушав его научно-популярные лекции, едва окончив среднюю школу, они отваживались предпринять «страшную попытку» — пойти прямо к академику и проситься к нему на работу.

— Игорь Теравский! — представляется Павловскому юноша в очках.

— Ну, так что? Рассказывайте, что, собственно, привело вас ко мне? Простите, как ваше имя-отчество?

— Игорь Карпович, — произносит юноша. Он готов выполнять любую порученную работу, лишь бы приобщиться к тем увлекательным поездкам постране, о которых знает из книг и слышал на лекциях академика.

Павловский замечает, что гостя что-то беспокоит, слышит чей-то приглушенный кашель, идет в переднюю и выводит оттуда за рукав смущающегося бородача.

— Э, да вас, оказывается, двое, — смеется он. — Так бы сразу и сказал, — упрекает он Игоря.

— Итак, начнем все сначала! С кем имею честь познакомиться? Что умеете делать, чем увлекаетесь?

Бородач громко откашливается и представляется:

— Глеб Чайкин, абитуриент! Пишу стихи, увлекаюсь рисованием, страстно люблю путешествовать, хотя, по-честному, из Ленинграда и не выезжал ни разу.

— Прекрасно, — одобрительно кивает академик. — Такая откровенность мне нравится. А вы?

— Стихов не сочиняю, — рассказывает о себе Игорь, — но рисовать люблю, пишу маслом, владею графическим исполнением рисунка. Собираю жуков и бабочек. Но больше всего мечтаю о путешествиях!

— И вы, Игорь Карпович, мне подходите! — говорит Павловский. — Когда юноша чем-то увлечен, это указывает на его душевное богатство. Постараюсь принять обоих лаборантами, а сейчас прошу пройти в препараторскую.

Испытуемым предлагается зарисовать в красках некоторые препараты. Через час Павловский рассматривает рисунки и вскидывает глаза на их авторов.

— Очень неплохо. Пятерки по рисованию в аттестатах вам поставлены по заслугам. Будем считать: экзамен вы выдержали.

На следующий день молодые художники подключаются к текущей работе отдела паразитологии Института имени Горького, куда их зачислил Павловский в качестве лаборантов. Задания выполняются юношами с удивительной любовью и в самый короткий срок. Они препарируют животных, готовят штриховые рисунки к тексту нового учебника Павловского, составляют географическую карту районов будущей экспедиции. Новичков включают в отряд, отправляющийся в Среднюю Азию. И здесь юноши, признанные лучшими стрелками из мелкокалиберных ружей, выкладывают на стол экспедиционного «штаба» подстреленных ими птиц, умело ставят капканчики и ловушки. Акварельные эскизы, сделанные Теравским, не уступают по качеству рисункам Чайкина, зато монополия поэтических эпиграмм принадлежит Глебу. Пора седлать лошадей, чтобы совершать далекую поездку, но беда — лопнул ремень и отвалилось стремя. Умелые руки лаборантов ликвидируют дефекты, и все оказывается в порядке. Срочно требуются снимки пейзажей, Павловский поручает сделать это лаборантам, и они с жаром выполняют задание.

Успехи Чайкина в поэзии обращают на себя внимание ленинградских журналистов и редактора поэтических сборников.

Но к сожалению, тяжелая форма гриппа приковывает молодого поэта к постели. Павловский приглашает к больному опытных врачей, достает нужные лекарства, но беспощадная смерть вырывает из коллектива всеобщего любимца: он погибает от пневмонии.

Судьба Теравского, к счастью, оказалась иной. Художественные способности Игоря из года в год совершенствовались и приносили большую пользу музею при издании научных сборников и учебников. Вскоре он становится слушателем Военно-медицинской академии, оканчивает ее и назначается преподавателем кафедры, возглавляемой Павловским.

Вспоминая первую встречу с Теравским, Павловский не раз говорил мне:

— Нет, не ошибся я при первой встрече и тогда же решил — выйдет из него прекрасный ученый. Так оно и получилось!

Несколько позже Евгений Никанорович включает меня и Теравского в состав экспедиционного отряда, отправляющегося в Киргизию.

Экспедиция Всесоюзного института экспериментальной медицины избрала своей базой город Ош. Расположен город в южных предгорьях Алайского хребта по берегам реки Акбура в месте ее выхода в Ферганскую долину. Отсюда сотрудники экспедиции и совершали свои далекие поездки для работы в полевых условиях.

Широким шагом Павловский поднимается по крутому косогору, то и дело останавливаясь. Лаборант Теравский и я идем сзади или опережаем своего руководителя. Перед нами обомшелый камень. Он лежит здесь с незапамятных времен, и никому не приходило в голову потревожить его покой. Павловский перевертывает камень. На ловца и зверь бежит! Среди комьев земли прячется змея, рядом пристроился желтый скорпион, стремглав удирают крупные жуки и рыжие муравьи. Конечно, все они тотчас попадают в мешочки, банки, пробирки. Под одним из камней нахожу нож из полупрозрачного кремня, сделанный человеком каменного века. Возле ножа свил свои сети паук. Приходится и ему расстаться со своим убежищем.

Теравский и я тоже перевертываем большие и малые плоские плиты, громоздкие камни и обнаруживаем удивительных обитателей, прячущихся под ними от жаркого солнца. Вот крупная фаланга, беру ее пинцетом. Работая лохматыми лапами и четырьмя челюстями, она цепко хватается за края банки со спиртом, издавая при этом звук, напоминающий скрип. Фаланга поднимает кверху «голову», широко раскрывает и раздвигает в стороны челюсти, пытаясь укусить.

Для человека укус ее острых челюстей болезней, но ядовитых желез у фаланги нет. По неведению многие считают ее сильно ядовитой. Между тем Павловский позволял фаланге кусать кожу своей руки, и она не смогла прокусить ее до крови. Все, что фаланга смогла сделать, — это «жевать» кожу и чуть содрать ее поверхностный роговой слой. Никакой жидкости при укусе не выделялось. Но все же фаланга, питающаяся мертвечиной, может ввести опасных бактерий в поврежденную в месте укуса кожу.

Под одним из камней Теравский обнаруживает жука скарабея размером в четыре-пять сантиметров. Представитель подсемейства навозников в Древнем Египте считался священным. В катании им навозного шарика суеверные египтяне видели прообраз движения солнца по небу. Вырезанные из камня изображения священного жука служили предметом культа солнца.

Павловский решает устроить небольшой перерыв в ловле членистоногих и жестом приглашает нас посидеть на вросших в землю камнях. Профессор вынимает из кармана походный дневник и делает записи. Рядом с ним лежат только что снятые всевозможные снасти, которые он привык носить с собой во время экскурсий. Тут объемистая сумка с мелкими и крупными пробирками и банками, пинцет, ситечко, мешочки, вата и морилки — все, без чего не обойдешься при ловле живности. У него есть еще саперная лопатка, сачок, фляга, фото- и узкопленочный киноаппарат. Но я замечал: во время ловли насекомых или клещей руки у Евгения Никаноровича оставались всегда свободными.

Покончив с записями, профессор говорит, обращаясь к нам:

— Какая чудесная панорама! Разве сравнишь эти гигантские скалы, цепи снежных гор, всю эту первозданную прелесть с Кавказом?! Нет, масштабы тут куда грандиознее.

Павловский прижимает глаз к видоискателю кинокамеры и снимает окрестные скалы, ближайшие пейзажи, нас и переходит к съемкам с помощью фотоаппарата.

Мы любуемся восхитительной панорамой нежносиреневых цепей гор, увенчанных снегом, и глубоким ущельем, начинающимся возле наших пог. Свежий ветерок доносит терпкий запах не то ромашки, не то гвоздики. Почти вровень с нами парит огромный беркут. Конечно, и он попадает на пленку киноаппарата.

Прежде чем отправиться дальше, решаем просмотреть «трофеи». Этикетируем добычу и распределяем ее по пробиркам, банкам. Среди пойманных членистоногих выделяется размерами желтый скорпион. Он достигает почти 12 сантиметров. Укладывая живого скорпиона в коробку, затянутую мелкоячеистой металлической сеткой, профессор предлагает мне по возвращении в Москву заняться исследованием свойств этого яда. Это поручение не было для меня случайным, так как я уже однажды изучал физиологические свойства яда скорпиона, по только другого вида.

— Интереснейшее животное, — обращается к нам Павловский, рассматривая скорпиона в сильную лупу.

Сначала нехотя, потом постепенно увлекаясь, он рассказывает нам об удивительных особенностях скорпионов. Любопытно, что внешний облик этих паукообразных остался таким же, каким был несколько миллионов лет назад.

Хитиновые скелеты скорпионов отпечатались на «страницах каменной книги природы» — на камнях и мало чем отличаются от только что выловленных и от тех, которых Павловский собрал в Алжире и Тунисе много лет назад. Остается тайной, почему за миллионы лет, когда географические условия менялись, вымирали целые классы, отряды животных, скорпионы остались похожими на далеких предков.

…Поднимаемся в гору, заглядывая в норы грызунов, гнезда птиц, в щели скал и под камни.

Наше внимание привлекает крупный жук — олений рог. Описав в воздухе круг, он выбирает место для посадки. Забыв об усталости, Павловский мчится за жуком с сачком. Почувствовав опасность, жук меняет маршрут, делает разворот и направляется прямо на нас. Бросаемся навстречу летуну и ловим сачком блестящего, словно драгоценный камень, коричневого красавца с огромными рогами.

За обладание самкой самцы этих жуков иногда устраивают настоящий бой. Как ни странно, но существует обратная пропорциональность между размерами рогов жука и его боевыми способностями: чем крупнее рога, тем более неуклюж их обладатель, и шанс победы в битве для него уменьшается.

Наша экскурсия продолжается. Мы карабкаемся по скалам и обследуем их обрывистые карнизы. Взобравшись на широкую площадку, попадаем вдруг в заросшее кустарником ущелье и неожиданно обнаруживаем вход в пещеру.

Следы на песке и многочисленные выбеленные солнцем кости говорят о том, что пещера обитаема. Чье же это логово? Размеры пещеры — 6–8 кубических метров. Но это только «парадный вход», а из него ведут входы в норы диаметром с полметра и шире. Всюду, куда ни взглянешь, разбросаны иглы дикобраза. Значит, это его пристанище.

Решаем заняться норой как следует и снимаем с себя все походное снаряжение. Но сначала надо убедиться, нет ли в норе живого квартиранта. Им может оказаться шакал, барсук, кобра, гюрза, дикобраз.

Не согласовав с нами действий, Теравский решительно склоняется над входом и просовывает в нору рукоятку сачка.

— Что вы, голубчик, делаете? — испуганно отстраняет его Павловский. — Там же может оказаться притаившийся дикобраз! Эта тварь способна сбить вас с ног и успеть вонзить в руку иглы. Тогда беды не оберетесь!

Теравский отскакивает от поры и смущенно оправдывается:

— Так если бы он сидел в норе, то наверно зафыркал или зашевелился…

— Что вы, — машет рукой Павловский. — Это крайне хитрое и осторожное, а главное, агрессивное животное. Других таких коварных, как он, грызунов я еще не встречал.

Вопрос о том, есть ли в норе дикобраз или нет, нам помог решить небольшой костер, который мы разжигаем из сухих ветвей кустарника. Добавляем в огонь цветы ромашки и еще какие-то травы и получаем такой едкий запах, что глаза наши невольно наполняются слезами. Проталкиваем палкой костерчик в логово и ждем результата. Все в порядке — квартиранты отсутствуют. Гасим огонь и ждем, когда выветрится терпкий запах.

Павловский обследует нору первым. Он берет холщовый мешок, припасенный для этого заранее, и с трудом пробирается внутрь логова. Мы слышим, как он, работая саперной лопаткой, наполняет землей мешок. Вскоре профессор выбирается из норы и перед входом в пещеру рассыпает желтый, в виде тонкого порошка, лёсс и разравнивает его. Клещи не заставляют себя долго ждать и появляются на поверхности земли. Собираем их с помощью пинцетов в пробирки и затыкаем пробирки ватой. За следующей порцией содержимого норы направляется Теравский, а мы усердно просеиваем лёсс через ситечко и продолжаем производить сборы.

Клещ — удивительное существо! Он обладает чрезвычайно высокой чувствительностью и чутко реагирует па запах пота человека. На этом и основан оригинальный способ вылова клещей на «живую добычу». Прибегаем к этому способу и мы. Расстилаем простыню. Раздевшись до трусов, я ложусь на нее. Теравский рассыпает рядом с краем простыни тонким слоем содержимое норы.

Из лёсса выбираются клещи и тотчас устремляются «бегом» на простыню. Идущих в наступление темно-серых кровососов отлично видно на белой материи.

Соблюдая сугубую осторожность, то и дело прерываем резвый бег клещей, сажая их в пробирки…

После окончания работы экспедиции этим пробиркам предстояло проделать далекий путь из Киргизии до Москвы. Там в лаборатории мы давали им сосать кровь у живых морских свинок, чтобы выяснить, какие из пойманных в разных местах клещей заражены в «дикой природе» возбудителями возвратного тифа. В результате часть свинок заболела. Теперь мы могли сказать, что клещи, обитатели норы дикобраза, были заражены и опасны для человека. И если в ненастную погоду пастухи или путники укроются в пещере и заночуют в ней, они подвергнутся нападению голодных кровососов, способных заразить их возвратным тифом.

Во время экскурсии в горах мы обследовали более двух десятков пещер. И всюду собирали клещей в стеклянные пробирки. Каждую пещеру или нору мы наносили сначала на рабочую карту, а затем на карту обследованного района.

Поиски и находки

Наблюдения и поиски фактов в различных географических зонах Советского Союза позволили Павловскому собрать огромное число доказательств для окончательного построения собственной теории природной очаговости болезней.

— Природный очаг, — говорил он на одной из лекций, — в полном комплекте составляющих его условий включает: животного-донора, возбудителя-переносчика и животного-реципиента. Такой очаг может считаться «валентным очагом». Это значит, что, когда в зоне очага появится человек, он подвергнется нападению переносчика болезни. Для него человек — новый источник питания. И если клещ или насекомое содержат в себе возбудителя болезни, они передадут его человеку.

— Встает вопрос, — развивает свою мысль дальше Павловский, — может ли существовать очаг в отсутствие человека? Да, конечно, может. Он затухает для людей, но продолжает оставаться действующим и «валентным» для диких животных.

— Скажите, — обращается после лекции к Павловскому один из слушателей, — не могли бы вы назвать конкретную географическую точку в нашей стране, где имеется такой затухший природный очаг?

— Вероятнее всего, — говорит не сразу лектор, — он существует где-нибудь в таежной глуши Дальнего Востока или в пустыне Средней Азии…

«А в самом деле, где? — размышляет Павловский, оставшись один. — Мы должны разыскать такой очаг и изучить его. Может быть, для этого стоит связаться с археологами? Пусть они укажут на карте город или селение, оставленное людьми и разрушенное сотни лет назад. А вдруг в развалинах окажутся сохранившимися предки, допустим, доживших до наших дней клещей? И может быть, в этих современных нам поколениях сохранились возбудители болезни? Это было бы великолепным доказательством существования «валентного» очага, давно оставленного человеком».

— Да, сообщают археологи, такой давно оставленный человеком город есть. Он — в Кара-Калпакии. В 1937 году в район Хорезма была послана археологическая экспедиция. Работы ее позволили установить, что в X веке Хорезм был обширной, хорошо орошаемой страной. О совершенстве ирригации можно судить хотя бы по тому факту, что по ныне уже не существующему магистральному каналу Гафхор в ту пору могли проходить большие, глубоко сидящие суда.

Столицей Хорезма был тогда город Кят, лежавший на правом берегу Амударьи. С течением времени бурные воды реки разрушили Кят, размыв правый берег. Нашествие иноземных завоевателей превратило эту плодородную страну в дикую пустыню.

Павловский организует экспедиционный отряд для поездки в район древнего Хорезма.

Путь до развалин Кята был исключительно тяжелым. Среднеазиатская жара, трудности с водой, увязающий то и дело в песке вездеход, который приходилось откапывать лопатами, — все это пришлось преодолеть путешественникам, прежде чем они достигли цели.

В двух с половиной километрах от развалин Кята в сплошных песках, давно оставленных человеком, находятся руины крепости Пиль-Кала. Сооружение крепости археологи относят к III–IV векам нашей эры. Внутри Пиль-Калы имеются остатки жилой постройки.

Участники экспедиции приступают к раскопкам. Среди обросших мохом каменных стен с бойницами, с полузаваленными входами бок о бок трудятся археологи и паразитологи. Археологи отыскивают битые горшки со следами древних рисунков. Найдены железные наконечники стрел, бусы и многие предметы, рассказывающие о жизни здесь в далеком прошлом.

А вот и нора ежа. С помощью столовой ложки ученые извлекают из норы лёсс, глину, тут же просеивают содержимое норы через сито и обнаруживают серых клещей. Их много, и опытные глаза паразитологов определяют: это орнитодорус папиллипес — переносчик клещевого возвратного тифа. Поиски продолжаются; клещей отыскивают и в других норах грызунов. Возможными прокормителями клещей кроме ежей и змей были летучие мыши, ночные птицы, нашедшие приют в развалинах крепости.

— Клещи эти, — делает вывод Павловский, — древний элемент «островной» фауны по отношению к Каракумам. Эти клещи — потомки тех, которые существовали здесь в те времена, когда Пиль-Кала была населена людьми.

И если сюда снова придет человек, очаг оживет. «Валентный» для пришельцев, он станет источником передачи вируса клещевого возвратного тифа, как это было в ту далекую пору.

Позже, после возвращения экспедиции в Москву, клещей, собранных в норах ежей и грызунов в развалинах Пиль-Кала, сотрудники экспедиции покормили на морских свинках. Через две недели животные заболели типичным клещевым возвратным тифом.

Павловского часто просили помочь разобраться в источниках заболеваний, когда они оказывались невыясненными. Так, однажды поступили сведения о заболеваемости людей сыпнотифозной лихорадкой. Заболевали люди не осенью и не зимой, а весной. Особенность болезни требовала объяснения, которое могло быть получено лишь в результате исследовательской работы на месте.

Павловский направляет своих сотрудников для изучения источников заболевания.

В результате работы отряда возбудители болезни — риккетсии — были выделены у больных людей и у различных диких животных, обитателей степи: суслика, хомяка и других животных.

На них-то и поселяются иксодовые клещи рода дермацентор. А этот клещ оказался переносчиком возбудителя клещевой сыпнотифозной лихорадки. Клещ присасывается к людям весной, когда они бывают в степи и передает им возбудителя болезни.

В результате наблюдений можно было признать, что и клещевая сыпнотифозная лихорадка является природно-очаговой болезнью.

Большие работы по изучению лихорадки паппатачи в Крыму проводились еще в дореволюционное время, но они так и не привели к уничтожению этой изнурительной и широко распространенной болезни.

Первая научная экспедиция с целью изучения переносчиков лихорадки паппатачи — москитов — и ликвидации болезни на Крымском полуострове была направлена в 1927 году. Но результаты ее не увенчались успехом. В 1932 году Павловский организовал и возглавил экспедицию для изучения этой болезни, решив провести опыт по профилактике лихорадки паппатачи и предпринять широкое уничтожение москитов в Крыму.

Москит — насекомое ржаво-желтого цвета с более бледным брюшком, покрытым волосками. Крылья у него бледно:серые, длина тела — до 2 миллиметров, а задних ног — около 4 миллиметров. Чрезвычайно докучливое, лишающее сна людей и передающее тяжелую болезнь насекомое у нас встречалось в Крыму, на Кавказе и в Средней Азии. В городских условиях москит держался в погребах, прятался в темных углах жилья и нападал преимущественно в жаркие и душные ночи, причиняя нестерпимо болезненный укол, оставляющий сильно зудящие волдыри. Кровососущи только самки этого насекомого, самцы ведут «вегетарианский» образ жизни, питаясь лишь соками растений. Самки, насосавшиеся крови у больного лихорадкой паппатачи, как бы «по эстафете» передают возбудителя здоровым людям.

Одним из отрядов экспедиции руководил ученик Павловского профессор П. П. Перфильев. В те же годы в Крыму работал еще один отряд, посланный Тропическим институтом.

Борьбе с личинками москитов отряд Перфильева придавал второстепенное значение и главное внимание направлял на способы массового уничтожения окрыленной формы переносчика болезни.

За ликвидацию очага москитной лихорадки в Крыму три участника работ — Ф. К. Коровин, В. Н. Николаев и П. П. Перфильев — были удостоены Государственной премии.

Через Иран в Ирак

На протяжении 1941–1943 годов Павловский осуществляет три экспедиции в Иран и Ирак.

Маршрут первой из них проходил по территории Хоросанской провинции, где участники экспедиции посетили города и села северо-восточной части Ирана. Протяженность маршрута составляла 2400 километров.

Вторая экспедиция посетила Горган, Мазендеран, Шахруд, Семнан и Тегеран.

Участники третьей экспедиции пересекли Иран на автомашинах в северо-восточной, северной, западной, юго-западной и центральной частях страны. Маршрут последнего выезда составил 11 400 километров по прямому направлению.

Иран — горная страна. Свыше двух третей его площади занимает Центральное плато, составляющее большую часть Иранского нагорья.

Плато, пересеченное многочисленными горными цепями, на юге уступами спускается к побережью Персидского и Оманского заливов.

В центре и на востоке Ирана огромная территория — около 350 тысяч квадратных километров — занята пустынями: соленой — Деште-Кевир и песчаной — Деште-Лут. На крайнем востоке страны располагается плодородная Сеистапская котловина, довольно обильно орошаемая реками, впадающими в озеро Хамун.

Значительная часть территории Ирана относится к области внутреннего стока. Больших рек мало. Наиболее крупная из них — Карун, а среди рек, впадающих в Каспийском море, — Сефидруд. Из озер самое значительное и самое красивое — озеро Резайе (Урмия).

Участники экспедиции, путешествуя по Ирану, не раз испытывали трудности с питьевой водой.

Круг интересов Павловского и его сотрудников, совершавших поездку по Ирану, был огромен. Приходилось выяснять источники распространения таких инфекций, как малярия, глистные заболевания, трахома, сыпной и брюшной тифы, дизентерия, сибирская язва, и многих других заболеваний. И все же наибольший интерес для Евгения Никаноровича и его спутников представляли болезни, связанные с природной очаговостью.

Результаты эпидемиолого-паразитологических экспедиций в Иран были изложены в ряде монографий, очерков и вошли в сборники и учебники Павловского. Поэтому остановлюсь лишь на весьма трудоемких исследованиях, которые Евгений Никанорович и его сотрудники проводили в Иране, изучая клещевой возвратный тиф.

Болезнь, вызываемая уколом клещей, известна очень давно. Иранский врач Гусейнов в изданной век тому назад персидской книге указывает на то, что клещи, встречаемые в жилье, нападают на людей у пыот их кровь. Местные жители подметили, что заболевают главным образом «гости», то есть лица, впервые прибывшие в данное место, тогда как «хозяева» остаются здоровыми. По этой причине и сама болезнь получила название «табе гариб гез» — от наименования клещей «гариб гез», то есть «кусающий чужих». В провинции Миане о них говорят «мельх-хеб-гез» — «кусающие ночью».

С течением времени появились более точные указания, что именно представляет собой эта болезнь. Лихорадка с перемежающимися приступами, слабость, сильная жажда походили на малярию, но в то же время болезнь наблюдалась и в таких местах, где малярией никогда и никто не болел.

Павловский наблюдал случаи заболевания клещевым возвратным тифом во многих деревнях.

Заболеваемость носила групповой характер, в зависимости от числа восприимчивых людей, пользовавшихся помещениями, являвшимися очагами клещевого тифа. Многие из заболевших проводили некоторое время в глинобитных развалинах на окраине селения или в помещении брошенной старой крепости.

Так по аналогии с хорошо изученной им и его сотрудниками природной очаговостью клещевого возвратного тифа в Средней Азии Павловский, попав в Иран, предсказывал, где может встречаться это заболевание и где ему свойственна очаговость.

Группа лиц, возвращавшихся в начале марта в город Мешхед, была застигнута к ночи непогодой. Люди решили укрыться и заночевать в трех встретившихся им в большом овраге пещерах. Все семнадцать человек, ночевавшие в одной из пещер, заболели клещевым возвратным тифом через 6–9 дней после так называемого скрытого периода. У всех на кожных покровах были обнаружены многочисленные следы укусов клещей.

Павловский немедленно разыскивает пещеры и собирает в них клещей орнитодорус папиллипес. Это были виновники заболевания. Морские свинки, покусанные клещами из пещеры, в лабораторных условиях заболевали.

Поиски клещей велись во многих местах Ирана. Выяснилось, что наиболее широко распространены клещи орнитодорус лагорензис, неспособные передавать возвратный тиф.

Научная медицина в Иране ныне торжествует, но победа эта далась нелегко, и немалым было сопротивление как среди представителей древнего врачевания и знахарства, так и духовенства. Следует указать на хорошую постановку медицинского образования, на все более развертывающуюся лечебную сеть, правильно заложенную санитарную работу и противоэпидемические мероприятия.

В феврале 1943 года Павловский совершил поездку из Ирана на юг Ирака.

По своим природным данным Ирак — самая богатая страна на Ближнем Востоке: много плодородных земель, большие водные ресурсы. Главные реки— Тигр и Евфрат, образующие в низовье общее русло Шатт-эль-Араб. Большинство населения (80 %) занято сельским хозяйством.

В Ираке отряд Павловского побывал в районе Басры, находящейся на юге страны. В одном из небольших селений были обнаружены свежие случаи оспы. Противооспенные прививки советскими препаратами были тотчас же сделаны здоровым, окружающим больных.

В другом месте группа врачей установила случай как будто бы банального сыпного тифа. Но Павловскому показалось, что заболевание протекает нетипично.

Сыпь да и все течение болезни напоминали картину болезни при крысином сыпном тифе. Серологическое обследование крови и выяснение всей обстановки заболевания показали, что это был действительно крысиный сыпной тиф.

В Басру тиф попал, по-видимому, через порт, куда с корабля пробралась больная крыса, попавшая на склад. Здесь грузчик порта и получил необычное инфекционное заболевание…

Советских гостей подробно познакомили с карантинными учреждениями Басры. Местные врачи рассказали, что в Басре еще встречаются заболевания, источники которых издревле существовали в стране.

Имелась в виду кровяная двуустка, вызывавшая тяжелое заболевание — бильгарциоз.

Основными местами заражения кровяной двуусткой были оросительные каналы в пальмовых рощах, расположенных в Басре и придающих городу сходство с Венецией.

Река Шатт-эль-Араб на всем своем протяжении четыре раза в сутки меняет уровень. Вода в реке поднимается в часы прилива и заполняет городские каналы. Особенно прекрасны в это время каналы, расположенные в районе Ашера. Берега их покрыты сплошными садами финиковых пальм. Не ведая об опасности, купальщики большими группами приходили сюда, купались, и некоторые вскоре заболевали бильгарциозом.

Кровяные двуустки, или бильгарции, — раздельнополые паразиты, относящиеся к группе плоских червей-сосальщиков. Паразит самец достигает в длину 1.5 миллиметров. На его теле имеется канал, в котором размещается самка, имеющая в длину до 20 миллиметров.

Червь паразитирует в крупных венозных сосудах брюшной полости, в венах почек, прямой кишки человека. Оплодотворенная самка откладывает яйца в стенки мочевого пузыря, куда она попадает при разрушении стенок кровеносных сосудов. Яйца выносятся наружу с мочой. Болезнь проявляется отхождением нескольких кубиков крови при мочеиспускании.

Попав с мочой в воду, яйцо лопается, и из него выходит ресничный зародыш. Плавая в воде, он заглатывается промежуточным хозяином — улиткой. Пройдя ряд стадий развития, из моллюска выходят хвостатые зародыши — церкарии. Тысячи церкарий плавают в воде и активно вбуравливаются в кожу человека. Отсюда зародыши проникают в венозные сосуды и с током крови попадают главным образом в органы таза. Паразиты живут в человеке до 30 лет.

Последствие заболевания — сильное утолщение стенки пузыря.

За последние годы паразитологи добились значительных успехов в борьбе с этим заболеванием.

В Индии

Как я уже говорил, в дни приезда в Москву Евгений Никанорович останавливался у меня. Членов моей семьи и меня удивляла невероятная трудоспособность ученого. Каждая минута использовалась им для ведения каких-то записей, приема посетителей, деловых разговоров по телефону. Евгений Никанорович увлекался фото- и киносъемками, изготовлением графических рисунков к своим учебникам, монографиям, успевал писать научные статьи и научно-популярные очерки.

Особенно приятными были встречи за ужином, когда в вечерний час ученый принимал приглашение побыть в кругу нашей семьи за чашкой чая. Большой мастер устного рассказа, общительный и веселый, Павловский быстро находил общий язык со взрослыми и детьми.

Завладев вниманием, он угадывал темы, способные своим содержанием заинтересовать всех. Рассказы его нередко касались описаний поездок по Советскому Союзу и за рубежом. Иногда он приносил кинопроекционный аппарат и показывал на стене фильм, снятый «с руки», или слайды, полученные им во время «хождения за моря», как он называл свои путешествия.

Однажды по совету домашних я расположился за соседним столом, чтобы незаметно записать воспоминания Павловского.

Наблюдательный собеседник тотчас обнаружил мои намерения и, улыбнувшись, осведомился, для каких, собственно, целей я собираюсь делать записи.

— Чтобы передать ваш рассказ друзьям, сотрудникам отдела, которым я уже сообщал не раз о ваших поездках. Но если протестуете, не стану записывать. Прошу извинить…

— Нет, почему, пожалуйста, действуйте! Говорят, интересная, но не записанная мысль часто становится потерянной.

Рассказ в тот вечер касался воспоминаний Павловского о его поездке в Индию.

— Ну вот что, — дотронулся до моей руки Павловский, пригласив глазами сесть за общий стол. — Обещаю через месяц написать очерк о поездке. Согласны? Вот и прекрасно!

— Гостеприимство и дружелюбие индийского народа, — начал Евгений Никанорович, — очаровали меня настолько, что я, как говорят поэты, оставил в этой стране частицу собственного сердца.

В тот вечер мы слушали Павловского до поздней ночи, рассматривая фото, поделки из слоновой кости, диковинные сувениры, книги. Особенно интересна была «мала» — ожерелье, сделанное из коконов шелковичного червя, переплетающихся с красными цветами из материи и стеклярусом.

Каково же было мое удивление, когда ровно через месяц, в очередной приезд в Москву, Евгений Никанорович передал мне толстую тетрадь, сообщив, что это и есть обещанный тогда очерк о поездке в Индию.

— Если дойдут руки, — говорил он, — напишу книгу, а пока пропасть всяких дел! Еду в Таджикистан, а оттуда в Прагу.

Листаю тетрадь и, удивленный обширностью ее содержания, покачиваю головой.

— Не пугайтесь объема: воспоминаниям угаснуть не дано! — улыбается Павловский. — «Умчалися года, но в памяти так живо, так ярко и свежо былое, как вчера…» Кажется, так сказал поэт?! — шутит он.

«…Москву мы покинули 2 января 1947 года на двухмоторном «Дугласе». Вскоре, оставив позади Баку, взяли курс на Тегеран. Пролетая над белыми, как сахар, острыми пиками хребтов Эльбурса, наш самолет забирается на высоту четырех тысяч метров. Через два с половиной часа мы в Тегеране. Отсюда наш путь лежит на Багдад, но в горах снежный ураган. Меняем маршрут и берем курс на хребты Загрош, расположенные в Ираке. Через два часа садимся на аэродром Басры.

Предстоит ночевка. Еще засветло едем в город. На окраине Басры узнаю уже знакомую мне по предыдущей поездке пальмовую рощу. По бокам шоссе выстроились, словно на параде, высокие финиковые пальмы, увенчанные роскошными кронами листьев. Миновав мост через многоводную реку Шатт-эль-Араб, добираемся до гостиницы.

Город состоит из собственно Басры, лежащей у оконечности капала Ашер, где разместился торговый и административный центр, и Маргила — части города, заселенной беднотой.

Пока не стемнело, совершаем экскурсию по прилегающим к гостинице кварталам, которые во время первой поездки посетить не удалось.

По особенностям архитектуры Басра несколько отличается от городов Востока, в которых я побывал раньше. Здесь над тротуарами свисают балкончики вторых этажей, в старых побуревших от солнца домах видны бесконечные переплеты окон, часто с цветными стеклами, террасы с деревянными колоннами. Их сменяют причудливые ниши и плоские черепичные крыши с узорчатыми карнизами. Дома, обветшавшие от времени, кажутся построенными тогда, когда здесь бродили герой сказки «Тысяча и одна ночь».

Груженные мешками ишаки, понукаемые хозяином, сменяются цепочкой идущих верблюдов, спешащих еще до захода солнца в караван-сарай на ночлег. В узком проходе улочки перезвон бубенцов и колокольчиков, висящих на шее некрупных лошадок, отдается громким эхом в ушах прохожих.

Ранним утром добираемся до аэродрома — и снова в путь. Внизу расстилаются бирюзовые просторы Персидского залива. Через два часа полета — непредвиденная посадка. Садимся на аэродроме Бахрейна. Что случилось? Да ничего особенного — в правом моторе оказалась неисправной подача масла. Все в порядке, можно двигаться дальше. Вот и Карачи. Нас просят выйти и пройти пешком в аэропорт. В салоне положено произвести опрыскивание противокомариным препаратом. Под полками и в укромных местах может спрятаться и лететь в самолете комар — переносчик желтой лихорадки.

Вскоре возвращаемся в самолет. Немного терпения, и самолет садится в Дели.

«Так вот она Индия, — думал я, вглядываясь в лица встречавших нас ученых и прохожих. — Сколько красивых лиц!» Чувство искренней симпатии не покидало меня с первого и до последнего дня пребывания в этой прекрасной стране.

Нашу делегацию радушно встречают руководители Всеипдийского научного конгресса, члены советского посольства в Индии. Нам предоставляют номера в первоклассной гостинице, расположенной в Старом Дели — Майдане. Возле гостиницы роскошный сад со множеством цветов и пальм.

Встреча делегации, повседневная забота о делегатах трогают нас своим дружелюбием.

Заседание происходило на открытом воздухе под огромным шатровым покрытием, ограждавшим участников собрания от палящих лучей солнца.

Доклады на конгрессе касались общего развития научных исследований в СССР, работ филиалов Академии наук в республиках Средней Азии, Кавказа, Сибири, Дальнего Востока. Я сообщаю о деятельности Таджикского филиала академии. Мое выступление особенно интересует членов конгресса индийцев, поскольку Таджикская ССР — ближайший сосед Индии. Как председатель президиума филиала, руководивший им 19 лет, я имел возможность полно ответить на многочисленные заданные мне участниками конгресса вопросы.

В своем втором докладе на медицинской сессии конгресса я сообщаю о фактах, связанных с современным состоянием учения о природной очаговости трансмиссивных болезней человека. В качестве иллюстраций подробно останавливаюсь на клещевом возвратном тифе и болезни Боровского — пендинской язве, борьба с которыми успешно осуществляется в Средней Азии.

Конгресс был интересным и для нас, так как индийцы и ученые многих государств мира сделали такие же подробные доклады о состоянии науки в своих странах.

На другой день на заседании Ученого совета Делийского университета делегатам СССР, в том числе и мне, в торжественной обстановке были вручены документы о присуждении каждому из нас почетной степени доктора наук университета.

В Дели мы осматриваем форт Моголов и их дворцы. Знакомимся с библиотекой общества, поддерживающего изучение языка урду, осматриваем мусульманские памятники города.

После посещения ряда научных учреждений Дели, среди которых были и такие, которые заинтересовали меня как паразитолога, делегатов конгресса просят указать, какие из предложенных гостям маршрутов им интересны.

Всех желающих путешествовать по Индии делят па две группы. Каждой из них предоставляют самолет.

Советская делегация по ее просьбе едет на юг Индии. Оттуда наша группа будет продолжать знакомство со страной, совершая переезды по железной дороге и на автомашинах.

Срок пребывания в городах и селах был весьма кратким, но против этого мы не протестуем, поскольку это обстоятельство позволяло посетить нам большее число географических пунктов страны.

Первый этап путешествия начался с полета на четырехмоторном самолете индийской авиакомпании. За три летных часа воздушный корабль доставляет нас из сравнительно прохладного Дели в жаркий и влажный Вомбей. В этом красивом городе мы проводим всего три дня, побывав в микробиологическом институте. Здесь нас интересует производственный цех. В нем готовятся вакцины и лечебные сыворотки. По просьбе делегации нам демонстрируют несложную операцию взятия яда от живой кобры. Яд нужен для приготовления целебной противоядной сыворотки «Антикобра», действенной при лечении последствий укуса змеи.

Двухметровую змею вытаскивают из металлического ящика прямо на ковер, после чего один из сотрудников института прижимает голову кобры к полу, быстро хватает змею за шею и подносит к открытой пасти (в ней было легко заметить пару изогнутых ядовитых зубов) цилиндр, закрытый туго натянутой резиновой пленкой. Как только кобра прокусывает пленку, из каналов ядовитых зубов в цилиндр стекает несколько капель чуть желтоватой и густой, словно глицерин, жидкости. Это и был тог страшный яд, от действия которого человек умирает через несколько часов в муках.

«Использованную» кобру также осторожно возвращают в ящик. Как нам объяснили, после процедуры взятия яда кобра не становится безопасной.

В мешочках-железах у змеи остается еще достаточно большое количество яда.

Мне дарят научную литературу последних лет, образцы противоядных сывороток, действенных при укусах змей, сухой яд кобры для работы отделения ядовитых животных в моем отделе Института имени А. М. Горького в Москве. Подаренный яд был собран и высушен в 1937 году. В 1962 году, то есть спустя 25 лет, я и мои сотрудники[6] изучили поражающую силу яда индийской кобры и установили следующее. Несмотря на некоторое ослабление, яд сохраняет свою токсичность и остается пригодным для экспериментального изучения его физиологических свойств. Эти свойства были нами подробно изучены.

В бомбейском институте для изготовления лечебных препаратов — сывороток и вакцин в конюшнях стоит 151 лошадь, есть обезьянник, змеиный питомник — серпентарий.

Институт привлек к работе крупных специалистов. Индия издревле была очагом ряда тропических болезней и особо опасных инфекций. Кроме посещенного нами института в Бомбее имеются и иные центры борьбы с эпидемиями: в Дели, Калькутте, в других городах страны.

Особо плодотворным явилось открытие У. Н. Брамачари лечебных свойств различных производных сурьмы. Оно составило эпоху в деле борьбы с широко распространенной в те времена в Ассаме и Бенгалии паразитарной болезнью кала-азар. При массовом применении синтетических препаратов сурьмы только в Ассаме в 1938 году удалось спасти от гибели 395 000 больных.

В Бомбее работает известное во всем мире общество естествоиспытателей, существует зоологический музей. Музей полно отображает своеобразие природы Индии и омывающего ее океана. В нем отлично смонтированы ландшафтные панорамы для отдельных крупных животных страны. В шкафах музея выставлены муляжи крупных рыб, отлитых из гипса й раскрашенных красками.

Несмотря на ограниченное время, делегация успевает осмотреть так называемые висячие сады Бомбея, расположенные в самом высоком месте города. Оттуда любуемся Бомбеем и красивой дугообразной набережной океана.

В небольшой город Ананд, отстоящий от Бомбея в 400 километрах к северу, едем поездом. Нас интересует большой сельскохозяйственный колледж и опытные поля, расположенные в нескольких километрах от Ананда. Научно-исследовательская работа, проводимая преподавателями и студентами, носит сугубо практический характер. Результаты работы в области хлопководства, разведения табака, а также животноводства известны далеко за пределами Ананда.

После возвращения в Бомбей наша группа предпринимает продолжительное и интересное автомобильное путешествие по Южной Индии.

Первый участок пролегает между Бомбеем и Пуной. Он составил немногим более 200 километров. Хотя значительная часть дороги проходит через горы, мы уже к полудню прибываем в Пуну. Путешествие кажется необычным и опасным. Непривычным было само движение по левой стороне дороги. Все время казалось, что мы едем неправильно и вот-вот должны столкнуться с встречной машиной. Любые обгоны, превышение скорости, остановки в неподобающих местах здесь широко используются многими водителями.

Путешествие для европейца, не знакомого с индийским образом жизни, усложняется из-за жаркого климата и специфичности южноиндийской пищи. Даже зимой, в декабре — феврале, температура на побережье не спускается днем ниже 30° Ц и ночь не приносит прохлады.

От влажной духоты, изобилия москитов спасают освежительные морские бризы. Зато в горах Декана, особенно в районе Отакамунда, даже в самый разгар лета прохладно, воздух свеж и сух.

Наше дорожное питание состояло из купленных заранее бисквитов, шоколада, консервов и белого хлеба. К ним мы добавляли свежие бананы, апельсины, манго. Местами приходилось пользоваться индийскими блюдами. Острота их увеличивалась с каждой милей, пройденной в южном направлении.

Даже сами индийцы из северных районов, сопровождавшие нас, жаловались на обилие в этих блюдах красного и черного перца, кардамона и других специй.

За это небольшое неудобство в путешествии по югу страны мы получали щедрую компенсацию в виде изумительно красивых мест в городах и на побережье. Вдоль шоссе тянулись ряды пальм, густые рощи мимоз, деревья, на которых резвились обезьяны; кое-где мы видели диких животных, гулявших на свободе.

Славная и многовековая история индийского народа нашла свое выражение в многочисленны# великолепных храмах, сказочно красивых архитектурных памятниках, разбросанных по всему Декану.

Наше пребывание в Пуне было недолгим. Город знаменит учебными и научными заведениями. Это один из старинных и крупных научных центров Индии. Но у нас в программе стояло лишь посещение метеорологического института. Осмотр лабораторий и опытного участка занял три часа.

Переночевав в небольшом городке Бельгаума, мы на следующий день добираемся до Дхарвара — небольшого населенного пункта, известного своими учебными и научно-исследовательскими заведениями.

В окрестностях Дхарвара находится большой техникум и Каннарский университет. Последний — один из наиболее крупных в Индии. В самом Дхарваре расположена большая хлопковая станция, широко известная в стране. На ней проводятся интересные опыты по скрещиванию различных сортов хлопчатника. Персонал станции встречает нас радушно и тепло, забросав вопросами: «Как оплачивается труд колхозника?», «Сколько получает специалист?», «Обязателен ли русский язык, например, в таджикских школах?». Сотрудники станции показывают нам несколько книг и журналов из Советского Союза. Незнание русского языка не позволяет прочесть их, и индийцы говорят о необходимости после каждой статьи краткого резюме на английском языке. Их особенно интересуют произрастающие в СССР культуры длинноволокнистого и цветного хлопка, табачные культуры, рис.

Единственное, что омрачало пребывание в Дхарваре, — изобилие москитов, особенно в ночные часы. Эти насекомые напоминают формой и размерами наших подмосковных комаров, но укусы их гораздо чувствительнее. На месте укуса появлялся красный волдырь величиной со спичечную головку, вызывающий зуд. Защитой от москитов служил полог над кроватью, встречающийся тут не часто. Быстро вращающийся большой вентилятор — фан, укрепленный на потолке, не только способен разгонять москитные тучи, не причиняя насекомым вреда, но и обеспечить к утру вполне солидный кашель и насморк у не привыкших к фану приезжих людей. Отсюда выходит, что путешествие по Южной Индии с ее жарой вовсе не дает гарантии от простудных заболеваний.

Бангалур — большой промышленный город, расположенный примерно в 450 километрах от Дхарвара. На подъезде к нему видим широкую бетонированную магистраль, обсаженную тенистыми манговыми деревьями. На обочине дороги — множество обезьян. Ведут себя они куда дисциплинированнее, чем бродячие собаки. При появлении машины обезьяны отбегают в сторону или забираются на деревья. По обеим сторонам шоссе тянутся поля проса, сахарного тростника, хлопка, в орошаемых местах — риса. Изредка попадаются пирамидальные коричневые бугры в рост человека и выше. Это «замки» термитов.

Реки Декана зимой высыхают или превращаются в небольшие ручейки. Но длинные и прочные мосты над сухими и полусухими руслами говорят о том, какими бурными широкими становятся реки в период половодья.

Бангалур — город солнца и зелени. Он поражает нас своей красотой. Мы любуемся парком Лала Баг и ботаническим садом. В городе много мечетей и индуистских храмов. В одном из них находится знаменитая статуя богини красоты.

Бангалур отделяет от Майсура, места очередной нашей остановки, всего 150 километров. Мчимся с невероятной быстротой, благо шоссе напоминает полированный стол.

Для утоления жажды делаем остановку. В походной палатке приобретаем кокосовые орехи. В этих природных термосах булькает «молоко». С помощью ножа вскрываем орех и добираемся до его содержимого. Жидкость слегка мутная и обладает специфическим привкусом. Количества ее достаточно, чтобы напиться одному человеку.

В Майсур приезжаем вечером. Оставляем багаж в гостинице и спешим добраться до Сагарекского водохранилища (Кришна Сагар), расположенного в 12 километрах от Майсура.

Воскресный вечер привлек сюда многих жителей Майсура. Искусственно созданные каскады и причудливо бьющие фонтаны красиво освещались снизу и с боков разноцветными огнями. На большом озере было устроено катание на лодках и моторных катерах.

В город возвращаемся поздно вечером.

Утром, залитый солнцем, словно в сказке, предстает перед нами Майсур. Город широко раскинулся на плоскогорье Декана, приподнятого в Западных Гатах почти до двух тысяч метров над уровнем океана.

Климат здесь тропический муссонный; среднемесячная температура зимой +30 градусов Ц. За год в штате выпадает до 1500 миллиметров осадков. 80 процентов из них приходится на сезон дождей — май — октябрь.

Красота Майсура — в его тенистых широких улицах, парках, окрашенных в нежные, пастельные тона домах, заросших диким виноградом, густой зелени приусадебных садов и клумбах с удивительно яркими цветами. Все это поражает приезжего. Ему кажется, что он попал не в город, а в огромный парк.

В Майсуре наше внимание привлек фикус бенгалензис, или баньян. Это одно из самых удивительных растений земного шара. Его, бесспорно, следовало бы отнести к редким чудесам света. Случайно занесенные птицами или ветром семена баньяна быстро разрастаются, и молодая поросль постепенно оплетает всю крону дерева-«хозяина». Тонкие ветви, словно змеи, свисают гирляндами и образуют бесчисленные воздушные корни. Добираясь до почвы, они укрепляются в ней и со временем превращаются в толстые стволы, иногда до двух метров в диаметре. От стволов тянутся боковые ветви, хаотически переплетающиеся друг с другом. Иной раз трудно поверить, что вся эта корнестеблевая поросль — всего лишь одно дерево. Известны гиганты, крона которых закрывает площадь до 30 метров.

Город богат памятниками. Дворец бывшего махараджи — еще одно свидетельство блестящих творческих возможностей индийского народа. Дворец выполнен в мавританском стиле. — Снаружи он похож на ларец из слоновой кости. Многочисленные балконы, балкончики, лоджии дворца поддерживаются монументальными колоннами. Все они украшены сплошным кружевом резьбы по алебастру и мрамору.

На склоне горы возле Майсура стоит знаменитая пятиметровая скульптура священного быка Нанди. На нем, по преданию, божество Шива спустился с горы Кайласа — своего обиталища. Скульптура воздвигнута в 1659 году.

Майсур — культурный центр. Здесь сосредоточены учебные заведения, в том числе университет с богатой библиотекой, Восточный научно-исследовательский институт, насчитывающий в своем книгохранилище 12 тысяч древних манускриптов, редчайшие сочинения по искусству и поэзии.

Следующим пунктом нашего маршрута был Хайдарабад. Туда доставляет нас самолет. Еще недавно этот город был столицей феодального княжества Хайдарабад.

Город расположен на правом берегу реки Муси, обильно орошающей землю прибрежных районов. Основан он в конце XVI века Мухаммедом Кули-Кутуб Шахом, правителем королевства Голконда и известным поэтом.

Множество мечетей придают Хайдарабаду мусульманский облик. Тонкие, высокие, словно ракеты на старте, минареты возвышаются над дворцами, домами с плоскими крышами, крепостными стенами.

Улицы города, как и улицы любого южного города Индии, полны ярких красок и разительных контрастов.

Наша машина останавливается возле гостиницы, где в номерах мы находим приют на время пребывания в Хайдарабаде. В номерах постели накрыты противомоскитными пологами.

Вечером делегацию приглашают в Османиа-университет, названный так по имени Низама Османа — основателя мусульманского учебного заведения.

Мы осматриваем огромное и хорошо сконструированное здание библиотеки, факультета искусств и философии.

Меня интересуют кафедры зоологии и ботаники, которым я передаю ряд своих монографий и получаю в обмен книги коллег.

Затем осмотрели развалины легендарной Голконды. Машина поднимается на невысокий холм по спирали. Когда-то этот холм и крепость справедливо считали неприступными. Ее окружают древние и высокие стены. Руины цитадели хранят следы былого величия. Поражает акустика: если хлопнуть в ладоши внизу, возле главных ворот, звук хорошо слышен в самом высоком месте крепости. Такого рода звуковая сигнализация, осуществленная искусными строителями, была нужна для целей обороны.

Следующим этапом нашего путешествия был город Аурангабад, стоящий на реке Кауме — притоке Годавери.

Город окружен стеной с башнями. В нем находятся развалины великолепного дворца Ауренгзеба, служившего местом пребывания его правителей с 1650 по 1657 год. Город — важный торговый центр, известный своим производством цветной шелковой материи, золотой и серебряной парчи, зерна, бумаги, мануфактуры и скобяных товаров. В трех километрах к северу в горах находятся знаменитые буддийские пещерные храмы Аджанты.

Пещеры Аджанты — образец раннего периода буддийского искусства. Датируются они первым столетием христианской эры. Строительство их продолжалось шесть веков. Нет слов описать все виденное здесь.

Первые же пещеры позволяют получить представление о характере остальных пещер и древних монастырей.

Вход в вестибюль — через массивные граненые колонны, покоящиеся па прямоугольных основаниях.

Широкими узорчатыми капителями они поддерживают массив, лежащий над ними нетронутой скалы. Но это лишь зрительное впечатление. И скалы и колонны — одно целое, а пещерный монастырь, в который мы входим, лишь ничтожная выемка в толще горного массива.

В пещере пас поражают искусство, труд, воля и целеустремленность в работе тех, кто создал эти оригинальные памятники, простоявшие века.

Замечательны по тонкости исполнения фрески, покрывающие потолки и часть стен. Фрески сохранились лишь в 13 пещерах. На них изображена история рождения Будды. Художник нарисовал живые сцены дворцовой жизни: танцы девушек под звуки флейты, туалет красавицы, смотрящейся в зеркало. Жанровые сцены, изображение зверей, птиц, цветов, картины вакханалий сплошь покрывают стены, потолки, панели, капители колонн. Замечателен жизненный, радостный тон живописи.

В одном из храмов мы осматриваем две пещеры.

Вход в одну из них через покрытую рисунками небольшую дверь; вход в другую расположен под балконом. Над входом в обеих пещерах большое окно, по форме напоминающее раковину. Все стены и потолок сплошь покрыты узорной резьбой и множеством барельефных изображений буддийских богов.

Признаюсь, когда мы закончили осмотр пещерных храмов и выбрались на яркий свет солнца, я вдохнул полной грудью воздух, радуясь появившейся возможности отряхнуться от мрака подземных храмов.

С нетерпением я ждал знакомства с Бенаресом [Варанаси]. И не потому, что этот город издревле слывет «святым» для индийцев местом, а из-за того, что в нем предстояла встреча с учеными и студенчеством местного университета. Была договоренность о моем выступлении, в котором я обещал рассказать о своих работах по проблеме природной очаговости.

Путь в город пролегал по шоссе, разрезающему рисовые поля, заросли сахарного тростника, мимо домишек и загородных вилл.

Вот и здание университета: солидное, с просторными коридорами и громадным залом. Входим в аудиторию и видим ее переполненной до отказа. Я говорил о советском студенчестве и ученых, отдающих знания, пыл молодости работам, связанным с расцветом Родины, борьбе за здоровье своего народа. Залечив раны войны, наше правительство поставило перед медиками и биологами задачу избавить население от наследия прошлого — малярии. Болезнь была ликвидирована полностью. Я говорил о работах молодежи в экспедициях, о природной очаговости паразитарных заболеваний и борьбе с ними. Призывал к контакту между учеными и студенчеством Индии и учеными Советского Союза.

Осматриваем здания университета, занимающего огромную, обособленную от города территорию, обнесенную высокой стеной. Архитектура зданий как бы перекликается со своеобразием построек города — на зданиях башенки, замысловатая лепка, балкончики и ниши.

Таким же, напоминающим храм или дворец, нам показалось здание библиотеки. Пропахшие специфическим запахом кожаных переплетов, стояли шкафы, заполненные тысячами книг. На стенах карты Индии, фотографии Бенареса, схема планетной системы. В полу первого этажа большая выемка. На дне ее — искусно выполненная из белого мрамора рельефная карта Индии.

Из библиотеки попадаем в старинный «золотой храм». Он как бы втиснут в тесную щель сдвинутых вокруг себя зданий. Это музей, показывающий индуизм в его первозданной форме. Вот площадка, и на ней огромное изваяние бога Шивы в виде красного быка с огромными глазами. А дальше череда скульптур богов, картины и резные барельефы. И кажется, что мы не в храме, а в музее.

Выходим из храма и попадаем на весьма узкую улочку. Здесь сыро, пахнет затхлостью, мрачно.

С трудом выбираемся из разноплеменной толпы и направляемся к считающемуся священным побережью реки Ганга. Нас ждал двухэтажный баркас. Движется баркас невдалеке от берега, так, чтобы видеть панораму всего происходящего на берегу и в водах Ганга.

Прибрежные постройки спускаются уступами прямо к воде. Они великолепны.

Берег реки «подразделен» на ряд набережных, лежащих у подножий низких ступенчатых каменных лестниц, спускающихся с плато, на котором расположен Бенарес. Нам рассказали, что различные участки набережных предоставляются для паломников определенных областей Индии.

Здесь только успевай глядеть по сторонам, чтобы не пропустить того, что, словно в калейдоскопе, происходит и совершается изо дня в день, столетиями во имя сложившихся традиций.

Как известно, заветная мечта индийца — искупаться хотя бы раз в жизни в священных водах Ганга. И к этому стремятся, скопив деньги на дорогу, бредут с посохом и торбой за плечами, пешком издалека, едут на верблюдах и мулах, поездом и самолетом.

Купание начинается ранним утром, когда к реке устремляются толпы людей.

Купальщики окунались с головой и, произнеся молитву, набирали воду в ладони и пили ее. Кое-кто сидел в кресле, укрываясь от солнца под огромным зонтом, оставаясь на каменном уступе прибрежной площадки.

Тут же возле купающихся волны качали группы больших и малых размеров лодок. На многих из них лежали вязанки дров и груды угля. И то и другое загорелые лодочники привозили откуда-то издалека и выгружали на берег. А дальше мы увидели штабеля дров; от них вились к небу клубы черного дыма. То было сожжение трупов, сжигаемых здесь по давно утвердившейся традиции.

Баркас наш пристает к берегу, и мы направляемся в знаменитый обезьяний храм. Он расположен в черте города, близ улицы, примыкающей к университету.

Тут предоставлено полное приволье множеству обезьян. Они встречают туристов, выпрашивают сладости, орехи. Тех, кто медлит с угощением, обезьяны хлопают по карманам, теребят за рукав, проявляя нетерпение и досаду за недогадливость человека, пришедшего в храм их имени. Если прикрикнуть и отогнать попрошайку, раздается его истерический крик.

На окраине города нам показали археологический музей. Он находится по соседству с развалинами древних буддийских монастырей, разрушенных во время нашествия врагов.

В пяти километрах от черты города мы увидели большое каменное сооружение, по форме напоминающее рыцарский шлем-«ступу». По преданию, в ней хранятся части мощей Будды.

Едем дальше, и перед нами вырастает здание нового буддийского храма. В нем расположены настенные фрески, иллюстрирующие жизнь Будды.

Если бы паша делегация располагала временем вдвое большим, чем было рассчитано программой, то и его не хватило бы, чтобы осмотреть все достопримечательности исключительно интересного города.

Вечером самолетом возвращаемся в Дели, а оттуда — на Родину!»

Я привел небольшой отрывок из тетради Павловского, где он описывает путешествие по Индии.

Евгений Никанорович мечтал написать книгу о своих многочисленных путешествиях, но так и не смог осуществить эту мечту.

Не главная, но любимая тема

В средней школе города Душанбе царило необычное оживление. Учителя и воспитанники школы с нетерпением ждали Павловского, именем которого названа школа.

Желанным был здесь «дедушка Павловский» еще и потому, что ученики ощущали отеческое отношение к себе ученого. Нравилось им, что лектор никогда не называл заранее темы: ее выбирали сами слушатели, подсказав то, что им казалось особенно интересным.

— Здравствуйте, дорогие друзья, — приветствует собравшихся Павловский, усаживаясь в приготовленное кресло и окидывая собравшихся ласковым взглядом, разглаживает пышные усы и уж совсем неофициально произносит: «Ну-с, так о чем мы будем говорить сегодня?»

На передней парте, поднимает руку школьница.

— Дорогой Евгений Никанорович! — произносит она, но вдруг от волнения робеет и заикается: — Вот я, вот мы… просим вас рассказать о змеях. И как вы готовите из ядов полезные лекарства.

— Что ж! Будь по-вашему, — соглашается Павловский, — тема в самом деле интересная.

— Змеи всегда вызывали у людей неизменный интерес, — произносит Павловский, став серьезным. — Они вселяли в человеческие души цепенящий страх. Вероятно, потому, что змеи предпочитают селиться на кладбищах, в щелях скал, в древних могильных курганах. Каждый год они сбрасывают старую кожу— выползень. Да и внешний вид у змей необычен: вытянутое, словно плеть, тело, лишенное конечностей. Круглые без век глаза гадюки имеют вертикальные, как у кошки, зрачки, круглые рыбьи зрачки у кобры, полоза и ужа. Раздвоенный на конце язык то и дело высовывается из сомкнутого рта. Все это действительно необычно и таинственно.

Многие почему-то считают, что гадюка, едва почуяв человека, бросается в атаку и преследует убегающего. Конечно, это выдумка. Мы не значимся в меню змей и безразличны для них, если, разумеется, не охотимся за ними. Змеи едят мелких зверюшек: грызунов, птиц или насекомых.

Обидчиков у змей много. Хорошо известна нетерпимость мангусты по отношению к ним. Впрочем, только ли мангусты? Мне приходилось видеть сражение ежа с двумя гадюками. Впущенный в террариум еж воинственно фыркал, топорщил иглы, переходил в атаку. Гадюки возбужденно шипели, яростно бросались на врага, но всякий раз натыкались на колючую броню. Дважды укушенный змеями маленький забияка, видимо, без особого для себя вреда, одолел обеих гадюк и преспокойно съел их. Как видите, ежи — усердные змееловы и не упускают случая полакомиться змеятиной. Примеру ежей следуют хорьки, ласки, куницы, орлы-змеятники.

Но, пожалуй, верхом несправедливости в змеином царстве считается гибель от своих же сородичей. Темной ночью устраивается в засаде бразильский уж — муссурана, достигающая в длину чуть больше медра. Она подкарауливает ядовитую змею, спускающуюся на водопой. Для муссураны встреча с двухметровой куфией, сильно ядовитой копьеголовой змеей, — большая удача. Набросившись внезапно из засады на куфию, муссурана обвивает кольцами своего тела шею жертвы и потом, зажав челюстями ее голову, поворачивает вокруг оси, словно отвинчивая гайку. Слышится хруст шейных позвонков, и куфия погибает. Начинается длительный процесс заглатывания добычи— ведь как-никак по длине куфия превосходит муссурану почти вдвое.

Ну, а теперь несколько слов о признаках, отличающих гадюку, щитомордника, эфу и кобру от неядовитых ужа и полоза.

Павловский идет к доске, берет несколько цветных мелков и делает зарисовки ядовитых и неядовитых змей. Надо было видеть, с каким мастерством и быстротой он изображал змей мелками. Не прерывая рассказа, лектор рисовал животных настолько точно, что слушатели узнавали всякий раз, о ком шла речь.

— Уничтожая грызунов или саранчу, змеи приносят сельскому хозяйству огромную пользу. — Там, где змееловы особенно усердствуют, вылавливая змей начисто, грызуны размножаются с катастрофической быстротой, появляется несметное количество пауков каракуртов, саранчи.

Но польза рептилий еще и в том, что яд гюрзы, гадюки, кобры и других змей в переработанном виде может быть использован как лекарство для человека. Препарат випралгин уменьшает боли при ревматизме и поражении нервов. Есть и другие препараты.

Ученые, изучающие лечебные свойства ядов змей, устраивают для содержания большого количества живых змей особые питомники — серпентарии. Один из первых по времени моих учеников, страстный исследователь москитов Петр Павлович Перфильев, увлекся исследованием физиологических свойств ядов змей и задумал организовать серпентарий. По его и моим планам был построен первый в нашей стране змеиный питомник в Сухуми. Выловленные в Средней Азии и на Кавказе десятки гюрз, гадюк и кобр явились для нас поставщиками яда. Высушив собранный из змей жидкий яд, мы изучали его свойства.

— А тема о ядовитых животных, — интересуется учитель биологии, — это увлечение зрелых лет?

— Нет, — улыбается академик. — Любовь к ним зародилась довольно рано да так и не угасла по сей день. Вам, вероятно, покажется нелепым: как это здравомыслящему человеку любить, допустим, скорпиона, ядовитого паука, безобразную жабу или кобру? Но я вспоминаю разумные слова, сказанные по этому поводу Львом Николаевичем Толстым: «Любовь настоящая, — говорил он, — лишь та, предмет которой непривлекателен». Вот я и полюбил этих некрасивых, но по существу милых тварей.

— Расскажите о том, как вы увлеклись ядовитыми животными, — просят ученики.

— Еще в юные годы я слышал, что в низовьях Волги рыбакам немало бед причиняет какой-то ядовитый жук. Отправляюсь к рыбакам, они показали мне места обитания этих жуков. Я ловлю жуков и сам испытываю на себе их болезненные воздействия. Попавшие в глаза его ядовитые выделения могут привести к тяжелым страданиям и даже потере зрения. Уже став студентом, я изучил свойства этого жука и рекомендовал некоторые меры по уничтожению его.

Мне Евгений Никанорович рассказывал, что уже врачом он предпринимает исследования, касающиеся ядовитой бабочки златогузки. Зимует она в фазе гусеницы в общих затканных паутиной гнездах. В условиях большой тесноты волоски гусениц ломаются и, когда гусеницы покидают общее гнездо, разносятся ветром, попадают в глаза и в легкие людей при дыхании. При массовом размножении златогузок появляется много случаев заболеваний глаз и дыхательных путей. Разумеется, Павловский изучает ядовитые свойства златогузки и пишет научно-популярную брошюру о бабочке и методах борьбы с ее гусеницами.

Проходят годы, и ученый возвращается снова к полюбившейся ему теме. На этот раз он приглашает работать вместе с ним врача — специалиста по кожным болезням А. К. Штейна. Темой исследования становится вопрос о влиянии различных ядов беспозвоночных животных на кожу человека. Исследуется влияние слюны, выделяемой железами членистоногих, в том числе паразитами человека.

Павловский и Штейн ставят на себе опыты, выступают в печати с многочисленными статьями, в которых указывают способы и средства борьбы с ядовитыми членистоногими, опасными для человека.

Павловский и его ученики широко изучают аллергическое[7] влияние токсинов паразитических червей — аскарид и ленточных червей па организм человека.

Позже, собрав достаточное количество фактов, Павловский приходит к выводу, что абсолютной ядовитости и токсичности, действенных для любого человека или животного, нет. Для одних яд или токсин смертелен, для других — нет. Так, птица-носорог всю жизнь питается семенами растения рвотного ореха— чилибухи, содержащего в себе сильно ядовитый для человека и млекопитающих алкалоид стрихнин. Яд, которым должен был отравиться по приговору суда древний философ Сократ, добывался из растения, за счет питания соком которого живут, как это ни покажется удивительным, некоторые тли.

Анатомические особенности строения ядовитых насекомых и скорпионов, свойства ядов змей, жаб привлекают внимание Евгения Никаноровича на протяжении всей его жизни. Поиски ядовитых животных и изучение их ядов приводят его в Среднюю Азию, на Кавказ, в Крым, на Дальний Восток, в Индию, Иран, Ирак, Алжир, Тунис и многие другие места. Он сочетает эти исследования со сбором фактов, связанных с исследованием природно-очаговых болезней.

В 1959 году, после возвращения из командировки в Индию, на остров Цейлон [Шри Ланка] и в Мексику, я приподношу Евгению Никаноровичу из собранных мной за рубежом коллекций темно-коричневого цейлонского скорпиона, достигавшего в длину 15 сантиметров. Меня уверяли, что укол такого скорпиона для человека смертелен.

Подарок приводит в восторг Павловского. Вскоре он привозит из Ленинграда из числа музейных двойников ядовитого паука каракурта (латродектус мактанс) родом из Бразилии. Один миллиграмм яда этого паука в 14 раз токсичнее равного количества яда гремучей змеи.

К обоюдному удовлетворению обмен новогодними подарками заканчивается решением изучить оставшихся у меня скорпионов с острова Цейлон.

— Удастся ли это сделать, — сомневаюсь я, — ведь дальняя дорога изрядно покалечила скорпионов.

— Нет, нет, — горячится Павловский, — это ничего не значит! Другой случай нам вряд ли представится. Мы сравним скорпионов острова Цейлон с пойманными мной в Алжире и казахстанскими — бутус крассикауда — самыми крупными скорпионами. Представляете, как это будет интересно!

В 1963 году появляется еще одна монография по экспериментальной зоологии и ядовитым животным.

Труды Евгения Никаноровича получают высокую оценку директора Института по изучению животного мира в Колтоне (США) Браса В. Холстеда. В первом томе трехтомной монографии «Ядовитые и токсичные морские животные мира», изданной в 1965 г., Холстед пишет: «Хотя Павловский хорошо известен как микробиолог и паразитолог, в равной степени признан он и как специалист по изучению ядовитых животных. Большая часть трудов Павловского на эту тему была опубликована им в период 1903–1929 гг. Работы касались исследований ядовитых насекомых, скорпионов, клещей, рыб и рептилий. Наиболее крупный его вклад в тему о ядовитых животных — монография «Ядовитые животные и их ядовитость», опубликованная в Иене (1927 г.). В 1963 году Павловский опубликовал труд «Работы по экспериментальной зоологии и ядовитым животным». В период издания настоящей монографии я узнал о том, что Павловский скончался в Ленинграде 27 мая 1965 года. Наука потеряла одного из самых крупных специалистов в области изучения ядовитых животных»[8].

Евгений Никанорович отличался поразительной широтой интересов. Крупный ученый, путешественник, блестящий лектор проявлял любовь к поэзии, изобразительному искусству, пению.

Столь широкая шкала интересов у одного человека во многом зависела от того, что он воспринял любовь к прекрасному у своего исключительно талантливого и образованного учителя И. А. Холодковского.

Это он указал ученику на необходимость знать смолоду иностранные языки. Он увлек Евгения Никаноровича музыкальной грамотностью, красотами поэзии, обучил приемам графики, рисования, тонкой препаровки, привил любовь к путешествиям.

— Живем мы недолго, — как-то поделился со мной Евгений Никанорович, — и надо прожить жизнь красиво, интересно, обязательно увлекаясь чем-нибудь со всей страстью.

Образ исключительно обаятельного, образованного и талантливого человека с чистым сердцем останется навсегда у всех, кто имел счастье трудиться и общаться с ним повседневно.

Фотографии

Е. Н. Павловский в экспедиции

Е. Н. Павловский и его сотрудники отдыхают. Экспедиция в Среднюю Азию

Экспедиция в пути

Павловский на раскопках нор грызунов

В стенах древнего караван-сарая обычно бывает много клещей

Павловский фотографирует места вылова грызунов — переносчиков заболеваний

Гора Сулеймана (Киргизия)

Раннее утро. Выезд в поле

Отряд Павловского перед маршрутным выездом. Туркмения

Е. Н. Павловский и Г. С. Первомайский за сбором клещей

Е. Н. Павловский выступает перед студентами

Перед дальней поездкой

Клещ Орнитодорус папиллипес. Увеличено в 15 раз. Рис. Павловского

Павловский и его сотрудники в экспедиции в таежной глуши

Будет интересный кадр!

Е. Н. Павловский, его дочь Ирина и сын Игорь

Е. Н. Павловский с дочерью Татьяной и внучкой Олей

Ученики Павловского: Петрищева П. А., Галузо И. Г., Талызин Ф. Ф., Олсуфьев Н. Г. и Павловский Е. Н.

Павловский на церемонии вручения ему почетного диплома — доктора наук

Диплом почетного доктора наук Делийского университета

Е. Н. Павловский

Примечания

1

Елисеев Александр Васильевич (1858–1895 гг.) — известный русский путешественник и антрополог. В 1882 году он окончил Медико-хирургическую академию в Петербурге.

2

Прибор для изготовления микроскопических срезов ткани.

3

В греческой мифологии Ариадна помогла Тесею, спасшему остров Крит от чудовища Минотавра, выйти из лабиринта, дав Тесею клубок ниток.

4

См. Е. Н. Павловский. Бессменные дозоры (рассказы о работах советских медиков по борьбе с природно-очаговыми заболеваниями). М., 1963, стр. 33.

5

Али — арабский военачальник, четвертый халиф (родился в самом конце VI или в начале VII в.).

6

Е. Н. Павловский, А. А. Пчелкина, К. Ф. Талызин, Ф.Ф. Талызин. Длительность сохранения токсических свойств яда индийской кобры. — «Доклады АН СССР», т. 150, № 2, 1963,

7

Аллергия — измененная чувствительность организма к повторным воздействиям на него чужеродных белков.

8

Bruce W. Halstead. Poisonous and venomous marine animal of the World. Washington. 1965, vol. 1, p. 98.

Content

Ф.Ф. Талызин
ПУТЕШЕСТВИЯ ЗА НЕВИДИМЫМ ВРАГОМ

Немного биографии

Становление школы паразитологов

Эпизоды смелых поисков

По следам неизвестных возбудителей

Жить с расправленными крыльями

Поиски и находки

Через Иран в Ирак

В Индии

Не главная, но любимая тема

Фотографии

Примечания