Чередий Галина Валентиновна

Нефедова Алена Валентиновна

Невозможный мужчина

Глава 1

– Прует, Масяня, чё мутишь? – громыхнул в трубке мужской бас.

– Дэн, мне вкрай как некогда, говори скорее или дома уже расскажешь, – скороговоркой ответила я.

– Вот чё за дела, а? Почему у тебя не я или хотя бы не Стасик на первом месте всегда, ну? – обиделся мужчина.

– Любимый, ну, пожалуйста, побойся бога. Я твоя и его с восемнадцати ноль-ноль до самой утренней зари. Любой каприз. А прям щаз никак не могу. Ой, директор на линии. Бросаю трубку. Чмоки обоих во все места.

– Ну-ну, – успел сокрушенно вздохнуть абонент, который уже не абонент, ибо некогда – директора нельзя заставлять ждать.

Шеф последние несколько недель сам не свой был – подкосила его та неприятная ситуация. Да так, что даже страшно за него становилось временами. Но… Тут уж, как говорится, что посеешь.

– Да, Александр Нилович.

– Ланушка, зайди ко мне.

– Чайку?

– А знаешь… сделай-ка ты мне, лапа моя, кофейку. Как ты умеешь. Только «без верха». Я туда кой-чего капну. И на себя тоже сваргань порцайку. И это… Коза твоя тут? Если тут – отправь куда-нибудь с поручением, чтобы никого не было в приемной. И дверь закрой. И, наверное, с телефонами сделай что-нибудь. Не хочу, чтобы трезвонили.

С недоумением я смотрела на огромный телефонный аппарат, стоящий на моем столе. Александр Нилович просил кофе «как я умею» в экстраординарных ситуациях. Но ведь все в порядке! Производство работает как швейцарские часы (ну, может, не совсем «Улисс Нардин», но без особых сбоев), в отделах продаж полно заказов (ну, опять-таки не то чтобы с верхом, но на хлеб с маслом всем хватает), дилеры регулярно требуют пополнения запасов, планируем открытие нового цеха на основной базе – такое впечатление, что все последние кризисы обходят нас стороной, тьфу-тьфу три раза. Да еще и «без верха»! Значит, добавит туда коньяк. Черт! У него же давление совсем недавно скакало, «Скорую» домой вызывали, мне Лизавета Пална жаловалась.

– Мартышка, Саша-водитель ничего интересного не рассказывал?

– А чё? – Вот же еще одно неисправимое создание!

– Не «чё», а «что». Ты, в конце концов, в приемной генерального сидишь. Следи за речью, – поправила я Лялю, хотя уверена, сквозняком все тут же вынесет.

– Да никого ж нету, – проканючила она.

– Нет. Не «нету», а «нет».

– Тетка, ты чего нудишь? – сидевшая за столом напротив длинноногая красотка надула розовый пузырь и щелкнула его с резким хлопком.

– Так. Значит, берешь длинные бритые ноги в наманикюренные руки и дуешь в отдел контроля качества. Вот тебе пакет документов. Показываешь каждую страницу Ларисе и строгим, вот прям «противным моим» голосом требуешь немедленно, в твоем присутствии переделать. Скажешь, Светик сегодня в образе «мымры», а посему люто бушует и вообще ни разу не шутит. Поняла? – Я протянула Ляле папку с документами, испещренными моими правками и наклеенными ярко-розовыми ядовитыми стикерами с плачущими смайликами.

– Да чё случилось-то? – взглянув на меня, ойкнула и исправилась: – Что-то произошло? Серьезное?

– Иди. Вернешься, когда я тебя сама наберу.

Прислонившись ухом к двери, дождалась, пока стук высоченных каблуков затихнет вдали, и тихо щелкнула внутренним замком. Набрала на телефоне код, переводящий все поступающие звонки на отделы продаж и филиалы, предупредила по внутренней «болтушке» девочек, чтобы никого не соединяли с приемной, и пошла доставать из дальнего ящика спиртовку и джезву. Через десять минут, поставив на поднос две крохотные чашки, парящие одуряющим ароматом настоящего кофе по-восточному, приправленного кардамоном и мускатным орехом, и зажав под мышкой неизменный блокнот для записей, я вплыла в директорский кабинет.

Александр Нилович, в распахнутом пиджаке, с ослабленным узлом галстука, сидел на диване для гостей, откинув седую голову на высокую спинку и прикрыв набрякшие веки. Вид у него был не просто усталый, а какой-то… даже сложно было подобрать верное определение, обреченный, пожалуй. И это испугало меня, моментально включив в голове тревожную лампочку. Наш Генерал лично для меня был ярчайшим примером опытного, мудрого руководителя – справедливого, очень тщательно взвешивавшего свои решения, старавшегося беречь не только прямых подчиненных, но и вообще всех сотрудников комбината. Сказать, что я была довольна своим начальником – ничего не сказать. Я относилась и к нему, и к его жене почти как к старшим родственникам, стараясь не только отлично делать работу на своем месте помощника генерального директора, но и ухаживать за шефом, чтобы ему было еще и комфортно. Не знаю уж, насколько это правильно с точки зрения профессиональной этики, вполне возможно, что в любом столичном офисе меня бы высмеяли за такое слишком «личное» отношение, но по-другому я не могла. Он доверял мне, причем не только производственные, но и многие семейные секреты. Как выяснилось недавно, в некоторые не был посвящен даже он сам.

– Садись, помощница моя золотая.

– Ну, не такая уж я и золотая. Временами очень даже бываю… кхм… другого цвета, – засмущалась я от похвалы.

– Ой, да ладно тебе, – криво усмехнулся шеф, вяло взмахнув рукой. – Всем бы такую «не золотую». Знаешь, сколько раз мне намекали, что готовы тебя переманить с повышением. А я не пускал, – помрачнел он вдруг. – А теперь вот думаю, может, и зря. Сидела бы сейчас спокойно каким-нить начальником отдела, а я, эгоист старый, подле себя все придерживал. – Нилович покрутил головой, еще больше растягивая узел галстука левой рукой, потянулся куда-то между ног, достал небольшую бутылку дорогущего французского коньяка, с некоторым усилием вытащил пробковую крышку, вылетевшую из горлышка с легким хлопком, и плеснул в обе чашки янтарную жидкость. – А вот как теперь быть… И не знаю даже. Твое здоровье, Ланушка.

Я осторожно взяла свою порцию, отстраненно отметив, что мои пальцы подрагивают. Что же такого могло произойти, чтобы ввергнуть нашего Генерала в подобное состояние? Или это «та самая» история заимела продолжение? Господи, только не опять!

– Александр Нилович, все живы-здоровы?

– Все, лапушка, все. И будут еще живы и здоровы многие лета. Только без меня, наверно, – громко прихлебнув густого напитка, ответил директор. – Ты, золотко, не переживай так, авось выкручусь, да и тебя не брошу. Я ж вижу, ты вон всполошилась вся. И с производством полный порядок, и прибыль у нас, ну, не ого-го, но какая-никакая имеется. Видать, именно этим и привлекли. Да только не знаю, к худу ли, к добру. Пална моя вчерась карты раскинула. Говорит, к добру. А у меня душа не на месте. Уж больно молодого вам присылают шефа мне на замену. Совсем еще молокосос, а туда же – дире-е-ехтор, мать ити его за ногу, – внезапно взрыкнув, он хлопнул свободной рукой по деревянному подлокотнику, расплескав кофе на белоснежную рубашку.

Я подхватилась, бегом принесла стопку салфеток, чтобы промокнуть пятно, но Нилович лишь дернул отрицательно головой:

– Мол, ты, Нилыч, не бережешь себя. Мол, о себе подумать пора. Ты не думай, мы тебя не пускаем в расход, будешь ты у нас теперь замом по общим вопросам. Якобы… как же мы без тебя-то с твоим-то опытом да в нашей отрасли справимся. Но директор будет новый. Молодой, энергичный, инновационный весь из себя, со связями аж в самых верхах. Да к лешему эти их… – он покрутил в воздухе руками, пытаясь подобрать слова, – фильдиперсы со шканделябрами! Так, лирика все это. Ланушка, слухай сюды, дела наши такие…

Через час я вернулась в приемную в полном замешательстве, чуть не уронив по дороге поднос с пустыми кофейными чашками.

Слияние – это, конечно, интересно, а с экономической точки зрения еще и целесообразно в наши времена. А вот смена основного акционера, державшего ранее контрольный пакет акций… Это дело такое. Хм, пятьдесят на пятьдесят, что называется. Да еще и иностранец, блин. Что им тут, медом намазал кто? Новый руководитель? Ну, даже новая метла начинает не сразу мести, ей сперва разобраться надо – кого выметать, а без кого все встанет. Да и за свое рабочее место я как-то не особо волновалась: даже если не придусь ко двору, то уж Ляля точно понравится, если новый директор не гей, спаси и помилуй! А Ляля, при всей своей безалаберности, доводящей меня временами до бешенства, своих не бросит, я в ней уверена. Ну и, действительно, авось Нилыч поможет выкрутиться и хоть на какое-то местечко пристроит.

Ладно, товарищ новый директор, столь бесцеремонно отодвигающий опытные ценные кадры на задний план, посмотрим, как вы справитесь без нас, стариков!

Глава 2

Двенадцать лет назад

– Господи-ты-боже-мой! – держа в трясущихся руках стопку тетрадей на проверку, бормотала я себе под нос.

«Вот за какие такие прегрешения мне это наказание?!» – продолжила вопрошать Вселенную уже мысленно. Всего за год этот несносный задира, эта заноза в заднице, этот подросток-нескладеха вымахал в верзилу, одарить коего взглядом «строгой училки» (который, к слову, получался у меня из рук вон плохо – ну не умела я сердиться на этих дуралеев) теперь можно было только лишь задрав голову вверх до ломоты в шейных позвонках. Или взобравшись на стул. К тому же у меня и раньше-то дух захватывало, когда я встречалась глазами с этими пронзительными, злыми зенками уличного бойцового котищи – желто-зелеными, что, казалось, могут светиться в темноте. А теперь вообще… Ну не дура, а? Всю мою прошлогоднюю практику он изводил меня двусмысленными шуточками, после которых каждый раз приходилось успокаивать класс, резкими наклонами в сторону прохода между партами якобы за упавшей ручкой, когда я там шла, и, типа, случайными прикосновениями в районе ноги или бедра… Мелкий засранец! У него гормоны играли, а я ничего при этом не могла поделать со своими реакциями – щеки моментально вспыхивали, голос становился сиплым, а пальцы начинали мелко дрожать – и совершенно непонятно от чего: то ли от возмущения столь вопиющей наглостью, то ли от… чего? Неужели он меня… волновал уже тогда? Этот длинноногий, длиннорукий, слегка сутулый дрыщ? На фиг знает сколько лет моложе меня? Несовершеннолетний? Ты шутишь, мать? Совсем от одиночества крыша поехала?

Во время написания диплома и подготовки к «госам» я, конечно, забыла и про эту школу, и про изводившего меня малолетнего паразита. Но когда после окончания института я пришла сюда официально уже в качестве учителя, имея при этом четкие корыстные цели, старое недоразумение начало перерастать в реальное неудобство для меня. И да, назвать это «неудобством» было гигантским преуменьшением с моей стороны. За год мальчишка превратился в… мужика. Молодого, дерзкого, злого, с абсолютно очевидными замашками лидера, ослушаться которого не смел никто в школе. Вот бывают такие, прости господи, особи, что словно минуют фазу «трепетный юноша» и сразу, одномоментно, становятся мужчинами, и не абы какими, а излучающими ауру мощной самцовой привлекательности, которая взывает к женскому началу, невзирая на возраст, уровень интеллекта и степень сдержанности. У меня, грешным делом, сложилось впечатление, что даже наша директриса невольно млела при виде этого молокососа! Конечно, с одной стороны, претензий от учителей по поводу успеваемости нет, да и быть не может ни по одному предмету. Еще бы – участник и победитель хреновой тучи олимпиад, цитирующий наизусть отрывки хоть из «Преступления и наказания», хоть из учебника по биологии, хоть параграфы, дающие определение корпускулярно-волновой природы света. И, гад такой, все с ухмылочкой и скучающим видом. А как он отвечает на моих уроках? Это же сплошное издевательство! Вот, казалось бы, невинный рассказ о завтраке он буквально сегодня составил и продекламировал так, что я была готова его убить! И ведь переспрашивал так ехидненько, мол, Светлана Николаевна, ведь первое значение слова «sweetie» – это конфетка, карамелька, да? И ударение на «первое», а я смотрю и понимаю, что он прекрасно знает и его сленговое значение. И я, никогда ни с кем не лезшая за словом в карман и умевшая с шуточками-прибауточками отбрить так, чтобы никого не обидеть, вынуждена была с невозмутимым видом кивать, слыша, как этот поганец на неплохом, кстати сказать, английском вещает о том, что на завтрак он любит сосать карамельки. И, зар-р-раза, изложено все такими грамотно подобранными синонимами, что смысл совершенно очевиден – на завтрак он предпочитает заниматься оральным сексом с хорошенькими женщинами. Это как вообще, а? И ведь пожаловаться никому не могу. Покрутят пальцем у виска и скажут что-нибудь о том, что конкретно «болит у меня», да еще и вид мой внешний приплетут – типа, выглядеть надо посолидней да построже, а не ровесницей школярам все прикидываться. А как, скажите на милость? Мне что теперь, грим старческий на морду накладывать? Да-а-а уж. Да ладно скажут! Все это не вызывало бы такой шквал возмущения у меня, если бы не кормилось стыдом. А все потому, что отрицание желаний, даже по сути абсурдных или, как в моем случае, противозаконных, никогда не помогало от них избавиться. А желания проклятущие эти были, как ни стыдись и сколько ни дави их. И самое ужасное, что мне казалось, что и мучитель мой долговязый это прекрасно видел, иначе как все кровопийцы его возраста давно бы устал от этих игр и переключился на новую жертву.

Покачав головой невеселым мыслям, я запихала тетрадки в свой огромный ярко-розовый рюкзак (еще один повод для завуча поворчать на несоответствие образу учителя, так сказать) и с тяжким вздохом принялась за заполнение журналов. Пока идет эта дурацкая предновогодняя дискотека, на которой меня сегодня попросили подежурить вместо вроде как приболевшей химички, успею как раз заполнить всю выпускную параллель. Конец полугодия вот-вот, и так меня уже наша Ольга Алексеевна каждый день шпыняет за эти журналы. И это до нас еще цивилизация не докатилась, как в Москве, с заполнением и дублированием всего того же самого только в электронном виде на сайте школы. И вот скажите-ка мне, раз вы все такие умные, что ему ставить, а? Четверку влепить не имею права – даже формально придраться не получается, да и, честно говоря, не к чему. Ну, не любит меня пацан, я же не могу за это снизить оценку, если он и правда лучше всех в школе. А то, что издевается, проходу не дает… Да озвучь я это, мне же в лицо и ткнут, что сама где-то ошибку допустила, повела себя изначально неверно, попустительствовала вначале, либеральничала или, наоборот, надавила слишком… Господи, как представлю, так вздрогну! Словно и не о воспитании мальчишки речь, а о дрессировке опасного хищника. Хотя в глаза его нахальные как глянешь, то сразу разница уже и не кажется столь очевидной, вот только вопрос: кто еще кого воспитывает и дрессирует. Эх, ладно, дотерплю уже, полгода всего осталось, выпустится – и конец моим ежедневным мучениям. А пока спрячусь тут в учительской, успокоюсь после всего.

Ведь стояла себе тихо-мирно в актовом зале, в темном уголке между колоннами, куда не доставали даже отблески ни светомузыки, ни елочной гирлянды, никому не мешала, наблюдала за порядком, иногда перекидываясь парой фраз с коллегами – такими же дежурными страдальцами. И вдруг скользящее, но уверенное прикосновение к пояснице широкой ладони заставило все внутри обмереть, а воздух покинул легкие с таким беспомощным «Ох!». Мой рывок вперед тут же пресекли сильные руки, обнявшие будто всю и сразу, крепко, по-хозяйски, с претензией на полное право делать то, что делают.

– Попалась, принцесса-недотрога. – Жаркий шепот низким мужским голосом прямо в шею, отчего мурашки потекли горячей лавиной, завязывая узлом низ живота. Нахальная ладонь, уверенно нашедшая грудь и властно сжавшая ее. Не облапала, унижая и вызывая чувство гадливости, а именно приласкала, заставляя думать пусть о дерзком, но восхищении, а не о неприкрытой похоти, как бы абсурдно это ни было в подобной ситуации. Сухие настойчивые губы потерлись о бешено заколотившуюся венку под ухом, и тихий удовлетворенный выдох словно наэлектризовал кожу. – Ты так и не поняла до сих пор, что от меня не уйдешь? Вот вроде взрослая и умная, а такая недогадливая.

– Эт-т-то что за шут-т-точки, – заикаясь от негодования, я развернулась в захвате и уткнулась носом в широченную грудь, обтянутую темной водолазкой и пахнувшую на меня одуряющим ароматом возбужденного молодого самца. Закинув голову, уставилась в наглые зеленые глаза. А ведь с первого мгновения знала, что это он. Понятия не имею откуда, но знала. Несколько раз открыла и закрыла рот в тщетной попытке сказать хоть что-то. Заметила, как его взгляд метнулся за мою спину и тут же изменился, из самодовольного став… лукавым, что ли?

– Светлана Николаевна, простите, пожалуйста. Я со спины ошибся, перепутал вас с одной… девушкой. – Максим изобразил смущение так достоверно, что не знай я его лицедейскую натуру получше, то и сама бы поверила. И если бы, якобы извиняясь, он не продолжал скрытно поглаживать меня пальцами сквозь одежду. – Вы так молодо выглядите, что ну очень легко обознаться. Еще раз приношу свои самые искренние извинения.

Чуть ли не прищелкнув каблуками, этот мальчишка (ну не подлюка, а?) удалился, цапнув по дороге одну из своих одноклассниц и вовлекая ее в танец, отчего девчонка вся аж засветилась явным удовольствием, ловя завистливые взгляды тех, с кем только что стояла и перешептывалась хихикая.

Еле сдерживая закипающие слезы, я рванула из актового зала и понеслась на второй этаж в учительскую, плотно прикрыла дверь и прокралась к своему рабочему столу, включив только настольную лампу – в моем нынешнем состоянии не очень хотелось, чтобы сюда зашли на пробивающийся из-под двери свет. Так и сидела, заполняя журналы и понемногу успокаивая разбушевавшееся от только что произошедшей нелепости либидо. Кто-то думает, что он действительно ошибся? Как же! «Ага-ага» триста тридцать три раза. Кто угодно, только не он! Но и я хороша! Стояла там, вытаращив глаза и боясь вздохнуть, позволяя ему тискать меня практически при всем честном народе! И плевать, что продолжалось все едва ли даже полминуты, сам факт – вот что имеет тут значение. Он снова начал игру и выиграл, получив в качестве приза очередную дозу моего смущения и полной беззащитности. Да до каких же пор это будет продолжаться? В какой момент я стала любимой игрушкой этого мелкого садюги, и главное – за что? Нужно прекращать это немедленно и решительно! Да, именно так я и начну вести себя с понедельника, и пусть умается этот поганец донимать меня. Не будет реакции – самому надоест и отвалит.

Закрытая дверь тихо скрипнула, впуская коллегу. Я глубоко вдохнула, прогоняя с лица отражение царившего внутри хаоса, и подняла голову, лупая глазами в темноту и ожидая, что сейчас зажжется верхний свет. Но этого так и не случилось. Судя по следующему звуку, ключ провернули в замке дважды. Сокрушительная дрожь беспощадного обреченного понимания, такого, что приходит раньше любой разумной мысли, сотрясла нутро. Паника, идущая с ним рука об руку, была до обидного легко подвинута бесстыдным предвкушением. Тем самым, для которого все мои «да зачем же мне это и за что» были смехотворно жалкими. От основания черепа и до самого копчика прокатилась тягуче-обволакивающая волна, стремительно стекшая в низ живота. Да что же со мной творится?

– Ольга Алексеевна, это вы? – Конечно же нет! И, надо быть честной, я это знала уже на подсознательном уровне. Для чего вообще спрашивала? Чтобы дать малюсенькую зацепку за готовую уже пойти наперекосяк реальность себе или ему – шанс на раздумье, чтобы развернуться и уйти? Ну, должно же остаться в его голове хоть какое-то понятие о границах, страх… да черт еще знает что!

Вскочив со стула, я попятилась, щурясь в ставшую вдруг вязкой темноту только для того, чтобы узнать этот уже до боли знакомый силуэт.

– Максим, тебе нельзя здесь находиться! – решительно нахмурившись, сказала я. Ладно, попыталась сказать, потому что на самом деле вышло слабое тихое возражение с таким непристойным придыханием, что я вспыхнула окончательно и отступила еще быстрее. Осознала, что выдаю свою неспособность контролировать эту невозможную ситуацию каждым суетливым движением, но сейчас это воспринималось не просто противостоянием молодого учителя и ученика-задиры. Вообще уже совершенно не игры. Собственно, сражение за выживание, пусть и не физическое – или он меня, или я его. О, смешно, исход слишком предсказуем!

– Макс, уходи, пожалуйста, – промямлила я, наткнувшись спиной на стену и выставив вперед руку в жалкой попытке остановить надвигающийся неумолимый шквал тестостерона.

Но Шереметьев, не останавливаясь, перехватил мое запястье и прижал его к стене над головой. Наклонился, упираясь своим лбом в мой, обездвиживая и не позволяя ускользнуть от своего голодного, выжигающего способность к сопротивлению взгляда.

– Боже! – пробормотала я и трусливо зажмурилась, признавая, что ничем уже не управляю. Даже собственным телом, и от этого хотелось забиться в истерике, вот только не понятно: то ли от негодования и унижения, то ли от острого, рвущего все внутренние запреты удовольствия ощущать этого пацана настолько близко. Как, черт побери, в считанные секунды все могло дойти до такой крайности?

– Нельзя-нельзя-нельзя, – повторяла и сама не понимала смысла и, совсем сорвавшись, отчаянно толкнула в грудь парня, стремясь вырваться, при этом не делая ни шага. Но Шереметьев поймал и вторую руку и прижал ее в район своего бухающего сердца, а затем медленно опустил голову, проводя носом от моего виска до подбородка и потерся своей немного колючей щекой об мою.

– Мне восемнадцать исполнилось вчера, Светлана Николаевна, – чуть отстранившись, он ухмыльнулся в своей так раздражающей меня манере, но огрубевший голос, рваное дыхание и цепкий взгляд готового к атаке хищника выдавали его предельное напряжение. – Так что мне уже можно и даже офигеть как нужно.

И тут же нет, не поцеловал, а совершил самый настоящий бросок, молниеносную атаку, пользуясь тем, что я вскинула голову для возражения. Мальчишка? Молокосос? Не-е-ет! Захватчик, абсолютно точно знающий, что он вершит своими губами и языком, в отличие от меня, мгновенно потерявшей последнюю ориентацию и понимание, где я и что творю, цепляющейся за его плечо и отвечающей на это дерзкое разграбление моего рта. Господи, милостивый боже, вот за такие поцелуи в прежние времена женщины готовы были отдать хоть честь, хоть душу, не вспоминая и на секунду о последствиях. Потому что это был никакой не поцелуй вовсе. Полноценный секс, заявление прав, требование капитуляции, признание в смертельной степени жажды по другому человеку. Контакт из разряда столкновения стихий, приносящих непоправимый ущерб и разрушения. Воздух вдруг закончился, и Шереметьев прервался лишь на пару секунд, дав жадно вдохнуть обоим и сипло, прерывисто шепча что-то нежное, абсолютно противоположное каждому его агрессивному, захватническому движению.

– Свет ты мой… девочка моя… я же совсем дурак из-за тебя стал… не видишь… не замечаешь… дышать не могу… – И в голове все закружило-закружило и поплыло-поплыло от обнаженной трепетности его слов, и плевать, что девочкой меня называл мальчишка младше меня лет на сколько? Семь, десять, пять? В этот краткий миг я могла и желала быть его девочкой, его светом, центром его желаний, ибо никогда в жизни такого не испытывала.

И все я прекрасно осознавала: и как сильное тело вжало меня в стену, как в живот уперлась однозначная твердость, как мощное бедро вторглось между моих ног, бесстыдно задирая юбку, как широкая мозолистая ладонь, подрагивая от возбуждения, оказалась под одеждой и скользнула вверх. И прекрасно осознавала, к чему все шло… Да только не осталось во мне сейчас ни гордости, ни порядочности, ни страха, ни упрекающей совести. Был только он, сгорающий от желания и сжигающий меня со всей беспощадной жадностью и безоглядностью своей юности. И как же я горела! Полыхала лютым пламенем от каждого нового поцелуя, уже сама под них подставляясь, умоляя хриплыми вздохами коснуться еще и еще, предавая собственную вечную скромность. Все больше дурела от лихорадочного шепота, что постепенно стал не только нежным, но и искушающе бесстыдным, как и губы, и руки, что уже не метались по моему телу, беспорядочно и жадно насыщаясь самим фактом внезапно доступных запретных прикосновений, а выискивали самые уязвимые места целенаправленно.

– Вот так… вот так, моя девочка… позволь мне… пусти меня… – рвано выдыхая, жег Максим кожу моей шеи шепотом, перемежая его короткими требовательными поцелуями, пока его широкая ладонь стремительно и совершенно уверенно скользнула под мою юбку и, огладив бедра, расположилась в самом низу живота.

И я пустила, сдалась, не просто позволив ногам приглашающе раздвинуться, но и дернулась, толкаясь навстречу его руке.

– Твою же ж-ж-ж… – пробормотал он, захлебнувшись первым вдохом, когда его пальцы погладили меня через влажный хлопок, попадая сразу же сокрушающе идеально, и я, дернувшись, как от разряда, врезалась затылком в стену. – Если бы ты знала… если бы только представить себе могла…

И снова немыслимо сладкое трение, настоящее бесстыдное волшебство, от которого перед глазами искристая пелена, неконтролируемая судорога промчалась сверху вниз по позвоночнику, заставляя выгнуться и прижаться к нему крепче некуда, а мышцы бедер начали мелко-мелко дрожать.

– Тш-ш-ш… тише… – счастливо и чисто по-мужски торжествующе усмехнулся у моей щеки Максим и замедлил вытягивающие из меня душу движения внизу. – Какая же ты у меня торопыжка… взрывоопасная… словно порох… сейчас все будет, девочка моя… сейчас…

Он, пройдясь еще раз вдоль моей шеи открытым ртом, чуть отстранился, и я услышала шорох его одежды и просто ждала. Нет… не просто. Я заживо сгорала в предвкушении, уже абсолютно готовая ко всему, что бы он ни захотел со мной сотворить.

В этот миг в наш замкнутый мирок порочного огня, захлебывающегося дыхания и шепота вломился противный отрезвляющий звук извне. Кто-то дернул ручку двери, пытаясь войти. И это было как мгновенное падение в ледяную прорубь. Шереметьев отпрянул, и мы оба, замерев, как олени в свете фар, уставились на дверь учительской. Визитер, подергав дверь еще пару раз, удалился, но меня к тому моменту уже настигло и осознание произошедшего, и следующая за этим паника. И я поступила по-настоящему трусливо. Звук пощечины показался просто оглушительным, а мое «не смей никогда больше!» – как предательское змеиное шипение. Парень медленно провел пальцами по ударенной щеке, и краткий шок на его лице сменился прежним наглым и самоуверенным выражением, но теперь еще и щедро замешанным на злости.

– Как прикажете, Светлана Николаевна! – шутовски поклонился он, кривя губы в ухмылке, которая почему-то ранила меня как никогда до этого. – Да только зря вы так. Я ж упертый. Как баран. Так что… «never say never», как говорят ваши любимые англосаксы.

Он развернулся и ушел не спеша, даже не хлопнув дверью, словно ничего и не случилось вовсе. А я, рухнув на корточки у той самой стены, к которой только что была прижата горячим сильным мужским телом, поняла отчетливо: это катастрофа, но никакой не конец. Не для него. И чтобы это не стало полным крахом жизни для меня, нужно бежать. Как можно дальше и скорее. Потому что здесь и сейчас я потерпела полное и оглушительное поражение. Как педагог, как женщина, как человек, вдруг оказавшийся бессильным перед своими самыми низменными инстинктами.

***

«…а вообще, Светка, мы ж так и не поняли, чего ты так резко уволилась – никому ничего не рассказала, не объяснила. Фьюить – и слиняла прямо в середине учебного года. Ты хоть напиши, где ты, чего ты, замуж, говорят, вышла, какая у тебя теперь фамилия, муж-то как, хоть непьющий? А то у нас с этим беда прям. Да вот хоть помнишь этого нашего вундеркинда? Ну, Шереметьева-то! Слушай, не помню точно, ты застала это время, или все после твоего ухода случилось, но… бли-и-ин, никто от него такого не ожидал. Ведь чуть не всей школой на него молились: и умный, и поведение примерное, и спортсмен весь из себя, и сплошные победы с олимпиад краевых таскал. А тут… как исполнилось ему восемнадцать, так с катушек и съехал пацан. Вечно дрался с кем-то – постоянно с фингалами светился, на уроки вообще забил, иногда по несколько дней не ходил в школу, на всех огрызался. Жаль даже, хороший ведь был парень, ну прям как сглазил кто. Вроде даже несколько раз его в кутузку заметали – то ли пьяным, то ли вообще обкуренным. И это со связями его-то папашки еле отмазали, прикинь? А потом, от греха подальше, и вовсе куда-то за границу отправили учиться. Так что водка – это зло. Вот и говорю – надеюсь, муж твой непьющий…»

Глава 3

– Да уж, Максим Владимирович, хоть мы и готовились к встрече с вами, однако поймали вы нас почти врасплох! – крепко пожимая мою руку, поздоровался со мной генеральный, теперь уже бывший генеральный директор, а с понедельника – мой первый зам по производству Александр Нилович, которого я, приехав на пару дней раньше обещанного, выцепил буквально на проходной комбината. Хороший мужик, мне хватило первого взгляда, чтобы определиться со своим отношением к моей теперешней правой руке. Жаль, конечно, что так слеп оказался, попал он конкретно со своими родственничками. Вот так вот – доверял-доверял, а проверять не удосуживался. Ну что ж, главное, что сам кристально чист, а уж за зятя своего и его прихвостней он ответственность хоть и несет, но только как руководитель, пустивший ситуацию на самотек. Ладно, проедем, разберемся.

– Хорошо у вас, уютно. Цветов, смотрю, много, – я попытался за неловким комплиментом скрыть удивление видом директорского кабинета – зимний сад, ей-богу, как в таком работать можно?

– А это помощница моя разводит и ухаживает. Говорит, живые растения успокаивают и на гармоничный лад настраивают. Да и мне, старику, чего уж там, глазам приятнее, чем на железяки наши смотреть. Славная она у меня, Лана, уж не обижайте девочку мою.

– Я вроде в приемной два стола видел…

– Ой, вторая… Чисто коза вторая – неумеха и растяпа.

– Почему она в таком случае до сих пор в приемной генерального, а не в службе трудоустройства?

– Ну, Максим Владимирыч, мы тут так с плеча-то не рубим. По-семейному у нас все. Городок маленький, все друг другу друзья-родственники. Так и Ляля эта Ланочке моей какая-то то ли родственница дальняя, то ли подруга близкая… Год назад мы тут так серьезно зашивались, сидела она каждый день до ночи. Вот я и разрешил ей подобрать себе второго секретаря, она и привела. Да господь с ней, с козой этой – чай-кофе заваривает, на звонки отвечает, на почту бегает. А всю серьезную работу все равно только Лана моя и делает. Я никому, кроме нее, и не доверил бы.

– И где же этот ваш чудо-помощник? Что-то я ни одной из них в приемной не видел.

– Ох, да это я их с панталыку сбил. Сказал, что уезжаю на обед и не вернусь уж сегодня. Небось вместе в столовую на обед и побежали, обычно по очереди ходят, чтобы приемную не оголять, как Лана говорит. Да вот, слышите? Видать, уже и вернулись. Позвать?

– Да не к спеху, будет еще время на знакомство. Я у вас вот что спросить хотел…

Но в этот мгновение дверь распахнулась с каким-то залихватским взвизгом, и в кабинет, пятясь аппетитным задом, сопровождаемая горшком с высоким, в человеческий рост, разлапистым растением с красивыми листьями и огромными ярко-алыми цветами, буквально ввалилась хохочущая растрепанная девица в несусветном наряде, от смеха которой мое сердце вдруг екнуло, а потом, взбрыкивая и тарахтя всеми четырьмя клапанами, заскакало бешеным быком на родео-шоу.

Случалось мне слышать, что все в этой жизни движется по кругу. И то, что однажды покинуло тебя, не важно при каких обстоятельствах, когда-нибудь так или иначе появится снова.

Ну вот, в моем случае произошло именно иначе. Кто бы мне сказал, что женщина, однажды взорвавшая мне мозг и тем круто изменившая всю мою последующую жизнь, вдруг опять окажется ближе некуда. Личный помощник, твою ж налево! Светлана Николаевна… Светочка, зараза бессердечная. Я пару секунд реально глазам поверить не мог и едва сумел скрыть шок от узнавания. Моя первая любовь, согнувшись в нелепой позе, застыла на пороге моего же нового кабинета, недоуменно и даже испуганно щурясь на нас с Александром Ниловичем сквозь падающую на глаза прядку светлых, с золотым проблеском волос. Стройные ножки, прогиб спины, моментально включающий в голове отнюдь не на рабочий лад настраивающие картинки, странная темно-коричневая полоса на лбу, испачканный нос, руки в земле, охватившие ствол дурацкого деревца так нежно и так крепко, что…

Твою мать, лет десять, а может, и больше прошло, а первая реакция на узнавание оказалась прежней: сердце начало вытворять чокнутые кульбиты, пульс загрохотал, ладони вспотели, и в горле пересохло. Будто я снова все тот же малолетний идиот, умудрившийся втюриться в свою училку без оглядки и хотеть ее так, что каждое пересечение заканчивалось тем, что я вынужден был срочно позорно передергивать в туалете, зажав сам себе рот ладонью, чтобы не заскулить как жалкий щенок. Воспоминания нахлынули разом, всем скопом, и следующей эмоцией всплыла злость. Стыдно признаться, но я до сих пор не забыл, что пережил из-за нее. И хоть сто раз я нынешний понимал, что на самом деле никакой ее вины не было: все сам себе придумал, сам себя на изнанку вывернул и сам потом чуть себя не прикончил, жалеючи, но ничего поделать с тем, что вскипело и поднялось внутри, не мог.

Странная штука – память. Я весьма смутно помнил ту, что стала моей первой женщиной в том самом, физиологическом смысле этого слова, но не забыл ни единой детали о том дне, когда влюбился в Светочку. Не с первого взгляда, нет, хотя не сказать, что не замечал ее до этого – ее просто невозможно было не заметить или не услышать. Хотя парни в том моем возрасте в принципе не могут не замечать любую сколько-нибудь привлекательную женскую особь…

Шестнадцатое марта, урок английского языка, нахальное солнце прорвалось в окна сообщить, что вот она уже – весна, и в классе стало душновато. Светлана Николаевна встала на цыпочки и потянулась к форточке, чтобы впустить немного свежести, и вдруг на какую-то секунду будто осталась обнаженной. Ее одежда словно испарилась, сворованная бесстыдными лучами светила, и высветились очертания ее гибкого стройного тела. Я воздухом подавился и покрылся испариной, глазам своим не веря. Да охренеть, быть такого не может! Куда я смотрел до этого? В глаза, млин? Как можно было не заметить такое? И мгновением позже осознал, что увидел-то все не только я, и впервые в жизни познал, что такое ревность. И все за какую-то минуту. Не может быть? Нельзя влюбиться, только узнав, как предположительно выглядит девушка обнаженной, и это просто была похоть? Если и так, то, выходит, я патологически похотливая скотина и другого к женщинам в принципе не способен испытывать, потому как с того времени не случалось в моей жизни чувств сильнее и переживаний ярче.

Тогда-то и началось мое помешательство. Не мог я больше сидеть на уроках Светланы Николаевны и не видеть того, как облегала простенькая блузка окружность ее груди, когда она поднимала руку, указывая что-то на доске, или склонялась взглянуть в чью-то тетрадь. Не замечать изгиб бедра, которым она опиралась на край стола или подоконник, увлеченно что-то объясняя. Ловил, как голодный, ее улыбки, даже если они были совсем и не мне. Пересчитал все едва заметные веснушки, с ума сходил от того, как только она умела поднимать глаза, когда о чем-то задумывалась: так невыносимо медленно и томно, при этом явно совсем не нарочно, будто и понятия не имея, что это секундное движение ресниц способно вызвать у парня железобетонный стояк. Да, для меня он тогда стал мучением непреходящим, когда я хоть краем глаза ловил ее силуэт в школьном коридоре. И, повторюсь, не замечать ее было просто нереально: хохотушка, чей звонкий смех слышался мне повсюду – от учительской до столовой, ведущая всех школьных вечеров, участница постоянных смотров самодеятельных, где она вечно кому-то то помогала: то что-то советовала, то руководила, то наравне со старшеклассницами скакала… А меня она в упор не видела, не больше чем любого другого ученика в школе. Улыбалась искренне, но безмятежно, не выделяя из толпы, с воодушевлением хвалила – как первоклашку – за правильные ответы этим тянущим мои нервы голосом, который давно уже шептал в моих снах и фантазиях, как хочет меня она и с ума сходит от желания всего и сразу. Понятное дело: наверное, нет такого школяра, который хоть однажды не представлял кучу непристойностей с участием привлекательной учительницы, если таковая случилась у него. Но то, что творилось со мной, было настоящим безумием. Я и думать ни о чем больше не мог, кроме как пересечься с ней хоть где-то, поймать взгляд этот насыщенно-синий, украсть глоток аромата свежести и каких-то неведомых мне цветов, если особенно повезет. Но потом и этого стало мало. Я неожиданно осознал, что могу не ждать милостей и случайностей, и принялся добиваться ее внимания, когда вздумается.

Понимал ли я, что тогда вел себя как натуральная скотина? Ага, к тому же как смехотворная скотина, вымогающая насильно то, что больше всего хотел получить добровольно. Но в ту пору плевать мне на это было. Ну, бля, физически я не мог прожить, не коснувшись Светочки хоть кончиками пальцев, не заработав пусть гневный или упрекающий, но принадлежащий только персонально мне взгляд, не впитав в себя вид вспыхивающего на ее лице и шее румянца и не услышав сбившегося дыхания. Я этим словно упырь какой-то питался, становясь только жаднее и голоднее день за днем, до тех пор пока это не закончилось тем диким взрывом в темноте учительской.

А ведь к тому времени я почти отчаялся и стал задаваться, наконец, вопросом, на что я вообще рассчитываю, доставая ее всеми доступными способами? И это при том, что девчонок, откровенно предлагавших мне близость, вилось вокруг достаточно. Я даже переспал с парочкой не особо щепетильных, потому как просмотр порно в качестве учебного пособия и самоудовлетворение уже достали до печенок. Тем более это никак не помогало избавиться от образа Светочки, вспыхивающего между моими веками в момент оргазма. Долой сперматоксикоз и всякую дурь из башки вместе с ним, – решил я. Сколько же мне маяться, если она так упорно игнорирует напряжение между нами. Оно ведь было, я не псих и не дурак, может, опыта и маловато было, но и слепой бы заметил, что только мои шутки, провокации и выходки заставляют ее реагировать так остро. Причем чем больше она зажималась, тем очевиднее все становилось. В конце концов, не насиловать же мне ее, неважно, насколько отчаялся. Так что пора было перестать облизываться на то, что тебе не достанется, и взять кое-что попроще, но под самым носом и без трудностей.

Но когда увидел на той проклятущей дискотеке улыбающуюся лукаво Светочку и нашего придурка историка, что-то интимно ей нашептывающего, у меня в голове бомбануло. Ее щеки пылали, как тогда, когда я особенно ее доставал, и это был мой хренов румянец. Мой! Никто на него не имел прав, а уж тем более не этот мудаковатый хлыщ! Он ушел, а я затаился, наблюдая, как камышовый кот в засаде, не последует ли она за ним, не осознавая того, что подхожу все ближе, пока практически не уткнулся носом в ее затылок и не окунулся в запах, от которого у меня появлялась слабость в коленях. Темный угол, грохот музыки, что почти заглушал собственный пульс, разноцветные блики, подсвечивающие ее потрясающую кожу, и этот аромат… для моей и так почти не существующей выдержки всего оказалось слишком много. И я позволил себе дотронуться загребущими дрожащими руками, узнать, как же ощущается тяжесть и мягкость ее груди в моей ладони, каково на вкус то самое местечко пониже ее уха. И пусть продлилось это всего ничего, но возврата для меня уже не было. Я провалился в эту кроличью нору и обратную дорогу нашел ой как нескоро, да и далась она мне немалой кровью.

Пол скрипнул от неловкого шага Светланы Николаевны, возвращая меня в реальность и привлекая внимание к ней. А мой придирчивый взгляд побежал снизу вверх в попытке выискать десять отличий от образа, что никак не хотел выдираться из памяти. Но нет, увы, мне крупно не повезло: все те же сводящие меня с ума ноги, которые должны лежать на моих плечах, а не переминаться у порога кабинета старого хрыча, интересно, сколько же это она на него проработала? И как? Или кем? Все та же чертова тонюсенькая талия, что уж своими руками я точно обхвачу; все те же непокорные прядки, вылезшие из пушистой французской косы; высокая грудь, вздымающаяся, надеюсь, от волнения, бурно… Да уж, наряд ее на офисный и близко не тянул – ни стиля, ни изысканности. Но, черт! В этом балахонистом сарафане с ассиметричными лямками, ядовито-розовых колготках и такого же безумного цвета водолазке она смотрелась по-прежнему девчонкой-старшеклассницей, но никак не серьезной взрослой женщиной. Я еще раз осмотрел ее и едва сдержался от судорожной гримасы. Где она вообще раздобыла этот свой прикид? В специальном секонд-хэнде для малоимущих студентов? Разве нет федерального закона или на крайняк какого-то корпоративного правила, запрещающего выглядеть так несерьезно на рабочем месте? Где соблюдение дресс-кода? Она же чертов помощник руководителя и зарплату получает соответственную, как можно позволить себе выглядеть так нелепо на такой ответственной позиции? Даже не знаю, что злило сейчас больше – воспоминания о когда-то разбитом сердце или ярость, что стоящая передо мной женщина ни на грамм не изменилась за прошедшие годы. Или то, что мне на это не наплевать, а должно бы.

– Вот, Максим Владимирович, прошу любить и жаловать. Это и есть моя Ланочка, моя самая главная помощница, – засуетился Александр Нилович, который, очевидно, занервничал от затянувшейся неловкой паузы.

– З-з-здравствуйте, – заикаясь, как-то беспомощно проблеяла моя, помощница, говорите? На мгновение, но только на одно, задумался над чрезмерной резкостью растущей внутри волны, а потом просто отпустил.

– Светлана Николаевна? Наслышан о ваших талантах ландшафтного дизайнера и специалиста по комнатным растениям, – брезгливо рассматривая протянутую мне испачканную ладошку, процедил я. И ни на секунду конченым засранцем себя от этого не почувствовал. Ну, почти. Она, только сейчас будто заметив землю под ногтями, явно смутилась, ибо тот самый румянец, что когда-то являлся для меня символом ее принадлежности мне, залил щеки и шею, наверняка спустившись до самой груди. И, коротко вдохнув, руку стыдливо спрятала за спину. А я не удержался и подлил масла: – А вы перчатки не используете при пересадке растений? Столбняка не боитесь? Коварная штука, говорят.

Острый, такой, как я помнил, с любовью вылепленный матерью природой или стечением генов подбородок вздернулся, синие глаза уставились прямо, словно примериваясь для прямого сокрушительного удара в челюсть, и Светочка-Лана ответила:

– От столбняка регулярно прививаюсь. А земля, как предки наши говорили, мать наша и кормилица, так что грех прикосновениями к ней брезговать. И раз уж на то пошло, могу я знать, с каким любителем чрезмерной стерильности имею честь знаться?

Александр Нилыч с энтузиазмом вдохнул, стремясь довести до забывчивой помощницы, кого она имеет не только честь, но и счастье лицезреть, и это неожиданно еще больше добавило порцию топлива для раздражения, вынуждая опередить его. Чего ж ты так, старый, ерзаешь по ее поводу-то?

– Можете, конечно, Светлана… м-хм… – Ой, ладно, плюньте в меня за то, что я сделал вид, якобы тупо отчества ее не припомню. – Николаевна. Я ваш непосредственный начальник отныне и до некоторых пор, и весьма прохладно отношусь к попыткам служащих заниматься личными хобби в рабочее время, – я многозначительно уставился на ствол чертова растения, который она все еще придерживала одной рукой. – Если я внезапно захочу очутиться в дол… тропическом саду, то однозначно закажу экскурсию, скажем, в Сочинский дендрарий в сопровождении служащих, имеющих соответствующее образование.

Александр Нилыч прочистил горло, явно понимая, что ни черта не понимает, а Светоч… Светлана Николаевна, пропустив через себя мое колкое замечание, улыбнулась так сухо, словно переместила нас одним движением губ в Сахару, и кивнула.

– Могу я рассчитывать на пару минут, чтобы помыть руки, и на сутки для избавления вас от присутствия столь раздражающей флоры?

Вот, и разве это я имел в виду, раскрыв рот? Двенадцать лет, блин, прошло, да? Тогда с хера ли я себя веду столь же импульсивно, как в гребаные восемнадцать?

Глава 4

– Позволите?

– No, you’re fucking wrong! (Нет! Ни хера ты не прав!)

Застыв на пороге, я не удержалась и невольно покачала головой от столь грубой фразы, произнесенной с правильной интонацией, без малейшего признака на типичный «русский» акцент и таким угрожающим тоном, что хотелось невольно вжать голову в плечи. Зажав трубку между ухом и плечом, новый генеральный схватился за край столешницы то ли в попытке удержать себя на месте, то ли таким образом сдерживая свои руки от приложения силы к раздражающему его в этот момент предмету – хрупкому новенькому айфону последней модели.

– And don’t even think to make me break the law! I’m not playing these games, so do stop fucking around with me! (И думать забудь о том, чтобы вынудить меня нарушить закон! Я в эти игры не играю, так что хватит мне мозг е*ать!)

Последнюю фразу он рявкнул так, что я все же решилась шагнуть назад и предпринять следующую попытку по окончании этого разговора. Но не успела. Он поднял голову, и я встретилась с ним глазами. Снова.

Когда подобное впервые произошло неделю назад, я думала, что меня огрели со всей дури пыльным мешком – мысли испуганными мотыльками прыснули во все стороны, оставив во всегда ясной и трезво мыслящей голове густой плотный туман розово-сиреневого цвета, искрящий зелеными грозовыми всполохами. Я смотрела, как шевелятся эти губы и дергается кадык над самым краешком жесткого воротника кипенно-белой рубашки. Почему-то перевела тогда взгляд на крупные руки, даже не руки, а реально лапищи – с набитыми костяшками и аккуратно подстриженными ногтями. И в ту же секунду краска залила мои щеки и даже, кажется, шею и грудь, которая, как будто вспомнив, как ощущались на ней и что творили эти руки двенадцать лет назад, заныла и враз потяжелела. И словно бы и не было всего этого времени, не случилось никогда моего побега не столько от Максима, сколько от себя и своей невесть откуда взявшейся порочности. Одно столкновение взглядов – и вот она я, стою в безвоздушном пространстве и ощущаю себя снова прижатой к той проклятой стене его сильным гибким телом, окутанной его запахом, который, оказывается, не вытравила из памяти, и каждое мое нервное окончание поет песню восхваления и покорности его запретным прикосновениям. И каждое слово из тех, что, захлебываясь, шептал он тогда и интимнее которых не слышала, опять гладким шелком проскальзывают в меня, будоража и лаская изнутри, нежно, но смертельно опасно обвиваясь вокруг сердца.

Черт! Черт! Черт! Я же не найду новое место так быстро! Да и Дэну скоро нужны будут деньги, я ему обещала в долг дать на пару лет, пока раскрутит свою новую фишку. И Стасику нужен сейчас тщательный уход. Нет, без работы никак. А в нашем небольшом городе с ней напряженка…

Моргнула и снова встретилась с ним взглядом, на этот раз явно вопросительным, и вернулась в реальность. Да уж, эта неделя далась мне нелегко, это мягко сказано. Но, с другой стороны, кого винить, кроме себя и своей чрезмерно хорошей памяти, которая упорно гадила мне, устраивая эти моменты зависания каждый раз, когда мы оказывались наедине. А случались они постоянно, потому как новый директор выдергивал меня к себе, на мой взгляд, по поводу и без оного. Но, как говорится, где мой взгляд, а где начальства. Одно радовало – у Максима… Владимировича, похоже, память была девичья, и ни разу я не засекла ни малейшего намека на то, что он помнил о случившемся в нашем кратковременном общем прошлом. Он вообще смотрел на меня как на едва знакомого человека, с которым никогда в жизни не пересекался и нет ни единого повода выделять его из серой массы окружающих. И мне бы этому радоваться, но нет. Непонятно почему каждый раз ощущала себя совершенно по-дурацки разочарованной. Так и приходило на ум сравнение с тем глупым детским фильмом, где вместо сладости могла попасться конфета со вкусом какой-то гадости.

– Что из сказанного вам опять непонятно, Светлана Николаевна? – Если бы голосом можно было замораживать на месте, я уже была бы сосулькой.

Поколебалась секунду, но решила ответить правду:

– Все, Максим Владимирович.

– Как же вы, такая непонятливая, столько времени умудрялись быть помощником генерального директора? Или вы… кхм… другими талантами блистали?

А вот это уже перебор. Все понимаю, могу не устраивать его сто раз, но это не повод позволять себе подобное! Вздернула подбородок, стремясь пронзить его насквозь убийственным взглядом.

– Я… уволена? С формулировкой «за несоответствие занимаемой должности»?

Давай, скажи «да», и это не пойми что, творящееся со мной, наконец закончится.

– Прямо сейчас – нет, неохота мне с аттестационными комиссиями заморачиваться, – Максим встретил мой вызывающий взгляд своим нечитаемым и непроницаемым, с легкостью отражая мой почти открытый визуальный выпад. – Но если еще раз позволите себе витать в облаках, вместо того чтобы записывать задание, то придется рассмотреть, очевидно, именно такой способ решения проблемы. Повторяю, пригласите, пожалуйста, свою напарницу. И организуйте нашу совместную встречу так, чтобы телефоны в приемной не разрывались.

На негнущихся деревянных ногах я вернулась на рабочее место, попросила Мартышку предупредить наших палочек-выручалочек из филиалов, а сама быстренько набрала сообщение нашей кадровичке.

– Тетка, ты чего такая? Вздрючили, чё ле? Говорила я тебе, не зли ты его, прекращай этот маскарад. У него вон, глаз каждый раз дергается, когда он видит эти твои колготы розовые ядреные или хвостики дурацкие. Ну ты чё, совсем попутала? Есть же у тебя одёжа нормальная, фигли ты выкобениваешься?

– Ляля, да пойми ты, ну не могу я ему спустить на тормозах эти его взгляды презрительные, как на насекомое, ей-богу. Вот чего он в самый первый день прицепился к моему «Friday casual» виду? В крупных компаниях в конце недели это повсеместно практикуют – и у нас, и за рубежом. И потом, ты же помнишь, что мы его не ждали так рано, он же должен был в понедельник приехать. Вот и встретили бы честь по чести. С хлебом, блин, и хре… то есть солью, – возмутилась я, пытаясь за недовольством скрыть свое смятение после очередной встречи с директором.

Неужели все настолько заметно, что даже Ляля, которая, кажется, никого и ничего не видит кроме себя любимой, рассмотрела, как меня потряхивает? Господи, это какой-то проклятущий провал в прошлое, где я снова вся потею, злюсь и теряю все самообладание до последней капли от каждого взаимодействия с Максимом. Вот только он уже больше не преследующий меня из-за буйства гормонов мальчишка, а взрослый, но от этого не менее невыносимый мужчина. Это что за судьба у меня такая, постоянно пребывать в роли его жертвы так или иначе? Ладно, надо успокоиться. В самом деле, все же не так критично?

– Ляля, пожалуйста… – устало отмахнулась я, когда она открыла рот, чтобы продолжить дискуссию на тему моего внешнего вида.

– А и верно. Ну, подумаешь, ну выгонит он тебя. Так я-то останусь по-любому. Придумаем чё-нить, прорвемся!

Заботливая моя Мартышка. Аж от сердца отлегло. Даже улыбнулась.

– Хм, а ты почему так уверена в том, что останешься?

– Дак а как иначе? Я же красивая и не злю его, улыбаюсь ему все время. А он красивше и не найдет у нас. Зачем ему уродина в приемной?

Я аж застонала, схватившись за голову. Вот хочешь – плачь, хочешь – смейся. И я еще взвилась из-за вопроса Максима с сальным намеком? Чего пениться, если вот оно, сокровище, само на все готовое и даже свято уверенное, что так все и быть должно.

– Ляля, не беси меня. Ты думаешь, он не может себе секретаря нормального откуда угодно выписать? Хоть из Москвы?

– Ой, да ладно. Из-за секретаря так заморачиваться! И потом, я же ему ни в чем не откажу, если чё. И не зыркай ты так на меня. Да дура буду – такому мужику отказать! А ведь и замуж, глядишь, позовет. Тогда вообще волноваться не о чем будет. Уж хоть кладовщицей-то я тебя устрою.

– Девушки, если вы закончили обсуждение наполеоновских планов по налаживанию взаимовыгодных отношений с руководством, прошу зайти. У меня, если вы, Лилиана Маратовна, не забыли, в 15:00 телефонная конференция. Надеюсь, вы ее подготовили?

Взглянув в круглые глаза Ляли, я обреченно вздохнула. Так и есть. Она не просто ее не подготовила должным образом, она вообще пропарила это задание. Ну что за бестолочь, прости господи!

– Где тема на телконф? – прошипела я рассерженной гадюкой.

– Я не записа-а-ала-а-а, – испуганно всхлипнула длинноногая дурында.

– Кто? – спросила я, одной рукой подталкивая ее к зеркалу и знаками показывая, что надо подправить макияж, а второй набирая внутренний номер.

– Генерал, основные производства и еще кто-то, не помню.

– Александр Нилович, – громким шепотом протараторила я в трубку, – вам новый не говорил ничего о телконфе на три сегодня? Ага, ага, то самое. Александр Нилович, выручите, я забыла все на свете. Нет, честно, она ни при чем, это я пропарила. Попросите Олечку, чтобы она всех остальных оповестила, лады? А то я уже на пороге его кабинета прям стою. Песочить, небось, будет. Угу. Обеих.

Влетела я в директорский кабинет через несколько секунд после Ляли. Она уже сидела напротив Максима Владимировича, безоблачно улыбаясь, как будто и не всплакнула только что в приемной: и нос не красный, и глазки успела поправить, и губки слегка надуты – вроде и игриво, но не пошло… Ляля есть Ляля. На пару мгновений директор остановил взгляд на моем лице, потом нахмурился, словно на себя за что-то рассердился, чуть дернул головой и отвернулся.

– Присаживайтесь, Светлана Николаевна. Будем решать, что делать с вами обеими.

Он откинулся в кресле, сложил на груди руки, в очередной раз провоцируя меня зацепиться глазами за то, как натянулась ткань белоснежной рубашки на мощных предплечьях, и осмотрел нас теперь уже с видом хозяина, выбирающего на базаре лошадь. Показалось, что на мне его взгляд задержался немного дольше, чем на «напарнице», как он вежливо окрестил мою бестолковую наперсницу, бывшую больше украшением, элементом декора приемной, нежели профессиональным документоведом, как числилось в ее трудовой книжке.

– Итак, что я увидел за эту неделю. В моей приемной сидят две, кхм, дамы, предназначение и роль коих мне не совсем понятны. – Театральная пауза, в которой отчетливо раздался трепетный прерывистый вздох Ляли. – Одна радует глаз и вполне способна услаждать слух, если держится в рамках литературного русского языка. – Щеки девушки порозовели даже под слоем косметики, и она кокетливо потупилась. – При этом ни одно из порученных ей заданий не было доведено до конца либо доведено в таком состоянии, что результаты можно считать ничтожными. Это относится к вам, Лилиана Маратовна.

Плечи Ляли поникли, и она даже осмелилась бросить на Максима краткий, полный упрека взгляд, что, однако, был полностью им проигнорирован, так как все внимание уже сосредоточил на мне.

– Вторая же… – Голос директора стал жестче, и он на мгновение сжал челюсти так, что заиграли желваки, пока сверлил в неподвижно замершей мне дыру размером с обеденную тарелку. – Тут чуть сложнее. Рекомендации вам, Светлана Николаевна, я слышал от самых разных людей: и молодых, и зрелых сотрудников, из разных отделов и даже от заказчиков. Все поют вам однозначные дифирамбы – вашему уму, смекалке, опыту и умению взглянуть на любую проблему под таким углом, что именно вам чаще всего приходят в голову гениальные в своей простоте и изяществе пути решения того или иного вопроса. Не могу сказать, что согласен со всеми пунктами, озвученными вашими коллегами, при этом, без всякого почтения к вашему полу и возрасту, вынужден констатировать тот факт, что выглядите вы, очень мягко говоря, совершенно неприемлемо для занимаемой должности. Неопрятно, несерьезно, нелепо, вызывающе. Цирк уехал – клоуны остались, одним словом.

Ляля в этот момент не выдержала и прыснула в аккуратный кулачок, но тут же проглотила смешок, поймав два взгляда: недовольный со стороны руководства и мой – обещающий кары небесные, не описанные ни в одной из знакомых ей книженций. Прозвучали ли его слова обидно? Ну, с одной стороны, на правду не обижаются, тем более что именно такого образа я умышленно придерживалась всю последнюю неделю, так что скорее это уж признание того, насколько я могу быть убедительна. Но совсем чуточку все же царапнуло – все-таки я женщина, и слышать такое из уст привлекательного, чего уж там стесняться, мужчины, приятного мало. И, конечно, вовсе не потому, что сказал это именно мой хронический мучитель со склонностью к частым рецидивам.

– К тому же, Светлана Николаевна, вы частенько позволяете себе возражать мне, дерзите, намекая на некое несправедливое отношение к вам лично, либо наоборот – витаете в облаках, и мне приходится повторять свои распоряжения дважды, чего я категорически не люблю. Далее, чтобы вы понимали однозначно, прозвучит не предложение, а ультиматум. И это я еще милосерден к вам, исключительно из уважения к Александру Ниловичу. Я даю вам время до Нового года. Либо красавица наберется ума и начнет наконец выполнять работу адекватно ее зарплате, либо умнице придется приложить весь свой немалый, я уверен, жизненный и рабочий опыт, дабы выглядеть соответственно роли помощника генерального директора, который обязан быть лицом и визитной карточкой предприятия не только по телефону и в переписке, но и живьем, так сказать, и заодно научится проявлять должное уважение к своему непосредственному начальству. С января следующего года в МОЕЙ, – он подчеркнул это слово, – приемной будет сидеть или одна из вас, или же, как прозорливо предположили вы, Светлана Николаевна, я озабочусь поиском адекватного сотрудника на данную позицию. На этом вы свободны. Оповестите участников, что я готов начать дистанционное совещание. – И царственным взмахом руки Господин Зануда и Придира велел нам убраться долой с его глаз.

Я, честное слово, не знаю, что руководило моими дальнейшими действиями: была ли это интуиция, просто вопившая об очередной внезапной подставе, или же банальное знание моей наперсницы, путавшей все на свете. Но, подойдя к рабочему месту, я проделала все манипуляции, необходимые для подключения к режиму конференции. Ляля стояла рядом с круглыми от недоумения глазами и беззвучно вопрошала, какого, собственно…

– Главный энергетик?

– Здесь.

– Основное производство?

– На месте, мы тут все, вместе с качеством.

– Логисты?

– Так точно.

– Кадры?

Тишина в ответ. Быстрый взгляд на «мое блондинко» и ее каблуки. Та, вот уж действительно: жить захочешь – и не так раскорячишься, сняв модные туфли, босиком рванула за дверь за кадровичкой, ибо из приемной позвонить уже не вариант – слишком хорошо все будет слышно директору.

– Александр Нилович, вы уже с нами?

– На месте, Максим Владимирович.

– Еще раз, кадры?

– Здесь кадры, – бодро отрапортовала я, нимало не смущаясь тем, что мой голос известен ну абсолютно всем участникам. – Кадры здесь, прямо в приемной, но говорить буду я, потому что… – надеюсь, легкой заминки никто не заметил, – Татьяна Владимировна… у нее… э-э-э… сел голос, вы бы ее не услышали.

– Вот как? – Я прямо воочию увидела, как взлетает в недоумении его бровь. И лишь держала кулаки вместе со скрещенными пальцами, чтобы все остальное прошло гладко: чтобы Мартышка не влетела с воплем, чтобы дверь за Татьяной Владимировной не хлопнула слишком громко, чтобы, в конце концов, этот растреклятый директор, его в бога душу мать, не вздумал прямо сейчас подойти к двери и проверить наличие «кадров» возле моего стола…

Повезло. Дверь даже не скрипнула, когда сквозь нее просочились перепуганные Ляля и кадровичка – аппетитная дама средних лет, все последние годы лихо справлявшаяся с любыми проверками, устраиваемыми нашему комбинату трудовыми инспекциями, но при этом до обморока боявшаяся нового директора. Только она открыла рот, чтобы произнести свое коронное с придыханием «Дра-а-асцы», как я свирепо надула щеки и приложила палец к губам. Моя перекошенная рожа, очевидно, произвела правильный эффект – девчонки не проронили ни звука, а я продолжила:

– Да, вирус какой-то дурацкий, простите, отвлеклась.

Стоявшей за плечом Татьяне Владимировне успела нацарапать на стикере: «Молчите. Вы, типа, голос потеряли!» Она только мелко затрясла кудряшками, мол, понимаю, молчу.

– Так, буду краток. Главный акционер собирается инициировать процедуру сокращения штата: на пятьдесят процентов административно-управленческий персонал и инженерно-технических работников и, к сожалению, рабочих тоже, но не более чем на десять-пятнадцать процентов. Какие мы можем озвучить аргументы против? Что имеем предложить в качестве защиты наших же коллег?

После секундного замешательства из динамиков раздался неясный гул и бормотание – возмущенное, удивленное, недоуменное.

– Татьяна Владимировна говорит, что если сокращение штата оформлять в соответствии с действующим законодательством РФ, то это, во-первых, займет в лучшем случае 4-5 месяцев подготовки, а во-вторых, если вы не помните, потребует выплат среднемесячного заработка в течение трех месяцев со дня увольнения, поскольку именно так прописано в нашем коллективном договоре, и не забывайте, что к этому добавится приличное количество компенсаций за неиспользованные отпуска. В общем, на эти деньги можно открыть новое производство, вот честно.

– Ну, надеюсь, Татьяна Владимировна при этом понимает, что суммы, о которых она так переживает, – разовая потеря. А мы сейчас говорим о долгосрочных перспективах. Которые не так уж и радужны в нашей отрасли.

– Вообще-то, последний SWOT-анализ, проведенный независимым центром, показывает минимум рисков и угроз на ближайшие годы, а за это время…

– Вообще-то, я хочу услышать мнение всех приглашенных, а не только Татьяны Владимировны, уважаемая Светлана Николаевна. К тому же то, что вы только что с таким пафосом изрекли… скажем так, неубедительно.

Меня просто… заткнули?

– Но…

– Александр Нилович, что с анализом простоев оборудования за последние шесть месяцев?

– Процентов… э-э-э… шестьдесят-шестьдесят пять обусловлены объективными причинами: погодные условия и некоторые политические… э-э-э… моменты, повлекшие необходимость заключения договоров поставки сырья и оборудования взамен импортного…

– Допустим. Что с оставшимися тридцатью пятью?

Черт! Он умеет склонять числительные?! А, ну да, забыла совсем. Он не только числительные умеет склонять…

– Там ситуация, скажем так, в основном вокруг человеческого фактора пляшет.

– А как нам этот фактор может прокомментировать специалист в области человеческих ресурсов и управления персоналом? – Ну-ну, типа мы тут лаптем щи хлебаем и не понимаем, в чей огород камень запустили.

От злости аж сжала кулаки. Но, раз уж взялась за Татьяну Владимировну вещать – надо вещать, причем только до победного. Не могу я так ее подвести. Только вот, боюсь, защищая ее, невольно подставлю шефа. Бывшего. Но оставшегося другом и, в меру сил и возможностей, покровителем.

– А очень просто может прокомментировать этот фактор служба по работе с персоналом. Комбинат является градообразующим в нашем небольшом городе, за исключительно редким числом наши сотрудники – местные жители. Не мне вам объяснять ситуацию с кадровым голодом и ограниченностью бюджета, не позволяющими ни найти специалистов высокого уровня на месте, ни выписать таковых из крупных городов – люди сюда не хотят ехать на тех условиях, которые мы можем им предложить. Шесть месяцев назад, после, кхм, неприятного инцидента, у нас уволились несколько ключевых специалистов в области основного производства. К сожалению, кадровый резерв по этим позициям оказался на тот момент недостаточно подготовлен. Люди растут. Так сказать, в полевых условиях. Набивая собственные шишки…

– Простите, Татьяна Владимировна, я ведь правильно понимаю, это же именно вы разговариваете со мной голосом Светланы Николаевны? Так вот, Татьяна Владимировна, а что вы столь тактично и деликатно называете «неприятным инцидентом»? Факт причастности менеджеров высшего звена к воровству? Многолетние откаты, получаемые ими от поставщиков сырья, некачественного, должен заметить? Или удивительное стечение обстоятельств, заключавшееся в том, что этими пойманными оказались члены одной семьи?

Мой судорожный полувздох-полувсхлип, наверное, услышали все участники совещания. Ну, с-с-сука. Договаривались же не поднимать эту тему вслух!

– Максим Владимирович, виновные наказаны. Мы пережили это еще полгода назад.

– Ну, вы-то, может, и пережили. А вот производству до сих пор аукается. И продажам аукнется еще не раз. Вы готовы к рекламациям, которые могут начать валиться на нас через пару-тройку месяцев? С каких таких херов вы собираетесь заменять продукцию клиентам, пострадавшим от некачественных поставок с нашей стороны? Или надеетесь обойтись скидками на следующие партии? Вы тут слепые или блаженные все, а?

Вот честно, у меня, скажем прямо, не такой уж и большой опыт в смысле смены коллектива. В школе я проработала меньше года, а после школы это всего второе мое место. Да и с начальниками дважды крупно повезло – они были грамотными, терпеливыми, хоть и не без тараканов, конечно, и оба здорово меня выручили в свое время. Но то, что я слышала сейчас, вызывало во мне прямо противоположные чувства: ненависти и восхищения. Эта, несомненно, очень умная, близко к гениальной, но абсолютно беспощадная и игнорирующая какие бы то ни было авторитеты скотина, практически не применяя бранных слов, возюкала мордами по столам моих коллег. И что самое печальное – он был прав.

Коммерция перестроится, но это займет время и нервы, снабжение тоже найдет выход из положения, хотя народ будет просто жить в рабочих кабинетах, проклиная все и всех на свете. Девчонок из столовой ужасно жаль, но я давно говорила Генералу, что мы рано или поздно вынуждены будем отказаться от убыточного участка – проще закрыть совсем, чем объяснить работягам, почему привычный комплексный обед за семьдесят пять рублей вдруг начал стоить в два с половиной, а то и три раза дороже.

– Так что вот так, коллеги. Сокращение рабочих специальностей я пока придержу своей властью и авторитетом. И попробую вместе с вами сохранить места для ИТР, но все равно не в полном объеме, с этим вам придется смириться. Но легко не будет. А тем временем, через неделю я лично начну проводить внутреннее обучение руководителей структурных подразделений в рамках планируемых нововведений. Расписание мне поможет составить Татьяна Владимировна. Поможете, уважаемая?

– Да, Максим Вла… – истерично возопила забывшая о «больном» горле кадровичка, закашлявшись от вида моего кулака, возникшего прямо у ее носа.

– Вот что животворящие совещания делают, – с явным сарказмом прокомментировал шефус-монструозус. – Прямо на глазах народ выздоравливает. Александр Нилович, зайдите ко мне, пожалуйста, живьем, так сказать.

Глава 5

Пользуясь внезапным отъездом нового начальства по филиалам – с первой то ли проверкой, то ли знакомством на местах – мы с Лялей расположились в конце рабочего дня прямо за столиком для посетителей в приемной и мрачно жрали в два рыла здоровенную шоколадину, которую ей притащил один из сотни вечных воздыхателей, запивая ее растворимым пойлом, что по недоразумению кто-то принимал за кофе.

– Тетка, ну ты же реально можешь нормально выглядеть! И задница у тебя как орех, и ножки – не, ну, не такие, как у меня, конечно. Но для сорокалетней тетки вполне себе даже. Вон, хоть у Дэна спроси, он подтвердит. И правильно Максюша сказал – он тебе слово, ты ему два поперек, неужели не можешь помолчать и поулыбаться?

– Мартышка, да не в том дело! Неужели ты не понимаешь? Ну почему человек, без году неделя на производстве, ходит и носом крутит – то не так, это не эдак. Ведь мы работаем как всегда! И потом, что за дела, а? Какой-то молокосос позволяет себе делать такие унизительные замечания в мой адрес? Или я дрессированная зверушка, которая по щелчку пальцев должна подпрыгнуть так высоко, как скажет хозяин? Я что, настолько плохо справляюсь с основной работой? Почему этого недостаточно? Чего он вообще ко мне прицепился, козлище! – Я нервно потрясла головой, как собака, которой в уши попала вода. И сердито добавила, предварительно пнув по колесику кресла, на котором развалилась Ляля: – И я не сорокалетняя. Мне тридцать пять. С копейками.

– Фу-ты, ну-ты, четыре года всего до сороковника. Не беси меня, тетка! Тебе, между прочим, проще. Делов-то! Напялить костюм какой-нить официальный вместо твоих разгильдяйских прикидов и все! Ну, накрасься там еще, как я тебе показывала, помнишь? Волосы утюжком вытяни, каблуки не забудь. Пушапик обязательно и блузочку расстегни, ну ты прям как маленькая. И улыбайся ему молча. А мне вот эти книжки твои дебильные каждый день читать надо и слова заумные учить! Вот на кой ляд мне это, а? Чё я в постели мужика словесами должна мудреными ублажать? Дурь, как есть дурь распоследняя! Если бы это был не красавчик Максик, послала бы далеко и надолго.

Стиснув зубы от неожиданной волны злости, прокатившейся по позвоночнику от слов Лилианы, я поплелась на выход, еле вытолкнув из себя:

– До завтра, Пигмалион ты мой.

– Эт кто? Тоже про финансовый маркетинг писал?

– Менеджмент.

– Что?

– Финансовый менеджмент.

– А это разве не одно и то же?

– Нет.

– А этот, Пигмалион который, он по менеджменту или маркетингу?

– Этот занимался… э-э-э, тренингами по личностному развитию.

– Как его, коучер, да?

– Ну, типа того.

– Вот бы к такому попасть.

– Боюсь, это невозможно, моя хорошая.

– Вот чё они все, суки такие, живут в Москвах и берут так дорого, а? Простой смертный и не пробьется к ним!

Вспомнила Пушкина и почувствовала себя золотой рыбкой: ничего не сказала я Ляле, лишь вильнула хвостом и уплыла в синее море, то есть цапнула свою сумку и молча ушла домой.

Но напрасно я думала, что больше чем Ляля меня уже никто не сможет выбесить.

За проходной ждал Дэн. Он частенько встречал меня в темное время – в том районе страшновато одной добираться вечерами. Все-таки промзона – это тебе не центр освещенный. Как всегда, он сграбастал меня в свои медвежьи объятия с очередным дебильным воплем:

– О, Светик, ты наконец откинулась!

– Дэн, прекращай паясничать, – полузадушенно прохрипела я откуда-то из-под его подмышки.

– Светлана Николаевна, а вы уверены, что мужчина, столь близко знакомый с тюремной лексикой, понимает значение этого глагола? – Как гром среди ясного неба послышался ненавистный голос моего персонального исчадия ада. Блин, он что, уже вернулся?

– Светик, шо за перец нарисовался рядом с тобой? Может, исправить ему картинку на роже лица? – поинтересовался произведенный почти в зэки Дэн.

– Дэн, умоляю, заткнись.

– А шо такое? – удивился мой герой.

– Дэн, это мой новый начальник, – уже чувствуя полыхающие от стыда уши, зашипела я, дергая защитничка в сторону и за себя.

– А Генерала куда дели? Славный ведь дед был. И добрый. И щедрый. И умный, в отличие от…

– Господи, замри, несчастный! Максим Владимирович, вы нас простите, мы пойдем, пожалуй.

– Как скажешь, дорогая. Дома, кстати, Стасик больной ждет. Я ему лекарство дал, а он раскапризничался, маму ему, видишь ли, подавай. А ты, товарищ новый начальник, мою Светулю обидеть не моги – есть за нее кому подписаться…

Вконец ополоумев от неловкости и стыда за разыгранную Дэном сценку, я дала ему подзатыльник, больно ушибив при этом руку, и потащила изо всех сил от проходной, на ступеньках которой каменным изваянием застыл директор.

Отбуксировав засранца на приличное расстояние, я, уже не сдерживая злых слез, развернула его к себе и заорала прямо в изумленное любимое лицо:

– Ты, гад такой, понимаешь вообще, что ты натворил только что? Ты вообще своим боксерским мозгом ушибленным соображаешь, что я могу завтра с работы вылететь за такое обращение к директору?

– Масяня, ну чего ты так разошлась, – немного испуганно принялся оправдываться мужчина. И я понимала, что испугался он не меня, а за меня – наверное, он ни разу меня такой не видел. – Да ну, ты чё? Если он нормальный мужик, то поймет и цеплять тебе не будет. А если не нормальный… Да и фиг с ним тогда!

– Да что вы говорите! Фиг с ним? Может, ты подскажешь, кто пойдет искать работу на следующий день после моего увольнения из-за неуважительного отношения к руководству? Ты, пан Великий спортсмен? Или Станислав Данилович?

– Мась, ну прости. Ну, я больше не буду, ну честно-честно, – и глаза такие щенячьи состроил, и с обнимашками полез, так что я в очередной раз сдулась, как проколотый воздушный шарик. Только истерично хохотнула и потопала по направлению к остановке.

Да, конечно, потеряв нынешнюю работу, я лишусь самого главного – дохода, достаточного для содержания нашей небольшой семьи, в которой именно я была основным кормильцем. Надеюсь, ненадолго. И если в поисках работы будем вынуждены снова переехать в другой город, я прорвусь – зубами выгрызу достойное существование. К тому же я знаю, что, если мне надо, я могу сутками работать, не отвлекаясь ни на что. Значит, карьеру получится выстроить быстро. Даже если опять придется быть жесткой не только по отношению к себе, но и к другим, включая моих мужиков. А это я умела. Не любила, но в свое время пришлось научиться быть и такой…

***

В семь двадцать утра я, как обычно, вошла в приемную.

Клацнула выключателем, стянула куцую синтетическую шубейку, поставила на место сумку, из мягоньких уютных войлочных «прощаек» перелезла в офисные туфли, включила комп и сразу загрузила все рабочие программы: почту, локальный чат и 1С. Затем подошла к «кухонному» шкафчику и подготовила шефу утреннюю кофейную пару: блюдце застелено кружевной салфеткой, ложка с правой стороны, ручка самой кружки тоже повернута вправо, слева один кусочек тростникового, мать его, коричневого сахара, ровно «на двенадцать» – прозрачный кусочек лимона. Со всем этим четко выверенным великолепием прошла в директорский кабинет, переставила календарь, включила кофемашину (чтоб ее черти взяли, железяку капризную!), водой из поддона кофеварки полила сиротливо стоящую в углу юкку, приоткрыла окно на проветривание, окинула строгим взором обстановку – ага, кресла после вчерашнего заседания уборщица так и не поправила, сейчас подвинем, а то зыркать буде-е-ет… Пробежалась пальцем по корешкам книг, выставленным в директорском кабинете для общего пользования (под мой строгий учет и контроль, естественно!), переставила по росту и толщине.

За несколько недель этот Гадский Гад запугал уже всех. Достал, вызверил, зае… задрал, короче. Вообще всех. Начнем с того, что он был громким сам по себе. Ну вот просто громким, даже когда спокойно разговаривал. С учетом того, что он еще и изрядно басил, да с такими децибелами, эффект оказывался ошеломительным. Если он выражал свое недовольство и всего лишь невольно повышал голос чисто интонационно, народ судорожно вытирал холодный пот. Но уж когда я слышала, как он ругается с кем-то… Вот там звуковой волной реально сносило. Сперва я думала, что он доводит до памороков только некоторых слабонервных дамочек. Но нет. Наши мужики после приема у нового директора реально пили валокордин. Точно знаю, ибо мои запасы они регулярно и выхлестывали. Уже пару раз покупать приходилось. Непробиваемыми, на первый взгляд, казались только мы с Лялей. Она – в силу стопроцентной убежденности в собственной небесной красоте, способной сохранить ей рабочее место в компании, а уж где именно – не столько важно, лишь бы там «финансовый маркетинг» и «манажемент» не понадобились. Я – просто потому, что до сегодняшнего дня еще как-то пыталась примирить себя с действительностью. Надо сказать, не самой приятной.

А вдобавок к своей нерегулируемой громкости он был… Зануда. Вот именно так – с большой такой, огроменной буквы Зануда. И совал свой нос совершенно всюду и буквально в каждую, прости господи, дырку. Отхватывали все и за все: Генерал за необоснованные простои основного производства, главный инженер – за несоблюдение бюджета и сроков модернизации цехов, коммерческий – за низкие продажи, снабжение – за недостаточно оптимальное, по мнению господина Шереметьева, соотношение цена-качество на сырье, кадры – за устаревшие регламенты и не актуальные программы кадрового резерва, финансисты – за отсутствие налаженной системы кредитования оборотных средств предприятия, айтишники – за то, что вовремя не предусмотрели необходимость покупки новых, более мощных серверов и не заложили эти суммы в бюджет, Ляля – за слишком темный зеленый чай и слишком бледный черный. А я… я выслушивала то, что недослушали все остальные. Орал ли он на меня? Нет. Но то, что он говорил, было больно слушать. Потому что он кругом был прав. Как на том самом первом совещании. И если смотреть на ситуацию его глазами, то мы действительно медленно тонули в глубоком болоте, из которого надо срочно выбираться. И хвататься надо было за все и сразу. Я и хваталась – каждый день приходила в семь двадцать, оставалась до восьми вечера, выходила на работу почти все выходные подряд. Зачем, спрашивается? Ради чего? Ради работы, которую жаль потерять? Ради семьи, которая сейчас держится на мне? Или в большей степени ради возможности все же слушать этот рокочущий голос и изредка ловить взгляд холодных зеленючих глаз? Нет. Достаточно. Если меня сократят или уволят – пофиг! Значит, именно так и должно все произойти. Пора расслабиться, наконец, и, что называется, испытать дзен.

Вернулась за свой стол и села перебирать документы для шефа. С некоторой мстительной радостью обозрела папку из бухгалтерии – страниц пятьдесят, не меньше. И все только на живую подпись. Красота! А вот мы еще согласованные договоры сюда же пихнем, кучу допиков и спецификаций – рычи, рычи, скотинко бешеное!

В изумлении заслышала решительные шаги – это еще что такое, в половине восьмого утра-то? Обычно он приходил в восемь тридцать – секунда в секунду, когда уходил – не знаю, но ни разу не раньше меня, как бы допоздна я ни задержалась. Максим Владимирович ворвался в приемную как всегда – рывком, распахивая дверь так, как будто она была последним препятствием на пути достижения заветной цели. Сделал несколько шагов, уткнувшись глазами в свой айфон, и только в центре помещения заметил меня, вскинул голову, медленно и внимательно осмотрел черные туфельки на устойчивом низком каблуке, серое платьице – строгое, офисное, с закрытым воротничком-стоечкой и длинными рукавами, аккуратный пучок на голове, никакой косметики, ноль украшений – идеальная секретарша, глазу зацепиться не за что, придраться не к чему, взглянул на висевшие над дверью часы, дернул уголком рта в излюбленной саркастической усмешке.

– Какое похвальное рвение, уважаемая Светлана Николаевна. Мало того, что каждый день допоздна задерживаетесь, так еще и ни свет ни заря приходите. А что так? Не успеваете справляться со своим объемом в течение восьми часов рабочего времени?

Ну, сука! Ты еще и упрекаешь меня в этом? Набрала было воздуха, чтобы в конце концов рявкнуть так, как хотелось все эти дни, но… решила отпустить ситуацию и не яриться раньше времени. Пусть его!

– Да я-то, собственно, всегда здесь в это время, а вот вы сегодня что-то рано проголодались, – с милой улыбочкой надерзив (фу-у-ух, аж полегчало, столько времени терпела и рот держала на замке), я безмятежно повернулась к нему спиной и потянулась через стол за пиликнувшим телефоном.

– Что, простите? – изумился звучанию моего голоса привыкший за последние недели к смиренному молчанию директор.

– Говорю, на час раньше за свежей порцией крови пришли.

– А-а-а, вы в этом смысле, – Максим Владимирович выразительно дернул бровью и снова внимательно меня осмотрел, задержав взгляд на регистрационной папке, которую я придерживала отставленным бедром. – Кстати о крови, раз уж мы заговорили об этом. Организуйте-ка машину для встречи в аэропорту моего гостя.

– Имя, контакты, детали рейса?

– Алекс М. Гордон, остальное уже у вас на ватсапе. И, пожалуйста, будьте так любезны, запланируйте на двенадцать совещание в следующем составе: Александр Нилович, Татьяна Владимировна, вы и ваша, хм, напарница.

– Принято, Максим Владимирович.

Ну, вот и приехали, Светик. Похоже, твои натужные старания прилично выглядеть и мило улыбаться пошли коту под хвост и сегодня все решится окончательно и бесповоротно.

К двенадцати я почти окончательно успокоилась, классные все же травки собирает наша Татьяна Владимировна, Ляля успела пореветь, даже она, будучи круглой дурой, поняла, что в таком составе принимают только одно решение: как уволить, чтобы не создать проблемы компании. Только вот интересно, кого он в приемную посадит, придурок? Сам будет на звонки отвечать и кофе посетителям делать?

За пять минут до двенадцати, когда Татьяна Владимировна и Нилыч уже сидели в приемной, а Ляля переключала наши линии на филиалы, раздался звонок на мобильный от водителя.

– Николаевна, а куда эту тащить?

– Валер, кого эту? Говори быстрее! У меня минута всего.

– Да дамочку эту странную.

Боже, боже, кого еще нелегкая принесла? Или… это и есть его посетитель?

– Тащи в приемную, Валер. Только нас тут уже нет, мы у него на «стирке».

– Тю, Николавна, да уж тебя-то за что полоскать? Работаешь как пчелка, света белого не видишь.

– Все, Валер, некогда.

Пригладила выбившуюся из «гульки» прядку, взяла ежедневник и ручку, осмотрела приготовившихся к экзекуции и с натянутой улыбкой произнесла:

– Ну что, готовы?

– К такому подготовишься, – промокнув снова заблестевшие в глазах слезы, всхлипнула Ляля.

Стукнув один раз, открыла директорскую дверь и спросила от порога:

– Максим Владимирович, на двенадцать все готовы, заходить?

– Да, пожалуйста. Встретили моего гостя?

– Предположительно поднимаются на этаж.

– Задержитесь в приемной и покажите, где можно подождать и выпить кофе.

– Хорошо, Максим Владимирович.

Пока все рассаживались за приставным столом для совещаний, я, оставив крохотную щель, вернулась на свое место и еще раз перепроверила переключение линий, дрожащей рукой потянулась за чашкой с травяным сбором, но остановила себя: перед смертью не надышишься. Пусть уже все поскорее случится.

Решительный цокот каблуков, сопровождаемый странным дребезжащим звуком и невнятными причитаниями водителя, я услышала буквально через пять минут ожидания.

– Дальше я сама, спасибо, котик, – раздался низкий, с сексуальной хрипотцой женский голос, и в приемную, сопровождаемая горой моднющих и дорогущих чемоданов на колесиках, вплыла ОНА – зуб даю – новая хозяйка приемной генерального директора.

От шока я не могла заставить себя закрыть рот. Высокая, не меньше метра восьмидесяти, плюс неимоверной высоты каблуки уж точно оригинальных Лабутенов серебристого цвета, черные кожаные штаны, сидящие в облипочку на стройных ногах, в тон туфлям свободный блузон, огромный красный браслет, даже издалека видно, что не какая-то там бижутерия, такие же серьги, стильные очки в красной же оправе и шикарный мохнатый жилет из неизвестного мне серебристо-серого зверя…

– Закрываем ротик, детка. Иначе я подумаю, что ты плохо воспитана. М-м-м? Ты его помощник? Да, да, я понимаю твой восторг и изумление, но помощник генерального директора должен уметь держать лицо в любых ситуациях – от восхищающих до ужасающих. Итак, меня зовут Александра Мервиновна Гордон. И я тебе Максюшу не отдам. По крайней мере, пока не отдам. Ты допустила, чтобы мою рыбку золотую довели до состояния круглосуточно рычащего неандертальца. Так нельзя, киса.

Дверь кабинета начальника буквально взорвалась.

– Мортиша! Наконец-то! – Максим Владимирович, да-да, тот самый злобный монстр и мерзкая скотина с ошеломляюще радостной улыбкой, какой-то прям мальчишеской, накинулся на гостью и принялся ее практически тискать на моих глазах!

– О! Государь изволит гневаться? Ну-ну, дай мне неделю на наведение порядка. Мою рыбку обидели, корма не насыпали, аквариум не чистят, изверги… – ворковала эта невероятная, восхитительная, потрясающая женщина лет шестидесяти с копейками, не меньше, полузадушенная медвежьими объятиями директора. Она похлопала его по спине и даже – клянусь, я не поверила своим глазам – умудрилась погладить огнедышащего дракона по голове.

Я толком не могла сосредоточиться, когда входила в кабинет следом за сияющим от счастья директором. Блин! Это что за смертельный номер с приручением дикой твари из дикого леса? Она что, бессмертная, или у нее есть волшебная палочка? Как она так с ним управляется? Позволяет себе шутить, даже язвить, гладит его по голове, а он ее ОБНИМАЕТ и УЛЫБАЕТСЯ! Как самый обычный человек. И какая это улыбка! Боже, боже, если бы он хоть раз улыбнулся так мне, я не уверена, что рассудок мой остался бы невредим. Да чего уж перед собой-то врать и хитрить? Меня тянуло к нему с неодолимой силой. Нет, дело даже не в сексуальном влечении, хотя оно подспудно тоже присутствовало, но лишь смутным фоном. Меня тянуло к нему, как тянет, ну, не знаю, исследователей вулканов или торнадо. Когда он рокотал и громыхал своим басом так, что сотрясались дверцы шкафов, мне было в первую очередь ужасно любопытно, и только потом уже жутко страшно. Мне хотелось подойти еще ближе, провести пальцем по дергающемуся кадыку, разгладить нахмуренный лоб, потереться носом о короткий ежик темных волос, провести ладошками по напряженным плечам – заглянуть в самую сердцевину этой неистовой бури… Скорее всего, любопытство меня сгубило бы. И даже хорошо, что шеф не звал меня на эти «разносные» совещания, где он был столь хорош, что я наверняка не выдержала бы однажды и сотворила какую-нибудь очевидную глупость.

И вот какая-то стару… ну, очень взрослая тетка, которая – я точно это знала – ему не родственница (ну, просто я почему-то слишком хорошо помнила его школьное личное дело) столь вольно себя с ним ведет. Значит… а что это значит?

– Светлана Николаевна, вы опять где-то витаете? А, между прочим, решается ваша карьера и, возможно, судьба.

– Каким числом писать заявление?

– Какое, позвольте полюбопытствовать?

– По собственному. Готова подписать допик по соглашению сторон. Просто чтобы вы не беспокоились, что я побегу в трудовую инспекцию и через год поимею вас…

– Ну, не меня, а предприятие. Это во-первых, а во-вторых, уважаемая торопыжка, ваше предложение поиметь меня, звучит, конечно, заманчиво и где-то даже лестно, но если подумаете как следует в этот раз, не будете принимать поспешное решение и, прежде чем раздавать оплеухи, так сказать, сперва взвесите все как следует, то…

Мое лицо вспыхнуло, и дальше я уже даже не вникала в произносимую витиеватую фразу с подковырками и шпильками. Я мгновенно и вспомнила почти слово в слово эту фразу про торопыжку, и осознала, что эта невыносимая сволочь прекрасно помнит и меня, и нашу неловкую ситуацию в учительской, и пощечину. А посему то, что я вынесла за предыдущие недели, вполне могло быть элементарной местью за давнее унижение.

И тут Остапа понесло:

– Да что тут взвешивать? Да я последние суток дцать своей жизни каждый день собираюсь писать это гребаное заявление! Да я вас видеть не могу, господин Шереметьев! Всю душу вымотали – то не так, это не эдак, почему система не работает, что за бурду вы мне принесли, какой идиот пишет эти регламенты… Да с хера ли я должна знать, почему «Володька сбрил усы»! Я в вашу чертову гениальную голову залезть не могу, а вы объяснять ничего не изволите, мол, мы сами должны все понимать. Да с вами же спокойно работать невозможно! Как были двенадцать лет назад избалованным любимчиком, которому все можно и который купался во всеобщем обожании, так и… – Я аж руками рот прикрыла, чувствуя, как мучительно краснею под ошарашенными взглядами Нилыча, кадровички и Ляли.

А директор… Твою мать, он улыбался! Довольно щурился и улыбался, глядя прямо на меня. Еще и пальцами щелкнул и громко и отчетливо произнес:

– Бинго! Так, значит, все-таки помнишь?

Дверь без стука открылась, и в кабинет, не обращая внимания на вытянутые лица участников почти что сцены из «Ревизора», вплыла Александра с огромным подносом. Грациозно процокав до стола своими сумасшедшими каблуками по натертому до блеска паркету, она ловко расставила перед всеми чашки, исходящие паром и распространяющие аромат ЧАЯ. Не той подкрашенной пыли, которую мы привыкли заваривать на скорую руку, а настоящего чая, который в каждом крохотном глотке дарит каплю солнца, грамм бодрости, микрон счастья и тонну уверенности в том, что все будет хорошо. К директору она подошла с отдельной кружкой – большой, на пол-литра примерно, белой, исписанной по всей поверхности. Так и не взглянув ни на кого, Александра взяла с подноса молочник – и как умудрилась найти? – тонкой струйкой влила его содержимое в директорский чай, добавила три ложки сахара и размешала, умудрившись ни разу не стукнуть ложечкой о стенку кружки. Пока она проделывала все эти манипуляции, я все пыталась высмотреть, что же такое было написано на той кружке. И разглядела: «Говорят, что лучше всего, когда Государя боятся и любят одновременно. Однако любовь плохо уживается со страхом, поэтому если уж приходится выбирать, то надежнее выбрать страх. Н. Маккиавели»

Глава 6

– «Здравствуй, князь ты мой прекрасный!

Что ты тих, как день ненастный?

Опечалился чему? –

Говорит она ему…»

Подхватив знакомый ритм, я с кривой усмешкой продолжил:

– «Князь Гвидон ей отвечает:

«Грусть-тоска меня съедает:

Люди женятся; гляжу,

Не женат лишь я хожу…»

Эх, душа моя, Мортиша Премудрая. Грусть-тоска меня снедает. Я уже столько времени убил на это предприятие, а толку ноль.

– Ну, во-первых, не ноль, кое-что ты уже подшаманил, я смотрю. А во-вторых, по-моему, ты несправедлив и к себе, и к своим новым коллегам. Ты ломаешь их мировоззрение и пытаешься на полном ходу развернуть огромный танкер на гладкой воде. Ты забыл о силе инерции?

– Не забыл, драгоценная. И о сопротивлении изменениям тоже не забыл, и о нежелании выходить из зоны комфорта. Я умный мальчик.

– Верно. Ты не просто умный, ты гениальный. И грусть-тоска тебя снедает лишь от эмоционального и интеллектуального вакуума, который ты, кстати, сам создаешь вокруг себя. На-ка, глянь, – с хитрой улыбочкой моя самая любимая на все времена женщина протянула тонкую папку.

– Что это?

– Это, свет очей моих, единственные документы, на которые действительно стоит обращать внимание генеральному директору. Остальные, – она кивнула на солидные кипы, стоящие на ее столе, – вполне могут идти с грифом «дерьмо собачье». Дай задание юристам оформить доверенности на руководителей по направлениям, пусть они сами эту херню подмахивают. Проебут – уволишь к чертовой бабушке.

– Фу-у-у, Алекс, это грубо и не по-европейски. Что за выражение в устах прекрасной дамы?

– Манала я эту европейскую педерастическую культуру и ее поклонников. Мне уже столько лет, что я могу позволить себе быть искренней даже в таких областях как работа, любовь и дружба. И вот, кстати, о любви и дружбе. Я тут вчера с Джесс трындела.

Я нервно крутанулся на кресле – смотреть Алекс в глаза не было никакого желания. Чувствовал себя гадко и неловко, как всегда во время таких разговоров.

– Алекс, я…

– Вопила, чтобы я вычеркнула тебя из списка приглашенных на юбилей. Я ее послала. Сказала, чтобы заткнула свою поганую пасть, пока я не вычеркнула ее.

– Алекс, зачем ты ломаешь ради меня копья? Я тебе никто по большому счету. Просто наемный работник.

– Ох, Макс, моя дочь – это моя беда. Я родила ее слишком поздно, да еще и упустила ее в тот момент, когда надо было посвящать ей все свободное время, слишком занята была построением своего собственного маленького царства. Вот и выросло… Как там называют учителя? Педагогически запущенный ребенок… Школу не любила, учиться ничему не хотела, только и умела что протестовать против всего, бунтовать да скандалить на ровном месте. Единственное полезное, что она сделала для меня, – это залетела от чудесного самца. Лучшего даже я бы не выбрала.

– Ты несправедлива к Джесс. Она неплохая мать, – глухо пробормотал я, по-прежнему стыдясь посмотреть ей в глаза.

– Да уж, тут не поспоришь. Ребят она вылизывает и вычухивает, как кошка. Господи, хоть что-то делает хорошо, и на том спасибо. Да только я точно знаю, что она всячески настраивает их против тебя. Против меня боится – кто ее тогда содержать будет, а вот с тобой не церемонится, ты у нее теперь враг номер один, ты виноват в том, что я выселила ее из своего имения, ты виноват в том, что я урезала ей содержание. В общем, не она делов натворила, а ты ее подставил. А пацанва пока вырастет, выучится, наберется опыта и разберется, кто прав, а кто виноват… Не отнимать же мне у нее внуков? Да и что я с ними буду делать в своих вечных разъездах да в ожидании очередного приступа? Совсем не за горами то время, когда надо будет кому-то передать всю власть. Чужие люди растащат то, что я собирала хрен знает сколько десятков лет. А в тебе я не сомневаюсь. К тому же за свою немалую и, как я тебе рассказывала, бурную жизнь, я всего пару раз живьем встречала таких же перспективных менеджеров, которым – сюрприз-сюрприз! – Алекс изобразила унизанными колечками пальцами подобие кавычек, – можно доверить бабло. На всех предприятиях, которые я отдавала тебе в управление, ты существенно поднимал производительность и снижал затраты в короткие сроки. И это при том, что я ни разу не жалела тебя и бросала в самую жопную жопу. Ты не жаловался, не прикрывался моим именем, не использовал административный ресурс в личных целях. Ты – мои инвестиции. И в тебе, в отличие от моей вечно бунтующей дочурки, я могу быть уверена. Ты, по крайней мере, в состоянии сохранить и даже преумножить то, что я оставлю после себя. Потому как даже мертвой мне ты такую подлянку не подложишь.

– Душа моя, ты хоть представляешь, какую истерику она опять закатит, если узнает…

– Да насрать мне триста раз! Я вообще собираюсь переписать завещание. Только тс-с-с, не говори ей, – седовласая хитрованка лукаво подмигнула мне и поманила пальцем: – Только шепотом и между нами – я решила поделить свое состояние между членами своей семьи поровну: дочке, зятю и каждому внуку по двадцать пять процентов, а тебя поставить управлять деньгами пацанят до их совершеннолетия. Я тебя люблю, мой мальчик, как родного. Несмотря ни на что. И хочу, чтобы ты поминал меня, когда откину копытца, только добрым словом.

– Алекс, прекращай говорить о своей смерти как о планируемой великосветской тусовке, и вообще – объясни мне, ради всех святых, что это за маскарад ты мне тут устроила – помощник генерального, млин! – возмутился я.

– Ой, ну не пузырись ты так, Максюш, дай старухе покуражиться! Я же за тем к тебе и приперлась – поиграться с новой игрушкой. А ты не даешь. А я так соскучилась по энтому делу. Ты же оставляешь после себя везде порядок. А я прям вот чешусь вся – хочу окунуться в хаос и бардак и слепить из него конфетку.

– Ну, не такой уж тут и бардак, конечно.

– Ага, защищаешь? А с чего начал разговор – что впустую бьешься! Прикипел уже, что ли?

– Народ здесь хороший – искренний, неизбалованный…

– Ну да, ну да. А еще хорошенький и умненький, глазками в твою сторону так и сверкает, народ-то, – захихикала миссис Гордон, прикрывая рот узкой ладошкой и поблескивая перстнем, стоившим как полцеха на основной базе. – Расскажи-ка старухе, малыш, эта Светочка, с умненькими глазками… ты мне как-то по пьяни рассказал чудесную историю про одну прелестницу-училку, что когда-то дала тебе такой пинок к развитию, что ты взлетел в стратосферу, помнишь? Уж так эта Светлана Николаевна похожа на ту Светлану Николаевну, что прям я диву даюсь.

– А ты, значит, помнишь все, что я тебе когда-то в пьяном угаре рассказывал?

– Ну, золотой мой, ту душещипательную историю и двухчасовое описание глаз, рук, ног, попы и голоса той училки даже бутылка абсента не смогла из меня выполоскать. Колись, она? Та самая?

– Угу, она, та самая. И да. Взлетел. Да только сперва она меня уничтожила, разобрала на атомы.

– «You break me down, you build me up…» («Ты уничтожаешь меня до основания и выстраиваешь по кирпичику вновь», «Believer» / Imagine Dragons), – хмыкнула госпожа Гордон, цитируя модный хит. – Надеюсь, ты не забыл ей сказать «спасибо» за это? Если забыл или не успел тогда – сделай это сейчас. Вдруг ей будет приятно? Вдруг она тебя тоже не просто помнит? Вдруг и глазками сверкает не просто так?

– У этой, со сверкающими глазками, между прочим, ребенок и муж, ну, или сожитель молодой. Не, главное, я для нее сопляком и молокососом был, а этот… – я стиснул зубы и медленно выдохнул, – моложе меня. Да и на… к черту, короче.

– Хм, а откуда сведения? Про ребенка и мужа-сожителя-молокососа? – чему-то улыбнулась Алекс, отворачиваясь к монитору.

– Да имел честь пересечься. Где только выкопала такого! Нос перебит, на башке этот ублюдочный хвостик с бритыми висками, мотня ниже колен – прикид как у бомжа…

– Ну, сердцу женскому не прикажешь. Помнится, был у меня один молоденький. Такой пусечка, ну не оторваться. И тоже выглядел сперва не айс, совсем не айс. Да, знаешь ли, в том и смак для взрослой женщины – вылепить сладкого Галатейчика под свои запросы. Джесс меня тогда со свету сживала, мол, ты что творишь, мне людям в глаза смотреть стыдно. – Алекс картинно закатила глаза и сладко зачмокала губами. А меня прям аж до искр из глаз выбесила картинка, как Светик «лепит» этого Галатиона, мать его.

– Алекс, уволь и меня от этих подробностей. И вообще, не заговаривай мне зубы, манипуляторша. Ты долго еще будешь это шоу продолжать?

– Ну, с месяцок уж точно. Максим, я и правда соскучилась по всему этому, так что расслабься и займись пока британскими активами. Там, конечно, порядок, но…

– Выборочная проверка не помешает. Бла-бла-бла, – махнул я рукой на неугомонную мегерушку. Она, конечно, была тот еще Армагедец в юбке, но, к величайшему удивлению всех окружающих, мы были с ней действительно близки – как могут быть близки люди, живущие на одной волне и думающие в унисон.

Госпожа Гордон уцокала наконец по своим бесконечно важным делам, а я, оставшись в одиночестве, попытался обрести снова рабочий настрой. Но из-за возвращения в мою ежедневную реальность Светочки схлопотал себе нечто вроде органического повреждения мозга. Старая шутка о том, что у военных только одна извилина и ту фуражкой надавило, сейчас вполне могла относиться и ко мне. Моя не то что извилина, а, сука, изворотливая загогулина то и дело выводила меня на одни и те же рельсы. Еще и Алекс с ее мечтательным закатыванием глаз по этому своему давнему юному любовнику. Тьфу, вот же напасть! Теперь как царапанная пластинка заело: почему, блин, не я, не я, не я, не я? Получается, возможность близости со мной вынудила эту заразину бежать без оглядки, а вот с этим пугалом – ничего, все в порядке вещей, никаких тебе полных праведного ужаса взглядов и даже намека на смущение. Обжиматься прямо на проходной, никого не стесняясь… У меня опять аж вскипело-забурлило, к самому краю подошло, кулаки стиснулись, и костяшки знакомо зачесались от воспоминания, как он тискал ее за плечи, беспардонно, с видом полноправного собственника, да еще и в лицо мне ухмылялся. Ой и не знал щенок нахальный, как близко находился к очередному перелому своего горбатого носа и челюсти заодно. И Светочка еще, вся из себя такая заботушка, уволокла свое сокровище хамоватое, аж раскраснелась и растрепалась от натуги. Тогда, значит, я был для нее слишком молод, а сейчас что? Вышел из возраста, пригодного к употреблению этой вампирюги нервов? Рожей не таков? Или все дело в том, что надо было уже тогда в темной учительской дожимать без зазрения совести, без оглядки на ее репутацию и последствия, а я весь из себя такой лыцарь оказался, хоть и почти без мозгов в тот момент от вожделения, но с беспокойством о ее будущем? Нынешнего Светочкиного утырка-то, похоже, вообще ее репутация не волнует. Да, судя по его роже, не обремененной интеллектом, он вообще не в курсе такого понятия, как женская репутация. Сто процентов рифмует и отождествляет с проституцией. Сволота оборзевшая! И эта… тоже мне… Хорошо же жилось нашим древним предкам. Обнаружился у тебя соперник – замочил его любым доступным способом, бабу на плечо – и в пещеру, без лишних разговоров доказывать свое превосходство во всех отношениях и доступных позах. О позах, кстати… Мои глаза невольно пробежались по кабинету. Для начала сразу у двери, так, как тогда не вышло… Как говорится, начнем с того, на чем остановились, девочка моя. Прижать всем телом, водить разомкнутыми губами от скулы, вдоль тонкой шеи, до ключицы и обратно, еще не целуя, лишь пробуя кончиком языка, вспоминая вкус и чуточку царапая зубами, оставляя влажный след, от попадания моего дыхания на который упрямица начнет вздрагивать и покрываться крошечными мурашками… И руки в этот раз уже не отпускать, не-не-не, дураков больше нет, держать до последнего, а то любят всякие помахать ими… Добраться до уголка рта, обмануть деликатным просящим касанием, дать иллюзию возможности отказа, а потом коварно атаковать, сминая сопротивление и используя возмущенный выдох как предателя, открывшего путь в крепость вражеской армии. Целовать-терзать так, чтобы губы у обоих опухли и онемели… Смотреть, как зрачки ее расширяются, как теряет осмысленность дерзкий взгляд, как черты лица сначала разглаживаются в тот самый момент, когда она сдастся, а потом снова станут напряженными под напором нарастающего удовольствия… И потом уже никаких промедлений и стратегических просчетов, я больше не тот нетерпеливый и готовый отступить юнец… Не-е-ет! Хрен вам, Светлана Николаевна, причем самый что ни на есть настоящий и неотвратимый, в натуральную величину и для частого, регулярного и длительного использования. Качество и долговечность гарантирую! Сначала заставлю кончить на моих пальцах, да так, чтобы ошалела совсем, цеплялась, как тогда, а потом уж стучи-не стучи кто, я тебе такое родео устрою, что ты и не заметишь даже пожарную сигнализацию. А потом на столе… как же задолбали эти ежедневные пытки видением, как нагибаю едва ли не силой все еще строптивую или раскладываю уже покорную и на все согласную… Да по хрен как, употреблю любую, надоело с голоду подыхать… Еще у окна, прижав щекой к холодному стеклу, которое все запотеет, отделив нас туманной завесой от реального мира, пока я буду вбивать себя в твое тело, отпечатывать необходимость присутствия в разуме… В моем директорском кресле, с ногами, заброшенными на подлокотники, с бессильно откинутой головой, обнаженной грудью, юбкой, скомканной на талии, и моей головой между мелко дрожащих от поступающего оргазма бедрами… И все это только разогрев, закуска перед настоящим драйвом в постели. А потом, Светочка, если еще сохранишь способность к связной речи, скажешь ты мне – стоило ли сбегать когда-то от неизбежного? Потому что затрахаю, вот ей-богу, затрахаю до невменяемости! Сдался мне твой исправно работающий разум, если он тебе однажды подкинул идейку сбежать от меня и вполне может вытворить такое снова.

Громкая мелодия сотового моментально отрезвила меня, возвращая из ностальгии по пещерному укладу жизни в унылую и скучную современность. Нет, ну не мать ведь его ети неоднократно! Вот какого же хрена опять я позволил себе не только вообще заморочиться на околосветочковые фантазии, но и домечтался до полноценного стояка? В своих подтекающих мозгах уже прикончил сопляка-соперника, присвоил, отымел по-всякому и даже дошел до выяснения отношений прошлых и нынешних. Посреди дня! В собственном рабочем кабинете!

Глава 7

С приездом Мегеры ситуация изменилась странным образом. Босс больше ни на кого не орал. Он был улыбчив, великодушен и безотказен. Любому, кто смог прорваться до его тела. Просто потому, что поток посетителей на девяносто пять процентов разворачивала Александра. Его почтовый ящик проверяла она, и все звонки на внутренний номер директора теперь тоже попадали только к ней. Даже на его мобильный. Круглосуточно. Никто не мог дозвониться до Максима Владимировича, минуя Великую и Ужасную. Я когда-то мнила себя мымрой? А потом думала, что Макс – зверь? Пфр! Подписать накладную на оборудование за полмиллиона? А почему директор? Потому что сумма свыше тридцати тысяч рублей? А кто так говорит? Финансовый директор? А кто у нас был финансовым директором? Как это все еще есть? Если не перепишет учетную политику к завтрашнему утру, будет бывшим. Кого не найдем? Финансового директора не найдем? Да только вот пару дней назад провели по скайпу собеседование с несколькими кандидатами из соседней области. На восемьдесят тыщ чистыми белой зарплаты плюс бонусы в конверте? Шутите? Готовы завтра. Да, к утру будет нормально. Нет, директору отправлять не надо, зачем грузить занятого человека ерундой? Мы и сами грамотные, сюда, в приемную шлите, если нас устроит, он ее подпишет. Что значит, не контролирует ситуацию? Его дело – внешняя политика компании и основная стратегия развития на ближайшие десять лет. А происходящим внутри должны владеть те, кому он доверяет и кто назначен на должность за мозги и умении брать на себя ответственность. А вы не волнуйтесь, выборочная проверка идет постоянно. Вот, кстати, хорошо, что напомнили. У Маркина в филиале что-то подозрительно часто продукцию переводят в брак и списывают, а в комиссии сплошные кумовья да соседи по кооперативу. Непорядок. Непорядок не то, что кумовья и соседи – это реалии нашей жизни. Непорядок, что западло должно быть у своих крысить. Беспредел это. Ну да, есть грешок, пользуемся воровским жаргоном. Но вы все же свояку своему намекните, что ему бы не помешало эти понятия выучить сейчас, на свободе. И проникнуться. Ну, дабы не пришлось учиться у параши. Да, да, так и передайте – у па-ра-ши. Вы серьезно? Всего лишь секретарь? Кто? Я? Милейший, советую вспомнить, кем были дю Трамбле, Распутин и Суслов. И вы, наконец, уясните мою роль в жизни вашего предприятия.

Я тихо млела и фигела, впитывая ее интонации, ее умный сарказм, ее черный юмор и даже к месту вставленный «матерок», нет-нет да и вырывавшийся из красиво очерченных и умело подведенных яркой губной помадой уст. Я совершенно искренне охреневала от того объема информации, который эта дама успевала не просто пропустить через себя, но еще и молниеносно переработать и принять решение. Помнится, она просила у директора неделю? За три рабочих дня она провела десять совещаний – с каждой из крупных служб. На совещаниях все не просто молчали. Все судорожно конспектировали каждое слово. Наслышанные о первых разгромных выволочках айтишники предусмотрительно записали ее речь на диктофоны. И не зря: она сыпала без пауз такими терминами, которые, похоже, даже нашим повелителям программ и железа были непривычны. Я заскочила к ним на следующий день после встречи по новой концепции отдела ИТ и на подходе к кабинету услышала:

– Б*ядь, что это за Матрица! Она вообще человек? Или андроид нового типа? Откуда бабка может столько знать об облачных вычислениях?

– Мальчики, что за шум? – полюбопытствовала я.

– Ничего, – хмуро буркнул Серега – начальник наших местных вундеркиндов. – Старуха якобы от имени босса задания такие дает, что хоть вешайся.

– А что за задания?

– Ну, к примеру, за два дня надо кинуть ей приблизительную смету и график по переходу на диадок документооборот, ну так, говорит, хотя бы х*й с пальцем сложите, а я дальше сама прикину. Нормально вообще? Или вот мне только что позвонила и сказала, что до обеда надо отправить ей положение об использовании мобильной связи и проект приказа с лимитами на месяц.

– А что тут сложного? Это я про положение.

– Светик, ты от нее, что ли, переопылилась?

– Да нет. Блин, Сергей, я тебе это еще при Нилыче говорила. А ты мне что? Да на фиг надо? И так все видно. А не видно ни фига. Народ лимитов не помнит, трындит, как по личным, у нас на мобильную связь только на основную базу улетает сам знаешь сколько – до восьмидесяти тысяч ежемесячно. Это же около лимона в год!

– Ой, можно подумать, это много!

– Много, Сереж. В наших условиях много. Филиалов у нас сколько? Вот и посчитай. Давай, поройся в почте. Я тебе, точно помню, еще тогда отправила наброски и по положению, и по табличке с лимитами.

– Точно. От же шь… Считай, выручила меня. Буду должен.

А с тем, кто будет сидеть в приемной, решилось так: мою Лялю, после непродолжительного разговора с Алекс тет-а-тет, содержание которого мне не захотела передать даже доверявшая практически все свои горести и беды девчонка, перевели в отдел розничных продаж. Еще через пару недель взгрустнувшая поначалу Ляля порхала, щебетала и светилась от счастья. Как выяснилось, в отдел розничных продаж приходили в основном покупатели-мужики. И вот тут моей Мартышке, что называется, пошла масть. Ящики ее тумбочки за несколько дней оказались забиты шоколадками, а отдел завалили заявками на продукцию – мелкими партиями, но, курочка по зернышку, как говорят.

Мне же директор поручил расплывчатую по срокам и инструментам задачу по описанию бизнес-процессов компании с целью их дальнейшей оптимизации. Мол, раз была помощником предыдущего генерального, значит, знаешь работу всех структурных подразделений и всех занятых в этих самых процессах людей. Но, как известно, работа эта трудоемкая и кропотливая, требующая определенных усилий и концентрации, а следовательно, в приемной я пока сидеть не смогу, нет, никак. В приемной пока порулит Алекс, которой и надо – временно, исключительно временно – передать дела.

Ночами я сидела дома и под могучий храп Дэна штудировала где-то новую литературу, где-то знакомые, но выветрившиеся из памяти учебники, изучала примеры подобной документации, вырытой в интернете. И материлась. Понимала, что Макс прав, но все равно материлась. А иногда плакала. Просто потому что с его вторым пришествием в мою жизнь я снова потеряла над ней – своей жизнью – контроль. И это сбивало с толку. Это нервировало с одной стороны, вдохновляло с другой. Мне хотелось перемен, но я их страшилась. А еще я страшилась тех, старых, похороненных глубоко-глубоко на дне моей памяти воспоминаний и желаний, которые эти чертовы перемены опять будили. Будили наяву и снились ночами. Сны были… жаркими. Такими жаркими, что просыпалась я мокрой. Причем мокрой оказывалась не только спина, но и пижамные штанишки. Я даже однажды ночью испугала Дэна, разбудив его громким стоном. А стонала я потому, что мне опять снились руки – большие мужские руки, что довели меня до самого яркого в моей жизни оргазма в темной учительской двенадцать лет назад. И проклинала неизвестного коллегу, потревожившего нас в тот миг, и свою трусость, которая, в очередной раз паникой затопив мое сознание, не дала мне тогда перешагнуть через свой неистребимый страх перед мужчиной и испытать то, чего так яростно и настойчиво требовало тело в присутствии мелкого засранца-школяра, моментально каменевшее рядом с остальными представителями этого сильного – как бы ты ни сопротивлялась, сильнее тебя – пола. Если бы не чья-та неудавшаяся попытка попасть в запертую изнутри учительскую, случившаяся так не вовремя, я бы наверняка прошла с Максом до самого конца двенадцать лет назад. И сейчас я бы не фантазировала, тупо уставившись в монитор, а с наслаждением и тайным превосходством вспоминала бы в малейших подробностях каждое его движение глубоко внутри, каждый его рывок, каждый сорванный с его губ хрип… Ну вот, опять сводную таблицу переделывать надо, чертовщина какая-то.

Ежедневно до обеда я ходила по отделам: мучила коллег вопросами по функционалу, выясняла, кто, когда, какие внутренние документы создает и какие операции совершает, для кого, как часто, сколько по времени это занимает, какими регламентами руководствуются. После обеда возвращалась на свое новое рабочее место – большой светлый кабинет, в котором еще недавно сидел тот самый родственник, подставивший моего Ниловича. Теперь его занимала я. Уж не знаю, чья то была идея – Алекс или самого Максима – но на пользу она мне не пошла. Светлые кожаные кресла, итальянская мебель из разряда «для руководителя», огромные окна, все те цветы, что пришлось удалить из директорского кабинета… Короче говоря, на это помещение облизывались многие руководители крупных служб. А достался он мне – бывшему помощнику уже не генерального директора, а теперь вообще сотруднику с неназванной должностью и расплывчатыми обязанностями. В общем, народ нет-нет да и косился на меня странно, да и девчата пару раз сплетни засекли и мне передали, что, мол, не такая уж Ланочка у нас и безгрешная, раз и при новом директоре-зверюге так хорошо устроилась, вона, аж цельные хоромы урвала, за что, интересно?

На разосланные резюме откликов было подозрительно мало. И потому приходилось, стиснув зубы, терпеть и легкое отчуждение в коллективе, и бешеные нагрузки, и ворчание моих мужиков – вечно не кормленных, не обласканных, твердой женской рукой не проконтролированных. Проанализировав собранные в цехах записи, я сводила всю информацию в таблицу и кидала ее Алекс. Она проверяла, что-то уточняла у меня, над чем-то смеялась, иногда устраивала мини-конференции в телефонном режиме со мной и руководителем проверенного отдела и минут пятнадцать выносила ему мозг, ехидно интересуясь, в чем смысл его должности, если его сотрудники сами планируют себе работу и на день, и на месяц, сами контролируют ее выполнение, и сами взаимодействуют с потребителями услуг данного отдела.

А вот потом…. потом начинался мой ежедневный трындец. Я шла к директору. И ведь, зараза, ну получил ты документ по почте? Получил. Посмотри сам, напиши замечания, позвони мне или руководителю обсуждаемого отдела по телефону, выскажись… Не-а. Я должна была ходить к нему лично. С распечатанными простынями. Раскладывала их на столе для совещаний, он садился рядом, и я приступала к объяснениям. Собственно, после совместной проработки с Алекс придраться там было не к чему. Он и не придирался особо. Он, скотина такая, начинал изводить меня вопросами: что можно улучшить, оптимизировать? Где можно убрать лишний этап, лишнюю ветку при согласовании документа или совершении той либо иной операции? А почему смена формы у нас занимает сорок пять минут, а в филиале О-ска – двадцать восемь, если линии идентичны? Нет, я за несколько лет уже успела неплохо изучить производство под руководством Нилыча, да и аналитику для старого Генерала частенько делала. Но, увы, уже настолько привыкла ко всему, что перестала обращать внимание на то, что некоторые вещи на самом деле делают не потому, что они нужны, а потому что «так делали всегда». А еще я не могла сосредоточиться на том, что он говорит. Потому что он был слишком близко – садился рядом, становился возле стула и почти наваливался немалым весом на плечо – якобы, чтобы рассмотреть что-то получше. Детский сад, чесс слово! Как будто и не было этих лет, как будто я снова молодая учительница, а он блестящий, но строптивый ученик, не согласный с общепринятой системой образования, желающий все переделать, все перестроить, все переиначить под себя. И очень хорошо, что наше общение проходило в самом конце рабочего дня. И просто великолепно, что длилось оно недолго – минут сорок, максимум час, иначе я бы точно спалилась, так или иначе выдала бы свои чувства и эмоции. Потому что эти самые гадские эмоции рвались наружу – неумолимо грозя снести к чертям собачьим тщательно выстраиваемую плотину из привычных «нельзя», «неприлично», «подумай о семье», «совсем-с-ума-сошла-дура»… Я смотрела на мужскую руку, сжимающую простой карандаш, а представляла ее же на своем затылке, растрепывающей тугой пучок волос. Отвечала на вопрос о необходимости включения отдела логистики в процесс планирования производства, а сама из последних сил контролировала язык, который порывался огласить острую необходимость взаимодействия другого рода. Тайком поглядывала на недовольно нахмуренный лоб и представляла капельки пота, которые наверняка скатывались бы по нему, когда… Ла-на-а-а! Угомонись! Остановись, пока не поздно! Забыла, как двенадцать лет назад уже укрощала свое буйнопомешанное на этом индивиде либидо? Забыла, сколько потом изгоняла его из своей памяти и чувств? Ладно, ладно, все, успокаивайся. Все, Ланка, дыши глубже. И заставляй себя смотреть в глаза, а не на эти твердые мужские губы, которые хочешь чувствовать на своей коже, ощущать там, где бьется твое непослушное сердце, ловить шепот… Твою ж мать, Лана!

Вот что в нем такого, что порождает внутри всю эту бездну противоречий? Ну, допустим, красивый он мужик, тут не поспоришь, но не первый же на моем жизненном пути попавшийся, чтобы вот так реагировать? Если и допустить, что вот такая я оказалась сластолюбица и распутница, ведущаяся на молоденьких и именно внешняя привлекательность виной, так разве не было в той же школе мальчишек посимпатичнее? И не смотрели они разве на меня частенько влюбленными глазами? Было ведь? Было. Но не трогало, не цепляло, не смущало и не сбивало с профессионального отношения, а с Максом… Не смотрел он просто влюбленно, он уже тогда обладал мною этими своими взглядами – требовательно, бескомпромиссно, жадно. Все только ему одному, больше никому. А сейчас? Да, не поймала я его ни разу за похотливым визуальным раздеванием, сальным облапыванием моих форм, но это не значит, что не чувствовала каждый раз всем телом каждый его выдох, щекотно шевелящий выбившуюся прядь или случайно скользнувший по коже, будто горящей на солнцепеке рядом с ним. А может, это только мое буйство гормонов? Может, и нет ничего? Но откуда тогда это постоянно предчувствие грядущего прикосновения? Словно он все время лишь в одном вдохе от того, чтобы скользнуть по моей ноге пальцами вверх, или вот-вот прекратит эту игру в невозмутимость и прижмется губами за ухом, прошепчет что-то из тех безумных откровенных слов, которыми осыпал меня, как и суматошными поцелуями в темноте учительской. И в этот раз не просто скажет, но и не остановится, хоть небо на землю упади, дойдет до конца и меня доведет, дотащит, сколько бы ни твердила свои намертво прилипшие к языку «нет, нельзя, неправильно». И почему, вот почему, во имя всего разумного и логического на свете, если я знаю, как правильно следует вести себя и тогда в прошлом, и сейчас, эта проклятая правильность ощущается такой противоестественной? Все равно что знать, что вокруг тебя пьянящий, потрясающий чистоты воздух, но ты запрещаешь себе им дышать просто потому, что все вокруг могут счесть свободное дыхание непристойным. Именно все вокруг, потому что я сама уже, кажется, совершенно забывала, что неправильного или постыдного в том, чтобы поддаться своим желаниям. Взять и самой податься к Максу, когда он нависает надо мной… или всего лишь повернуть голову и разомкнуть губы, приглашая. А дальше уж пусть катится-несется этот постоянно мучительно пульсирующий внутри огненный шар, хоть вверх, хоть вниз, сметая на своем пути, сжигая обоих… Ну да, а потом все закончится и наступит трезвость посреди руин, унизительная и безвозвратная. Может, первое побуждение бежать, бежать без оглядки от этого невозможного мужчины – разрушителя моей адекватности – и было самым верным? Бог с ним, с бытовыми последствиями, они из разряда тех, что устранимы. Плавали – знаем. А вот новый срыв в безумство с Максом разнесет в пыль все, и прежде всего – меня.

Глава 8

– Ма-а-ась…

– Дэн! Твою мать! Ты где? Ты должен был быть дома еще три часа назад! Я с ума тут схожу, засранец мелкий!

– Не трогай мою мать, – хохотнул мужчина. – Она святая женщина. Лучше сухариков насуши, могут пригодиться.

Каким-то странным фоном послышались чужие голоса, промелькнуло что-то вроде «время разговора ограничено». Ладони моментально взмокли, а голос упал до свистящего змеиного шепота:

– Дэн, что за шуточки, я тебя…

– Светик, тут такое дело, замели меня, приезжай, а? Выручай, Мась. Ну на кого мне еще использовать право на единственный звонок?

– Ты где, пес шелудивый? Ты в какую историю опять вляпался, рыцарь без роду, без племени? – Зажав телефон между плечом и ухом, я уже носилась по квартирке, стряхивая фартук и тапочки и пытаясь одновременно влезть в шубейку и угги.

– Мась, я в 14-м отделении. Нас за драку в общественном месте задержали, – повинился мой невозможный мужчина. – И это, ты только не волнуйся, но тут…. Ту-ту-ту… – Разговор прервался.

– Матушка, царица небесная, дай мне сил не убить эту упертую скотинку, – шептала я, слетая по лестнице. Мысли сумбурно метались в голове, пока я, расхристанная, с перекошенным лицом и растрепанной косой, металась по проспекту, пытаясь поймать машину. Разумеется, из головы выскочило, что такси проще вызвать по телефону, точно так же, как выскочило из головы и то, что от такой бесноватой, скачущей по всей дороге водители будут шарахаться. В общем, с горем пополам завоевав право на быстрое перемещение путем прямой лобовой атаки на медленно проезжающее свободное Яндекс-такси, я добралась до 14-го отделения полиции, рядом с которым стояло несколько человек.

– Настенька, детка, ты тоже тут? Что случилось? Где этот мерзавец? – кинулась я к невысокой девушке, чьи огненно-рыжие локоны были видны издалека даже под неверным светом тусклой лампочки.

– Светлана Николаевна, вы только не волнуйтесь, все нормально. Ну подрались мужики, с кем не бывает, – попыталась успокоить меня девулька.

– Я сейчас так «поневолнуюсь», что тошно всем будет. Будете все дома сидеть, под моим и Стасика присмотром, – топнула я ногой и, махнув рукой на «адвокатшу», ворвалась в отделение.

Происходившее далее действо иначе как водевилем назвать невозможно. Как в дурном сне я узрела за одной решеткой Дэна и Макса. Оба помятые, взъерошенные, сверкающие друг на друга злыми зенками. У одного – наливающийся благородным черничным цветом фингал на правом глазу, у второго – в кровь разбиты губы и бровь. Снаружи, рядом с решеткой, уткнувшись в нее лбом и мелко трясясь всем телом, стояла Великая и Ужасная.

– Александра Мервиновна, господи, с вами все в порядке? – кинулась я к женщине.

Та только взмахнула слабо рукой и медленно начала сползать по решетке на пол.

– Воды, дайте же воды, не видите, женщине плохо!

– Да хорошо ей, дамочка, ей просто прекрасно, – послышался ленивый голос дежурного.

– О, да-а-а, мне… ик… хорошо-о-о-о, – всхлипывая и икая, произнесла Алекс. – Мне та-а-ак хорошо, как давно не было. – Она опустила прижатую к глазам руку, и я наконец увидела, что Алекс ржет. Ржет неприлично, до слез, всхрапывая и постанывая, размазывая свою карминно-красную помаду по лицу.

– Я вас всех убью. Вот убью и сяду в тюрьму. Там и отдохну от этого дурдома, – внезапно обретя спокойствие, произнесла я.

– Мась…

– Тебя убью первым. Сама родила, сама и убью. И ответственность сама понесу.

– Ну мамасенька, ну мамулечка, ну мамусечка. Ну кто за Стасиком присмотрит, если ты сядешь, а я весь убитый тобой буду, а? – заныл сын-свин.

– Настю попрошу усыновить, она ответственная и добрая, – совсем не добро рявкнула я.

– Светлана Николаевна, с вашей стороны было глупостью поддерживать меня в заблуждении относительно… относительно отношений, связывающих вас с этим… – вклинился в разговор смущенный, улыбающийся разбитыми губищами «мать-его-директор».

– Вас-с-с, гос-с-сподин Ш-ш-шереметьев, я убью, как только выйду, отсидев за первое убийство, – ткнув сквозь решетку указательным пальцем в негодяя, обидевшего кровиночку, злобно прошипела я.

– Ма, это несправедливо! – натурально возмутился сын. – Он хотя бы пожить успел, да ты ему еще фору дашь лет в пятнадцать. Давай уж наоборот, что ли – сперва его, я даже помогу, а потом меня – заодно вдруг передумаешь?

– Так их, Ланочка. Добей придурков. На хер им жить, детей плодить – таким идиотам? – хрюкнула с пола Алекс, удобно устроившаяся в грязном проходе на шикарном норковом манто. – Хотя, конечно, на твоем месте я бы сперва выяснила обстоятельства этой эпохальной битвы титанов. Представь себе, они бились за честь дам, нашу с тобой, дорогая, честь. Оба! Не знаю, как ты, но лично я – польщена несказанно. О! Я сегодня же выложу этот шедевр в своем Инстаграме! – И она снова расхохоталась, протягивая мне усыпанный, полагаю, отнюдь не дешевенькими стразиками, VERTU.

Камера прыгала в руках оператора и не давала рассмотреть картинку, но слова, прозвучавшие перед началом самой, собственно, драки, были слышны отчетливо:

Макс: А что, господин «подписчик», вы, никак, готовы подписываться за многих? На темной улице – за даму бальзаковского возраста, на дискотеке – за юную деву. И сколько берете за свой брутальный рэкет?

Дэн: О, да это ж тот самый не самый умный товарищ начальник! А ты, никак, решился на пластическую операцию? Чё, надоела смазливая рожа в зеркале? А я думал, нынче альфонсикам именно такие и нужны – сладкие да гладкие.

Макс: Похоже, вы можете меня многому научить в этом смысле. Светлана Николаевна, помнится мне, ранее более щепетильно относилась к возрастному цензу своих партнеров.

Дэн: А ты мне Светика сюда не приплетай. Я те за нее операцию и по смене пола проведу. Еще раз вякнешь в ее сторону – яйца всмятку по коленкам потекут.

Макс: Судя по выбору лексики, вы не грозный рэкетир, а подавальщик завтрака в постель, с голой жопой и в кружевном фартучке.

Дэн: Это ты свою форму мне описал, альфонсик? Судя по твоей даме, она на тебя еще и намордник надевает. А сейчас чё без него?

Хрясь.

Бум.

Хэк.

Тыщь.

Я много раз видела, как сражается мой Дэн. Понятное дело, что переживала и сердце екало, когда какая-нибудь скотина обижала моего сынулю. Живьем на соревнования он меня не брал. Ржал и говорил, что боится за здоровье соперников и судей. В состоянии праведного материнского гнева даже кошка способна прогнать медведя, пытающегося обидеть ее котенка. Так что я орала и брызгала слюной на обидчиков дитятки, только наблюдая за боем с экрана домашнего компа. Но даже с учетом этих переживаний смотреть на него мне было приятно – будучи рослым и довольно массивным для своего возраста, он при этом умудрялся легко порхать вокруг противника шаловливой бабочкой, вернее, огромным таким мотылем – легким и в прямом смысле слова смертельно опасным. Однажды, еще совсем сопляком, он не рассчитал свою силу, встав на мою защиту против взрослого мужика, которого за малым не убил, ибо тот не ожидал отпора от совсем еще молокососа. Тогда все обошлось, но буквально чудом. А нам пришлось поменять место жительства после долгого неприятного периода хождений по отделениям полиции и дорогим адвокатам. С тех пор Данилка никогда, никогда-никогда не лезет в драку, тем более первым, а я больше не боюсь мужчин, потому что могу, наконец, доверять хотя бы одному из них – своему сыну.

Так что в Дэна я верила – шутка ли, чемпион Европы по тайскому боксу среди юниоров. И глядя на экран я боялась не столько за него, сколько за Макса. Его же Дэн завалит с первого же «тае тад» (боковой удар ногой, наносимый по корпусу или голове соперника). Черт, шозанах?.. Ты ударил моего сына? Я же тебя… Даня! Твою мать, меня то есть! Какого ты ему губы разбил? Ему же завтра на совещание! Макс – красава, конечно, и лоу-кик так спокойно принял на голень, что прям ну ваще-е-е, но за Данькин глаз я тебе еще добавлю, когда доберусь. Эх, красиво «танцуют», гады такие.

Вокруг стоял народ. Не просто стоял – а организованно держал идеально круглую арену для проведения боя двух одинаково сильных соперников. Охранники клуба и не думали вмешиваться – просто вклинились по периметру и снимали зрелище на свои телефоны, наверное, для того, чтобы потом составить картинку со всех сторон. Потому как посмотреть там было на что. Встретились представители двух основных стилей тайского бокса: муай-лак («твердый бой») и муай-киеу («щегольской бой»). Для первого стиля характерны твердая, устойчивая позиция бойца, сочетающаяся с надежной защитой, медленными перемещениями и мощными ударами. Именно его уверенно демонстрировал Максим, прочно занявший центральную часть импровизированной арены и плавно реагирующий на порхания и метания моего полоумного мотыля. А вот Дэн – мотыль этот – строил бой на финтах и уклонах, практически отсутствующих в движениях Макса. В любимой сынулей технике преобладали быстрые перемещения, боковые и круговые удары, удары коленями; несмотря на то, что проведение его атак требовало больше времени, на силе ударов это не отражалось, мой энерджайзер вкладывал бешеную энергию движения корпуса в любой удар, будь то удар рукой или ногой. И удары эти, как вы понимаете, достигали своей цели. Обычно достигали. Но не сегодня.

Внезапно камера снова скаканула куда-то в сторону, экран заплыл какими-то мутными темными силуэтами, раздались крики, протестующие вопли, и запись прервалась.

– А потом, как совершенно верно заметил сэр Даниэль, нас всех замели, – отчиталась судорожно вздыхающая, не отошедшая от смеха Алекс.

– Александра Мервиновна, я вот только одного не понимаю – как вас-то угораздило там оказаться? – покачала головой я.

– Мне просто стало скучно, и я попросила Макса развлечь меня и сводить в какой-нить самый приличный ночной клуб этого городка. В конце концов, кого еще мне тут просить, как не любимого зятя, – безмятежно ответила женщина.

– Зятя? – переспросила я непослушными губами.

– Ну да, зятя. Или ты думаешь, что я отдала бы управление своими заводами чужому человеку? – неподдельно удивилась госпожа Гордон. – Ах, да. Вылетело из головы. Мы же с Максом так никому и не рассказали еще. Это же я ваш новый акционер.

Карга старая, вот она кто! Точно! Я все не понимала, кого она мне напоминает. А теперь – вот оно! Бинго! Старая карга! И дочка у нее сто процентов тоже карга. Возможно, помоложе. Но карга однозначно. А я – Просто. Непроходимая. Дура.

***

Наутро я намеренно проспала. Лежала, расслабленная, в кровати и лениво следила за стрелкой, приближающейся к отметке начала рабочего дня. Безразлично вспомнила, что отсутствие на работе без уважительной причины является основание для увольнения сотрудника. Да и фиг с ним. Прошедшая ночь, закончившаяся уже под утро, помогла мне окончательно принять решение. Все. Баста, карапузики. Надоело. Не могу я больше видеть этого невозможного мерзавца, этого невыносимого брутального самца, эту зеленоглазую, выворачивающую мне душу скотину и его… тещу, вашу мать-мать-мать! Теща! Ну ладно он – с ним история длительная и запутанная, вернее, давно опутавшая мою душу смутным томлением и зыбкими надеждами, мрачно и безнадежно истребляемыми, но не истребленными до конца. Но мне же так понравилась Алекс! Черт! Да я восхищалась ею все это время. Ловила себя на том, что с удовольствием наблюдаю и впитываю, подобно губке, ее остроты, ее обороты речи, даже мат, который она вплетала в разговор так органично, что убери его – и фраза потеряет пусть не смысл, но тот сумасшедший заряд, ту энергию, что вдохновляла самых инертных и безынициативных коллег. Хотела научиться у нее быть таким же идеальным помощником руководителя, незаменимой во всем. Помощник. Угу. Кто из них по факту оказался помощником? Правильно. Мой нынешний шеф. А на самом деле-то шеф вовсе и не он, а она. Шефиня. Боссиня. Или боссиха? Фу-у-ух. Нет, не собираюсь больше о них думать. Спать буду. Не хочу, но буду. И пусть увольняют – хоть по статье, хоть по собственному. Плевать уже.

– Та-да-да-дааам, та-да-да-дууум, – взревел мой телефон вступление к 5-й симфонии Бетховена. Такой звонок у меня стоял только на одного человека – господина Шереметьева.

– Так судьба стучится в дверь, – прокомментировала я бессмертное творение великого немца. – Стучит, стучит, а там – свет горит, а дверь никто открывать не спешит, – перефразировала я известную американскую присказку («Lights are on, but nobody’s at home» – типа нашей «Не все дома», о придурковатом человеке). И лениво сбросила вызов.

– Ля-ля-ля-ля-ля, я сошла с ума, – передернула я плечами.

Людвиг настаивал. Я безразлично нажимала отбой. И опять нажимала. И опять. И снова сбрасывала. И так раз десять.

– Настырный какой, – вяло удивилась я. – Тебя, может, в туалете утопить?

Словно прочувствовав угрозу почить бесславно в льяльных водах, телефон захлебнулся очередным та-да-дамом и испуганно заткнулся наконец. Я сладко потянулась и повернулась на другой бок, твердо намереваясь назло многолетней привычке уснуть и продрыхнуть аж до обеда. А что? Имею право. У меня этот… как его… стресс. Минут двадцать я крутилась и меняла подушку со стороны на сторону, взбрыкивая и поругиваясь от категорического нежелания организма провалиться в бессовестную, бесстыдную негу и гедонизм. Наконец, махнула на все рукой и поплелась в ванную, выйдя из которой узрела обувающегося Дэна в прихожей.

– Светик! Ты чё не на работе? – удивился рецидивист.

– Не хочу, – буркнула я, тряхнув копной нечесаных волос.

– А-а-а, – глубокомысленно протянул «офонаренный» накануне бандит. – Отгул взяла? Ладно. Это, Мась, я ухожу, буду сегодня поздно.

– Куда пошел? А ну стоять! – грозно вскинулась я, путаясь в рукавах длинного халата.

– Мамасенька-Масенька, люблю, целую. Чмоки во все розовые. У меня все норм, ничё не болит, я позавтракал и братика младшего накормил, обещаю рассказать все вечером, – скороговоркой проверещал улепетывающий верзила и умудрился хлопнуть входной дверью прямо перед моим подрагивающим от ярости носом. К тому времени как я вывалилась на лестничную клетку, его уже и след простыл, только прогрохотало гулкое эхо торопливых скачков через три ступеньки и шандарахнула дверь подъезда.

– Свин мохнорылый! Ну попадись мне, злодей, я тебе… Ух что я тебе, – бессильно погрозила я кулаком улепетнувшему чаду.

– Ма? – прошелестел снизу второй мой мужичок.

– Мой золотой, мой сыночка, иди к маме на ручки, Станиславушка мой Данилович, – наклонившись, взяла Стасика на руки, мимолетно порадовавшись тому, что схуднувший за время болезни ребенок начал снова набирать вес.

– То есть Дэн не сожитель, а сын, а Стасик не сын, а кот? Просто кот? – Яростный присвист откуда-то с верхней площадки заставил меня вздрогнуть и испуганно прижать к себе утробно заворчавшего хвостатого, мохнатого, полосатого ребенка.

– Этот просто кот, между прочим, тоже может добавить парочку боевых шрамов на вашу смазливую, как справедливо заметил мой отпрыск, рожу, – огрызнулась я на шефа, спускающегося с верхнего этажа и надвигающегося на меня с неотвратимостью двадцатиэтажного цунами.

– Хм, смазливую? Ты тоже так считаешь? То есть я тебе нравлюсь? – широкая ухмылка вдруг озарила мрачное лицо, разом погасив желание сказать «Стасик, ату его!» и выдавив вместо этого неубедительное:

– Кто? Ты? Нравишься? Можно подумать!

Именно в этот момент ничем не скрепленная прядь волос упала на глаза, заставив на автомате глупо пофыкать на нее и придав мне классический вид истерикующей девчонки.

Макс сверкнул еще одной сногсшибательной белозубой улыбкой и совершенно неожиданно рассмеялся в полный голос.

– Господи ты боже мой, какая же ты все-таки…

– Какая? – воинственно пфыкая на дурацкие патлы, уточнила я.

– Совсем девчонка еще. – И этот самоубийца потянул ко мне лапы. Ко мне! Когда на руках у меня Стасик! Ой, дура-а-ак…

– Не на… – попыталась вскрикнуть я, отчаянно выпрашивая у всех богов шанс на целостность глазных яблок потенциально бывшего шефа в ближайшие секунды. Не, по статье-то ради бога – пусть увольняют. Но за прогул. А не за членовредительство при помощи натасканных на убийство домашних животных, спущенных с поводка без намордника.

– Honorable Sir, would you possibly be so kind to let me kiss your Mum? (Достопочтимый сэр, не будете ли вы столь любезны позволить мне поцеловать вашу матушку?) – пророкотало над ухом, и мои руки внезапно подскочили в воздух, волшебным образом избавленные от тяжести двенадцатикилограммового мэйн-куна.

– Стасик, предатель! – ошарашенно проследила я глазами, как со всеми возможными почестями извлеченное из маминых объятий наводящее на всех наших редких гостей ужас и священный трепет живое воплощение Махеса было столь же вежливо опущено на пол. И это не все! В присутствии явного нарушителя незыблемых границ нашего неприступного двухкомнатного государства наш пуп земли, наш самый главный телохранитель, наш яростный мужененавистник, не позволявший ни одной особи мужского пола прикасаться ко мне в его присутствии, наш Стасик принялся невозмутимо вылизываться! В то время как его доверенного казначея и главного повара, сиделку, камердинера, горничную, гувернантку и любимую мамочку в одном лице пытался бесцеремонным образом облапать какой-то иноземный, мать его, захватчик!

– Не на… – Женская гордость повторила попытку яростного сопротивления. Но бабское тело – либерал проклятый, вечные беды от этих всепростителей – громко воспротивилось гордости и про себя часто-часто закивало:

– На… на… надо-о-ох, как хорошо-о-о…

Макс убил остатки расстояния между нами, нависнув надо мной с абсолютной неотвратимостью, и я вжалась враз вспотевшей спиной в холодную стену, мгновенно ощутив, насколько же я голая под тонюсенькой тканью сорочки и почти не существующим халатом. Выставила перед собой трясущуюся и лишенную силы руку, упершись в его твердую грудь прямо над сердцем, и тем самым сделала в сто раз хуже себе. Сквозь мою ладонь с каждым ритмичным ударом напрямую в кровоток тугими толчками полился жар, от которого на лбу и над верхней губой моментально выступила испарина, зато во рту высохло. Макс наклонялся к моему лицу, кажется, вечность, пока я, оцепенев, просто смотрела на это неизбежное приближение, а в разуме вяло и все неотчетливее всплывали доводы, почему это все отвратительная идея и что ведь он меня раздражал… нет, я даже его ненавидела, вот только что буквально желала не видеть никогда больше, ни по какой причине, а сейчас задерживаю дыхание в мучительном предвкушении. Но это не помогает нисколько избавиться от необходимости вдыхать его запах. Господи, да как же умопомрачительно он пахнет! Безумием, с которым у меня не было сил бороться ни тогда, ни сейчас. Хотеть его плохо, нельзя, но как же не хотеть?

– Макс, хватит! – промямлила, когда дистанции почти совсем не осталось и его рваные выдохи стали моими прерывистыми вдохами.

– Поцелуй. Один, – хрипло пробормотал Макс. – Такая мелочь, а ты большая девочка и справишься с нею.

Не справлюсь, нет-нет-нет, ни за что не справлюсь, заныло подсознание, не стану и пытаться справляться. Гулко сглотнув, борясь с засухой во рту, я машинально облизнула пылающие губы, и терпение зеленоглазого наваждения лопнуло. Издав нечто гневно-гортанное, он захватил мои губы в поцелуе, и в тот же миг моими они и быть перестали, размыкаясь под его напором, сдаваясь под мягко-волнообразными, но, безусловно, агрессивными движениями его языка. Провалившись в тот же самый бездонный колодец, что и двенадцать лет назад, я будто со стороны увидела, как мои руки сначала упали вдоль тела бессильными плетьми, признавая полную капитуляцию, но сразу же взлетели заполошными птицами вверх, впиваясь в волосы Макса, спина прогнулась сама собой, вжимая занывшие соски в его грудь, глаза закрылись, удерживая под веками всю бурю нахлынувших ощущений. И уже не имело никакого значения, что в мире существует такое понятие, как стыд, когда, огладив мой бок, ладонь Макса стремительно скользнула вниз, торопливо сжала ягодицу, спустилась чуть ниже, задирая ткань, и подхватила мое бедро, чтобы, не встретив никакого сопротивления, закинуть на свое, дав ему возможность уже совсем по-хозяйски вклиниться между моих раздвинувшихся ног. Вторая рука надежно удерживала мой затылок, не позволяя отступить под все набирающим темп и интенсивность… нет, уже никаким не поцелуем – актом сексуального завоевания. Макс больше не деликатничал – жадно вылизывал мой рот, врывался языком, утверждая свое господство над этой территорией, и ему явно было плевать, что все способное возразить против этого испарилось бесследно. Я не помнила, почему нельзя, могла лишь вопрошать сдавленными, поглощаемыми им стонами, отчего так долго мы не переходим последнюю грань.

– Котик, неужели мы не можем подняться на второй этаж по лестнице? – полыхнул в затуманенной голове звонкий голос Алекс. – Ты меня за старуху совсем держишь? Нет, нет, не надо мучительно краснеть ушами и бегать глазками. Я все вижу. А глазки-то какие красивые. Ах, шалун! Ты меня клеишь, что ли? Прости, красавчик, но на твою шею у меня нет ни одного ошейничка. Я, знаешь ли, предпочитаю более субтильных пусиков.

Громкий цокот башенно-высоких любимых Алекс каблуков моментально отрезвил поплывший мозг. Боги мои, боги! Что за прелестную картинку она сейчас увидит: мы с Максом, который, кстати, ее зять, на лестничной клетке, я в ночнушке и халате, с нечесаными лохмами на голове, целуемся как ушибленные гормональной бурей подростки! Я подняла руку, чтобы поправить хотя бы распахнувшийся ворот, но Максим Владимирович цапнул ее на подлете и, недобро усмехнувшись, процедил:

– Не вздумай опять дать мне пощечину, торопыжка. Иначе я разложу тебя прямо у этой стенки, и твоему удовольствию будет долго завидовать весь подъезд.

С мысленным содроганием, продублировавшимся дрожанием коленок и мелкими спазмами где-то в самом низу живота, я бешено замотала головой и зашипела-засвистела на него:

– Отойди от меня, маньяк. Сюда Алекс идет. Ты не слышишь, что ли?

Он, наверное, действительно не слышал, ибо при имени тещи удивленно вскинулся и в ту же минуту отпрянул от меня.

Глава 9

– Макс, ты меня… разочаровал! – рявкнула Алекс, потрясая у меня перед носом проклятущей бумажкой.

Я поморщился и почесал заживающую губу. Я и сам себя разочаровал, позволив той глупой ситуации повториться сейчас.

– Мортиша, милая…

– Не называй меня так. Сейчас не называй. А то тресну! – Алекс сверкала яростным взглядом и раздувала ноздри. Плохи дела. Мегера рассердилась по-настоящему.

– Госпожа Гордон, не понимаю, почему вы столь близко к сердцу принимаете эту тривиальную историю с уходом сотрудника, – я лукавил. Для меня лично это была не тривиальная история, а операция, проводимая ржавым серпом по яйцам вторично. Светочка не придумала ничего лучше, как попытаться вновь соскочить с крючка, и написала заявление на увольнение по собственному желанию.

Черт! Я не понимал, чем опять так довел Лану. Ни за что не поверю, что целуюсь настолько херово. На звание орального виртуоза не претендую, но, сука, никто до сих пор не жаловался. А она второй раз после моего поцелуя намеревается удрать! И слава всем богам, что сейчас я хотя бы в курсе этого, поскольку сам и должен подписать это гребаное заявление. Мужское эго вопило и требовало крови. Много-много крови. Но согласно было провести эпическую битву в горизонтальной плоскости, при условии столь щедрой же отдачи телесных жидкостей. В принципе, плоскость могла быть самой разной: вертикальной, наклонной, неровной, шероховатой, темной, жаркой, влажной, тесной, тугой… Твою мать! Я подергал галстук, внезапно охвативший шею горячей удавкой, и нервно вскочил, пытаясь справиться с приливом тяжелого хмеля возбуждения, похожим на пропущенный боковой в голову.

– Алекс, честно. Я не знаю, что на нее нашло, – заходил туда-сюда, будто от движения дурные мысли могли вынести из моей неугомонной башки сквозняком. Да ну конечно, вынесет, они же там уже столько лет не то что шурупами из титана прикручены, а вообще каким-то ультра продвинутым наноклеем нерушимым пришпандорены! – Я ничего ей не сделал. По крайней мере, ничего такого, что могло бы ее огорчить или испугать.

– Угу. То есть ты подбил ее сыну глаз, а потом приперся к ней домой и полез со своим неуклюжим харрасментом к подчиненной. И ты, естественно же, ничем ее не огорчил и не испугал. Мальчишка! – Взбешенная Алекс хряснула ладошкой по столу. – Ой, больно-то как, – перейдя с грозного вопля на жалостливый всхлип, заскулила манипуляторша. – Я ему, дураку молодому, говорю-говорю, говорю-говорю, что так с нами, женщинами, нельзя, а он меня не слушает, – запричитала, непонятно кому жалуясь, Алекс. – Нет, ну ты мне скажи, вот ты чего встрял в драку с Дэном, а? Не, смешно было, конечно, и где-то даже забавно – кстати, я несколько тысяч лайков за то видео заработала. Но в драку полез ты, взрослый дядька, а мальчонка благоразумно защищался, стараясь даже не особо тебя задеть. А ты?

– Алекс, он достал своими шуточками. Про тебя, между прочим, – вскипел я.

– Ща, дай пять сек, я возьму свой клатч, достану любимый со стразиками Glock и отстрелю тебе что-нибудь ненужное, мешающее красиво танцевать, – пробухтела Алекс, нарочито шумно копаясь в своем то ли большом кошельке, то ли маленькой сумке. – Да где же он? Помню, что брала на всякий случай.

– Алекс…

– И это говорит мой лучший управленец, гениальный золотой мальчик, который, не моргнув глазом, пережевывал старых акул с Уолл-стрит и Сохо? Ты не смог сдержать эмоции в десятисекундном разговоре с пацаном? Ей-богу, даже кролики выстреливают через семь секунд.

Неловкое молчание прервал звонок по внутреннему телефону.

– Да, – рыкнул я. – У меня совещание c акционерами, не могу говорить, – и брякнул трубку, даже не глянув, кто мне звонил.

– Вот что, Максюша. С девочкой надо срочно что-то делать. Она должна успокоиться и прийти в себя. На ней лица утром не было. Ты что, херово целуешься?

– Алекс, это уж слишком! Не лезть ты сюда. Сами разберемся. И вообще – ты зачем к ней домой поехала? – возмутился я.

– Ну да, разберетесь, как же. И к ней я поехала за тем же, что и ты! Я же видела, как она отреагировала на ту дурацкую ситуацию! Она была не просто испугана. Она была в ужасе. Я такого затравленного взгляда давно у человека не видела. Кстати, – внезапно перейдя на совершенно сухой деловой тон, Алекс достала мундштук, вставила тонкую черную пахитоску и щелкнула блеснувшей золотом изящной зажигалкой. – Что ты вообще знаешь про Светлану Николаевну Солнцеву?

– А что особенного я должен про нее знать? Была учительницей английского языка у меня в школе, потом сбежала куда-то, сейчас работает помощником генерального директора на комбинате. Уже шесть лет.

– Макс, ты впервые меня разочаровываешь, прямо бесишь сейчас. Зато Светик восхищает. Это же какой женщиной надо быть, чтобы выключить все семь процентов твоего великолепного, блестящего, я бы сказала, сознания, вынуждая действовать чисто на инстинктах – животных, звериных, самцовых инстинктах. Ты в ее присутствии становишься абсолютным дураком, мон шери. Удивительная вещь, эта химия любви. Так вот, возвращаюсь к нашим баранам в твоем лице. Светлана Николаевна, в девичестве Солнцева…

– В смысле – в девичестве? Она и сейчас Солнцева.

– Заткнись.

– Заткнулся. Блин, Алекс, какая же ты стерва.

– А ты балбес.

– Мегера.

– Остолоп. Заткнись и слушай.

– Слушаю, госпожа.

– Да ты угомонишься или нет?

Я покорно поднял рук вверх с видом, сдаюсь, мол

– Дерьмо собачье. Сбилась из-за тебя. Заткнись-заткнись-заткнись. Так вот, Светочка Солнцева была чудесной девочкой – милой, веселой хохотушкой. Не то чтобы лидер, но принимавшая самое что ни на есть деятельное участие во всех мыслимых и немыслимых группах, студиях и кружках. И вот эта милая девочка на последнем году обучения в колледже…

– У нас школы. Заткнулся, – успел уклониться от полетевшей в меня ручки, которую Алекс вертела в руках. – Это был твой любимый Паркер.

– Купишь мне новый, с золотым пером и стразиками из коллекции Сваровски. Короче, она влюбилась со всей страстью горячего юного сердца в одного паренька. Видный такой паренек был, постарше ее, местная звезда – чемпион по боксу то ли в крае, то ли в области, не суть. Да так интенсивно, кхе, влюбилась, что на выпускной не пошла, ибо беременность не располагает к шумным гулянкам. Расписалась с ним по беременности сразу после получения диплома об окончании колл… бля, школы, не спросив благословения своей тетушки-опекунши. Ты, кстати, знал, что Светлана осталась сиротой в 14 лет? Нет? Ну-ну. Погибли ее родители, в один день, причем совершенно нелепо. Так вот, позволь, я обойдусь без подробностей еще и этой печальной истории. В общем, вроде как молодые стали жить-поживать, но очень скоро что-то пошло сильно не так. Поколачивать он ее стал. Да частенько. Как проиграет – так колотит, злость срывает.

В мозгу снова полыхнуло, но в этот раз от высокооктановой чистейшей ярости.

– Пидор вонючий. Ты чуть не разгрохала свой любимый VERTU. Новый не куплю. Заткнулся, – пробормотал я скороговоркой, поймав пролетевший в мою сторону мобильный.

Помолчав секунду, Алекс затянулась и продолжила:

– В общем, любовь-морковь – это хорошо, но беременная женщина в такой ситуации больше боится и переживает не за себя, а за своего еще не рожденного, но уже такого родного ребенка, да и тетушка ее, как увидела – подняла переполох. Короче, накатали они заяву в полицию – честь по чести: побои сняли в травмпункте, привлекли в свидетели соседей – благо порядочными людьми оказались. Но тут подсуетились его родители со связями и деньгами, да тренер, что все выпестовывал из придурка чемпиона. Ну и отправили поганца в армию от греха подальше. А сами начали ее трамбовать с двух сторон: да как же так, да ты что творишь, да это же твой законный муж, отец твоего малыша, да ведь звезда, а ты ему карьеру ломаешь, да как ты потом сыну своему в глаза смотреть будешь и прочая х**ня, давай, мол, забирай заявление. Ну, что сказать, как только она забрала заявление из полиции, ей тут же прислали бумаги на развод, буквально через пару недель. И вроде как по вашему законодательству было препятствие для развода – ребенок, что вот-вот должен был родиться, но там, очевидно, все же родители с той стороны подмазали, так что развели их быстро. И осталась она матерью-одиночкой. И ребенку, через пару месяцев родившемуся, даже отчество дала своего отца погибшего. А не настоящего быка-осеменителя. Ну, а тетушке ничего не оставалось, как утешать племяшку и помогать заниматься воспитанием внучатого племянника. Через годик Света оклемалась, поняла, что с предательством одного придурка жизнь не заканчивается, и поступила в педагогический университет, который и закончила, как у вас говорят, с красным дипломом через пять лет. И пришла работать в колледж, где ты ее и встретил.

– Встретил я ее раньше, она у нас еще и на практике была до этого.

– Это уже не суть. А дальше в ее жизнь ворвался ты. Уж не знаю, что у вас там произошло, но в канун очередного нового года она уволилась, забрала шестилетнего Данилу и уехала в город О-ск. Очень быстро нашла работу – устроилась, как потом сама признавалась приятельнице по работе, на первое попавшееся место – менеджером в отдел снабжения в крупный холдинг по выпуску бетонных изделий. И буквально через пару лет доросла до заместителя коммерческого директора по вопросам снабжения.

– Прям за пару лет?

– Ну, может, за три. И знаешь что? О ней очень тепло отзываются ее бывшие коллеги. Хотя столько лет прошло, а ее там помнят и жалеют, что ушла.

– А ушла почему? – Ну ни фига себе Светик наш дает. Холдинг «Мечта» занимал лидирующие позиции в рейтинге компаний этой отрасли. За два года достичь такой высокой ступени в карьерном росте – это надо себя не жалеть, жить на работе.

– А ушла она в результате ну очень некрасивой истории, Макс. Поскольку везут на том, кто везет, то кроме вопросов снабжения, ей дали курировать еще и отдел госзакупок. Ну, сам понимаешь, госзакупки у вас в России – тема сложная. Как, впрочем, и везде. И нарисовался один чел, да так нарисовался, что не сотрешь. Ведал тот человечек муниципальным строительством. И начал он ей подкидывать хорошие заказы да одновременно подкатывать на тележке свои мохнатые яйца. И вроде даже как-то сладилось у них. По крайней мере, сотрудники помнят, что он частенько забирал ее с работы. А потом внезапно грянул гром – уж как так вышло, я не ведаю, да только приперся он к ней домой пьяным и затеял какую-то разборку, видать, пытался руками махать, да только тут вмешался сэр Даниэль, он уже в то время рослым пацаненком был, да и боксом своим занимался. И дал он сдачи тому мерзавцу, вступился за мать. Да так дал, что тот в больничку попал с сотрясением. Ну и понеслось, поехало. Грозили ей серьезные люди. Прям чуть ли не колонией для несовершеннолетних Дэну. Но ее шеф оказался порядочным мужиком и помог ей выкрутиться. Свел с нужными людьми. Не за спасибо, конечно. Продала она квартирку, за которую только-только успела расплатиться с банком, откупилась от того вонючки. Но уволиться пришлось, и приехали они с сыном обратно в родной городок. Первое время тоже не сладко было: работы нет, жилья своего нет, тетушка совсем старенькая, помогать особо уже и не могла, но поднатужилась, оставила ей свою двушку, а сама перебралась на летнюю дачку, которую на оставшиеся у Светика деньги благоустроили, чтобы можно было и зимой жить. А работу эту ей тоже бывший шеф помог найти – хороший, кстати, мэн. Настоящий такой. И стала наша Ланочка помощником Генерала. И тоже к месту пришлась. И Генерал наш даже пытался ее продвигать, да только она уже не захотела. Сказала, хватит, мол, с меня высоких должностей. И Лялю эту в приемную знаешь, зачем притащила? За тем, чтобы прятаться, когда зачастили к Генералу чиновники из О-ска с вопросами приобретения продукции. Понял теперь, почему она так боится, когда нахрапом на нее лезут, дурака кусок?

– Алекс, откуда ты все это знаешь? Тебе Лана сама рассказала? – Стыд удушающей волной прокатился по хребту. Ну как можно было, действительно, все это время быть таким идиотом и не попытаться даже узнать, как прошли для Светика эти двенадцать лет? Точно дурака кусок.

– Ты идиот совсем? С чего бы ей рассказывать мне о своих старых проблемах? Просто я умею выискивать информацию о людях, которые стоят так близко к моим деньгам или важным документам. И эта девочка для меня тоже имеет определенную ценность. Из-за тебя, придурка.

– Мортиша, я тебя не понимаю. Вот честно. Ты вроде как должна ненавидеть всех женщин, которые появляются рядом со мной. – И снова, как всегда в разговорах на эту тему, мне стало неловко.

– С хера ли гости понаехали? С какого такого перепуга? – Алекс в изумлении подняла изящные брови. – Из-за Джесс, что ли?

Я лишь молча кивнул.

– Давай я скажу тебе пару важных вещей. Во-первых, ты должен понять, что я сейчас забочусь не столько о Светлане, сколько о тебе. Не знаю, поймешь ли ты это когда-нибудь, но… Лично мне явно видно, что она твое единственное в данный момент слабое место. А ты, в свою очередь, самое слабое место мое, потому что только тебя я вижу своим преемником, который удержит на плаву мой «Титаник» до того, как кто-то из внуков, а я думаю, это будет Стив, сможет сменить тебя. И чтобы защитить себя и будущее мальчишек, я должна прикрыть тебя. Вижу, что пока не понимаешь, но поймешь потом. Через пару-тройку десятков лет.

Во-вторых, оставь Джесс в прошлом. Даже при том, что я ее мать и люблю ее – хотя иногда это совсем-совсем не видно – даже такую, я видела с самого начала, насколько вы разные и как не подходите друг другу. Но она тебя захотела, как обычно с ней бывало – хочу это, и точка. И я позволила этому случиться, поскольку ты не был мне особо ценен или дорог, а уж защитить дочь и ее имущество от проходимцев я могла. Я полюбила тебя потом: когда увидела, что ты и знать не знал о том, чья она дочь, и что тебе было плевать на ее деньги, ты зарабатывал свои, как мог. Я наблюдала, как ты стоически переносил ее истерики и перепады настроения, как ты бережно относился к ней во время беременности и сразу после родов, как тетешкался с сыновьями и как прощал ей закидоны до тех пор, пока она не выкинула тот гребаный фортель.

Знаешь, мне как управленцу с огромным стажем пришлось в своей жизни повидать и разрулить кучу ситуаций. Но вы с Джесс поставили меня перед дилеммой: в очередной раз закрыть глаза на ее дурацкие выходки, как я делала всю жизнь, и сохранить хорошие отношения с ней или поддаться голосу совести, разругаться с дочерью в хлам и поддержать тебя чем могу. Я тогда выбрала второй вариант. И не пожалела ни разу, ты оказался находкой для меня: жадный до знаний, готовый умирать, но добиваться поставленной цели, обучаемый лучше, чем кто-либо до тебя на этих позициях, в общем – алмаз неограненный. Я меркантильная сучка, к тому же очень старая. Я в первую очередь хочу сохранить тебя как свое самое доверенное лицо в бизнесе, и хочу, чтобы ты оставался честен со мной во всем, стараясь сама быть к тебе справедливой. А во вторую очередь, я и правда порой забываю, что ты не мой сын, и воспринимаю тебя как родного. И мне плевать, что моя дочь думает по этому поводу.

Все совершают ошибки разной тяжести. Другое дело, какие уроки потом из них извлекают и как умеют простить себя за эти ошибки. Вы с Джесс и тут умудряетесь быть полной противоположностью друг другу – она не извлекает уроков, но прощает себя за все, а ты – анализируешь, пережевываешь, учишься не совершать подобных ошибок, но простить себя за старые не можешь. Себя тоже надо уметь прощать, Макс. Сейчас я это понимаю очень хорошо. И хочу, чтобы ты тоже это понял, дурашка ты мой. Пообещай мне только одно – когда-нибудь, когда меня не станет, присмотри за моими внуками, своими сыновьями. Позволяй им набивать шишки, влезать в неприятности, выкарабкиваться самостоятельно, падать и вставать снова, просто иногда подталкивай в нужном направлении и выдавай спасательный жилет со свистком, о’кей? И мы будем квиты, – и она протянула мне свою сухую, но крепкую ладошку, которую я бережно взял обеими руками и поцеловал.

– Обещаю, Алекс. Я тоже тебя очень люблю.

И, конечно, именно в этот, сука, момент в дверь без стука вошла бледная Света. Встретившись со мной глазами, она перевела взгляд на руку Алекс в моих ладонях, кривовато усмехнулась и молча вышла. Черт! Да что за гребаный водевиль…

Глава 10

Видит бог, я очень и очень старалась вести себя разумно и адекватно. Очень. И, похоже, перестаралась с внешней невозмутимостью, и тогда Господь решил, что посылаемые мне испытания на устойчивость психики недостаточно интенсивны для такой закаленной натуры. Зря я ответила согласием на просьбу Алекс приехать в офис, пусть к обеду, но приехать. Надо было остаться дома и ждать уведомление об увольнении по почте. Но нет же, я пришла и не просто пришла, а прямо-таки промаршировала в кабинет директора, почему-то уверенная, что нам нужно, жизненно необходимо поговорить. Что я должна донести до него свою точку зрения относительно этого… недоразумения, что между нами снова произошло. И в первый-то раз это было катастрофой, ну и сейчас выглядело абсолютно неприемлемо и непрофессионально! Но увидев Макса с Алекс рука об руку… Они выглядели как люди близкие в некоем глобальном плане – один круг… семья. И мгновенно пришло осознание, что никаких, к черту, объяснений не нужно никому, потому что так и есть – они семья, а я посторонний тут человек, и эти мои эмоции неуместны. Макс – мужчина, у них, как ни крути, с инстинктами попроще, с верностью тоже не слишком экстремально. Если чуют в женщине слабость и готовность поддаться – почему бы и нет, а я не просто слаба перед ним – вообще бесхребетная размазня, у которой в голове мутится, когда он всего лишь рядом стоит, а уж от поцелуев… Хватит! В противостоянии между мной и моим влечением к зеленоглазому эротическому кошмару я проиграла еще двенадцать лет назад, на данный момент ничего не поменялось, и пытаться продолжать делать вид, что не все для меня было потеряно в день нашей новой встречи, смысла нет. Уходить нужно, без эффектных точек, без высказывания своего виденья и возмущения ситуацией прямо в невыносимо привлекательную физиономию. Просто уходить, прихватив остатки не размазанного по полу достоинства, пока есть еще хоть они.

Дверь кабинета открылась в тот миг, когда я переобувалась в уличные угги. За час до окончания рабочего дня.

– О, хорошо, что ты уже одета, Лана, – пронеслась мимо меня Мегера к шкафчику, где висело ее манто. – Дуй домой, тебе час на сборы, в девятнадцать ноль-ноль за тобой заедет водитель, мы летим в Москву.

– Нет, Александра Мервиновна, – тихо, но твердо произнесла я.

– Много брать не надо, только самое необходимое: смену сексуального белья, парфюм и туфли на высоких каблуках. Так что часа тебе хватит, – сделав вид, что не слышит, продолжила давать инструкции Алекс. – Завтра утром в московском офисе пройдет большое совещание, мне нужен секретарь, который будет его конспектировать так, как надо мне.

– Александра Мервиновна, я не могу ехать, я… – целовалась, словно умалишенная, с вашим зятем, мужем вашей дочери, и вам гнать меня взашей следует, потому что я его хочу как никого до этого, и на самом деле, в глубине души, ненавижу сейчас и вас, и вашу дочь, которую знать не знаю. Права на это ни малейшего не имею, чувствую себя жалкой и виноватой со всех сторон, но все же…

Господи, ну вот зачем мне все это? Не нужно, все же уже как-то образовалось в жизни, тихо-мирно-монотонно-безопасно, не мечталось ни тогда, ни сейчас ни о каких страстях запредельных, чтоб мозг мутился и испарялся, а тело оживало, обретало собственную волю и желания. Это все здорово для романов, фильмов, а в жизни всяко лучше стабильность и полная адекватность. Может, у кого-то взрывы в личной жизни и являлись очистительными процедурами, освобождающими пространство для новых горизонтов, у меня же всегда, всегда приводили исключительно к фатальным разрушениям, проклятым руинам, когда все приходилось восстанавливать с нуля. И вот опять. В который? Третий раз? Хватит!

– Лана, не беси меня. Мы летим на моем самолете, так что тебе даже билеты не нужны, только паспорт. Все, встретимся в аэропорту. – И Алекс процокала в коридор, даже не оглянувшись ни на застывшую меня, ни на маячившего в дверях мрачного Максима.

– Свет, нам надо поговорить, – мужчина повернулся и приглашающе махнул рукой в сторону своего кабинета.

Да о чем тут говорить? Еще и один на один.

– Я буду с вами разговаривать только после того, как увижу свое подписанное заявление, – набычившись, ответила я, вцепившись в обувь, будто она была гарантией моего призрачного спокойствия.

– Хорошо, идем подписывать твое заявление, – внезапно согласился Макс.

Откуда ни возьмись сквозь апатию снова прорвалась злость.

– И почему это мы перешли на «ты»? – возмутилась я, заходя в логово обманщиков и лицемеров.

– Простите, Светлана Николаевна, – покладисто исправился шеф. – Кстати, как там Дэн? Сильно я ему? – смущенно закашлялся чертов детоубивец.

– Сильнее бывало, – огрызнулась я. – Не увиливайте от ответа. Что с моим заявлением?

– А что с ним? Все в порядке. Вот. Лежит прямо у меня на столе. И что там, собственно? В отпуск собрались? А почему зимой? Хотя да, начало декабря, самое время съездить поваляться на солнышке, восстановить, так сказать, кислотно-щелочной баланс и запасы витамина А, – понес какую-то чушь зеленоглазый придурок. – Я как бы и не против, переживу как-нибудь ваше отсутствие пару недель, но только после возвращения из командировки. Очень, знаете ли, важное завтра совещание у госпожи Гордон.

Призрачная стена между нормальной реальностью, где я намеревалась удержать маску невозмутимости и уйти тихо и без скандала, и пространством, куда были загнаны моя ярость и разочарование, треснула и осыпалась бесполезными осколками.

– Макс, черт побери, хватит молоть чепуху! Подписывай мое заявление на увольнение! – завопила я, бросившись к столу и судорожно перебирая на нем бумаги.

– Так мы на «ты»? Я немного запутался, если честно. – Он подступил поближе, но натолкнувшись на мой предупреждающий и, безусловно, вожделеющий его крови взгляд, замер, подняв раскрытые ладони. – Свет. Подожди. Не психуй. Присядь. Ну что с тобой? Чего ты так опять испугалась?

Да с чего он взял, что я испугалась? И если испугалась, то с какой стати решил, что я должна перед ним откровенничать? И что я ему могла ответить, даже если бы хотела? Да не знаю я, не знаю! Своих чувств к нему? Значит, они есть? И какие это чувства? Стыд за то, что произошло в учительской двенадцать лет назад? Или окатывающее жаром томление при воспоминании об утреннем поцелуе сегодня, которого допускать было никак нельзя? Злость за то, что все чувство вины за оба раза должно быть исключительно моим? Разве это я тогда преследовала его и прохода не давала? Я довела все до крайности? Я его выжила, выбив опору под ногами, заставила бежать? И сейчас, это я полезла с поцелуями на той проклятой лестнице? У меня, черт возьми, где-то жена, наверняка красавица и умница, что сидит себе спокойно, пребывая в заблуждении, что у нее муж – чистое сокровище, верный, преданный… гад? А она дура! А я и вовсе идиотка, каких поискать! Но это не меняет того факта, что мне всего лишь надо развернуться и убраться отсюда, от Макса, куда подальше, а я стою, пялюсь на него, прожигая взглядом, хочу ненавидеть или хоть ничего не чувствовать и не-могу-не-могу-не-могу не замечать эти его скулы, что оглаживала дрожащими пальцами, короткую щетину на жестком подбородке, колючее прикосновение которой помнят мои щеки, треугольник золотистой кожи в вороте расстегнутой на первые две пуговицы белоснежной рубашки, об него я терлась лицом, наполняя легкие чистым мощным мужским запахом, пока теряла почву под ногами, взлетала, возносилась туда, куда не полагалось. Не с ним уж точно!

Ноги неожиданно превратились в бесполезные веревки, отказывающиеся нести положенную им природой функцию, и на меня накатило краткое изнеможение. Плюхнувшись в директорское кресло, я прижала пальцы к виску. Вот посижу три секунды и уйду.

Макс обошел свой стол и присел рядом со мной на корточки, заглядывая в глаза снизу вверх. Он медленно потянулся к моему лицу и очень бережно убрал с глаз упавшую на них прядку. Мысленно я отмахнулась от его руки, но на самом деле даже не шелохнулась. Блин, подстригу на хрен, опять в самый неподходящий момент вылазят из косы.

– Свет, давай попробуем поговорить как нормальные адекватные люди.

– А давай, – вскинулась я. – Значит, ты зять госпожи Гордон? И что, теща поощряет шашни зятька, пока он развлекается на стороне? Или сама, того, не безгрешна? И вы взаимно покрываете друг дружку? – Боже, что за гадости я несу. Я же так даже не думаю, зачем произношу это? Чтобы побольнее уколоть? Чтобы ему стало так же плохо, как и мне вчера вечером?

Макс потер лоб широкой ладонью, прикрыв на несколько секунд глаза.

– Ты права в одном, Свет. Я действительно зять госпожи Гордон. Но зять бывший. Давным-давно уже бывший.

Бывший. Бывший. В смысле… То есть… Ну да, именно так он и сказал: бывший. А я ведь не вздохнула прямо в голос от облегчения? Нет? Да? Горло уж точно перехватило, а с груди скатился тяжеленный камень, пусть о нахождении его там и не подозревала.

– Я был женат на ее дочери всего два года, и развелись мы еще шесть лет назад, – продолжил Макс, пристально наблюдая за мной и наверняка не пропустив всех переживаний, отражавшихся на лице. – Но Алекс любит использовать это звание в настоящем времени, особенно когда совет директоров пытается обвинить ее в том, что она дает слишком много воли своему любимчику, то есть мне. И она, хлопая глазками, тут же прикладывает ручки к сердцу и невинно так говорит – семья, мол, вы же понимаете. На самом деле она просто манипулирует людьми с ловкостью циркового жонглера. И во всем остальном ты тоже заблуждаешься, мы хоть и покрываем в чем-то друг друга, но только как бизнес-партнеры, исключительно из взаимного доверия и обыкновения выручать в любой ситуации.

– С чего такие преференции бывшему зятю? Нормальные тещи после развода с бывшими зятьями не дружатся.

Даже для меня самой вопросы прозвучали чистой придиркой, нежеланием отпускать обиду, демонстрируя, какой недалекой ощутила себя в этой ситуации.

– А кто сказал, что Алекс – нормальная теща? – улыбнулся Макс. – Она же на всю голову стукнутая хитрованка и манипуляторша со своими принципами и жизненной позицией. Когда-то она решила, что ее дочь плохо обошлась со мной…

– Она решила, или так и было на самом деле? – язвительно поинтересовалась я.

Макс поморщился, как от зубной боли, и, отвернувшись к окну, ответил:

– Свет, позволь мне не детализировать. Я не собираюсь жаловаться на мать своих детей, какой бы она ни была. Но Алекс в том случае решила принять сторону не своей дочери, а мою. И предложила мне работу. И с тех пор я так и работаю на нее. Она просто мой работодатель, с которым у меня просто хорошие отношения.

– И просто общие родственники, – мрачно добавила я.

– Какие? – изумился Макс.

– Ее внуки – твои дети, разве не так? Кстати, сколько их у тебя – детей?

– Ну да, что-то я… двое, Иан и Стив, двойняшки, славные пацаны, – Максим потер рукой висок и глухо забормотал: – В общем, я к чему веду, Свет. Я не женат и не связан ни с кем никакими обязательствами. Я уверен, что для тебя это важ…

Залихватская мелодия разорвала тишину кабинета, вынуждая Макса подскочить и кинуться к своему столу.

– Да, Алекс. Что? Здесь, у меня. Черт, совсем выпустил из виду. Не волнуйся, сейчас организую.

Максим сбросил вызов и, глядя мне прямо в глаза, продолжил:

– Свет, прости, мы до главного так и не добрались. Но Алекс правда очень просит, чтобы ты с ней поехала.

– Почему именно я? – опять нахохлилась, уже прекрасно понимая, что не откажу и поеду.

– Потому что мне не стоит появляться пока в том офисе. Есть причины. Не спрашивай. Поедешь? А когда вернешься, мы поговорим о твоем заявлении.

– Ладно, уговорил. Но это только ради Алекс! – согласилась я, безбожно обманывая не столько Макса, сколько саму себя.

Глава 11

– Максим! Ты должен был позвонить мне еще два дня назад. Ты забыл?

Голос отца звучал как и всегда, сколько я себя помнил: раздраженно и немного устало, пробуждая традиционное чувство легкого отторжения. Старик сдал в последнее время. С каждым днем ему становилось все сложнее удерживать в своих руках столь привычную ему – а кто бы не привык? – власть под напором молодых, наглых, умных (вроде меня) соперников. Грызня за теплое место государева чиновника в любом, самом захудалом, провинциальном городишке превращается в непрекращающееся сражение почище войны Алой и Белой роз. Джордж Мартин многое мог бы добавить в свои творения, посиди он в кабинете мэра в российской глубинке. Скандалы, интриги, расследования? Угу. Скорее, шантаж, вымогательство и манипуляции. Работать честно? Можно. Даже нужно. Только если ты герой-одиночка, без семьи, роду-племени, привязанностей и не боишься ни бога, ни черта. А таких мало. Увы. Единицы. Спасибо, что хоть единицы есть. И мой отец к таким не относился. Он, скорее, был типичным представителем системы – холеный, лощеный, устроивший будущее не только своим детям, но и внукам. Однако ЖКХ в городе работало исправно, на детских площадках дети не убивались, школы и садики со скрипом, но строились. Больницы хоть как-то, хоть где-то да дооборудовались на муниципальные деньги. Дороги… Эх, с этим сложнее, но тоже потихонечку и прокладывались, и обновлялись. Недовольные? А как же. Были. И немало. Застройщики, к примеру, на которых он повесил обязательство благоустраивать обширные прилегающие территории. Но тут уж, как говорится, всем не угодишь, да и пытаться не стоит. Конечно, он не геройствовал на баррикадах, не возглавлял пикеты и демонстрации против или за что бы то ни было. Зато был жив в свои шестьдесят с хвостиком. Вырастил и выучил меня. Теперь вот растит детей в новой семье. Ну что ж, как бы я ни обижался на него в отрочестве – одиноком, холодном, злом отрочестве без мамы и с вечно работающим отцом – он все же многое сделал для меня. Конечно, он не пожелал терять достигнутое к тому времени положение ради сопляка, ревущего по ночам. Зачем? Неразумно же. Но он не пожалел денег и нанимал мне круглосуточных нянь и педагогов, тренеров и психологов, аниматоров и поваров и еще целую кучу хрен знает каких специалистов. Технически я никогда не был один, мало того – у меня практически не было ни секунды свободного времени: школа, тренировки по тайскому боксу, бассейн, секция по альпинизму, репетитор по английскому из Англии – носитель языка, который занимался со мной три раза в неделю. Как он только выкопал этого мужичка в нашем городке, как заставил заниматься со мной и сколько ему платил – один бог ведает. В этом плане у меня было все самое-самое. Не было только одного – семьи. Отца я видел в лучшем случае пару раз в неделю – на выходные, и то только если он не улетал в командировку, да и тогда он практически смотрел сквозь меня. Работал отец реально на износ. Он понимал: для того, чтобы не просто удержаться на своем месте, но еще и прорываться вверх по карьерной лестнице, надо пахать. Монотонно, не выключаясь, почти без продыху. Вот и пахал. Сейчас я и не думаю осуждать его за то, что он отстранился тогда от меня. Плохо, что сейчас не тогда.

– Прости, отец. Был очень занят, новый проект, сам понимаешь. – Я не чувствовал никакой вины, но по давней детской привычке с языка сорвалось навязшее еще тогда «прости, отец». – Как Марина, как Ольга с Глебом?

– Ты к нам не придешь в воскресенье на обед? Я закажу Зине твой любимый ростбиф. Она спрашивала про тебя. – Голос отца немного потеплел, но звучал все так же слегка отстраненно.

– Скажи ей, что я ее помню и очень люблю, но в эти выходные вряд ли получится. Алекс собирает совет директоров. Мне надо быть готовым в любой момент дернуть в Москву или Лондон.

– И все же, я бы хотел, чтобы ты к нам заглянул. – Настойчивость отца на секунду насторожила. Но он всегда предпочитал оставлять последнее слово за собой, так что я просто пожал плечами, отгоняя смутную тревогу.

– Отец, я не буду обещать, потому что ситуация и правда весьма… м-м-м… напряженная. Я не знаю, где я буду в следующий час, не говоря уже о планах через четыре дня. – Я крутанулся в кресле, и взгляд снова упал на чертово Светочкино заявление на увольнение. По собственному желанию! Черта с два это твое желание, зар-р-раза бессердечная! – Что, прости?

– Я спрашиваю, почему ты называешь меня только «отец»? – Я уставился на трубку, как будто айфон прямо в моих руках обернулся в «хливкого шорька», то есть в чудо чудное, диво дивное.

– А как? По имени-отчеству? – удивился я.

– То есть слово «папа» тебе даже в голову не пришло? Ладно, сын, я все понял. До свидания. Успехов в работе. Алекс передавай привет и наилучшие.

Это что сейчас было? Ладно, разберемся. В конце концов, взрослые мужики, утрясем. Мне бы вот с занозой моей утрясти. Да какая, к чертям собачьим, заноза, скорее, спица – то ли в сердце, то ли в мозгах, то ли в печенках, то ли значительно ниже и левее печенки. Не могу я выкинуть ее из головы. НЕ МОГУ! Думал, отболел, отпустил, забыл, простил. Не-а. НИ-ХЕ-РА. Да и какая она заноза и зараза? Это так, конвульсивные дерганья моего не то что задетого, а прямо-таки вскрытого от мозга до паха и так и не сросшегося обратно мужского эго словечки подкидывают.

Ну и права Алекс, конечно. Дурак я. Причем не по жизни, а вот только когда про эту мою заразную спицу думаю. Или ее вижу. Или слышу. Или запах чувствую. В общем, во всем, что касается Светочки, я превращаюсь в дурака. Вот почему бы мне раньше не сказать ей, что госпожа Гордон – наш главный акционер и моя БЫВШАЯ теща. Бывшая! Хоть и ведет себя порой как нынешняя. Но Алекс попросила никому не говорить, я и не говорил. Я вообще редко когда оспаривал решения Алекс. В смысле, именно вот такие, касающиеся политических или психологических моментов. Это по вопросам распределения дивидендов между акционерами и венчурных инвестиций мы могли ругаться и самозабвенно орать друг на друга на двух языках. Да так, что сотрудников со всего этажа звуковой волной выносило. А в том, что касается тонкой материи манипулирования человеческим сознанием – нет уж, с гуру спорить мне было не с руки, я предпочитал запоминать расклады и ходы, ну так, на будущее – вдруг пригодятся. Да и права она оказывалась в таких делах, обычно эдак в 99 процентах. Но, черт, Свете же можно было сказать! Нужно даже. И не случилось бы этой дебильной потасовки в том ночном клубе, и не набил бы я морду, пардон, лицо ее сыну. Кстати! А сама-то Алекс тоже хороша! Как! Как можно было не поделиться со мной настолько важной информацией про Свету! Я же ничего этого не знал, потому и вел себя, как козлина – в прямом смысле – упершийся здоровенными рогами в башку соперника. Черт. Как придурок. А что, не придурок? Сам не мог спросить Генерала или вызвать зама по персоналу и все уточнить? Да, в конце концов, дело ее личное затребовать со всеми прилагающимися документами, в соцсетях поряскать. Посмотрел бы, поизучал, проанализировл, затребовал бы дополнительную информацию. Ну нормальный же порядок действий в подобной ситуации, который должен, прямо-таки обязан был прийти мне в голову! Вот только любое понятие о нормальности улетучивается из моих чертовых мозгов, едва там загорается красным светом пометочка на полях «Связано со Светочкой». А в результате? Думал, что соревновался с молодым любовником, более удачливым, пронырливым, настойчивым гадом, что обошел меня, подрезал, заграбастал то, что когда-то умудрился упустить я. А оказалось – с сыном! Сыном, твою мать!

Ну, с другой стороны, сама Светочка никогда не выглядела на свои годы – ее и в школе часто принимали бы за старшеклассницу, если бы не школьная форма, которая была введена еще в начале двухтысячных. Рядом с ней я себя иногда чувствовал даже старше нее – даже тогда, когда сидел за партой, а она стояла возле доски с учительской указкой. Ну еще бы, она-то себе, небось, картинки с рейтингом 21+ на уроках не представляла, в отличие от меня. Да та же Джесс, которая младше меня на год, и то выглядела… кхм… посолидней нынешней Светочки, особенно после рождения близнях. Если честно, то сейчас, в эту самую минуту, я не мог понять, как мог повестись на тот чисто лоховской развод Джесс с беременностью. Но повелся ведь. А почему, собственно, я не должен был ей верить? Все же она меня не просто выручила, а спасла практически, а в определенном плане мне было плевать на заморочки «какого хрена, вдруг она не та самая». Потому что, когда никуда не впирался той самой, то какая, к черту, разница с кем? Да и потом – все, что случилось со мной с момента моего экстремального знакомства с Джесс, в конечном итоге сложилось в обратную дорожку к Светлане. По крайней мере, мне нравилось думать об этом сейчас именно так. Опять же, разве я жалел, что у меня появились сыновья? Да ни разу! Даже когда понял, что беременность Джесс несколько затянулась. Не была она беременна. Просто… Просто я был слишком благодарен ей за то, что отмазала меня (разумеется, с помощью административного ресурса Алекс, но ведь отмазала же!) и от английской полиции, и от миграционного департамента, и как-то даже не обратил внимание на то, что первые признаки действительно беременности она начала проявлять только через пару месяцев после свадьбы. В любом случае, если бы не она – выкинули бы из страны за участие в нелегальных боях. А так обошелся просто штрафом, и то не самым драконовским. В принципе, последнего выигрыша как раз и хватило – десять тысяч евро, конечно, на улице не валяются, но за пару лет на ринге я сумел прилично подзаработать. Нет, я не был абсолютным чемпионом, да и «ложиться» под соперника тоже приходилось – иначе просто выкинули бы, как щенка бесправного, коим я и являлся в те времена. Но все же и денег тогда заработал, еще даже не имея никакой специальности на руках, да в чужой стране, и, собственно, авторитет бойца тоже. С другой стороны, даже и хорошо, что моя карьера в той деятельности почила в бозе после ареста. Иначе я бы не познакомился не только с Джесс, но и с Алекс. И не было бы ни Стива, ни Иана. Конечно, я тот еще папаша, похоже, повторяющий путь своего собственного. Единственная разница в том, что у ребят есть мама. Пусть такая, пусть как угодно ненавидящая меня, но обожающая их. И я знаю точно, что мальчишки не плачут бессильно по ночам в подушку.

Яростно потерев основание переносицы от тупой глубинной боли, что навсегда застряла гвоздем-соткой в разуме и пробуждалась, стоило позволить себе уйти в воспоминания дальше чем следовало, резко выдохнул. Давно научил себя не поддаваться погружению в трясину жалости к себе, в бессмысленные вопрошения к Вселенной, почему так должно было сложиться в моей семье, с какой стати кто-то живет себе без потерь, а мне досталась иная дорога жизни. Смирение мне в себе выработать так и не удалось, так что прибегать приходилось к вытеснению.

Крутанувшись на кресле снова, я уперся взглядом в ненавистную бумажку, являющуюся вещественным свидетельством готовности Светочки к очередному, спровоцированному мной побегу. А ведь и в первый раз это была моя вина, моя упертость стенобитного тарана и мое же нежелание принимать хоть что-то, кроме собственных желаний и той фантазийной картинки, где нам хорошо вместе, что я нарисовал себе сдуру. И, между прочим, сильно ли я поменялся в своем подходе? Черта с два!

Все что я знал тогда – свои бесконечные хотелки, видел желанную женщину здесь и сейчас, без всякой перспективы и объема, будто у нее за пределами пространства наших взаимодействий и придуманных мной отношений и жизни-то никакой не было. Видел ее по умолчанию своей: что тут сложного-то – всего лишь принять меня, и будет всем счастье. Мне счастье. А за пределами этого ничего вроде и нет, все препятствия – лишь ее скромность и нежелание видеть во мне уже мужчину, своего, взрослого, равного. Бесился, напирал, лез в глаза, а потом протянул жадные загребущие лапы и получил, что получил. А, оказывается, была у Светочки жизнь и помимо доставучего Максима Шереметьева, была. Ребенок, тетушка, бывший мудак, трудности, которые преодолевала, ни разу ничем и не дав понять, раздавая всем щедро улыбки и казавшийся неиссякаемым оптимизм. Но разве я интересовался этим тогда? Не-а. Ну правильно, на кой же мне, барану полорогому, это было, я же уже все решил-присвоил-придумал. И нет бы поумнеть, повести себя как взрослому мужику, научиться наконец видеть женщину, которая, как ни крути, уже намертво вросла в сердце, не в одной, исключительно чувственной плоскости, так нет же – башку вниз, пар из ушей и носа, копытом землю загреб и вперед в дурацкое противостояние! Ни поговорить нормально, ни справки элементарно навести. Опять одно «хочу, прям не могу» на все табло горит буквами во весь горизонт. Полная потеря навыков элементарного человеческого общения под давлением перманентного стояка.

Но все это лирика, углубление в которую никак не поможет мне исправить нынешнее положение вещей и приблизиться к фазе «слияние полное и бессрочное, без спорных вопросов и конфронтаций». Ибо никакие временные или частичные варианты я рассматривать не намерен. Сейчас, когда отшибающей способность к адекватному мышлению Светочки нет в прямой видимости, я представляю порядок действий кристально четко. Мы встречаемся, объясняемся, понимаем, что врозь никак, сходимся, живем. Все. Чего мудрствовать? Никаких побегов, домыслов, недомолвок, игр, разве что мелкие неизбежные притирки. Ведь у нее сын и кот опять же. Ничего сложного, схема элементарней некуда, за одним «но» – ни черта я не верю, что Светочка впишется в нее с той готовностью, какой мне хотелось бы, а, скорее всего, осложнит для нас все настолько, насколько это вообще возможно. Ну а как без этого, это же она.

И, между прочим, об осложнениях.

– Мортиша?

– Привет, мальчик мой, мы уже вылетаем, так что говори быстро, – промурлыкала та, что во многом заменила мне мать, заодно вылепив из вечно огрызающегося умного волчонка приличного, я надеюсь, дельца.

– Душа моя, твоим богом прошу, умоляю и требую. Не вздумай впутывать мою Светлану в твои хитрые, далеко идущие интриги и махинации, – не особо почтительно рявкнул я.

Глава 12

Все-таки Алекс прибабахнутая на всю голову. Это даже не обсуждается. Только увидев ее личный самолет, я начала постигать размеры и масштабы состояния этой Стальной леди. И совсем перестала понимать ее совершенно очевидное удовольствие, которое она – я уверена! – испытывала, работая чуть ли не секретаршей на самом что ни на есть среднестатистическом российском предприятии. Она попыталась мне объяснить, но в голове у меня это пока не уложилось, выходило что-то вроде «люблю лепить из г**на конфетку своими руками». Ну, она, конечно, была не столь груба в своих определениях, это я уже их так для себя транслировала. Но вот летим мы на Суперджете, милейшая стюардесса – мулатка с бесконечными ногами и невероятной яркости синими глазами, пилоты – мужчинки как с картинок из женских журналов, ей-богу, холодное шампанское Дом Периньон, тарталетки с черной икрой… И комбинат по производству специализированного оборудования для строительных, ремонтных, складских работ, а также для работ, проводимых в сфере жилищно-коммунального хозяйства: спецмашины, насосное оборудование, оборудование для очистки трубопроводов… Вот чем мы ей приглянулись? Как так получилось, что она нами заинтересовалась? И почему прилетела сама, инкогнито, соглашалась ездить на работу на старенькой служебной машине, жила, а где она, кстати, жила все это время?

– Алекс, а где вы с Максом живете у нас в Н-ске? – ляпнула вдруг я.

– Мы? С Максом? А, ну да… Мы с Максом живем в ЖК «Парус», – ответила Алекс, даже не повернув голову в мою сторону. – Не люблю, знаешь ли, гостиницы. Вот и купила весь верхний этаж. Предпочитаю простор и приватность, понимаешь.

– Этаж? – сглотнула я, представив стоимость одного квадратного метра в одной из самых модных и дорогих наших новостроек.

– Ну да, небольшой такой пентхауз, метров на пятьсот. Скромненько, но уютно. Пришлось, правда, своего дизайнера из Англии тащить, но месяца за три все обустроили, – небрежно дернула плечом Алекс, по-прежнему что-то просматривая на экране своего планшета.

– Алекс, прости, но ты здесь всего два месяца, – упрямо продолжила я, невзирая на явное нежелание шефини смотреть на меня. – И потом, за такой короткий срок в нашем городе невозможно сделать ремонт в новостройке площадью в пятьсот метров, даже с дизайнером из Англии.

Алекс наконец оторвалась от своего гаджета и взглянула в мою сторону поверх дорогущих очков в стильной металлической оправе. Потом, словно решив уделить мне чуть больше чем десять секунд, неспешно сняла их, потерла усталым жестом переносицу, потом вытащила из сумочки портсигар и даже не успела вставить тонкую сигаретку в изящный мундштук, как красавица-мулатка подскочила к ней с зажигалкой. Затянувшись, госпожа Гордон полуприкрыла глаза и откинулась на спинку кресла, периодически склоняя голову то к правому, то к левому плечу, как будто разминая затекшие мышцы.

– Ланочка, я приняла решение о покупке вашего комбината год назад, через несколько месяцев после получения очень важной для меня инсайдерской информации в одной крупной российской госструктуре. Все это время мои люди занимались сбором данных обо всех топах предприятия. Вот, к слову, тот небезызвестный тебе скандал с родственником Генерала был спровоцирован моими стараниями – мне надо было расчистить самое большое гуано задолго до того, как я здесь появлюсь, чтобы мое имя не было замешано ни в каких дрязгах. Разумеется, вместе с этим я, чисто заочно и виртуально, заводила в вашем городе полезные знакомства во всех нужных мне сферах деятельности – от государственных и правоохранительных до криминальных, немногим, кстати, отличающихся друг от друга. Учитывая пригодившиеся тут связи отца Максима, мы справились со всем этим на удивление гладко, и даже не вышли за рамки бюджета на представительские расходы. Так что поверь, ремонт за три месяца в выбранном по фотографиям и рекомендациям моего личного помощника жилье – это еще не самое большое чудо, которое можно получить при наличии денег и связей.

– Но, Алекс, я все равно не понимаю – зачем тебе именно мы? – жалобно спросила я, пытаясь осмыслить сказанное.

– Хм, ну, надеюсь, ты девочка достаточно умная для того, чтобы похоронить в своей светлой головушке на пару лет то, что я тебе сейчас скажу. По вашему краю проходит огромная часть нефтяного трубопровода, вроде как частного, но имеющего государственное значение. Через три-четыре года владелец этого трубопровода для увеличения пропускной способности своей трубы начнет строительство большого количества насосных станций по всему маршруту, генплан вот-вот должны одобрить. И его одобрят, это я уже тоже знаю, даже читала черновик протокола решения акционеров. И на эту стройку понадобится большое количество очень специфического оборудования – именно такого, какое вы в состоянии будете выпускать после дорогостоящей, но очень нужной мне модернизации производства. Я, конечно, потрачусь на нее немало, но логистическая составляющая, с учетом того, что мы находимся практически рядом – ну, по меркам этой страны, такова, что я в результате по-любому хапну немало бабла.

– А почему ты так уверена, что это оборудование купят именно у тебя? – изумилась я. – За такие контракты бьются насмерть, в буквальном смысле этого слова.

Хитрованка улыбнулась и выпустила аккуратное колечко ароматного дыма:

– Потому что хозяин этой трубы – мой муж.

– Алекс, ты сведешь меня с ума, – простонала я, яростно потирая глаза ладонями. – Все стоящие мужики вокруг – так или иначе твои родственники.

Мегера расхохоталась и хлебнула шампанского из тонкого хрустального бокала.

– Бывшие. Бывшие родственники. А некоторые при этом еще и стыдятся этого родства. Как тот, о котором я тебе сейчас расскажу.

Госпожа Гордон отдала опустевший фужер стюардессе, проворковав ей «Merci», и с наслаждением потянулась.

– Ой, это была та еще чумовая поездочка в Вегас. Я там отрывалась на всю катушку. Подцепила молоденького мальчика, и, прикинь, мы с ним поженились там же в Вегасе – ну, знаешь эти приколы города грехов и соблазнов: только там можно и жениться, и развестись за двадцать четыре часа. Так вот, поженились мы с ним после какой-то крутой попойки. А наутро он проснулся, оценил разницу в возрасте и решил сбежать, мол, меня невеста дома ждет, типа, простите, бабушка, все что хотите, только дайте развод. Я прикинулась оскорбленной богатой женщиной – даже не сильно врать пришлось – и заявила, что отсужу у него половину его имущества. В общем, бедолага написал мне своей собственной рукой долговое обязательство на нематериальный актив – дурачок, да? А я, сучка старая, взяла и заверила все у нотариуса, тут же, при нем. И дала ему за это развод. Давно это было. Лет десять, может, больше назад. Глупыш, – фыркнула Алекс, – надо знать, с кем под венец идешь, даже в Вегасе. Я-то знала! А за грядущий контракт я верну ему эту бумажку и уничтожу все фото и видеозаписи, свидетельствующие о нашем кратковременном, хм, близком знакомстве.

– А разве подобный документ имеет какую-то юридическую силу у нас? – не поверила я в такой примитивный «развод на лоха».

– Здесь, в России – практически нет. Но я же могу начать дело и в Штатах. И тогда ему придется несладко. Время для этого уж больно удобное. Только тронь – и вот тебе санкции, арест счетов, деловая репутация коту под хвост, все дела. Такая вот история. Водка – зло! – шаловливо погрозила пальчиком улыбающаяся Мегера.

– Погоди, но как он там оказался, в Вегасе?

– Ой, да был там с какой-то делегацией, решил на выходные смотаться в Вегас – кутнуть по-русски. С размахом. А там я такая, да по-русски хорошо говорю. Мы с ним сперва практически побратались, а после четвертой бутылки уже и пожениться решили. Как раз к концу четвертой мне мой начбез уже самое основное про мальчика и доложил. Так что умные женщины еще большее зло, чем просто водка.

– Алекс, ты – что-то запредельное для моего разума, – покачала головой я, глядя на эту невозможную манипуляторшу, с одинаковой легкостью жонглирующую миллионными суммами и человеческими судьбами. – Я иногда хочу задать тебе вопрос, на который не решаются наши айтишники – а ты кто? Ты вообще настоящая? – Для убедительности я даже притронулась пальцем к ее ухоженной руке.

Госпожа Гордон дернула бровью и странно посмотрела на меня.

– Не думаю, что это такая уж хорошая идея, но раз уж ты «моя Светлана», то рано или поздно ты все равно все узнаешь. – Она отвернулась и уставилась в черноту за стеклом иллюминатора. А я даже не решилась переспросить ее, что означает это непонятное обращение «моя Светлана».

– Тебе же наверняка интересно, откуда англичанка так хорошо знает русский язык. Все просто: я дочь русской эмигрантки, родилась уже в Англии, дома мама говорила со мной только на русском. Так уж получилось, что родители согласились на первое же брачное предложение, полученное, когда мне только исполнилось семнадцать. Уж больно партия была выгодна, а папенька к тому времени поиздержался изрядно. Вот и вышла я замуж за пятидесятилетнего трижды вдовца, промышленного магната из Бирмингема. Знатный любитель был молоденьких девочек. Субтильных и покорных, безвольных, готовых терпеть его… хм… специфические вкусы. Да только я лишь выглядела так, а вот во всем остальном мой дражайший супруг здорово ошибся. И нечаянно расшибся. Упал больно неудачно. Вот буквально только что пышущий здоровьем мужик с толстыми пальцами, любящими держать плетку, за несколько секунд – бац, и полуживой, парализованный овощ. Как в небезызвестной тебе книге господина Дюма Александра. Живыми остались лишь глаза да мозги. Моргать мог сам. Все остальное делали за него сиделки. О, на сиделок я не скупилась. И горевала совершенно искренне. Никто не мог заподозрить, что самым искренним моим несчастьем в те годы было сожаление, что мерзавец не сдох. Зато мне нечего было предъявить. Трепетная, юная девочка, не перешагнувшая порога восемнадцати лет… Разве могло такое прелестное создание быть виновной в таком жутком преступлении, как покушение на убийство? А со временем я даже стала наслаждаться этим – я приходила в его комнату, даже не прогоняя сиделок, и прилежно отчитывалась в своих успехах ведения ЕГО бизнеса. О! Ты бы видела эти налитые яростью глаза. Если бы взгляд убивал, мы бы с тобой не встретились в этом воплощении. А так мне в руки попали сразу две шикарные игрушки – его уже успешный многомилионный бизнес и он сам, беспомощный, не имеющий возможности ни возразить, ни прекратить. Я была слишком молода, не понимала рисков, связанных с ведением дел, и потому наслаждалась каждой минутой своего ученичества. И даже сообразила, сколько всего могу почерпнуть от своего мужа. Чем больше он ярился, чем краснее наливалось его мерзкое лицо, тем яснее мне становилось, что я все делаю правильно. Я ему тогда даже не изменяла – хотя могла бы это делать прямо у него на глазах, и никто ничего мне бы не смог предъявить. Да только после первого опыта с ним я и думать в ту сторону не хотела. Так что, клянусь, я расстроилась по-настоящему, когда через три с половиной года этот козел откинул копыта. И даже честно относила траур – целый год. Ах, я была безумно хороша в маленьких черных платьях от Шанель… Именно тогда, по окончании траура я встретила, наконец, мужчину, который показал мне иные отношения, – Алекс мечтательно закатила глаза и после небольшой паузы с улыбкой продолжила:

– С тех пор я перестала себе в чем бы то ни было отказывать. Я делала то, что хотела, как и когда хотела, и с тем, с кем хотела. Я была замужем раз пять или даже шесть после этого. Но моей самой главной страстью и любовью так и остался бизнес моего первого мужа. И его я защищала изо всех сил. И скоро начала его преумножать.

Лицо женщины омрачилось.

– Я знаю, ты иногда думаешь, что я слишком уж заигралась в своем комплексе бога…

– Алекс, да я даже и не…

– Уж Макс так точно думает. Возможно, он и прав. Я постоянно кичусь своим жизненным опытом и умением видеть людей, типа, насквозь. И горжусь тем, что все мои сотрудники во всех моих компаниях держатся за свои места и практически никогда не увольняются по собственному желанию, исключение составляют жизненные и семейные обстоятельства, да и там мы часто находим взаимовыгодное решение. Я горжусь тем, что на моих предприятиях высокие не только производительность труда, но и зарплаты и социальные гарантии – намного выше, чем по стране нахождения этих компаний. Но! Если бы я не использовала временами вот эти вот свои «манипулятивные хитрованские штучки», как их называет Макс, если бы не находила, пусть нечестными путями, выгодные контракты и не умела выигрывать самые невероятно сложные тендеры, все эти десятки тысяч людей остались бы без работы. Так что я не стыжусь того, что я делаю и как я это осуществляю. Пока ни один мой ни настоящий, ни бывший родственник мужского пола от этого физически не пострадал. А морально, – она пожала плечами, – пусть думают головой, а не членом. Это я тебе еще не рассказывала, кто у меня просто в любовниках был, пфр! О! Точно! Я же тебе должна еще кое-что объяснить. Итак, мой личный гарем, он же серпентарий, он же совет директоров. Слушай меня внимательно.

***

Перед началом собрания Алекс шепотом напомнила незаметно включить аудиозапись, но делать вид усердного стенографирования. Почему нельзя записывать открыто и официально, я так и не поняла, но делала, как велела Мегера.

Госпожа Гордон невозмутимо сидела во главе огромного стола, периодически что-то просматривая в своем планшете. Я устроилась рядом с ней, чуть сзади, стараясь по возможности не попадаться на глаза присутствующим, и строчила материал для протокола в блокнот. Ежегодное заседание совета директоров было больше всего похоже на разборки в стиле знаменитого фильма «Гараж»: шумно, сумбурно, с огромным количество взаимных претензий, переходящих в завуалированные оскорбления, попыткой перетянуть одеяло на себя и выгородить собственные заслуги на фоне неудач остальных. Меня невероятно изумил тот факт, что у такого организованного человека, как Алекс, собрание проходило как стихийный сход обманутых дольщиков. Регламента никто не придерживался, едкие комментарии и язвительные реплики сыпались на докладывающего прямо в момент его речи.

Последним вопросом, обсуждаемым на этом заседании, было распределение дивидендов. И вот тут накал страстей достиг своего предела. На первый взгляд вполне себе цивильно выглядевшие взрослые люди орали, потрясали бумажками, перебивали соседей и чуть ли не лезли в драку. По прошествии десяти минут подобного бардака Алекс с тяжким вздохом, пошарив в своем нежно розовом клатче, вытащила – божечки мои! настоящий пистолет! – и несколько раз выстрелила в потолок. Шум и гам сменились мертвой тишиной.

– Стартовый, не парьтесь. Иначе вы бы меня не услышали. Джентльмены, вы уже достаточно разогрелись перед основным забегом. Пора уступить слово даме, – повернувшись в мою сторону и незаметно подмигнув, шепнула одними губами: – Чисто Дикий запад.

– Итак, мое решение по дивидендам, которое вы можете подобно профессиональным шлюхам проглотить и облизнуться, либо как чопорная жена сплюнуть и почистить зубы – мне все равно. В этом году дивиденды будут выплачены лишь частично и исключительно пропорционально долям в уставных капиталах. Остальное пойдет на срочную модернизацию нового производства в России. Вы можете спросить меня, почему я принимаю такое решение, а я – если захочу – возможно, отвечу. Но на всякий случай напомню всем, кто является держателем контрольного пакета акций нашего холдинга и всех ваших давно уже не медных яиц. Так что подумайте хорошенько, прежде чем спросить.

Второй момент – вы, мои голубки, последнее время совсем распоясались: один пи*дит втихаря, думая, что я совсем уже старенькая и только и могу, что развлекаться с юными мальчиками. Второй протаскивает в совете выгодные только ему решения, вовсю используя компромат на своих типа приятелей. Третий пытается настроить против меня моих внуков, полагая, что я не знаю, кто и какие суммы доплачивал бывшей гувернантке Стива и Иана, кстати, давно уволенной, но продолжающей исправно слать вам отчеты о проделанной работе. В общем, решила я, господа, воспользоваться опытом замечательного, я бы сказала, умнейшего человека, и провести чистки в рядах когда-то верных моих соратников.

Прямо сейчас во всех ваших офисах инициирована аудиторская проверка. Когда вы выйдете из этой комнаты и включите свои мобильные, каждый из вас увидит штук по пятьдесят пропущенных звонков от своих личных помощников, водителей-охранников, главных бухгалтеров и финансовых директоров. Не волнуйтесь, это мои лягушонки в коробчонках исполняют мои указания. Так что перезванивайте и успокаивайте переполошившиеся курятники.

Далее. С этого дня советую всем вам самостоятельно садиться на домашние аресты. Попытки перевести куда бы то ни было деньги, скрыться самому или вместе с семьей ни к чему не приведут. То есть приведут не к желательному результату, а к катастрофе любого из попытавшихся. Я не обвиняю огульно, среди вас, слава всем богам, остались еще честные и преданные мне люди. И им бояться нечего. А остальные пусть молятся о том, чтобы человек, проводящий анализ этой проверки – то есть я – был на тот момент в хорошем настроении и на кое-какие ваши шалости посмотрел сквозь пальцы, все-таки к старости я стала очень уж сентиментальной.

И последнее – на неопределенный срок я единолично назначаю исполняющим обязанности Председателя совета директоров Максима Владимировича Шереметьева. Да, да, именно его, не надо морщиться. Уж кто-то, а он не пожалеет, даже если я дрогну. Управление своим трастовым фондом тоже передаю ему. Так что готовьтесь к тому, что субсидии и вспомоществования теперь тоже будет ой как непросто получить.

Все, джентльмены, война закончилась. Всем спасибо. Все свободны. До определенной степени, – лениво проговорила Алекс и величественно махнула рукой, отпуская сидевших за столом разгневанных и растерянных в равной мере мужчин.

Дождавшись, когда из зала выйдет последний из директоров, я взволнованно подскочила к Мегере. Уж больно крепко она сжимала кулаки – до побелевших костяшек – когда говорила о попытках манипулирования ее внуками. Я волновалась за нее.

– Лана, ответь мне, только честно, – прошептала поникшая в кресле валькирия.

– Алекс, я всегда говорю тебе правду, – присела я на корточки возле несравненной госпожи Гордон.

– Детка, тебе нравится Роден?

Глава 13

– Не понял, где вы? В смысле были в Эрмитаже? Алекс, блин, как вас туда занесло? Какая ночь музеев? Что ты несешь? Она была в мае! Какой Майки? В смысле, он тебя пустил погулять? – Я метался по кабинету, как служебный пес по вольеру, унюхавший чужака, но не выпущенный за пределы клетки. С самого обеда мне названивали противные старикашки из совета директоров, сыпали на мою голову проклятия и бросали трубки, звонили аудиторы, нанятые госпожой Гордон для грандиозной одновременной проверки всех структурных подразделений, а я не мог дозвониться до Алекс. Ладно до Алекс! Светик тоже не брала трубку, телефон был просто отключен. От Мегеры пришла дурацкая эсэмэска: «Не теряй нас. Нам срочно надо набраться приятных эмоций. Пошли получать удовольствие. Чао!» и куча поцелуйчиков. Поцелуйчики, блин! Она в жизни не писала мне эсэмэски с поцелуйчиками! Что, черт возьми, происходит?

– Алекс, передай трубку Светлане, ради всех святых. – Я прижался разгоряченным лбом к холодному стеклу окна, выходящего на служебную парковку.

– Макс… э-э-э… Владимирович? Не переживай…те, у нас все нормально, правда, – Светочкин голос в трубке звучал устало и немного то ли виновато, то ли… не знаю, в общем, скомкано как-то.

– Где вы, черт бы вас обеих побрал? Что за байки про Эрмитаж? – я не рычал и не ругался, понимал, что против Алекс и ее безумных идей у Ланы не было шанса выстоять.

– Ну-у-у, Александра Мервиновна решила, что для того чтобы сгладить мерзкое впечатление от встречи с некоторыми не самыми приятными личностями, ей надо срочно переключиться на прекрасное. Самым прекрасным на тот момент ей показался зал Родена в Эрмитаже. С ним, правда, вышла заминка…

– Это помимо того факта, что Эрмитаж закрывается в шесть вечера? – Я очень старался не допустить язвительных ноток в свой тон, но они так и рвались на волю.

– Ну да, просто этот зал несколько лет назад фырм… рам… рас-фор-ми-ро-ва-ли. – Странно, мне показалось, или язык у Светочки начал заплетаться? – И теперь скульптуры в большинстве своем стоят в запасниках либо раз-бро-са-ны по другим залам. – На заднем фоне послышались возмущенные вопли Алекс про извращенцев от культуры и закат цивилизации, которая прячет Родена, но выставляет бездарную мазню жопоруков. – Э-э-э, в общем, Алекс подключила кое-какие свои связи, и нас провели по всему Эрмитажу, включая запасники. Короче, полночи мы провели там, а потом поехали завтракать в Англетер, и она решила провести день-другой в Питере. Я тут, честное-ик-пардон-ик-слово-ни-ик-при-чем, – последнюю фразу Света пробормотала почти нечленораздельно.

– Тогда зачем было переться в Эрмитаж ночью? – недоумевал я, постукивая головой об окно.

– Максюша, ну что ты некуражный такой! – завопила Алекс, явно услышав мой вопрос. – Ночью мне никто не мешал встать на колени перед «Вечной весной» и возблагодарить Вселенную за эту красоту! Ночью мне никто не мешал в полный голос рассказывать историю любви и предательства, обожания и пренебрежения, вдохновения и безумия – историю Огюста Родена и Камиллы Клодель. Ик…

– Все с вами ясно, куражницы, вашу мать! – Я бросил трубку и отключил на хрен все телефоны, чтобы не сорваться на ни в чем не повинных людей.

А еще через три часа сидел в самолете, летевшем в Санкт-Петербург, успев прямо перед регистрацией забронировать номер в «Астории», последний, зар-раза, самый дорогой, зато с видом на Исакий и в паре десятков метров от насмерть забитого постояльцами «Англетера»!

***

В «Англетере» зажигали. Судя по количеству стоящих рядом пустых туристических автобусов, делали это давно, успешно и с истинно русским размахом. Окинув быстрым взглядом разруху и хаос, царящий в отдельно взятом вполне себе уважаемом (ранее) пятизвездочном отеле, я узрел целехонькую, веселящуюся со вторым пилотом и стюардессой-мулаткой госпожу Гордон – все трое под вспышками камер европейских туристов лихо отплясывали дикую смесь джиги, ламбады и рок-н-рола на сцене, окруженной галдящей толпой. За барной стойкой я увидел нашего отставного винг коммандера Роял Эйр Форс (подполковника ВВС Великобритании) Ее Величества – Ника Пэчборда, первого пилота, на протяжении последних двадцати лет бессменного командира экипажа личного самолета Алекс, перед непробиваемой, чисто английской сдержанностью которого пасовала порой даже сама Мегера. Этот бравый вояка со стальными нервами и холодным разумом всегда был трезв, невозмутим и готов к полету куда угодно, кроме России. Он совершенно откровенно не любил сюда летать, проговорившись как-то, что это единственная страна, в которой все всегда идет не по графику: погода не соответствует прогнозам, планы госпожи Гордон всегда катятся кувырком, вместо Москвы приходится лететь в Астрахань или Владивосток, водка оказывается крепче бочкового виски, а женщины возмутительно красивы даже без обработки фотографий фотошопом – ну невозможно работать абсолютно! Очевидно, и сейчас в очередной раз что-то пошло не так: то ли налитая в пивной бокал янтарная жидкость была сопоставима по крепости с водкой, то ли женщина с низкой социальной ответственностью, сидевшая рядом, оказалась прямо-таки подсудно хороша, но Ники, как заведенный, кивал бритой башкой, при каждом кивке старательно утыкаясь породистым носом в изумительный бюст блондинки, что-то горячо ему втолковывавшей. А дева и правда притягивала мужской взгляд вне зависимости от степени его трезвости: стильный типа «офисный» костюм того странного нынче модного цвета, при котором категорически непонятно – женщина одета или полностью обнажена, подчеркивает соблазнительные изгибы, изящные стройные ножки обуты в кроваво-красные туфельки на тончайших металлических шпильках высотой с Эйфелеву башню, на которых, пожалуй, только возле шеста и можно удержаться на ногах, шикарная грива золотистых локонов скрывает лицо, но оно уже и не важно, с такой-то фигуркой! Прямо питерская белокурая бестия высочайшей марки! Хм, и по чем, интересно, такая красотка берет за ночь? Не то чтобы прям хотелось, но определенно заинтересовала, скажем так, чисто гипотетически. Нет, Нику я совершенно точно не собираюсь переходить дорогу, к тому же мне уже нехорошо становится при мысли о том, во что этот бешеный квартет мог втравить моего Светика, с ее-то неподготовленной к таким выкрутасам психикой! Но вот попробовать спросить у коммандера надо, даже в таком состоянии он может сконцентрироваться и выдать столь необходимую мне информацию. Так что я, крадучись, начал передвигаться в сторону бара, мимикрируя под стены и стараясь не попасться на глаза буйствующей во хмелю Алекс.

– …и понимаешь, ведь я же старше его, прикинь, на херову тучу лет, а? Он же мне в сыновья почти что годился, я ж его училка была. А меня ну так вставляло, что ну вообще не могушечки как стыдно было, а ничего поделать не могла, прикинь?

– М-м-м… Ё…

Если бы мне сейчас прилетел в башку «тае тад», мне было бы проще удержаться на ногах, чем при осознании того бесконечно охренительного факта лицезрения моей нелепо одевающейся скромняшки Светули в роли роковой красотки: бюст, ножки, шпильки, локоны, твою мать! Но эффект от ее преображения многократно усилился и даже перекрылся дошедшим до меня смыслом ее сумбурной речи.

– Вот! Ты понимаешь! Ты меня понимаешь! А я сама себя не понимала, да? И он такой глазюками своими зырьк-зырьк, а у меня аж в коленях так мягко-мягко становилось, а вот тут, – гулко сглотнув, я узрел, как Светлана Николаевна совершенно бесстыдно, абсолютно, даже я бы сказал, бессовестно-развратно огладила обеими руками упакованные в дорогое шмотье верхние девяносто, которые и без этого провокационного жеста привлекали самое пристальное к себе внимание, – наоборот, аж в горошину все стягивалось и так это – тырьк-тырьк в них…

– Аргхм… Во-о-о…

Собственное сердце вдруг пустилось скакать, изображая чокнутого футбольного фаната, чья команда победила на Чемпионате мира. Да какого там мира! Чертовой Вселенной!

– Ну да! И я ж о том! Ты такой славный, ты все-все понимаешь. Хороший, ох, Ники, ты такой хороший. Вот чего бы мне не влюбиться в какого-нибудь такого хорошего-хорошего, милого-милого мужика, как ты, к примеру, – такой вот милый, такой добрый, такой понимающий, прямо Теди-берчик такой. Чё меня так на этого засранца малолетку тянет, а? – по-бабьи всхлипнув, Светуля щелкнула пальчиками бармену и продекламировала: – Плесните волшебства в хрустальный… ик… звон… бокала. Чё там дальше?

И придурок, которому лишь бы развести клиентов на бабло, с заискивающей улыбочкой моментально подвинул ей пафосный бокал с дорогущим коньяком – грамм двести, не меньше.

– И мне того же самого, что и прекрасной даме, – рявкнул я.

Ишь ты, славного-хорошего-понимающего-подходящего ей подавай, а я опять ни с какого боку не в тренде. Ну держись, дорогая моя нервомотина, достала меня уже сил моих нет! Пляски вокруг да около, игры и джентльменство кончились!

– Ух ты ж, прям со спины видать, что я столь прекрасна? – удивилась моя заразина, поворачиваясь на звук и ослепительно улыбаясь. Однако ослепительность ее улыбки стремительно померкла, едва ее осоловевшие глазки – потрясающе, кстати, накрашенные, в отличие от ее повседневного небрежного, чтобы не сказать абсолютно отсутствующего макияжа – сосредоточились на моем лице.

– А ты что тут делаешь? – искренне изумилась моя помощница, слегка наклоняясь вперед и открывая изумительный вид на нечто порочно-кружевное, делающее декольте женщины еще более манящим для мужского взгляда. – Алекс сказала, что ты дома, гоняешь всех.

– А я и гонял, – кровожадно оскалился, с трудом перемещая внимание обратно к ее глазам, – до тех пор, пока случайно не выяснил, что вас занесло черт знает куда.

– Ой-ой, можно подумать! – легкомысленно взмахнула она рукой. – Как будто Питер – у черта на куличках. Чтоб ты знал, мне тут нравится больше, чем в Москве.

– Да понятное дело. В Москве, чай, по Эрмитажу ночью не погуляешь, – съязвил я.

– Ма-а-акс, ну что ты такой зануда, а? – протянула она, закатывая бессовестные очи.

Я нарочито покрутил мизинцем в ухе:

– Мне только что показалось, или я услышал из твоих уст интонации, присущие нашей незабвенной шефине? – привираю, конечно, растягивать мое имя у Светочки выходило совсем по-другому, так, что моя и без того активная заинтересованность ниже пояса становилась навязчивой потребностью, настойчиво намекающей сменить обстановку на более приватную. И осуществить я это был намерен в кратчайшие сроки.

– А давай выпьем, а? На брудершафт? – внезапно хихикнув, предложила Светик.

– А не побоишься? – моя ухмылка стала коварной и торжествующей.

– Чего мне тебя бояться? – небрежно махнула рукой моя драгоценная пьянь, чуть не расплескав пять тысяч одним махом и совсем не замечая обещания разнузданного разврата в самое ближайшее время, наверняка отчетливо видимого для кого угодно в адекватном состоянии.

– А давай, – азартно согласился я и подтянул ее вместе со стулом так, чтобы плотно прижать к себе. Твою мать, хорошо-то как! Еще никакой обнаженки, да и конечности все мои в приличных на публике местах, а уже в мозг бьет мощнее стакана водки, опустошая его до звона.

Не глядя взял с барной стойки придвинутый барменом бокал и переплел руку с ее. Медленно, уставившись прямо в ее затуманенные алкоголем глаза, выпил огненную ароматную жидкость и наклонился, ожидая, пока она завершит глоток.

– Ну, что? Брудершафт, Светлана Николаевна? – выдохнул ей в самые губы, одновременно мягко, но настойчиво обхватив затылок, едва не застонав, пока проскальзывал пальцами сквозь роскошную тяжесть волос. Шансов уклониться или ограничиться дурацким клевком я давать не собирался.

– Брудершафт, Максим Владимирович, – прошептала моя сладкая пьянчужка, облизываясь, очевидно, не соображая, что этим окончательно подтолкнула обоих к сладкой неизбежности.

Ждать от нее решительного движения навстречу, что покроет остаток дистанции, не стал, прижался к уголку рта сам, ловя аромат и вкус жгучего напитка и уже знакомо-дико-желанные ее. Не деликатничая, нажал языком, требуя отдать на растерзание вожделенную территорию и в тот же момент поворачивая голову, чтобы вломиться как настоящий победитель – в полную силу, никакой дипломатии, только наглый захват, призванный сломить любой намек на сопротивление. Светочка на мгновение замерла, не отвечая мне и, кажется, еще пытаясь уцепиться за краешек не утопленной в алкоголе благоразумности, но я усилил напор, бесстыдно глухо простонав, облизывая и толкаясь языком, искушая обещанием сотворить нечто совершенно сумасшедшее, только впусти. Давай, моя хорошая, поддайся мне, дай одолеть твое ненужное упрямство, позволь уложить тебя под себя, прекрати бояться и отступать, ведь я сам давно уже не то что на коленях – на лопатках перед тобой.

Ответный тихий стон и так ожидаемо, но абсолютно внезапно открывшийся доступ для моего чувственного вторжения буквально шокировали полнотой впечатлений, пусть именно этого я и добивался. Это как проломить слой льда, чтобы провалиться сразу в горячий источник. Захватывает дух так, что от макушки до пяток все сводит в жестоком напряжении, до звона в нервах и мышцах. Звуки, запахи, люди исчезли, остался лишь всеобъемлюще окутавший жар. Нет, это не возбуждение в привычном мне смысле, когда член подскакивает в ожидании неизбежного использования, не то совсем. Когда именно эта женщина целует меня, отбрасывая свою сдержанность, то я весь обращаюсь в тот самый кусок чувствительной плоти, который ошибочно принято считать единственной настоящей мужской эрогенной зоной. Ей не нужно трогать меня где-то конкретно, достаточно просто вообще касаться, как сейчас – одна ладонь на моей груди, комкающая рубашку в тщетной попытке притянуть ближе, пальцы вдавливаются в основание шеи, будто предотвращая мой побег, которому никогда не бывать, губы и язык ласкают, трутся, напирают, стремясь заявить ответное господство над моими, еще секунда – и я взорвусь таким фонтаном, что переодеваться придется нам обоим.

Светочка оторвалась от меня, хватая воздух, взгляд ошарашенный и потерянный, щеки пылают, грудь часто вздымается, губы влажно блестят, приоткрыты как в новом приглашении, и я им беспардонно воспользовался, впиваясь, вторгаясь, совсем уже ошалевший. Да сдохнуть можно, какой же кайф, убивающий начисто способность к связному мышлению, поднимающий из глубин сознания обыкновенного похотливого зверюгу, готового хоть сдохнуть потом, главное сейчас получить шанс оказаться в своей женщине, утонуть в ней, долбиться, хрипя, задыхаясь, ослепнув от пота для всего, кроме вида ее оргазма, подаренного тобой. Грохочущий шум в голове обращается в рев, шарящим по ее телу рукам плевать на пристойность, все нутро узлом, в паху едва не полыхает, и уже невыносимо мало всего, что имею прямо сейчас.

Честно ли соблазнять женщину, не совсем отдающую отчет в том, что творит и каковы будут последствия? Да мне пофиг сейчас на порядочность! Задолбало ждать, когда она сподобится позволить всему случиться между нами «правильным» образом, так что сотворю это своими усилиями, пользуясь без разницы какой возможностью. Насажу по самые не могу, а потом уже только попробуй сорваться, рыбка моя золотая и вечно ускользающая.

Глава 14

Я летала. Не помню, были ли у меня крылья, но я, несомненно, парила. Я видела божественный свет и слышала ангельское пение. Похоже, ангелы были вовсе не бестелесны – я ощущала на своем теле их нежнейшие касания, такие бережные и в то же время властные, аккуратные и точные, они знали, в каком месте надо сжать, а где огладить, где провести мягчайшим перышком, а где поцеловать, охватив сосок горячими твердыми губами…

Что?

Какого черта?

Что происходит?

– Как что? Продолжение, как ты и просила. – Рокочущий голос, звучащий прямо в ухо, окончательно разбудил меня. И из прекрасного сна я попала прямиком в оживший эротический кошмар: я лежала в совершенно незнакомом номере, голая аки только на свет народилась, в объятиях мужчины, от которого столь старательно пыталась держаться как можно дальше.

Его длиннющие конечности оплетали меня, удерживая так, что я не могла пошевелиться, его запах обволакивал меня с головы до ног, так что ошибиться было невозможно – мы провели эту ночь вместе. Очевидно, провели довольно бурно и страстно, судя по тому, как сладко ныло тело в томной неге. Физически я чувствовала себя непростительно хорошо – лучше, чем когда-либо в жизни. Но морально!.. Божечки, как стыдно! Я точно помню, как мы целовались в ресторане и как пронзительно свистела нам Алекс со сцены, я помню, как подкосились ноги, когда я попыталась встать с высокого барного стула, и как Макс подхватил меня на руки. А потом… Потом только парение в блаженстве и ослепительные вспышки не знаю чего, вполне возможно, что парочки миллионов оргазмов, которые я помню телом, а не мозгами.

Ан, нет, чем основательней я возвращалась в мир бодрствования, тем отчетливей и ярче становились воспоминания и на вполне себе сознательном уровне, а вместе с ними заливалось краской не только мое лицо. Господи, да я до коленок, наверное, покраснела и одновременно вспыхнула, охваченная далеко не одним только стыдом.

Блин! КАК? Как можно было так напиться и опозориться? Ведь знала, что мне временами и пробку понюхать хватит для состояния нелегкого опьянения, а тут глушила, как не в себя!

– Давно надо было тебя напоить, – промурлыкал этот мерзкий ангел-искуситель.

– О чем я просила? – прохрипела я, боясь открыть глаза и посмотреть в лицо Максу. Да я и в свои бесстыжие не знаю, когда смогу смотреть в зеркале, особенно, если почти уверена, что увижу там совсем не искреннее раскаяние и осознание грандиозности совершенной ошибки, а, скорее всего, желание ошибиться так же еще разиков этак сто, вот только без алкогольного аперитива, а то печень – не совесть, бесконечно прощать не будет.

– М-м-м, ты имеешь в виду, какую из десятков просьб? – порочно хрипло протянул Макс, и его и без того беспокойные верхние конечности вконец оборзели. – Не останавливаться, когда прикасаюсь к тебе здесь? Целовать тебя вот тут? Или облизывать именно так?

Каждый вопрос сопровождался столь смелыми и бесстыдными, с моей точки зрения, ласками, что я открыла рот, чтобы потребовать немедленно прекратить это безобразие, и… издала такой возмутительно страстный стон, что закрыла рот обеими руками.

– Не стесняйся, свет мой. Не стесняйся, как не стеснялась ночью. Я готов слушать эти звуки вечность. – Мой мучитель продолжал творить что-то невообразимо прекрасное с моим телом, которое, содрогаясь и трепеща, с восторгом и радостью отзывалось на каждый мимолетный поцелуй, каждое соприкосновение моей кожи с его ртом, каждое поглаживание. Боже, это со мной ТАКОЕ творится? Это я ТАК могу чувствовать? Это ТАК занимаются любовью? В смысле – сексом, ведь именно он это и был, вот только до сих пор не представляла, что сие действо мне захочется описывать не словами «хорошо», «приятно», «удовольствие и расслабление», а одними лишь «великолепно-потрясающе-с-ума-сойти» и вовсе невнятными нечленораздельными восклицаниями.

А Макс будто решил поработать над закреплением сотворенного его усилиями со мной результата, пресек мою совсем не убедительную даже для себя самой попытку покинуть ложе разврата, перекатил на спину и подмял под себя, заставляя-таки смотреть в лицо и давая почувствовать полную собственную готовность продолжить непотребства. «Ни стыда ни совести у кого-то», – подумала я, позволяя своим ногам раздвинуться, давая ему полный доступ. Еще разочек, чего уж там, нужно же запомнить во всех трезвых подробностях, за что мне должно быть стыдно до конца моих дней. Но тут мой коварный соблазнитель наклонился к моим губам, и я внезапно вспомнила о том, какой же, должно быть, чудный аромат это мое утреннее дыхание дракона, и снова зажала рот ладонью, умудрившись втиснуть ее между нашими лицами, едва не лишив Макса левого глаза.

– Вот, значит, как, – нисколько не смутившись, усмехнулся он. – Целоваться с утра ты не готова. А жаль, вчера мне от этого мозг-то окончательно и вынесло.

– Коньяк мозг нам обоим вынес, – пробубнила я почти стопроцентную ложь. – И сначала зубы чистить, а потом уже… всякое.

– Ну да, ну да, «всякое» говоришь… – И вместо того, чтобы отпустить меня упиваться своим позором в ванную, охальник просто соскользнул ниже, сведя мои груди вместе и начав об них тереться лицом, облизывая и царапая щетиной и без того дико чувствительные уже соски.

Дыхание пресеклось, позвоночник выгнуло, руки непроизвольно вскинулись, оказываясь на его голове. Находившаяся где-то на пути к полному возвращению способность к адекватному мышлению решила продлить свои отгулы, уступив место столько долго находившимся в заключении примитивным инстинктам.

– Боже, это же просто терпеть невыносимо, – проныла я, буквально умирая под умелыми ласками рта и рук Макса, который либо помешался на моей груди, бесконечно ее сжимая, покусывая, оглаживая языком, либо решил сделать чокнутой меня, заставляя гнуться, извиваться, но не предпринимая больше никаких поползновений. Хотя еще немного, и я взлечу уже и от этого.

– Смотреть и не прикасаться – вот где невыносимо, свет мой, – проворчал мой экзекутор и с силой обдул разгоряченную и влажную его стараниями кожу, и я взвилась, упираясь затылком в подушку, издав невнятный вскрик от волны острого кайфа, множеством иголочек, пронзивших все нервные окончания.

Макс же, не дожидаясь моего расслабления, стремительно скользнул еще ниже, подсовывая широкие, как лопаты, ладони под ягодицы и намереваясь… ох… То, что он уже вытворял в таком положении, пронеслось в памяти чередой красочных картинок, где я кричу, цепляюсь пальцами за простыню, сучу пятками и под конец едва не сворачиваю себе шею, застыв невозможной просто дугой под запредельным напряжением. Но сейчас… я взбрыкиваю и сжимаю бедра, хныча, как настоящая зануда: «Ванная».

– Ну, в ванной, так в ванной, желание дамы – закон, – фыркнул сквозь рваные выдохи Макс и, соскочив с постели, подхватил и поволок меня, куда просила.

– Я сама… – начала я возражать, но, естественно, услышана не была.

Широкими шагами он достиг душевой кабинки, опустил меня так, что босые подошвы вместо плитки пола очутились на одной из его длинных ступней, а когда дернулась, придержал настойчиво за талию и покачал головой, одновременно потянувшись открутить кран, и стал проверять температуру воды. Да что ж такое, я ему ребенок, что ли?

– Макс, я могу сама о себе позаботиться, – пробурчала под нос, чувствуя, как в виски начинает давить от противоречивой смеси неловкости и незнакомого комфорта от заботы. Ну разве так бывает?

– Конечно можешь, девочка моя. – Ну вот, опять он с этой девочкой! – Но в чем тогда мой интерес?

И он с легкостью переставил меня под теплые струи, тут же пристроившись позади плотнее некуда. Сжатые зубы не помогли сдержать шипение от попадания воды на ставшую сверхчувствительной стараниями одного долговязого озабоченного шефа кожу груди… да и живота и бедер. Да господи, я сейчас прямо вся один оголенный нерв, и присутствие за спиной Макса, что без всяких церемоний взялся оглаживать уже прекрасно разведанную им территорию, релаксации не способствовало.

– Некоторые пришли сюда помыться, – попыталась возмущенно сказать я, когда он вернулся к действиям с прямым сексуальным подтекстом, сминая одной рукой мою грудь, второй проскальзывая между ног, выцеловывая шею и совершенно бессовестно толкаясь в мою поясницу. Вместо праведного гнева вышло какое-то хныканье. Да и черт с ним.

Я закинула руку на его затылок, поворачиваясь и ловя его губы, потираясь об него в ответ. Что же это за безумство такое, я от его губ просто дурею, улетаю, превращаюсь в бесконечно пластичную мягкую субстанцию, что реально дышит желанием быть смятой, взятой, пронзенной.

– Мыться она пришла, – проворчал, с посвистом дыша, Макс, разорвал поцелуй, мягко развернул меня на месте к себе лицом и настойчиво толкнул к стене. – Мало того, что торопыжка ты у меня, так еще и врушка.

– Я не… – успела пискнуть до того, как он снова совершил коварный скоростной спуск вниз и, стремительно схватив меня за лодыжку, закинул ногу себе на плечо, приникнув к лобку. С ним я, божечки прости, какой-то заикой косноязычной таким темпом стану.

Задохнувшись от первого же бесстыдно-интимнейшего касания его губ, я гулко ударилась затылком о кафельную стену и взвилась вверх, оказываясь на кончиках пальцев. Но бежать тут было некуда, преследователь был безжалостен и восхитительно порочен, да и жертва не желала по-настоящему спасения. Она, то есть я, нуждалась как раз совсем в обратном. Мои пальцы, вдавившиеся в кожу головы Макса до побеления, словно он сейчас был моим пленником для удовольствий, пока одурманенный взгляд метался беспорядочно, стоны вязли в шуршании водных струй, а по телу раз за разом катились все новые волны жара, одна сокрушительней другой – тому неоспоримое подтверждение. Хорошо-хорошо-как-же-хорошо, все остальные слова испарились из моей головы, но все же самую крошечную малость, тоньше волоса недостаточно, чтобы сорваться.

Едва что-то еще способная разобрать перед собой, я опустила глаза и встретилась с взглядом Макса, пылающим, поглощающим. Не просто ощущать, а еще и видеть, как он не всего лишь добивается моего оргазма, исполняя роль заботливого и опытного любовника, что печется о наслаждении партнерши, а буквально упивается мной, кайфует, дуреет, как и я сама, вместе со мной, едва ли не сильнее меня, глядя пристально и в то же время опьяненно из-под отяжелевших век, стало моей последней каплей, отправившей за край… и мгновенно окатившей холодной водой. В прямом смысле! Кто сказал, что заниматься любовью в душе – это сплошная романтика, а не голый экстрим?! Забившись в высшей точке и не найдя куда деть свои заполошные руки, я схватилась за первое попавшееся, и это оказался рычаг смесителя.

– Здорово, что не кипяток, – зафыркал от смеха Макс, выдергивая меня из кабинки. – Ну ее на хрен, эту твою чистоту, пойдем в постель!

Вот и почему я его все время безропотно слушаюсь? То туда пошли, то сюда. Это на работе он мне начальник, а здесь и сейчас мы находимся в пространстве, в котором нет места пока неприглядной реальности, она начнется потом, когда мы выйдем отсюда, стараясь забыть все, как и не было. А пока… отрываться – так отрываться…

Выдернув у мужчины свою руку, я остановилась перед кроватью.

– Что не так опять? – насторожился он.

– Ничего, – коварно улыбнулась я. – Ложись.

– Э-эм-м-м, ты уверена? – подозрительно прищурился Макс.

– Еще как, – кивнула я. Ой, я ли эта женщина?

Нет, не я, потому что не существует в принципе сексуально раскрепощенной версии Светы. Я та, кто всегда позволял в этой плоскости просто случаться всему по мужскому сценарию, если до дела вообще доходило.

Макс повиновался. По-своему, конечно. Потому как лег на живот, нахально оглянувшись через плечо на звук моего придушенного прерывистого вздоха. Ведь знает, знает каков, засранец!

Сколько же я за это время пялилась на спину его, на плечи широченные, на затылок бритый… хоть душу отвести, разок всего, но тоже всего истрогать, узнать, каково это – прикасаться так и там, где виделось и желалось изо дня в день.

Поддаваясь своей прихоти, взобралась на шефа, вытянулась поверх него во весь рост, уткнувшись носом в колючий ежик волос, вдохнула и поерзала, наслаждаясь ощущением его кожи повсюду и ответным долгим выдохом.

– Сядь, хочу почувствовать, какая ты там мокрая, – хрипло потребовал босс.

– Между прочим, это я сейчас сверху, мне и командовать, – пробурчала, оглаживая его плечи, бицепсы, бока, одновременно потираясь лицом и грудью, и таки прижавшись в вершине его ягодиц раскрытой промежностью.

Макс задышал часто, как человек, от которого контроль ускользает, заводя этим и меня еще интенсивнее.

– У меня фантазия была… – прошипев нечто явно не слишком цензурное после моего очередного движения бедрами, заговорил он. – Еще тогда… Что просыпаюсь от того, что ты пришла ко мне… вот так же… Будила спящего, голая, влажная, горячая, прижимаясь вот так… черт, сколько же раз я…

Тягучая волна внутренней, очень-очень глубинной дрожи прокатилась по мне от его слов, такой, что заставляет сжиматься не только мышцы, о которых и не ведаешь в спокойной обыденности, но и что-то еще, на ином уровне, чего впору испугаться, ибо тело забудет, а там останется навсегда.

– Свет, скажи, ты думала обо мне тогда? – Макс приподнялся, мускулы на его спине напряглись под моей грудью, и я прикрыла глаза от того, как же кайфово он вот так ощущался. Большой, сильный, так долго непростительно вожделенный. – Честно только, признайся, хотела ведь меня? Пофиг, как неправильно, по твоим дурацким понятиям, это было. Хоть немного хотела?

Прикрыв глаза, вспомнила…

– Да. – Не немного, а так, что умереть от стыда можно было запросто, и мурашки, как полоумные, каждый раз, и голова как в дурмане и огне, и пробуждения тоже в поту… – Да, Макс, хотела.

Он сбросил меня на матрас, взбрыкнув, и тут же накрыл собой. В секунду нырнул ладонями под мои ягодицы, раскрывая для себя, втискиваясь с силой между ног, и сразу же начав раскачиваться, проникая внизу щадяще, один твердый сантиметр за другим и в то же время целуя неистово, словно компенсируя языком и губами недостаток напора, в котором остро нуждался.

– Обними… хочу твои руки на мне! – Его новый приказ, произнесенный сквозь сжатые зубы в краткой паузе для жадного вдоха, и долгое, уже во всю мощь, скольжение, попадающее так невыносимо точно, что от поджатых судорожно пальцев до зашевелившихся волос прострелило невыносимо сладко, до ошалелого крика.

И еще, еще-еще-еще, идеальное попадание, невыносимая точность, и я теряю себя, не помню, не осознаю, что несу сквозь всхлипы и стоны, не имею представления, что вытворяют мои конечности, как гнет мое тело, невыносимо желаю лишь еще одного жестко-виртуозного выпада, приближающего меня… приближающего… возносящего… да-а-а!

Макс затих, кажется, спустя несколько секунд после меня, уткнувшись мокрым лицом в изгиб шеи и продолжая мягко толкаться, как если бы просто не мог остановиться сразу. Я же пялилась широко распахнутыми еще глазами в потолок, совсем его не видя и ошалевая от остаточных волн удовольствия, что никак не успокаивались во мне.

– Вот сейчас мы пойдем, опять помоемся и спустимся позавтракать. Потому как если закажем сюда, то к чертям с голоду сдохнем, так и не добравшись до стола. Заодно и поговорим о том, как все будет дальше, – немного ворчливо, преодолевая еще бурное дыхание, сказал Макс моей ключице, и вот это как раз всю посткоитальную негу смело, как порывом сквозняка.

Глава 15

Для того чтобы уловить изменения в атмосфере между нами, мне и голову не нужно было поднимать и глядеть в лицо Светочке. «Ну начина-а-ается!» – мрачно констатировал внутренний пессимист, что все это время терпеливо сидел в мыслях в сторонке, точно зная, что непременно дождется этого гадостного «момента истины».

Естественно, я себя морально готовил к чему-то подобному еще с самого нашего совместного офигенного пробуждения и даже предполагал сценарий, в котором моя бессовестно соблазненная жертва впадет в обиду или в ярость и попробует обвинить меня, беспринципного мерзавца, в использовании ее малоадекватного состояния в своих похотливых замыслах. Пронесло, и я даже понадеялся на благоприятное течение дальнейших событий, без трагедий и всяких там панических забегов с одной стороны и увлекательных, мать их, преследований с другой. А вот фиг тебе, Шереметьев! Отрезвевшая Светочка – существо абсолютно иного порядка, нежели пьяненькая от коньяка и секса, податливая, открытая, и, как показалось, моя вся с потрохами. Как же.

– Слушай, Макс, – начала она, неловко заерзав подо мной, и я едва не закатил глаза. От того, что худшие предчувствия оправдывались, и от того, как же офигенно она ощущалась распластанной подо мной, грудь к груди, я еще частично в ней. Даже вот такая напряженная уже и собирающаяся наверняка вылить на меня реку полнейшей ереси, с которой я, как отныне, типа, понимающий и не прущий напролом дуболом, должен буду смиряться, кивая, как болван, и искать обходные циви-бля-зованные пути вместо того, чтобы сказать: «Да к чертям все это! Мы вместе наконец, что тут непонятного?!»

– М-м-м? – не подавая виду, что почти сто процентов знаю наперед, как сейчас все пойдет, промычал, нарочно не слезая с нее и начав, наоборот, снова мягко потираться губами о чувствительное место за ухом, чуть шевеля бедрами. Если Светик собирается осложнить нам обоим жизнь в ближайшей перспективе, то я тоже постараюсь, чтобы процесс этого был для нее не слишком легким.

– Ты отпустить меня не планируешь? Поговорить же хотел, – засопела она, явно едва сдерживаясь, чтобы не начать извиваться.

– Мы уже говорим, разве нет? – наконец я поднял голову и уставился на потенциальную беглянку, невинно подняв брови.

– О таких вещах не говорят… вот так. – Светулю заинтересовал внезапно потолок над нами. Трусиха!

– В смысле, о том, куда пойдем позавтракать?

– В смысле, что нам не стоит идти никуда вместе! – Она уперлась в мою грудь ладонями, и пусть мне больше всего хотелось сейчас слегка потрясти ее, чтобы дурь повысыпалась из головы, а потом, не считаясь с потраченными усилиями, втрахать нужную установку, но я подчинился и скатился, вытягиваясь рядом.

– То есть ты намерена продолжить в том же духе? Я только «за»! – ухмыльнулся, поднимаясь и отворачиваясь, ибо смотреть, как она скомкала в кулаке простыню, собираясь с духом попробовать дать мне под зад, приводило в ярость. – Тебе что заказать? Кстати, надо звякнуть Алекс, предупредить, где тебя искать в случае чего.

Ну давай, переходи уже к главному, девочка моя!

– Нет! С ума сошел! Это же… Нельзя! – Света кинулась мне на спину, аки дикая кошка, вцепляясь в плечи, будто намеревалась повалить и растерзать, и я снова злорадненько усмехнулся. Ну понеслась.

– Хочешь, чтобы она тебя в розыск объявила?

– Нет, конечно. Я просто вернусь к себе в гостиницу, и искать меня не придется.

– Хорошо, значит, сделаем так. Мне собраться – только подпоясаться.

– Макс, ну в конце концов! Ты не можешь вот так… Нам не нужно… Неправильно это… Не нужно, – засуетилась-заерзала моя заноза.

– Верно ли я понимаю, что ты мне пытаешься сказать, что то, что здесь случилось, здесь и останется? – Челюсти так и сводило, а костяшки прям зачесались садануть по чему-нибудь, но чудом мне удалось сохранить невозмутимый вид.

– Д-д-да? – промямлила Светочка, плюхаясь обратно на постель, отчего ее роскошная грудь подпрыгнула, перенаправляя часть закипевшей во мне злости в другое русло. Ну слава тебе господи, хоть интонация неуверенная и вопросительная, а не утверждение.

– Неприемлемо! – отрезал я, наклоняясь к ее лицу. – Ты меня хочешь?

– Послушай…

Глаза распахнулись, зрачки расширились, ноздри дрогнули, как крылья готовой взмыть птицы, опухшие губы приоткрылись. Я знаю ответ, моя упрямица.

– Ты. Меня. Хочешь!

– Да… то есть… Макс, но это же не повод делать случившееся между нами достоянием окружающих. Сам-то подумай, как это все будет выглядеть. – Прекрасно будет выглядеть, лучше всего. – Я твоя подчиненная, ты начальник, банальная пошлятина какая-то…

– Во-первых, не случившееся, свет мой, а происходящее. В настоящем времени, не прошедшем. – Ой, как аж клокотало и рвалось натуральное рявканье, но позволил себе лишь внятное, отрывистое произнесение каждого слова – чтоб как упало, так и прилипло. – Во-вторых, никого, вообще никого не касаются такие вещи. Меня уж точно не колышет ничье восприятие.

– Легко так рассуждать, когда ты сегодня здесь, а завтра тебя Алекс сорвала и на другой конец мира перекинула, Макс! – От раздражения на скулах Светы заалели пятна. – А мне тут жить, работать дальше среди этих людей или хотя бы в этом же, хочу тебе напомнить, весьма небольшом городе! И сыну моему тут жить! У вас и так-то что ни встреча, то конфликт, а если он будет знать, что ты… что мы…

– Мы что? Спим вместе, как взрослые тетенька с дяденькой? Света, напоминаю, твоему дитяти уже восемнадцать, никак не семь!

– При чем здесь это! Кем я буду в его глазах, когда ты, наигравшись, просто дальше пойдешь? Я-то переживу, а вот Дэн… он же взбесится. Мне ваши драки больше не нужны!

Переживет она… Я тебе переживу, зараза такая!

– Значит, для тебя по умолчанию ситуация выглядит так, что я, типа, должен натрахаться да отвалить восвояси?

– А ты вот сейчас прямо, руку на сердце положа, можешь гарантировать, что это не так?

– Если мы говорим о том, что для меня это все просто секс, то руку не на сердце класть надо, солнышко, – съязвил я, ну чисто чтобы не сорваться.

– Макс!

– Что?! – все же рявкнул и тут же схватился за переносицу, делая несколько вдохов-выдохов. – Ладно, давай говорить как два здравомыслящих человека… – Чудо-идея, учитывая, что в этой комнате таких сейчас, похоже, ни одного. – Я хочу тебя, ты хочешь меня, с этим у нас полное единодушие. Но открытых отношений ты не желаешь, верно? – дождался ненавистного утвердительного кивка и тут же зарядил: – Ну так и фиг с ним, кто против-то?

Уже открытый в готовности возражать рот Светочки закрылся, секундное зависание, и брови поползли вверх. А я пошел на добивание, стремительно перекрывая все пути для бегства.

– Так даже проще, свет мой! – пожал плечами, глядя кристально честно в ее наполняющиеся изумлением глаза. – Как бы там ни было, то, что между нами, – в кайф нам обоим. И ради того, чтобы продолжать в том же духе, я готов был на определенные телодвижения, ухаживания, совместные выходы и тому подобное. Но если тебе такого не нужно – то и бог с ним!

Что же ты смотришь так озадаченно, золотиночка моя сложносочиненная? Ждешь, что опять напирать буду, в угол загонять да к стенкам прижимать? Буду, солнышко ты мое пугливое, еще успеется, но только тогда, когда сама в этом будешь не только нуждаться, но и в полный голос станешь заявлять о подобном желании. Или, глядишь, сама начнешь тигрицей бросаться, ведь есть в тебе это, стесняшка ты моя трезвенькая, есть, заразина синеглазая. Вот прячешь только зачем это, шарахаешься от собственных порывов, а? Ну да ничего, я подожду, дам дозреть, закипеть прямо. Открою дверцу в ловушку, куда сама не то что носик свой любопытный сунешь, но и вся заберешься, а потом уже опачки – приехали, увязла моя Светочка, попалась рыбка золотая.

– Макс, я…

Что, хочешь сказать, что встречи ради секса без обязательств не твое? Так я и так в курсе, но раз уж ты не оставляешь мне выбора сделать все сразу по-людски, как положено, проще-простого, то буду тебя на себя подсаживать потихоньку.

– Это все как-то… – еще раз попыталась Светуля, а я, дабы оживить ее способность к принятию приятных во всех отношениях решений, встал на колени и, наклонившись, принялся целовать бедра, из-под ресниц незаметно наблюдая за тем, как она хмурит сначала лоб, сто процентов прогоняя в разуме гораздо больше всяких «против», что озвучила мне, но в итоге, когда ее дыхание снова сбивается, перевешивает одно тяжкое «за».

Согласие по умолчанию, то бишь отсутствие прямого отказа я приписал себе как победу в первой из битв. Но до полной Светочкиной капитуляции в нашей войне еще ох как далеко. Когда занозина ясноглазая, выбравшись все же из моих объятий, ушла принимать душ – на этот раз в одиночестве, я маялся по номеру, начиная снова злиться и едва сдерживая навязчивую потребность вломиться к ней туда и заорать: «Да к такой-то матери все! Решено ведь все и для тебя, и для меня – хватит трусить!» Когда она чистила зубы одноразовой щеткой, пристроился рядом и думал, что мне прям с первого же раза не будет хватать этой элементарщины по утрам, а запах искусственной мяты станет раздражать и вызывать нудеж внутри до тех пор, пока вот такая картинка – мы рядом в ванной, собираемся на работу, мешаем даже друг другу – не превратится в ежедневную обыденность. Когда она шла к двери, оглядываясь как-то неуверенно, будто ждала– таки от меня какого-то подвоха, приходилось себя мысленно чуть ли не гвоздями к месту приколачивать, чтобы не ломануться следом, вернуть, не отпускать, вымучивая вместо этого кривую улыбку и легкомысленное «пока, свет мой».

Ну да, ничего такого тут не случилось, два взрослых человека сошлись, получили удовольствие, теперь разбежались до следующей удобной возможности повторить. Никаких драм, взаимных обещаний. Пока. Сколько я сдюжу этот формат сошлись-разошлись, потрахались-разбежались? Это ведь не про меня, Светик, не с тобой и не про тебя, не про нас…

Черт! Не мог я усидеть в номере, где взгляд так и цеплялся за следы Светочкиного пребывания: скомканная постель, до умопомрачения пахнущая ею, разбросанные подушки, которые мешали ей выгибаться ослепительной для моих глаз дугой, стакан на тумбочке, из которого я поил ее водой под утро, а у нее так тряслись руки, что несколько капель пролилось на грудь, откуда я с жадностью слизывал их, как будто сам умирал от жажды. Следы ноготков на спине, которые я не вижу, увы, но знаю, что они есть, потому что заметил, как она покраснела, узрев очевидное свидетельство своего помешательства. Да-да, моя нежная, я не один помешался, вдвоем будем расхлебывать эту кашу. Господи, надеюсь, что до конца наших дней. Дайте мне терпения, все силы этой Вселенной!

Рывком открыв свой саквояж, достал джинсы и водолазку и через пять минут уже стоял возле лифта. За спиной прокатилась тележка с уборочным инвентарем. Блин! Я круто развернулся и, чуть не перепугав горничную, ломанулся обратно в свой номер. Судорожно пошарив руками в ящиках стола, нашел нужное. На этот раз, выходя из номера, я повесил табличку: «Не беспокоить». А то еще поменяют постель, а мне свежая на фиг не нужна, если она не будет пахнуть моей тягомотиной.

Зимний Питер давил свинцовостью туч и насупленными лицами уставших атлантов. Суровый «Медный всадник» укоризненно зыркал позеленевшими пустыми глазницами, а неласковый невский ветер выдувал из головы все лишнее, оставляя самое главное – хочу к Светлане. Немедленно. К ней, с ней, рядом, внутри. Видеть, слышать, осязать, обонять, ощущать, оплетать руками, ногами, губами, языком… Да что ж это такое! Я же хотел проветриться, подумать на свежую голову. А что в результате? А в результате – все то же самое. При этом все то, что раньше быстро занимало мои мысли прочно и надолго – бизнес-планы, аналитика, курсовые разницы, график модернизаций производств – теперь казалось лишенным какого бы то ни было смысла. Зачем мне все это? Ради чего? Во имя чего? Я уже заработал себе достаточно для того, чтобы тихо-мирно прожить унылую, серую, скучную, одинокую жизнь. Алекс, конечно, бесподобна в своем стремлении завоевать весь мир, но мое тщеславие не распространялось столь далеко.

Я хотел другого. Мучительно, до судорожно стиснутых кулаков, с самого детства хотел семью. Свою собственную семью – дружную, шумную, любимую и любящую семью: жену хотел, детей, много – ну, хотя бы четверых. И пса. Огромного лохматого ирландского волкодава. И только себе мог признаться в этой мечте. Слишком непритязательной для человека, в руки которого попали, благодаря невероятному, фантастическому стечению обстоятельств, такие рычаги управления и такие сумасшедшие ресурсы.

Резкий звонок мобильного вырвал меня из раздумий. На экране высветилось имя, при виде которого сердце заколотилось сумасшедшим телком в хлипком загоне. Я немедленно ответил:

– Соскучилась, свет мой? Я тоже.

В трубке раздались какие-то невнятные шорохи, а потом Света горячо и сбивчиво зашептала в трубку:

– Макс, мне страшно. Мне кажется, Алекс немного не в себе. Я ее плохо знаю, конечно, но она… мне кажется, она плакала. Я заметила припухшие веки и покрасневшие глаза, и у нее еще нос распух немного. У меня так же бывает, если я поплачу. И еще… Она думала, что я не вижу, но я заметила: она пила какие-то маленькие таблеточки.

– Ты не видела, откуда она их достала? – Я стиснул трубку чуть ли не до хруста. Ох как это не вовремя!

– Из медальона на шее.

– Черт, это не есть хорошо. Это даже очень плохо, Светлана Николаевна. Не отходи от нее ни на минуту. Немедленно позови Ника. Если она потеряет сознание, раскрой медальон и положи ей под язык сразу десять таблеток. Если столько нет – клади все что есть. Я буду через десять-пятнадцать минут.

Глава 16

Вернувшись в отель, я шустрой мышкой прошмыгнула в свой номер, чтобы срочно привести себя в порядок. Возможно, прошлым вечером мой новый костюм и смотрелся шикарно, но уж явно не сейчас. Пара пуговичек на пиджачке болталась на честном слове, видно, кто-то из нас – и не факт, что это был Максим – спешил его снять вчера. Кружевной топ был безвозвратно утрачен. Боги! Как можно потерять целую деталь одежды? Не в коридоре же я начала оголяться? Или все-таки именно там? Стыдоба какая, а! Молния на юбке – мамочки! – с одной стороны просто отпорота от ткани! Господин Шереметьев, да я вам счет выставлю за испорченную одежду! М-да. Выставлю. И как, самой вот интересно стало, осуществить эту акцию-провокацию? Прийти на работу в мешке, типа больше не в чем? А он его не снимет прямо там же, в кабинете?.. Черт-черт-черт, о чем ты думаешь, Лана?! О сексе с Шереметьевым на рабочем месте? Разум совсем потеряла?

На голове творилось черт знает что – модные локоны столько раз подвергались нападкам ненасытного начальства, что превратились в спутанную массу трудно расчесываемых косм. Макияж я толком так и не смогла смыть и сейчас напоминала слегка помятую панду, скромно прячущую взгляд от попадавшихся навстречу людей. Душ! Срочно-паморочно душ: контрастный, чтобы унять заполошные мысли, с огромным количеством геля, шампуня, бальзама и прочего мыльно-рыльного инвентаря, чтобы совершенно смыть с тела запах Макса, который совершенно выключает голову и включает какую-то совершенно незнакомую мне часть меня – темную, страстную, бесстыдную, бессовестную, развратную Светлану, готовую кинуться обратно в номер к нему, даже без его приглашения.

Через двадцать минут интенсивного переключения воды с ледяной до почти кипящей я вроде как смогла начать мыслить более-менее трезво и отстранено. Итак, на часах почти двенадцать. Мы, кажется, договаривались с Алекс созвониться в это время и встретиться у нее, чтобы окончательно привести в порядок протокол заседания ее совета. Значит, пора одеваться и идти.

– Алло, Алекс? Я готова, можно приходить?

– Угу.

Странно. Просто как-то немного необычно для Алекс. Раньше я никогда не слышала, чтобы она отвечала столь односложно. Ну да ладно. Может, похмелье у человека, а тут я еще с этой работой.

О! Кстати! А как же мое похмелье? Где оно? Почему не болит голова, почему не тошнит, где все эти признаки хапнутого накануне лишка?

Хм, или это стараниями Макса выветрило все напрочь, как будто и не пила вовсе. Так. Стоп! Я. Иду. Работать. К Алекс! Которая его теща, хоть и бывшая, и наш общий босс – совершенно точно нынешний. Надеюсь, надолго.

Постучала в дверь люксовых апартаментов. За дверью долго ничего не происходило. Наконец, замок щелкнул, и я вошла в самый дорогой номер «Англетера». Но не шикарный вид из окна и не богатая отделка каждой комнаты бросились мне в глаза в первую очередь, а смертельная бледность, покрывавшая лицо госпожи Гордон, ее подрагивающие руки и неуверенная походка.

– Алекс, тебе плохо? Может, воды принести?

– Да, детка. Принеси. Что-то мне и правда нехорошо.

Минут пятнадцать я внимательно присматривалась к женщине. Мне не нравилось, как она дышит, как медленно реагирует на вопросы, как звучит ее голос. Что-то было явно не то. Отпросившись в туалет, я достала мобильный и решилась позвонить Максу, чтобы хотя бы его попросить зайти и проведать ее. А когда выходила, услышала странный глухой звук удара. Как будто что-то упало на пол. Или кто-то.

Увы.

Я оказалась права.

Возле кровати, на полу, в неловкой позе лежала Алекс…

Я знала ее всего несколько недель, но за это время настолько уверилась в каком-то сверхъестественном происхождении госпожи Гордон, что вид потерявшей сознание женщины чуть не уложил меня рядом в таком же состоянии. И как же мне повезло, что к этому времени рядом с ней оказался ее старший пилот Ник, тот самый, которому я по пьяной лавочке столько лишнего наговорила.

Он действовал четко, хладнокровно, не теряя ни секунды времени, не делая ни одного лишнего жеста. Рывком дернул цепочку с медальоном, чуть не помяв его своей железной хваткой, из открытой емкости высыпал на ладонь все крохотные таблеточки и, приоткрыв рот Алекс, аккуратно ссыпал их ей под язык. Далее он подхватил ее на руки и устроил у себя на коленях так, чтобы она почти сидела, опираясь на него и не запрокидывая голову. Короткими отрывистыми фразами он продиктовал мне телефон диспетчера аэропорта Пулково и попросил произнести вслух некий набор цифр и букв, как он объяснил чуть позже – своего рода код экстренной эвакуации и гарантию оплаты. Буквально через пару минут принеслись остальные члены экипажа – девушка-мулатка и второй штурман – уже с медицинскими саквояжами. Стюардесса-гоу-гоу-танцовщица-медсестра-и-бог-еще-знает-кто сноровисто достала раскладную треногу, подготовила раствор для инъекций и профессионально ввела «бабочку» для капельницы. Когда еще через пару минут в номер ввалился разговаривающий по мобильному на немецком языке Максим, Алекс уже дышала ровно, серые тени под глазами стали не столь выраженными, а мертвенная синева губ сменилась почти нормальным цветом.

Закончив разговор, Макс присел перед креслом, которое занимал Ник, по-прежнему крепко и бережно державший Александру, аккуратно взял в руки ее ладошку и приложил к щеке.

– Ну что ж ты так, Мортиша. Совсем себя не бережешь, – и, перейдя на английский, обратился уже к Нику: – Ник, в госпитале ее уже ждут, палата будет готова в течение часа, разрешение на посадку на частный аэродром я получил. На сборы пять минут. С Пулково договорился?

– Я созвонилась. Сделала все, как сказал мистер Пэтчборд. Вот, я записала ответ диспетчера, – я потянулась к столику и нащупала листик для записей с реквизитами отеля, на котором нацарапала еще один код.

– Отлично. Нам нужна машина скорой помощи. Лана, сможешь?

– Конечно! Да-да, разумеется. Я сейчас. Я мигом, – судорожно закивав головой, я бросилась к внутреннему телефону и набрала стойку ресепшена.

Через десять минут я стояла возле входа в отель и провожала взглядом отъезжающую машину коммерческой скорой помощи, сверкающую пронзительно синими на фоне тяжело падающего мокрого снега вспышками сигнальных огней. В руке я крепко сжимала карту Макса, а губы полыхали от крепкого огненного поцелуя, которым генеральный директор умудрился одарить меня на прощание, успев при этом отдать четкую команду:

– Разберись с оплатой в обоих отелях, собери все вещи в номерах у меня, Алекс и команды тоже. Пин-код – шестнадцать ноль три. Прости, свет мой. Встретимся уже дома. Скоро.

Вечер прошел сумбурно. Комнаты экипажа практически были пустыми, подобрать пришлось совсем мелочевку. У командора Пэтчборда номер остался идеально чистым – постель заправлена, грязные полотенца аккуратно сложены, даже наполовину пустые баночки расставлены на полочке ровно в том порядке, в котором их расставляют обычно горничные. Пол в ванной сухой, крышка унитаза поднята. Не постоялец, а какой-то роботизированный пришелец. Вот что значит бывший вояка.

Апартаменты люкс, взятые Алекс, больше походили на творческую мастерскую гениального модельера – разноцветные всполохи кружева, шелка, атласа, бархата, мехов и кожи на всех поверхностях: спинках кресел, стульев, торцах дверей между комнатами… Все новое, с бирками и чеками. Я невольно заинтересовалась и прочитала некоторые, с удивлением обнаружив, что Алекс скупила чуть ли не весь ассортимент питерского Freedom Store (магазин одежды российских дизайнеров – прим Авторов). Ох уж эта модница Алекс! Как мне теперь поместить все это барахло в ее навороченный чемодан?

Победив воплощенные в материю идеи гениальных дизайнеров-безумцев, я быстренько собрала все свои вещи, чтобы уже оплатить счета в «Англетере» и двинуться в «Асторию» – самое сложное и мучительное я оставила «на закуску».

На пороге президентского номера, снятого Максом из-за неимения комнат попроще, на глаза невольно набежали непонятные слезы, и я смаргивала их, стараясь не разрыдаться в голос. Это было безумие? Или это и было счастье? Как, какими словами назвать те часы, которые я провела на этих простынях с мужчиной, выворачивающим мне душу и переворачивающим мою жизнь? Это были секунды, затмившие по яркости эмоций годы моего спокойного существования, часы, пролетевшие как вспышка молнии за окном и оставившие на коже несмываемые следы прикосновений моего зеленоглазого наваждения.

Как часто такое будет происходить? Что обо всем этом думает сам Макс? Что будет дальше с нами? Как вести себя на работе? Да как я вообще теперь смогу работать в одном здании с ним? Я же не смогу ни сосредоточиться ни на чем, ни смотреть на него спокойно – все время буду видеть эту картину: его глаза, жадно глядящие на меня снизу вверх, язык, медленно проводящий дорожку от лобка до… Ч-ч-черт, я мокрая! От одного только мимолетного воспоминания. А если бы он прикоснулся прямо сейчас – неважно, в каком месте – я бы тут же взорвалась очередным миллион пятисотым оргазмом его исполнения.

И потом – надо смотреть правде в лицо. Я старше его. На целых шесть дурацких лет! На целого восемнадцатилетнего сына. На целую жизнь среднестатистической тридцатипятилетней тетки из российской глубинки: «но дом, но сад, но долбаные куры…» И он – молодой, талантливый, богатый, да-да, богаче любого нашего городского воротилы бизнеса. Зачем я ему? А вдруг он просто… ну… не знаю… Вдруг он просто должен был доказать что-то свое, мужское, самому себе, взять реванш за ту пощечину двенадцать лет назад? Боже, что же я натворила! И тогда, и сейчас! Ну почему, почему-почему-почему я не могу сперва подумать, а потом делать! Ну все же беды мои из-за этого! И муж первый, и Третьяков этот ужасный, и Макс тоже.

Нет, не тоже ужасный, а тоже – беда. Самая настоящая беда для моего сердца, которое звенит и гулко брыкается в груди при одном звуке его голоса. И неважно, что этот голос говорит: то ли «Светлана Николаевна, вы опять меня не расслышали», то ли «давай, свет мой, покричи еще для меня»…

Разве не может в один прекрасный момент – да хоть завтра – произойти нечто подобное сегодняшнему: все только что было прекрасно, и вдруг – трах-бах – прости, свет мой, срочно надо лететь. И улетит ведь! Куда? Надолго ли? Позвонит ли? Вернется ли? Ко мне…

И если вернется в этот раз и в следующий, то как долго станет это делать? До того момента, когда все эротические переживания не утратят для него новизну и яркость? Я ведь не восторженная наивная девушка, чтобы не знать, что подобное происходит рано или поздно в любой паре. Это при том, что парой нас и язык-то не повернется назвать. И, скорее всего, когда бы ни случилась эта неизбежная стужа после влажной безумной жары, для меня это все равно будет как раз рано и неожиданно неизбежно, даже если стану готовить себя к этому морально каждый день, пока все будет длиться. А что потом? Роль опостылевшей любовницы, что не сможет перестать глядеть на него собакой, выпрашивающей хоть крошечку тепла? Мужчины же такое просто ненавидят… Как будто женщины любят примерять на себя такую роль… Вот только у нас, дурочек привязчивых и влюбчивых, чаще всего просто нет выбора, нет власти над своим заводящим в эту западню сердцем, нет контроля над тем, чтобы не чувствовать, обернуть все вспять, удержать, когда мужчина действительно хочет уйти. Нет, конечно, я знаю сильных и не выпускающих из-под контроля свою жизнь дам, умеющих создать такие условия в отношениях, что ну нет шанса у их избранников уйти. Даже если уже ни любви, ни страсти нет, даже если измены и чувства на стороне. Но это точно не про нашу ситуацию, не про меня, не готовую цепляться за того, кто станет смотреть сквозь тебя или с досадой, жалостью, и точно не про такого, как Макс. Этого котяру не связать никакими уловками.

Но пусть все и не пойдет по этому, самому вероятному сценарию, дальше-то что? С возрастом моим ничего не поделаешь, а закон природы таков, что женщина имеет свойство стареть быстрее мужчины, по крайней мере, так кажется на фоне прибывающих отовсюду более молодых и настойчивых соперниц, что просто не могут не появляться рядом с таким лакомым куском, как Шереметьев. И что? Каждый раз, оказавшись перед зеркалом, я стану всматриваться, считать морщинки, выискивая среди них новые, высматривать все больше признаков того, что скоро-скоро превращусь в нечто недостойное его пристального вожделеющего взгляда? Мало я таких вот, издерганных и психованных баб, обладательниц мужей и любовников помладше, встречала? Не вылезающих из салонов в погоне за ускользающей красотой, в тщетных попытках остановить возраст, истерящих при любой краткой задержке своего сокровища, при единственном не отвеченном звонке или при любом кратковременном взгляде на другую? Не хочу я для себя такого, ни за что на свете, ни ради какого мимолетного счастья… Но как, ради всего святого, отказать себе в пусть и призрачной возможности на него? Как изгнать из мыслей все эти противоречивые «а вдруг», «бывает же», «может, мы исключение»?

Резкий звонок служебного мобильного заставил вздрогнуть и вынырнуть из сумбура, творящегося между двумя полушариями вконец ошалевшего мозга.

– Солнцева, слушаю.

– Покричишь для меня, свет мой?

Я моментально вспыхнула и невольно прижала руку к груди, сразу же отреагировавшей на эти слова тугими горошинами сосков. А я говорила!

– Максим Владимирович, я уже почти заканчиваю в вашем номере…

– В нашем номере, девочка моя, – хмыкнул он. Ну вот опять он с этой своей «девочкой»! А я, как дура распоследняя, действительно тут же превращаюсь в глупую податливую девчонку, готовую внимать этому вроде смехотворному обращению сколько угодно раз.

– Там еще пахнет нами? Давай, вдохни поглубже и скажи мне, разве этот аромат не чистый кайф?

– Макс, не думаю, что это сейчас умест… – промямлила я, невольно сжав бедра от провокационной легкой протяжности его слов. И да, возможно, это лишь мое воображение, но в воздухе еще витал некий дразнящий аромат.

– А ты и не думай, вкусная моя, просто закрой дверь, приляг… – оборвал он меня с легким нажимом.

– Ма-а-акс, лучше скажи, где ты и как там… – вцепилась я в хвост предательски ускользающему здравомыслию.

– Закрой дверь! – последовал уже самый настоящий приказ, и мое бестолковое тело послушалось, наплевав на вялое возмущение всегда проигрывающей части адекватного сознания. – Не имеет значения, где я физически, потому что мыслями сейчас снова с тобой, там, на смятых, пропахших нашим сексом простынях, голый и с таким стояком, что мне почти больно.

Мои колени вмиг размякли, в голове поплыло от беспощадно яркого видения, описанного им, и я покорно плюхнулась на край постели, откинулась на спину, вдохнув протяжно и глубоко, и прикрыла глаза, желая удержать, а совсем не прогнать бесстыдную картинку, как, наверное, следовало бы.

– Да, именно так! – практически промурлыкал Макс, словно мог прекрасно видеть меня. – Не могу перестать думать о тебе в той кровати, подо мной.

– Я тоже. – Господи, я это вслух произнесла?

Щеки вспыхнули, смущение и желание в равных долях заструились по моим венам, вместе создавая взрывоопасную смесь.

– Ты ведь намокла, только вошла туда? – Нет уж, вот этого я ему не скажу! – Признавайся-признавайся-признавайся, свет мой, потому что я реально протекаю, как мальчишка, стоит представить тебя там.

Божечки, я, похоже, растеряла весь свой ум и стала вконец развратной всего за одну ночь с ним, потому что под моими прикрытыми веками высветился самый настоящий фантом его великолепного члена, напряженного до предела, с вздувшимися венами, потемневшей и блестящей головкой и тягучей прозрачной каплей, медленно ползущей вниз, подчиняясь земной гравитации. Великолепного члена? Мамочка, роди меня обратно, кто эта женщина, в голове которой рождаются подобные картинки?!

– Ну же, я жду, – нажал голосом Макс. – Молчание тебя не спасет, я слышу, как ты дышишь. Я помню этот ритм и уже знаю, что он означает. Скажи, что хочешь меня прямо сейчас, так же, как это делаю я, и поймешь, насколько это на самом деле легко и приятно.

Легко? Да у меня полное онемение языка с тотальным пересыханием горла вкупе, никакие разговоры не будут сейчас легкими. И вообще, зачем мне говорить, если просто слушать его куда как лучше.

– Ты меня хочешь.

На этот раз не вопрос, а утверждение, и вот теперь я смогла выдавить придушенное «да», зачем-то еще и покивав для верности.

– Значит, с этим нужно срочно что-то делать. Я как-то слышал, что женщинам очень вредно перевозбуждаться и оставаться неудовлетворенными. От этого у них характер портится и недомогания всякие приключаются. А разве я могу допустить такое для своего самого ценного сотрудника.

– Ты издеваешься? Если это шутка, то дурацкая.

– Ну какие шутки в столь жизненно важных вопросах, девочка моя!

– Ты бог знает где! – ощутив нарастание возмущения, приподнялась на локтях и огляделась. Что я, черт возьми, вообще делаю?

– И? Как это нам может помешать? – с вкрадчивой усмешкой в голосе спросил мой личный истязатель.

– Не вижу смысла даже отвечать на этот вопрос.

– И правильно, чего болтать попусту, время ведь не резиновое, – хмыкнул он и отключился.

Я несколько секунд растерянно лупала глазами в погасший экран, недоумевая, что же это было, и тут телефон зашелся в мелодии уже видеовызова. Опять Макс.

– Надо же, я угадал, на тебе такая замечательная блузка, – расплылся он в довольной улыбке, стоило мне только ответить. – Это очень-очень удачно, потому что ты сейчас медленно – но не слишком – расстегнешь все эти миленькие пуговки одну за другой и покажешь мне свою роскошную грудь.

– Я не буду эт…

– Верхняя пуговица, сейчас же, свет мой! И не вздумай отвернуть телефон, я не намерен ничего пропустить.

Нет, я реально-абсолютно-точно чокнулась, потому что вместо того, чтобы отказаться и послать его куда подальше с этим приказами, послушно стала расстегивать дрожащими непослушными пальцами одежду, подчиняясь его «еще одну, и еще», произносимыми все более грубеющим голосом.

– Твою же ж… – рвано выдохнул мой озабоченный шеф, и у меня внизу живота скрутился тугой горячий узел. – Как же я тащусь от твоих… твоей груди. Опусти кружево, мне нужно видеть соски.

Не желаю видеть, а именно нужно, какая вроде разница, а я от этого чуть не задохнулась от стыда и возбуждения. Не буду этого делать, не буду… Буду!

– Уже торчат. – Глаза Макса потемнели и подернулись мрачновато-голодной поволокой. – Погладь их, погладь сначала чуть-чуть, как я касался их языком, пробуя на вкус… – Телефон в моей руке затрясся, едва я обвела одну из вершин.

Да, всю эту развратную работу выполняла моя рука, но ощущение-то было, что это на самом деле бессовестный директорский рот заставляет меня ерзать и увлажняться все сильнее. Быть этого не может, этого не происходит, ведь правда? Нет, не правда!

– Сожми грудь… тш-ш-ш… слегка, нежно, с моими девочками нельзя грубо обращаться, – глухо пробормотал Макс, а я… так и сделала. И мой позвоночник прострелило, стона было уже не удержать.

– Да-да, все так! Теперь прочь юбку и белье!

– Ма-а-акс! – жалобно взмолилась я, но в ответ лишь заработала требовательное «немедленно!»

– Можешь положить телефон, но только на пару секунд, и поторопись!

Стаскивая одежду, я, наверное, в тысячу первый раз спрашивала себя, почему не прерву это безумие, почему продолжаю, как марионетка, следовать его указаниям.

– Опусти руку между ног, погладь себя, как будто это я. – Перед моими глазами заплясали разноцветные пятна, а уровень смущения уже давно взлетел до запредельного, как и вожделение, что теперь, похоже, вовек останутся во мне переплетены теснее некуда. – Покажи мне пальцы!

Я поднесла к экрану скользкие влажные пальцы, и вот тогда в голос застонал уже Шереметьев.

– Сейчас ты станешь ласкать себя и кончишь, и ни на секунду не спрячешь от меня свое лицо! Слышишь меня? Смотри на меня!

– Да! – выдохнула я, уже и сама больше всего нуждаясь в продолжении и освобождении от того напряжения, что он сотворил между нами и во мне. – А ты?

– Что я, девочка моя?

– Ты тоже… ласкаешь себя? – Слова одновременно царапали мое горло и лились тягучей сладостью.

– Солнышко, ласкают себя только женщины, а у мужиков это называется дрочить, – рассмеялся Макс невыносимо порочно, лишая меня дыхания своим бесстыдством, а потом и тягучим, словно болезненным стоном, что говорил о происходящем красноречивее любых слов. – И да, это я сейчас и делаю. И моей выдержки осталось совсем мало, так что хватит разговоров, девочка моя, я хочу твои стоны и крики!

Отпустив и себя, и сумасшедшую ситуацию в целом, я просто последовала в пространство безграничного кайфа, куда меня утаскивал повелительный шепот демона-искусителя, и взлетела в таком оргазме, что еще долго только и могла, что, содрогаясь всем телом, ничего не видя перед собой, слушать, как Макс догнал меня, подарив своим низким финальным рыком моему экстазу серию новых мучительно-сладких внутренних спазмов.

Божечки, как же я попала и попалась!

Глава 17

– Только не трогай Мартина пока. Он на самом деле не так уж и плох. Да и не особо-то и накосячил.

– Угу.

– А вот этого старого хмыря из Дели прижми как следует. Как его там – Махмуд, Махмед?

– Угу.

– И еще раз проверь этих мартышек…

– Угу.

– Макс, ты меня вообще слушаешь?

– Угу.

– Я тебя сейчас стукну, блин! Хватит угукать. Что за неуважение к женщине в моем состоянии! Как ты вообще…

– Это в каком-таком состоянии? – вкрадчиво переспросил я, злобно ухмыльнувшись в экран. – Это в таком, в котором ты с Грюнвальдом в кабак поперлась?

– Какой кабак, Макс?! – глаза Мортиши забегали, как у вороватого менеджера, схваченного на откатах.

– А такой. Тихий, в укромном местечке, маленький такой семейный ресторанчик на Мейерхофштрассе, с шикарным видом на озеро Давозер. Бокал «Кьянти», тунец, обжаренный в кунжуте, спаржа на пару и салат из молодой зелени. Две сигареты. Кофе. Кофе с сигаретами, черт тебя побери! Продолжать? – последнее слово я рявкнул, не стесняясь мелькнувшей на заднем фоне палаты Алекс медсестры.

– Какая сука меня спалила? – Алекс все же смутилась. Так, что даже щеки слегка порозовели. Она нервно зашарила где-то у себя за спиной.

– Алекс, твою мать! У тебя башка вообще на голове есть? Или ты ее в Питере, в одном из залов Эрмитажа, потеряла?

– Макс, что за тон? Где-то тут таблеточки мои были…

– Э нет, драгоценная, ты меня сейчас выслушаешь! Сперва я, потом твои таблеточки, которые ты через раз спускаешь в унитаз! Выслушаешь все, что я хочу тебе сказать. – Я глубоко вздохнул, как перед прыжком в ледяную прорубь, и нервно затарабанил пальцами по столешнице. – Алекс, ты всегда была для меня примером. Недостижимым идеалом бизнесмена – неважно, какого пола и какого возраста. Твой блестящий аналитический ум приводил меня в восторг и онемение. Я мог сомневаться в расчетах компьютера или целого аналитического отдела, но не в твоих прогнозах, предположениях и вскользь упомянутых намечающихся трендах. Ты была права всегда. Всегда. Раньше! Но не сейчас. Что с тобой случилось после совета директоров, Алекс? Тебя будто подменили. Ты присылаешь мне никуда не годные распоряжения, отдаешь моим – прошу заметить – именно моим подчиненным дебильные указания, отменяешь абсолютно оправданные проверки филиалов, перекидывая внимания аудиторов на центральные офисы, которые только что сдали совершенно прозрачную отчетность. Ты мне что, какой-то дурацкий экзамен решила в очередной раз устроить?

– Макс, я…

– Нет, я еще не закончил. Мы с тобой договорились – и мне казалось, что нам не нужны никакие дополнительные гарантии друг для друга – что ты передаешь мне все полномочия по трастовому фонду и по твоему старому гадюшнику. Я даже согласился на мораторий по увольнению этих перцев, по твоей опять-таки настоятельной просьбе, а теперь ты разворачиваешь коней на сто восемьдесят градусов? Тебе на поклон ездят каждый день эти вруны, а ты кидаешь мне высочайшие приказы о помиловании? Ты точно уверена, что хочешь сохранить свою империю для внуков? Для своих внуков, я имею в виду. Или ты все же решила раздать все на благотворительность чьим-то чужим потомкам? Не, хозяин-барин, сама знаешь. Но я так работать не буду. Даже на тебя. Открой почту, там мое заявление на увольнение со всех позиций.

– Макс, ты с ума сошел! – ахнула моя дорогая работодательница, и на этот раз на ее лице промелькнул действительно страх.

– Если ты более не нуждаешься в моих услугах, скажи об этом прямо. Мне не двадцать лет, чтобы воспринять это как очередное крушение мира. – Я был очень зол на Мортишу. Уж не помню, когда такое было в последний раз, и было ли вообще.

– Макс, пожалуйста…

– С Грюнвальдом! С этим уродом, который и так спит и видит, как бы тебя похоронить! Причем он будет рад похоронить тебя как в финансовом, так и в самом натуральном виде! Да если бы не твой начбез, он бы уже раз стопицот попытался бы провернуть этот трюк с твоим погребением! С какого хрена ты вообще поехала с ним?

– Стопэ! – неожиданно сердито рявкнула в ответ Алекс.

Пару секунд мы оба молчали. Я – практически готовый отключить сеанс видеосвязи, Алекс – в непонятном мне раздумье.

– Максим, мой хороший, прости дуру старую. Это… Это, наверное, последствия последнего приступа. Мне так плохо никогда еще не было. Я… я подумала, что мне кирдык. – Алекс отвернулась, но я заметил блеснувшую в уголке глаза слезинку. – Я вот лежала какое-то время в палате, совсем одна-одинешенька, и думала, думала, думала… Дочь меня не любит, внуки почти не знают, все мои бывшие мужья либо ждут не дождутся меня в аду, либо крестятся при звучании моего имени, а старые пердуны замы иначе как стервой меня и не зовут.

– Почему тебе не достаточно моей любви и уважения, твоего экипажа, твоих сотрудников среднего звена, что молятся на тебя и работу, которую ты им даешь, несмотря на все мировые кризисы?

– Твоя любовь? – Алекс усмехнулась. – Ох, мой славный, даже ее одной было бы вполне достаточно, если бы…

Медсестра, маячившая все это время где-то в стороне, подошла к Алекс и показала на часы, явно намекая на необходимость завершения беседы и прохождения очередной процедуры.

– Да-да, буквально минутку, – отмахнулась Алекс, но все же постаралась закруглить разговор: – Макс, ты знаешь, наверное только ощутив себя на самом краю, мы вдруг начинаем желать невозможного – любви и прощения тех, кто тебя окружает. Окружает или окружал. Тех, кого ты вольно или невольно обидел. Это… это выше меня и моих жизненных принципов. Я ничего не могу с этим поделать.

– Мортиша, – я не мог не покачать головой, – я тебя и понимаю, и не понимаю одновременно. Ты никогда не хотела быть хорошей для всех. Ты никогда не стремилась к этому. Что такое «самый край»? Кого ты невольно обидела? Тех, кто собирался тебя сожрать с потрохами? Что за упаднические настроения? Ты Толстого перечитала? Непротивление злу насилием? Бросай эту фигню. У тебя юбилей на носу! Ты арендовала «Harmony of the Sea» на неделю. На эти деньги можно лет пять содержать средних размеров российское муниципальное образование где-нить у нас в глубинке. У тебя гостей одних – порядка трех тысяч, да все такие, что я уж не знаю, откуда ты их знаешь. Да примерно столько же артистов, моделей, циркачей и прочей хренотени! Ты должна быть огурцом, и у тебя на это осталось несколько недель всего.

– Максим, малыш…

– И я тебя твоим богом прошу, Алекс, либо прими мою отставку, либо выключись из работы до собственного дня рождения полностью. Отмени все звонки, запрети любые посещения. Не можешь сама, я сделаю это. Ради тебя и твоего спокойствия. Раз тебе это стало так важно, я возьму все твои грехи на себя. Объявлю, что тебе стало хуже – пусть порадуются, гиены – и переключу все звонки на свой телефон. А ты отдыхай. Люблю тебя.

– Я тоже тебя люблю, мой мальчик. – Алекс поцеловала указательный пальчик и приложила его к экрану. – Спасибо тебе. За все.

Изображение померкло. Я откинулся на кресле, потирая затекшую шею.

Алекс на самом деле успела наворотить непонятных мне дел. Слава богу, практически все можно было отыграть назад. Но позлился я за эти недели знатно. По горячим следам набрал Ника, отдал соответствующие распоряжения и услышал еле уловимый вздох облегчения. Ага. Значит, она и его уже достала своими противоречивыми поступками. Странно ее перемкнуло. Врачи давали довольно обнадеживающие прогнозы. Ничего экстраординарного или совсем уж опасного. Да, этот приступ был довольно сильный, все же семьдесят лет – не шутка даже для такой несгибаемой личности, как Алекс. Но такие, как она, и живут минимум лет до девяноста, тьфу-тьфу три раза.

А мне вот хотя бы до следующего своего дня рождения, что уже совсем на носу, дожить бы и не помереть от эмоциональных качелей, что ежедневно устраивает мне невозможная моя нервомотина.

– Доброе утро, Максим Владимирович…

А голос скачет и дрожит, а глазки в пол, а на щеках так офигенски порозовело, а в голове, сто процентов, вчерашняя сцена, где я в тебе по самое не могу прямо у дверей моей квартиры.

Ты эти проклятущие «добрые утро» в постели мне должна хрипеть-стонать каждый божий день, а не мямлить полностью одетой в приемной.

Алле, Шереметьев, работу давай работай, затыкай фонтан похотливых своих воспоминаний-фантазий хотя бы с восьми до пяти! Вдох-выдох, кровь медленно приливает обратно к мозгу, внутри наступает покой и умиротворение. Что тут у нас по совокупному баллу ОЕЕ по всем филиалам? Выходим выше типичного? О, неплохо, уже больше семидесяти двух, и это еще модернизация только начинается. Можно надеяться, что буквально через полгода подтянемся еще ближе к мировым показателям, там уже не стыдно и на госзаказы выходить…

– Чай? Кофе?

Секс, блин! Ежеутренний! Еще сонно-сладкий, в позе ложки. Но можно и оральный, я не капризный. Главное, чтобы регулярный. Хотя беспорядочный тоже сойдет. Но с тобой. Да ну етить же его через колено! Это я думал, что до той ночи в Питере погано мне было, и вместо мыслей одна офисная порнуха? Сейчас тогда что за херня творится? Почему вроде и дорвался, а все только хуже стало? Прям до клиники, едва ли не хуже, чем тогда в школе, невмоготу. Как траванулся или под наркотой! Ей-богу, сижу как прибитый за столом, потому как встать лишний раз – позорище, взрослый мужик, директор, мать его, и с перманентным полустоячим в штанах. Смотрю в монитор или на бумажки, а вижу все ее, как глаза свои невозможные в шоке распахнула, когда зверем голодным на нее прям в лифте набросился. Ну а что ты хотела, свет мой, сама сказала – на работе мы ни-ни, ни словом, ни делом, ни намеком, ну чисто профи и отношения соответственные. А у меня чуть мозги не выкипают, пока она весь день туда-сюда перед глазами: как ни встанет – и у меня встает, как ни повернется – мне хоть вешайся, ресницы вздрогнут – у меня во рту сушит, рукой шевельнет, а я так и вижу, как царапает все, что под руку попадет, кончая, как простыни комкает, шепча свое «немогу-не-могу-а-а-а-Ма-а-акс!»

Да, зараза, соберись же ты, животина озабоченная! Так, где-то тут у меня завалялся анализ движения денежных средств за предыдущие годы, я же там для себя пометки делал. Где же он? А! Вот он, мой хороший, мой скучный, мой мелким шрифтом набранный, мой на хренадцати листах распечатанный анализ. Ну, другое дело, не совсем я пропащий еще, могу же, когда надо.

– Документы на подпись, Максим Владимирович. Я тут на столе оставлю?

А на щеках румянец, и ноздри тонкие дрожат, словно запах мой ловит, точно так же, как и я ее, реально не надышаться.

Да видал я их… бумажки эти, ты на стол сама лучше сядь. Туфли прочь, ступнями скользни мне по коленям, юбку эту гребаную повыше, дай губами по бедрам пройтись, совсем чуточку, всего лишь тепло и влагу там учуять, ощутить… Кто боролся против Светочкиных несуразных балахонов? Я боролся! Ну вот, следуя народной мудрости – за что боролся, на то и напоролся, идиотина! Ну вот чем были плохи те ее мешки непонятного цвета и колготки вырви глаз? Да они вообще всем были хороши, учитывая, что эти офисные костюмы с узкими юбками – непотребство одно. Смотришь, глаза кровью наливаются, и только и думаешь: «Мне бы до обеда простоять, да до вечера додержаться».

– Долбаный ты Мальчиш-Кибальчиш, – прошипел я своему несгибаемому партизану, что так и рвался выйти из подстолья и совершить диверсию на условно дружественной территории.

Звонки-звонки-звонки-бумаги, на часы ни единого взгляда, да я сама воля и собранность, кремень… особенно местами. Ох и отыграюсь я после, за все, свет мой. И за вот это вот одурение мое, и за всю эту дебильную комедию положений, где мы прячемся, глазами лишний раз не встречаемся, и за голод этот мой запредельный по возможности свободно говорить о чем хочу, прикасаться, и за то, как ножом под ребра необходимость отпускать, и за это растерянное мимолетное выражение лица твоего, которое прячешь сразу, будто спрашиваешь себя «что творю?» За то, что спишь и просыпаешься не в моей постели, что не давимся мы на бегу завтраком по утрам, потому что до последнего расцепиться были не в состоянии, даже не любовью занимаясь, а целуясь-целуясь, шепча какие-нибудь глупости, и плевать на твои писки про почистить сначала зубы, маньячка гигиены ты моя, за то, что после того, как убегаешь, мне потом и кусок в горло не лезет, все полынью чудится. Сколько, сколько тебе нужно времени, чтобы понять, что не по нам эти метания и прятки?

А может, я дурак, и эта «гениальная» стратегия не давить и дать самой дозреть – полная ахинея? От нее только хуже обоим? Вдруг наоборот – тебе в ухо зудеть без остановки нужно: «Кончай дурить, мы вместе-вместе-вместе и по-другому никак»? Или того хуже, зажать в углу так нечаянно удачно, чтобы обязательно застали нас, а потом заявить, что как порядочный помощник, подмочивший репутацию своего непосредственного начальника, обязана на мне жениться. Тьфу, выйти замуж.

Господи, дожил! Вместо того чтобы наводить порядок после финтов, устроенных Алекс в хандре, я ломаю голову над преимуществами тактик по окончательному соблазнению любимой женщины. Причем соблазнить мне ее нужно на попытку решиться набраться смелости для совместной жизни. На то, чтобы именно она пожелала присвоить меня, загрести в свои нежные ручки. Разве не все женщины по умолчанию вроде обладают инстинктом автоматического гнездования, едва поблизости оказывается подходящий самец? Насколько я ей кажусь в таком случае неподходящим? Почему? Или дело в уникальности именно моей женской особи, на которой я залип на веки вечные? Как, черт возьми, вытащить из привыкшей шугаться в первую очередь чуть что моей кошечки ту тигрицу-собственницу, которая в ней есть, нутром чую, что есть.

И какого хрена я об этом думаю посреди рабочего дня, когда забот хоть зашивайся? А еще, кому это так весело в приемной, что даже здесь я отчетливо слышу нахальный мужской смех?

Перед дверью я оказался сам не понимаю как и распахнул ее, чтобы иметь неудовольствие упереться взглядом в какого-то хлыща в светло-сером костюме. Этот придурок перебирал своими, очевидно, ненужными ему нижними культяпками, топчась перед столом моей Светочки, тарахтя без остановки что-то наверняка, на его взгляд, остроумное, судя по дебильной манере посмеиваться самому после каждой своей же фразы. Слов я не разобрал, да черта с два они имели значения, достаточно было и этого его нарочито низкого мурлыкающего тона. Тона «я на охоте, и тебе не устоять перед моей сраной неотразимостью», который и сам по себе вызывал у меня острое желание пнуть под его тощий зад и посмотреть, далеко ли полетит. Но будто его одного было недостаточно, так в глаза буквально лез еще здоровенный безвкуснейший букетище роз бледно-красного цвета. Ага, видно, цвета прыщей на его наглой, упрашивающей ее долбануть посильнее заднице. Такое, мать его, непотребство на столе моей Светули, в моей приемной, посреди и так хуже некуда моего рабочего дня. Короче, самим фактом своего присутствия этот м…чудак уже напросился, и это еще до фразы:

– Предлагаю сегодня вечером поужинать в каком-нибудь уютном местечке.

В гробу ты будешь ужинать, сука! Там очень уютно, тихо и никаких посторонних.

– Прошу простить, но принять ваше приглашение я не могу, – пролепетала Светочка, выводя меня из себя окончательно.

Ах ты занозина, чего ж так неуверенно? Веником этим уродским ему по мордям дай, как коту, что в чужие тапки нагадить нацелился, и ори: «Пшел вон! У меня свой мужик есть по ресторанам водить!»

– Сегодня не можете, Светлана Николаевна? А как насчет завтра? Или в выходные? – продолжил наседать упырь неупокоенный.

Никогда, как тебе – никогда?

– Не могу – это значит, не могу в принципе, – ответила моя радость уже тверже. Так его, козла, и по морде, по морде не забудь!

– Напрасно отказываетесь! Вы же не представляете, что упускаете.

О-о-о, ну покатили затасканные фразочки, то же мне, пикапер уровня чмо.

– Знаю я одно милое местечко…

Милое местечко у нее в моей постели – постоянная бронь и никаких отмен! А ты разворачивай свои шузы полированные отсель, пока я тебе не продемонстрировал свои далеко не средненькие навыки ринопластики. Заколебавшись слушать, я громко и со значением прочистил горло. Павиан в приступе брачной горячки подпрыгнул и только что не взвизгнул, прижав наманикюренную до безобразия конечность в область сердца, а Светочка вздрогнула, встречаясь со мной немного неуверенным взглядом.

– Максим Владимирович, к вам посетитель. К сожалению, без предварительной записи. Тихомиров Александр Васильевич, новый управляющий нашего отделения Транс-Банка.

Установив с ней визуальный контакт, я демонстративно опустил глаза к венику непотребного цвета, а после практически указал ими на урну в углу.

В ответ она вдруг вздернула подбородок и с вызовом глянула на пустую вазу на стеллаже в углу. Вот, ты значит, как, ну-ну.

– Очень приятно с вами, наконец, лично встретиться, господин Шереметьев! – метнулся ко мне с протянутой клешней без пяти минут пострадавший на производстве в результате несанкционированного флирта.

– По какому вопросу? – рявкнул, заставив его споткнуться на подлете.

– У нашего банка есть для вас чрезвычайно привлекательные предложения по кредитованию, – затараторил заученно он, на что я в высшей степени высокомерно поднял бровь. Сбившись то ли из-за стопроцентно зверского выражения моего лица, то ли из-за так и проигнорированной попытки поручкаться, он продолжил уже не так уверенно: – Лизингу… эм-м… залоговым операциям, зарплатным проектам.

– И како… что вы делаете с этими своими чрезвычайно привлекательными предложениями в моей приемной? Это к финдиректору, а у меня нет ни времени, ни желания заниматься такой мелочевкой. Кстати, как и у моего личного помощника!

– Максим Владимирович, позвольте я уточню. Мы подобрали для вашего предприятия действительно эксклюзивные условия кредитования. Такую ставку в нынешней ситуации вам не предложит ни один из российских банков!

– Значит, будем работать с зарубежными.

– Но санкционная политика…

– Тихослав Савельевич, члены моей семьи являются соучредителями нескольких зарубежных банков, которые, поверьте мне, прекрасно научились лавировать в бурном море санкционной политики. Но тратить сейчас свое время на то, чтобы обсуждать с вами эти моменты, увы, не могу. Кабинет финансового директора дальше по коридору, – отрезал я, чувствуя себя эпичным говнюком и кайфуя от этого как никогда в жизни. – Светлана Николаевна, вы мне немедленно нужны в моем кабинете.

Светочка, так и не дотронувшись до проклятого букета, выскользнула из-за стола.

– Что-то срочное, Максим Владимирович? – спросила, проходя мимо вот нисколечки не посторонившегося меня.

Да уж срочнее некуда, популярная ты моя. Пора кое-что сильно подкорректировать в этом нашем затянувшемся цирковом сценарии.

– Да, будем договор ЭУС подписывать, – прошипел ей прямо в мимо проплывшее порозовевшее ушко. – Назрела что-то необходимость.

Глава 18

Взгляд мне в спину был абсолютно осязаем, как настойчивое, нескромное касание ладоней, прошедшихся по-хозяйски от затылка и до самых ягодиц. И под его влиянием вспыхнувшая неожиданно жажда неповиновения и протест против нахального вторжения начальника-любовника-деспота (нужное подчеркнуть) стали стремительно сходить на нет, быстро вытесняясь не только привычной неуверенностью, но еще и жаром, мгновенно зародившимся сразу в нескольких местах. Громкий же щелчок замка за спиной прозвучал вообще зловеще, вызвав приступ спонтанного разжижения в районе колен.

Я нервно сглотнула, зыркнула в лицо Максу и нарвалась на такой кровожадно-торжествующий взгляд, что лучше бы и вовсе не смотрела. Если мне и сразу-то показалось, что сейчас произойдет нечто… что, вполне вероятно, шокирует меня, то теперь я была в этом уверена. Вот только что? Поистине дьявольский отблеск в грозных очах начальства намекал на то, что это будет либо восхити-и-ительно плохое, либо чудо-о-овищно хорошее, но точно не простой рабочий момент.

– Ну что, золотая моя помощница, будем документ составлять? – спросил демон-руководитель практически в мой затылок, уж его дыхание там я ощутила четко и рвано хватанула воздух сама, будто меня от макушки до пяток водой окатили, вот только и не понять – горячей или ледяной.

– К-к-какой документ?

Попытка не мямлить и не выдать тут же охватившего меня рядом с ним возбуждения загнулась на корню. Да и как бы она удалась, если в голове и днем, и ночью черт-те что непотребное творится. А запахи кожи, парфюма, жара – всего того, что окружает этого мужчину, то и дело вышибают все пробки в моей нейронной сети, вызывая короткие и не очень замыкания на картинках пережитой с Максом близости.

– Договор, я так думаю. Срочный причем.

Он обошел меня и с явно коварной ухмылкой приглашающе указал на свое директорское кресло.

– С кем? – Я переступила с ноги на ногу, глянула на него, потом на посадочное место, силясь уловить, не притаилась ли тут ловушка. Боже, не будь дурой, Света, конечно же притаилась, не прикидывайся, что не поняла это, еще когда Макс запер дверь.

– А это я вам сейчас все продиктую. – Шереметьев приподнял брови, уставившись с «ну, я жду» видом.

Только не семенить. Прошествовав, как мне хотелось бы думать, гордо к креслу, уселась в него с прямой, словно доска, спиной.

– Прямо писать? – спросила, поискав глазами все необходимое.

– Прямо пишите.

Довольство и откровенное предвкушение в голосе зеленоглазого карателя стали слишком очевидными и, странным образом, передались и мне, возвращая первоначальный дерзкий настрой. Ну ладно, дерзкий – это сильно сказано. Так, скорее, мелкое желание побунтовать, ибо нечего взором молнии метать, когда никто ни в чем…

– Итак. Кхм. Договор безвозмездного оказания услуг между двумя физическими лицами…

– Точно безвозмездный? – прищурилась я с намеком на вызов.

– Ох ты, как это я не подумал. Точно.

Визуального противостояния не вышло, потому что шеф-иезуит стремительно переместился мне за спину и уложил свои широкие лапищи на спинку кресла… Почти кресла. Почти уместился. Ведь кончики его пальцев чудесным образом очутились у основания моей шеи, и на пару секунд я выпала из реальности, захваченная оглушительным воздействием на меня даже такого крошечного, почти несущественного контакта.

– Давайте-ка сделаем его все же возмездным.

– А?

– Возмездным, говорю, – произнес Макс чуть более хрипло, напрямую проходясь по моим нервам, сопровождая это едва заметным скольжением грубоватых подушечек к мочкам ушей и обратно и полуминутной паузой. – Продолжаю. Ага. Гражданка Солнцева Светлана Николаевна, именуемая в дальнейшем «Заказчик», личность удостоверяется паспортом… проживающая по адресу, зарегистрированная где-то там… – Каждой фразе вторила эта ласкающая щекотка, делающая меня несколько невосприимчивой к смыслу сказанного. – Ну, внесете потом данные, я наизусть не помню. Так вот. Да. С одной стороны. И гражданин Шереметьев Максим Владимирович – та же байда с паспортом, у вас есть копия – именуемый в дальнейшем «Исполнитель», в соответствии с п.3. ст. 421 ГК РФ заключили настоящий эксклюзивный договор…

– Ма-а-акс… – Что-то там я должна же возразить, вспомнить бы что. – Э-м-м… Какой эксклюзивный? Это незаконно! Это ограничивает права стороны…

– Тш-ш-ш, почитайте, уважаемая торопыжка, п.3 упомянутой статьи с комментариями, – начальственная рука переместилась, накрывая мои губы, в то время как его заменили осиротевшее место на шее. – Думаете, я зря ее упомянул?

Макс обвел контур моего рта, искушая обещанием настоящей ласки, а горячий язык прижался к бьющейся все быстрее под ним венке. Ручка выпала из моего захвата, перед глазами пустилось все в дикий пляс, теряя четкость, но мучитель вложил писчую принадлежность обратно в мою ослабевшую конечность.

– На чем мы там? – пробормотал господин Шереметьев, протяжно лизнув за ухом. – Ага. Настоящий договор на оказание услуг… – Он почти невесомо провел раскрытой ладонью по кокетке блузки, и мои соски, будто его личные дрессированные цирковые пудели, затвердели, нахально выпирая сквозь слои ткани. Но, похоже, этого ему показалось недостаточно, и Макс сжал левую грудь с рокочущим стоном.

– Нет, лучше так. Заключили настоящий эксклюзивный договор на следующих условиях: согласно настоящему договору Исполнитель обязуется по заданию Заказчика немедленно после оглашения задания оказать следующие услуги…

Правая грудь тоже не осталась обделена его вниманием, а я уже забила на усилия скрыть собственное рваное дыхание, выгнула спину и наклонила голову, предоставляя его рту и рукам больше пространства.

– … доставить Заказчику клиторальный, вагинальный и анальный оргазмы в количестве, необходимом для полного и совершенного удовлетворения Заказчика.

– Что ты…

Зубы, прикусившие кожу над ключицей, превратили возмущенный возглас в похотливый.

– Для целей исполнения настоящего пункта Исполнитель может активно либо пассивно – главное, чтобы эффективно…

Еще укус и следом поглаживание языка, а наглая длань руководства уверенно проложила дорогу под пояс юбки, к содрогающемуся в предвкушении животу.

– … использовать все имеющиеся в его распоряжении рабочие инструменты и специальные приспособления, одобренные Заказчиком.

Боже ж мой, внизу все как узлами связало, кто бы развязал-распутал.

– Ох…

– Что там у нас должно быть дальше?

Где дальше? У кого вообще? Если у нас, то дальше уже каких-то несколько сантиметров осталось чтобы…

– А! Наверняка стоимость услуг. Как вы, Светлана Николаевна, совершенно верно заметили в самом начале нашей дискуссии.

– Я не… – всхлипнула, получив-таки давление в том самом месте, где сейчас поселился мой пульс. И разум заодно!

– Вот-вот, я и говорю – постоянно спорите, невозможно прямо.

Голос Макса стал больше похож на хруст гравия, а поцелуи на шее из осторожно-ласкающих стали жадно болезненными… Следы… от того случаются следы…

– Вы проходили курсы по жесткому проведению переговоров?

Стремительное нажатие его пальцев, и я вскрикнула, бесстыдно заизвивавшись на них.

– Хотя ваш стиль, разумеется, больше склоняется к мягкому, я бы даже сказал, тайно-манипулятивному…

Очередное поглаживание нежнее его слов, но я потерялась и сорвалась, толкая бедра в поисках большего.

Но самодурский начальник еще сильнее отступил, сведя все к легчайшим постукиваниям кончиками пальцев, удерживая меня второй рукой на месте.

– Какой стиль? – В приступе внезапной ярости рыкнула я. – Что ты несешь?

– Я, свет мой, несу тебе оргазм.

Ах ты врун наглый! Я, выйдя из себя, схватила его запястье, толкнув вниз, и сжала бедра, требуя обещанного, но он будто окаменел, совсем перестав двигаться, но продолжив нашептывать и вынимать этим мою душу.

– Огромный такой, волнообразный, растянутый во времени и пространстве оргазм. Или даже два. Могу три. Сдюжишь? Опять ты меня сбила с мысли. Точно манипуляторша. Итак, оплата. Что же потребовать в качестве оплаты?

– За каждый оргазм? – повернув голову, я отомстила за его издевательства укусом в подбородок. Господи, как же он умопомрачительно пахнет, особенно сейчас, когда повсюду на разгоряченной коже выступила испарина.

– О нет, я не так жаден, скажем, за год оргазмов. Согласна?

Внутри все тянуло и умоляло об одном малюсеньком движении. Какие, к черту, разговоры… договоры?!

– Год? – просипела и снова заерзала.

– А что? Мало? – Макс вдруг вынул ладонь из тисков между моими ногами и выпрямился, оставив меня ошарашенной, голодной и почти на грани взрыва. – Так мы впишем условие автоматической пролонгации ежегодно, если одна из сторон не заявит о досрочном расторжении за… скажем, за пятьдесят лет до предполагаемой даты прекращения срока действия договора. И за первый год ежедневных оргазмов я потребую… потребую… Что же мне с тебя потребовать, свет мой? – Он крутанул меня вместе с креслом и наклонился, так что наши лица оказались напротив, поднес пальцы, только что практически побывавшие во мне, к носу и шумно вдохнул. И вот уже я не только в шоке и злюсь, но и смущена до остановки дыхания. – О! Придумал. За первый год ежедневных, сладких, медленных и быстрых, домашних и служебных, на кухне и в кресле оргазмов я потребую с тебя ребенка.

– Ч-ч-что? – поперхнулась я, окончательно обалдев.

– Да-да, и вот следующие пункты мне особо нравятся, – поднял он указательный палец и залыбился нарочито радостно, тут же развернув обратно к столу. – Записывай. Заказчик НЕ вправе отказаться от исполнения настоящего договора даже при условии оплаты Исполнителю фактически понесенных им расходов. Исполнитель НЕ вправе отказаться от исполнения настоящего договора даже при условии полного возмещения Заказчику оплаты за первый год услуг.

– А в чем тогда эксклюзивность? – по-прежнему ошалело зачем-то уточнила я.

– Как? Разве я не упомянул?

Он снова наклонился, и все орудия пыток заняли прежние места: его голос скользнул мне в уши потоком чистого возбуждения, его рот принялся выцеловывать мою шею, заставляя закатываться глаза, одна рука стиснула грудь и поддразнивала бесконечно чувствительный сосок, а вторая устремилась под юбку, не заморачиваясь уже на постепенное подкрадывание к главному, сдвинула белье, легко вторгшись по щедро пролившейся влаге. – Тогда говорю громко и четко: ни одна из Сторон не вправе передавать свои права и обязательства по Договору третьим лицам. Попытка Исполнителя привлечь третьих лиц для исполнения заданий Заказчика запрещается под страхом… сама придумаешь статью. Попытка Заказчика привлечь третьих лиц для исполнения обязательств Исполнителя карается обрезанием яиц у этих самых третьих сторон. Напрочь.

– Ма-а-акс… – взмолилась я, извиваясь и бессильно суча каблуками по полу.

– Да, я, свет мой. Все споры и разногласия, которые могут возникнуть между Сторонами и вытекающие из настоящего Договора или в связи с ним, будут разрешаться путем переговоров в совместной постели. В случае невозможности путем переговоров достичь соглашения по спорным вопросам в течение пятнадцати календарных дней с момента получения письменной претензии, споры разрешаются на любой горизонтальной либо любой другой, подходящей для этих целей поверхности, по месту нахождения Заказчика, в соответствии с действующим законодательством РФ…

Толчки и скольжения, вторжения и отступления, все быстрее, но пытка никак не заканчивается. Так близко, но все еще недостижимо!

– Да, черт тебя побери! – рявкнула я, не узнав собственный голос.

– Даже так? – хмыкнул он, давясь собственным тяжелым дыханием. – Ну, тогда последнее, свет мой. Договор заключен в 2-х экземплярах, имеющих одинаковую юридическую силу, по одному экземпляру для каждой Стороны. Подписывайте, драгоценный мой, эксклюзивный мой, единственный мой Заказчик.

Но эти последние слова я услышала уже сквозь грохот крови в ушах и свои отчаянные стоны, пока неслась верхом на его волшебных пальцах к долгожданному финалу.

– А знаешь, несогласная ты моя, подпись никуда не денется, – прохрипел Макс, вынимая желеобразную меня из кресла и без всяких церемоний укладывая животом на стол. – Перейдем сразу к основательной такой скрепляющей печати.

Я хотела возразить, вот честно, но из-за лапищ, сначала властно, до моего придушенного писка, сжавших бесстыдно выставленные ягодицы, мгновенно сдернувших вниз белье и повторивших то же самое уже с обнаженной кожей, все аргументы против этой недопустимой офисной пошлости превратились в беспомощное мычание.

– Твою ж дивизию, как же я люблю… печати эти… – простонал Макс сквозь зубы, вторгаясь в своей излюбленной манере, которую я уже так обожала. Медленно, не напирая безжалостно, но и не останавливаясь ни на мгновение, словно был настоящей неумолимой неизбежностью для меня. Хотя где уж тут «словно», неизбежность и есть, бегай – не бегай.

– С тобой люблю… сил никаких нет… – Достигнув, кажется, предела, шеф, секс-агрессор, наклонился надо мной, захватывая мои кисти и направляя их к противоположной стороне стола, практически растягивая под собой, пока оставлял все больше и больше следов жестких поцелуев на шее. – Ставил бы и ставил их… – Приподнявшись, он толкнулся глубже, хотя куда уж там! И во мне опять заплелось-закрутилось-отозвалось-взмолилось, будто и не оргазм только что случился, а всего лишь качественная прелюдия. – Ставил и ставил… во все, мать их, места… – Новый рывок, и я, вскрикнув, цепляюсь за край стола, в поисках опоры в назревающем стихийном бедствии. – Чтобы везде… все… на хрен… опечатано. – Голос Макса стал грубее, удары бедер резче, моя голова опустела. И все, что осталось вокруг, – мои ощущения от нового витка безумия, продолжение дикой скачки. – Что все мое… все мне… мне… мне… мне… мне-е-е!

Под его последний протяжный стон и мощные финальные фрикции моя поездка превратилась в полет. И взлетела я отчаянно, сначала пулей вверх, а потом спланировав вниз, как невесомый пух, что совсем не торопится к твердой земле, упиваясь каждым сладким потягивающим подрагиванием внутри, чтобы продлить парение еще немного.

Путешествие было тем еще кайфом, зато торможение вышло жестким. Едва мои глаза стали хоть что-то видеть, а временно обесточенные мозги соображать, осознание произошедшего врезало по ним со всей дури.

Божечки мои, я же стонала в голос, рычала, а под конец и орала тут так, что кто-нибудь за дверью наверняка решит, что в кабинете идет чертов кастинг для порнофильмов! А если кто в приемную зашел? Звукоизоляция, конечно, частично присутствует, но с тем, что мы тут творили, она точно не помощник.

– Девочка моя, ты как? – задыхаясь, прошептал Шереметьев.

Я как? Да я офигительно просто…

По моим трясущимся ногам потекло, что отрезвило и помогло восстановить в сознании не только порядок укравших мою способность соображать действий гадского начальника, но и все сказанные им в этом процессе слова, смысл которых был мне поначалу временно недоступен.

Как я?

Да я зла!

Нет, просто в бешенстве!

Мало того, что мы… вот это вот все… на работе… даже не в обеденный перерыв, не конец дня, полное здание народу, и над столом, как… как… у-у-у, прям не знаю кто! Так он еще что-то там о ребенке нес! Насчет эксклюзивности отношений – здесь я только «за», аж где-то внутри полегчало и потеплело, но вот эта болтовня о детях… она все испортила!

– Света? – В голосе Макса появились тревожные нотки, и я осознала, что все еще пребываю в том же непристойнейшем положении – распластанная на столе, с раздвинутыми ногами и сверкающей на весь свет голой задницей… и да, спермой, стекающей по бедрам.

– Ты совсем рехнулся? – зашипела я, выпрямляясь и резко поворачиваясь.

Должно было выйти поистине гневно, но меня повело, да и горло хрипело, так что получился писк вместо вопля.

– А в этом у тебя до сих пор имелись какие-то сомнения? – самодовольно ухмыльнулся маньяк-директор, подхватывая и уберегая от неминуемого падения. – Постой, у меня тут салфетки…

– Да какие, к чертям, салфетки? – взорвалась я.

– Влажные, с ароматом сирени вроде.

– Ты издеваешься, что ли? – психуя все больше, указала на наш расхристанный вид. – Что это вообще такое?

– Результат занятия любовью, свет мой. Смею надеяться, весьма и весьма качественного во всех отношениях и для обеих договаривающихся сторон, – настороженно прищурился он в ответ.

– Договаривающихся? Ты что там нес насчет ребенка? Кто так делает вообще? Кто обсуждает детей во время… во время какого-то блуда?! – Все, меня уже прямо потряхивать стало.

– Позволь тебе напомнить, девочка моя, – Шереметьев невозмутимо выдвинул один из ящиков стола и извлек-таки пачку салфеток, – что как раз в результате, как ты креативно выразилась, блуда в разных его проявлениях, эти дети и появляются. Непорочное зачатие – чрезвычайно редкое в природе явление. Хотя при современных технологиях…

Целенаправленно заговаривая мне зубы, он потянулся, чтобы стереть потеки, но я в ярости выхватила у него комок влажного текстиля.

– Прекрати! Ты прекрасно понимаешь, о чем я! Какие дети?

– Совместные.

– О, то есть тех двоих, что растут где-то там совершенно без твоего участия, пока ты тут со мной развлекаешься, тебе недостаточно? – выпалила я сгоряча, и тут же захотела от души врезать себе по губам и забрать свои слова немедленно обратно.

Макс дернул головой, будто я ему врезала по челюсти, и отшатнулся, а на его лицо набежала мрачная ледяная тень.

– Макс… – потянулась я к нему, но он отвернулся и стал дергаными движениями приводить одежду в порядок.

– Макс, я не… – Негромкий стук в дверь заставил меня подпрыгнуть, прервав мою попытку извиниться.

– Максим Владимирович, простите, нам чековую книжку надо срочно подписать, – настойчивое шкрабанье в дверь не просто продолжалось. Это был тот редкий визит бухгалтера, от которого невозможно отговориться занятостью.

– Думаю, Светлана Николаевна, вам в таком виде лучше спрятаться вон в той нише, пока я спроважу посетителей, – не глядя в мою сторону, сквозь стиснутые зубы процедил Максим и, в последний раз одернув пиджак, направился к закрытой (слава тебе, господи!) двери.

Я метнулась в сторону спасительного убежища и уже оттуда услышала, как директор открыл дверь и, явно не дав даже заглянуть внутрь нашей Ольге Викторовне, выпихнул ее обратно в приемную, сопровождая убедительным:

– Ольга Викторовна, даже приглашать вас не буду, ужасно спешу. Подпишу прямо тут и убегаю, срочно вызвали в администрацию города.

– А Светочка…

– А Светлану Николаевну я отправил с личным поручением. Очень важным. Кому я могу еще дать такое задание, как не личному… кхм… помощнику.

На этих словах дверь закрылась, а голоса в приемной стали глуше и неразборчивей.

Глава 19

Хитроу, как всегда, оглушал многообразием звуков, запахов, цветастости и разномастности как одежды, так и оттенков кожи заполонивших его людей. Современный Вавилон. Квинтэссенция людской несогласованности, разнокалиберности и непохожести. Как, впрочем, любой аэропорт любой столицы или крупного города любого государства – будь то Лондон, Мадрид, Дели, Москва или Вашингтон. И нигде, ни в одном из этих городов я не чувствовал себя дома. Хотя у Алекс практически в каждом из упомянутых имелись апартаменты – как ее личная недвижимость, так и корпоративные съемные дома или квартиры.

Позабытое ощущение чего-то родного, своего, настоящего стали приходить ко мне только с того момента, как я втянул в себя первый раз Светочкин аромат – с гостиничной простыни, на которой она простонала и прохрипела всю ночь моими усилиями. И если бы не ее дурацкое, ослиное прямо-таки упрямство, то наши отношения с первой же ночи перешли бы в разряд открытых и вполне себе официальных, перетащил бы за один присест ее вещи вместе с котом в свою квартиру, и баста.

Но нет же!

У нас же взрослый сын!

У нас же соседи-коллеги-приятели!

У нас же маленький город, в котором ни-ни, ни дай боже засветиться где-то на прогулке или в уютном ресторанчике!

У нас же только нейтрально-вежливые «доброеутромаксимвладимирович» и «досвиданьямаксимвладимирович» в приемной.

У нас же только тайные, грязные многочасовые или двадцатиминутные потрахушки без перерывов на сон и еду в моей небольшой корпоративной квартире, куда она приезжает раздельно от меня, каждый раз закутываясь в шарфы и капюшоны так, что ни одна камера не позволит расшифровать ее образ, и уезжает, как только принимает душ, даже не поцеловав толком на прощание. Срывается, как будто ее черти гонят.

И нет никакой возможности привязать ее к стулу и заставить выслушать меня до конца. Я НЕ собираюсь отсюда, из этого маленького городка, кстати, моего родного, никуда сваливать. Я НЕ собираюсь бросать ее. Я НЕ предам ее доверие. Я НИКОГДА НЕ брошу своего ребенка. Я этого нашего с ней ребенка хочу так, что аж зубы сводит. И ее хочу. Рядом. Вместе. Везде. Всегда. Любить ее. Хотеть ее. Говорить с ней. Молчать с ней. Ругаться с ней. Мириться с ней. Спорить. Целовать округлившийся живот. Кормить среди ночи селедкой с шоколадным соусом. Падать в обморок от ее криков в родильном отделении. Наблюдать, как она кормит грудью, как гладит распашонки, а потом школьную форму – даст бог не одну. Хвалить ее борщи и вместе с ней рыдать над умершим котом. Жить с ней хочу. Состариться рядом. В горе и радости. Пока нас не разлучит…

– Сэра, такси? Недорога, сэра! – кинулся мне наперерез невысокий мужичок характерной для индусов или пакистанцев наружности с логотипом Uber на жилете.

– Да, пожалуй, что такси, – переключился с невеселых мыслей на насущные проблемы я. Служебную машину вызывать не захотел, хотя так было бы значительно удобнее. Но в преддверии Рождества все и так были слишком замотаны предпраздничными хлопотами. А таксисту в это время самое то – дополнительно коэффициент может накрутить за пробки, за неработающие светофоры – рождественский тариф, одним словом.

– Куда ехаем, сэра? – почтительно склонился водитель, открыв мне дверцу старенького, но ухоженного мерседеса. – Вы пустой? Без багажа? – удивился мужичок, мельком глянув на мой аккуратный саквояж, который я взял с собой в кабину. – Я думать, через океан надо везти сильно многа вещей, – все так же немного угодливо прокомментировал он мой немой вопрос.

– Какой океан? – изумился я.

– Ну, вы же американца, сэра? – скорее утвердительно, чем вопросительно заявил водитель, усаживаясь за руль и стартуя с парковки.

– Вы ошибаетесь. Я русский, – почему-то ответил я, хотя обычно избегаю в принципе разговоры с посторонними людьми.

– А-а-а, русский мафия, – внезапно радостно отозвался этот начавший вызывать раздражение человек. – Тогда сэре, видно, в Белравию или Мэйфер надо, да?

– Почему именно туда? – озадачился я, потому как, собственно, именно туда и направлялся – в район Мейфэйр, где находился знаменитый Хэрродс, даже в предпраздничный день работавший допоздна. Заявиться к мальчишкам в этот день без подарка было просто немыслимо.

– Ну как же, вы, русские, любите все шикарное. Шикарный дом, шикарный тачка, шикарный женщина. Клуб футбольный, тоже шикарно… Вот мы, британцы…

– Простите, кто? Британцы? Вы британец?

– Да, сэра, – горделиво выпятил грудь смуглый, как опаленная древесина, черноволосый, кудрявый, с такой же кудрявой и черной как смоль бородой «британец».

– И как долго вы британец? Года три хотя бы есть?

– Больше, сэра. Я уже пять лет как британец!

– То есть вы родились явно не здесь, не в Британии.

– Нет, сэра. Я родиться в Пакистане.

– Значит, вы пакистанец?

– Нет, сэра, я британец! В Пакистане мне не нравиться, я туда не вернуться. Я здесь жить, мне тут хорошо. Я британец.

– Боже, храни королеву, дай ей ратных побед (строчка из гимна Великобритании – прим. Авторов), – пробормотал я.

– Что-то сказал, сэра? – вскинулся белозубой улыбкой водитель.

– Нет, вы совершенно правы, мне нужно в Мейфэйр. Я русский мафиози, который хочет купить Хэрродс (знаменитый магазин в центре Лондона, один из самых дорогих в Англии, типа нашего ЦУМа на Красной площади – прим. Авторов). Так что везите-ка меня именно туда. Слушаю, – рявкнул в завибрировавшую трубку чуть резче, чем хотелось бы. – А, Мохаммед Али, очень кстати. Как раз хотел с вами переговорить по бюджету филиала в Исламабаде…

Через полчаса я вышел из такси у здания Хэрродс. За всю дорогу британский водитель не проронил больше ни слова. Очевидно, понимал он внезапно ставший три года назад родным «британский» немного лучше, чем сам на нем изъяснялся, и вопросы, заданные руководителю пакистанского филиала, понял прекрасно. Все. Включая риторические про любовь к свободе и жизни.

Вот так и множатся ужасные слухи об ужасных русских, подумал я внезапно. Да и черт с ним. Зато мы везде русские. И в большинстве случаев нам не придет в голову назваться испанцем, турком или австралийцем. Мы русские. Просто последнее время живем где хотим. Но национальность при этом не меняем.

Нагруженный характерными темно-зелеными пакетами с золотыми буквами (пакеты того самого магазина Хэрродс, чей стиль не меняется уже много лет – прим. Авторов), я уже минуты две нажимал на дверной звонок дома Джесс.

Наконец мне открыли. Не мальчики. Не Джесс. Женщина в форменной одежде. Очевидно, новая прислуга.

– Простите, сэр? – вопросительно уставилась она на меня.

– Счастливого кануна Рождества, мисс. Я Макс, отец Стива и Иана. Мальчики дома?

– Простите, сэр, – смущенно пролепетала женщина, – но дома никого нет. Госпожа Гордон и юные джентльмены сегодня утром улетели в Швейцарию. На Рождество к госпоже Алекс.

– Как улетели? Мы же с Джесс договаривались, что я прилечу сегодня… – Какой смысл объяснять этой несчастной женщине свою печальную историю? – Так. Я понял. Могу ли я тогда попросить вас принять эти пакеты и положить их под елку, это подарки для…

– Сэр, простите, мне правда очень жаль. Но у меня четкие инструкции – ничего ни у кого, ни в коем случае не принимать из рук в руки. Сожалею, но я не хочу потерять работу, сэр.

Вот это семья? Вот это нормальные отношения? Вот это как вообще можно назвать? Я договаривался с ней тысячу раз. Письменно. Устно. В присутствии свидетелей, наедине… Бесполезно. Я никогда не пытался впутать в наши отношения Алекс. Считал это, во-первых, ниже своего достоинства, а во-вторых, слишком болезненным в отношении самой Алекс, для которой такие закидоны со стороны Джесс вполне могли вылиться в очередное ухудшение состояния.

– Швейцария, говорите? К госпоже Гордон? Благодарю за информацию. Как раз успею.

Спасибо новым технологиям, через два часа я сидел в самолете, летевшем в Цюрих. Еще час с хвостиком на арендованной машине до Давоса, и до наступления полуночи я успел постучаться в двери коттеджа, где проживала Алекс, наотрез отказавшаяся проходить реабилитацию в госпитале.

– Макс? – удивилась Алекс, уже в халате, теплых верблюжьих тапочках и со смытым на ночь макияжем.

– Счастливого Рождества, дорогая теща. Мальчишки уже спят?

– Какие мальчишки? – еще больше удивилась Алекс. И тут же нахмурилась, узрев в моих руках кучу пакетов с подарками. Я, чтобы не расстраивать Мортишу, попытался на ходу сочинить какую-нибудь более-менее правдоподобную историю о том, как я что-то там напутал, и уже даже было открыл рот, но был остановлен повелительным взмахом руки. – Когда-нибудь я должна была разобраться с этим сама, Макс. Даже не вздумай опять ее защищать передо мной. Проходи в гостиную и налей себе что-нибудь выпить. Ник! Дорогой, ты мне нужен немедленно!

Дорогой? Немедленно? Ник? НИК??? Что, черт побери, происходит?

По узкой лестнице, ведущей на второй, спальный этаж, спустился невозмутимый Пэтчборд. Как всегда подтянутый, аккуратно одетый, бесстрастный. Все как всегда, но что-то неуловимо изменило его черты, какая-то легкая, непривычная для него улыбка, вернее, нет, не улыбка – тонкий намек на нее. Алекс и Ник? Хм. Или просто показалось? Алекс порой любила смущать незнакомых людей, называя меня малышом, с эдаким тонким намеком на флирт. Понятно, что делала она это намеренно. Но тут? Опять шутит или?..

– Ник, пожалуйста, возьми на себя организацию завтрашнего Рождественского обеда на… скажем, на пятнадцать-двадцать человек: Джесс с мальчиками и гувернанткой, Макс, ты, я, мой барристер с супругой, мой солиситор с супругой, наш переводчик с супругой, тот, который имеет аккредитацию в суде, мой семейный врач тоже с супругой, солиситор Джесс, хер с ним, со своим пидорас… простите, супругом. Так, кто нам еще может понадобиться? Ах! Точно! Психолог Джесс с супругом, надеюсь, хотя бы она не лесби?

– Никак нет, мэм. Но ее гинеколог – женщина нетрадиционной сексуальной ориентации.

– Избавь меня от подробностей, – передернула плечами Алекс. – Сколько получилось?

– Девятнадцать, мэм.

– Пригласи кого-нибудь местного для ровного счета. Черт, не хотелось мне портить именно это Рождество, ну да ладно. Обзвони всех прямо сейчас, оплата поездки, разумеется, за мой счет, тариф всем предложи в десятикратном размере. Нет. Не всем. Заднеприводный и беспонтовая мозгоправка обойдутся пятикратным. Еще и спасибо скажут. Организуй всем билеты и лучшие номера в «ГришА», кроме…

– Я понял, мэм, кроме… кхм… гостей со стороны мисс Джессики.

– Правильно. Обед тоже закажи в «ГришА», только лучше в ресторане «Пульса Фондюстаб». Завтра будет много разговоров, к ним лучше всего подойдут фондю и раклет. Вино на твой вкус, я ему полностью доверяю. И прости, что занимаю тебя такой ерундой в этот праздничный день. И ночь.

– Рад быть вам полезным… мэм.

Мне послышалась эта легкая запинка? Или она имела место быть? А вот этот вот взгляд Алекс, украдкой брошенный на Ника на фразе про день и ночь, тоже показался?

– Макс, теперь с тобой. Тебе это твое джентльменство поперек горла не стоит еще?

– Алекс, ни о каком…

– Присядь, малыш. – Алекс уселась напротив камина и махнула рукой на соседнее кресло в приглашающем жесте. – Ты можешь мне не верить, но я прекрасно понимаю твое состояние. Точно так же, как и ты, я чувствую свою вину перед Джесс. Только мои чувства старше твоих лет на двадцать. И все эти годы я позволяла им управлять большей частью реакций на поступки моей дочери. Перед которой я, конечно, виновата. Но не в той мере, в какой она пытается это выставить всему миру. Твоя вина перед ней вообще ничтожна, я бы даже сказала, что эту вину придумала сама Джесс, и по непонятной мне причине она умудрилась сделать так, что ты поверил в существование этой своей вины. Я тебе с месяц назад пообещала больше не возвращаться к этой теме, но, наверное, нарушу это обещание. Я сейчас кое-что скажу тебе, мой золотой, ты только не обижайся, ладно? Если бы не я, Джесс сплющила бы твои яйца в отбивную, манипулируя детьми и твоим чувством ответственности за них. При этом она бы с помощью банды адвокатов за твои же деньги через какое-то время оставила бы тебя с голым задом, разбитым сердцем и вытра… пардон, выпитыми досуха мозгами. Скажи мне спасибо за то, что вы уже разведены, и заранее поцелуй меня в мой старый зад за то, что я официально сделаю завтра.

– Алекс, мне ее жаль.

– Мне тоже, мой мальчик. Мне тоже. Она потеряла, вернее, уверила себя в том, что потеряла мою любовь. И с тех пор дико боится потерять любовь всех тех, на кого падает ее глаз. Сперва он упал на тебя. Теперь она не отрывает глаз от своих детей, безумно опасаясь потерять и их. Но это неизбежно. Любить – не значит обладать безраздельно. Любить – это прощать, наблюдать, не вмешиваться, разрешать совершать ошибки и накапливать свой опыт, любить – это отпускать, ждать, верить и жертвовать собой ради любимого. Я очень надеюсь, что когда-нибудь, возможно, Джесс дорастет и до этого понимания. Но мне придется ей помочь. Ей будет больно. Но лучше быстро и больно, чем долго, мучительно и причиняя страдания близким окружающим. К тому же… – Алекс покачала головой, уставившись в мерцающий в камине огонь, – лучше я проконтролирую все сейчас. Пока есть время. Кстати о времени! Я же не позвонила дочери.

– Алоу, Джесс? Ты уже в Швейцарии? Где ты остановилась? Мой человек, которого я отправила к тебе сегодня с подарками, сказал, что ты улетела ко мне. Ты остановилась в самом Давосе? Как дома? Что значит, неправильно понял? Он передал мне слова твоей новой экономки, что ты с мальчиками улетела ко мне! Джесс! Я организовала обед завтра и подготовила шикарные подарки всем вам: тебе, мальчишкам и Максу. Ты же не хочешь, чтобы твой подарок достался ему? Тц-тц, не стоит так, я знаю Макса не хуже тебя, он не достоин таких эпитетов. В общем, завтра жду тебя с мальчиками на обед. Иначе… Ты меня знаешь, Джесс. И потом… – Алекс прерывисто вздохнула, – Джесс, это, возможно, мое последнее Рождество. Хотя бы один раз постарайся мне его не испортить.

***

Голова была совершенно пустой. Пустой, прозрачной, стеклянной какой-то. Как эти дурацкие шары со снегом, знаете, вот эти вот – потряси их, и внутри закружит-завьюжит метель сверкающих снежинок-блестяшек на фоне хоть ночного Нью-Йорка, хоть утреннего Рио-де-Жанейро, хоть вечернего Киева. Такими же пронзительными искорками бултыхались в моей голове недавние сценки рождественского обеда у Алекс. Было… тяжело. Тяжело, но, черт его знает, необходимо? Целительно? Облегчающе? Разрубающе тот дерьмовый гордиев узел, что я не решался разрубить уже несколько лет.

Джесс. Я НЕ ненавидел ее, как она кричала мне в лицо шесть лет назад при разводе. Я всегда относился к ней с большой благодарностью, и совершенно точно с нежностью, но не с любовью, в этом она права была и тогда, и сейчас. Единственное мое оправдание заключается в том, что я никогда и не говорил ей о своей любви. Язык не поворачивался врать человеку, который реально меня выручил. Но тогда, в самом начале наших отношений, она не хотела этого слышать.

Был ли я неблагодарной скотиной, попользовавшейся девушкой? Отчасти. Был ли я подлецом, совратившим ее ради денег и положения ее матери? Вот уж нет. С Алекс я познакомился уже после того, как Джесс заявила о своей беременности. Печальное совпадение – именно в тот день, когда я решился наконец поговорить с ней и поставить точку в наших односторонних отношениях. Мог ли я при этом посоветовать ей сделать аборт? Если бы был конченым мерзавцем, то да, мог. Но я таким не был.

Я тогда подумал, может, все же попробовать? Разве мало примеров того, что люди, не любившие друг друга до свадьбы, умудряются как-то притереться в браке, пообвыкнуться, родить и воспитать прекрасных детей и лет через десять, двадцать понять, что им комфортно вместе?

И наши дети – Стив и Иан – я их просто обожал. Я посвящал им все свое свободное время, по ночам читал работы Глена Домана и Сесиль Лупан, делал для себя сравнительные таблички по методикам Монтессори и Зайцева, Готмана и Ибуки, переводил Джесс рецепты закаливания от Порфирия Иванова, разыскивал уже переведенные книги нашего академика Уголева и выдерживал многочасовые битвы с семейным доктором, обсуждая советы Комаровского.

Что я сделал не так? Да черт его знает. Может, просто в неправильный день отмахнулся от Джесс, недвусмысленно намекавшей на накопленный мною супружеский долг. Может, слишком резко высказал замечание по поводу того, что в детской по очереди спят няни, хотя это должны быть мы – родители. И я даже сейчас плохо понимаю, кого к кому Джесс взревновала больше: детей ко мне? Меня к детям? Меня к кому-то еще? Какой пазл сложился в ее голове – хорошенькой, но забитой, на мой взгляд, не самыми правильными понятиями о том, что такое любовь и с чем ее не следует путать.

И она приняла странное решение. Исполнение которого отвратило меня от нее раз и навсегда. Она вдруг возомнила, что надо заставить ревновать меня. И не придумала ничего лучше, чем пригласить для этого специально обученных людей. Она подгадала так, чтобы я застал ее в постели сразу с тремя мужиками.

Зачем? На суде она объяснила это так: все было просто инсценировкой, мол, исключительно для того, чтобы я понял, насколько она до сих пор привлекательна, что ее могут одновременно хотеть сразу трое красивых брутальных самцов. Типа, чтобы я моментально кинулся в драку за столь ценную самку. Это каким бабуином надо быть, чтоб подумать и поступить так? Когда на твоих глазах три разномастных кобеля – в самом прямом смысле этого слова – имеют твою жену, которая им за это заплатила? И это не была инсценировка. Все было по– честному. И стонала и орала Джесс от наслаждения. Уж мне ли не знать. А в соседней комнате няня сидела с близнецами. Это просто не уложилось в моей голове. Так же, как не укладывалась перед этим в сознании ее тяга к тем модным эротическим – а по мне так порнографическим – книжонкам с хештегами мжм, бдсм, слэш, фемслэш и так далее, что десятками поглощала Джесс и где, очевидно, и вычитала такой оригинальный совет по привлечению внимания мужа. Дура? Не мне судить. Она же такая не одна их читает, верно?

И именно так я сказал Алекс: простите, уважаемая теща, но есть вещи, которые моя нетолерантная голова так и не научилась в себя вмещать и, надеюсь, никогда не научится. Больше я ничего рассказывать не стал. Просто взял рюкзак с трусами и носками, свой ноут, боксерские перчатки и ушел.

Госпожа Гордон нашла меня через неделю. В том же самом клубе, где я занимался до встречи с Джесс. Нашла и предложила работу. И пообещала, что развод с ее дочерью пройдет гладко, если я не буду настаивать на совместном опекунстве. Объяснила честно и прямо: даже не пытайся, наша система тебя размажет, и ты потеряешь даже призрачный шанс видеться с детьми. Проси только право на встречи.

Вы думаете, я сразу согласился? Нет. Я взял неделю на раздумья. Потратил около десяти штук фунтов стерлингов на консультации с солиситорами и барристерами. И они сказали мне то же самое: гражданства нет, материальное положение нулевое по сравнению с Джесс, ты ответчик, которому еще и платить все судебные издержки, ибо ты проиграешь. Парень, ты в полном пролете, не факт, что тебе разрешат в принципе видеться с сыновьями до наступления их совершеннолетия, потерпишь?

Я еще раз встретился с Алекс и в этот раз спросил о гарантиях. И единственная гарантия, которую она мне дала, было ее честное слово. И я поверил.

Теща никогда особо не лезла в наши с Джесс отношения. Она всегда держалась в сторонке, то ли наблюдая, то ли чего-то выжидая. Через три или четыре года она призналась мне, что с самого первого дня, как я только впервые поужинал с Джесс, я круглосуточно находился под наблюдением ее службы безопасности. Они следовали за мной повсюду, так что я никогда, ни единого часа за эти годы не был один в полном смысле этого слова. Они отслеживали все сайты, которые я просматривал, писали все разговоры, которые я вел по домашнему и по сотовому телефону, проверяли всех людей, с которыми я так или иначе контактировал, перепроверяли армией бухгалтеров все заключенные мною сделки. Я, как выяснилось, прожил под микроскопом гребаных полторы тысячи суток, или что-то около этого. И я даже был рад, что узнал об этом так поздно. Вот в тот момент знание оказалось своевременным. Я успел понять образ мышления своей непосредственной начальницы, пусть не сердцем, но разумом принял необходимость столь тщательного контроля и даже попросил не называть мне имена соглядатаев. Какая разница, кто был свидетелем моей честности по отношению к этой семье? Самое главное, что таким неподкупным свидетелем была моя собственная совесть.

Поэтому сегодня, во время обеда, в течение которого говорила в основном Алекс, мне было… жаль. Жаль всех. Джесс, которая с самого детства недополучала любовь и принимала за нее манипуляции. Было жаль Алекс, еще не полностью восстановившуюся после приступа, которая практически огласила содержание своего последнего завещания, которое она поклялась больше не изменять. Было жаль мальчишек, ожидавших совсем не такого праздничного рождественского обеда и откровенно скучавших, пока по моей просьбе няня не увела их играть к елке. Было даже немного жаль всех тех людей, что в течение ближайших двенадцати лет – до наступления совершеннолетия Стива и Иана – будут следить за четким исполнением условий Алекс: дети должны проводить с отцом не менее четырех месяцев в году, при этом отношение к отцу, закладываемое в семье матери, будет строго отслеживаться, тестироваться и контролироваться детским психологом.

И было чертовски жаль Светлану, которой достанется такое вот дерьмовое наследство в виде меня, со всеми прилагающимися ко мне геморроями.

А оно ей надо?

– Але, Максим? Максим, прости, что в такое позднее время, это Марина…

– Марина, доброй ночи. Что-то случилось? Что-то с папой?

– Макс… – женщина прерывисто вздохнула в трубку, – у Володи… опухоль. Он не хочет тебе говорить, но я прошу, я тебя умоляю, ты можешь найти врачей в Европе или Америке? Я знаю, у тебя твоя теща… Алекс… Она же влиятельная женщина, да? Может, ее послушают? Макс, деньги есть. Ты же знаешь, деньги – это не проблема. Макс, я все, все-все готова отдать, продать, заложить…

– Тш-ш-ш, Марина, Марина, успокойся. Я сейчас сажусь в самолет. Как только прилечу, я сразу к вам приеду. Только не реви, хорошо? Не пугай детей. И папу не расстраивай. Я приеду, и мы все решим. Я все решу и все устрою. Хорошо?

– Х… х… хор… ро… шо, – заикаясь и всхлипывая, ответила мачеха. – Ох, Макс, дай тебе бог здоровья.

Лучше пожелай мне любви, Марина.

Глава 20

В квартиру я после работы в эти дни практически заползала, настолько внутреннее состояние было… разваленным каким-то. Макс уехал в Англию на Рождество к сыновьям, а мне так и не удалось до его отъезда извиниться за гадость, что ляпнула в какой-то злой панике, и на душе было мутно и гадко. Конечно, можно было бы накатать пространные сообщения или даже записать голосовое, вот только это мне казалось каким-то нечестным, вернее, трусливым. Хлестнуть-то его бездумно, рефлекторно как-то, побольнее я умудрилась глаза в глаза, выходит, и объясняться нужно так же. Даже если ему эти мои извинения уже побоку и он решил на нас поставить жирную точку. Господи, отчего же в груди будто дыра с бездной высасывающего все силы вакуума от этих мыслей? Еще и дома никого… кроме Стасика, но и тот в последнее время и не подойдет лишний раз, скотинко своенравное, будто дуется за что-то.

– Масяня! Я дома! Брателка, привет!

Дэн ворвался в квартиру как всегда – шумно, гамно, ярко и много. Такой вот у меня сынуля – его много, даже если он молчит или спит. Обожаю его! Господи, какое счастье, что он у меня есть – мой сыночек, мой верзила, мой котеночек золотой, мой вихрастый…

Черная космическая дыра внутри резко схлопнулась, губы сами собой расползлись в глуповатой улыбке.

– Ты чё, Светик? Залипла над чем-то? – Сын подошел ко мне и громко чмокнул в нос. Что за манера – ну кто так с мамой обращается и разговаривает вообще, я ему подружка, что ли?

– Дэн, немедленно прекрати… – возмутилась, но глаза спрятала. Залипла, дылда ты моя родная, еще как залипла.

– Паясничать, ага, – продолжил за меня сынуля. – Мась, ну что ты такая сердитая сегодня? Злой начальник а-та-та сделал? Так ты мне скажи, я с ним разберусь по-нашенски, по-мужски. Как раз спарринг партнера на этой неделе у меня нет, будет мне груша.

– Какая он тебе груша! – всполошилась я не столько от его глупостей, сколько из-за того, что щеки загорелись, наверняка краснея, стоило ему лишь упомянуть Макса. – Что это за шуточки дурацкие?! Даже не вздумай! Он взрослый солидный человек. Директор нашего завода, между прочим. И он очень достойный человек, что б ты знал!

Под конец сорвалась на какой-то почти писк, и в глазах почему-то защипало. Да что же такое-то!

– Да ладно, мамуль, я все понял. Я ж шуткую, – успокаивающе огладил меня по плечам своими лапищами провокатор родных кровей. – Он и правда нормальный чел. Раз так машет ногами, что даже меня достал, значит, и в самом деле вполне себе достойный. Ма, я, смотри, тортик купил.

В груди моментально похолодело. Я же этого паршивца насквозь вижу. Во что-то опять вляпался, да?

– Дэн, что ты еще натворил, а? – тут же взвилась я, изыскивая взглядом тревожные признаки на его лице и костяшках рук. – Опять дрался? Или с Настей поругался? Сколько раз я тебя просила – засунь ты свой характер…

– Мамуля-а-а-а, – пропел Дэн, обняв меня, – ничего плохого я не натворил. И собираюсь не творить, потому что кое-кто согласился контролировать меня чуть плотнее и на ежедневной основе.

– Ничего не понимаю, – я беспомощно всплеснула руками, плюхаясь обратно на стул.

– Мамуль, мы тут с Настюшей поговорили и вот чё решили. – Сын развернулся к плите и включил чайник. Глаза прячет, свин, вот прячет же! – Мы решили пожить с ней вместе. Ну, знаешь, квартиру снять, однушку, напополам, попробовать хозяйство какое-никакое вести, ну, типа, быт и все дела.

– Дэн… – во рту стало сухо и горько. – Какое хозяйство? Настенька беременна?

– Ма! Ну ты чё такое говоришь, куда нам мелкого сейчас! Мы не потянем! Мы же не героическая ты.

Шестеренки в голове с трудом, но повернулись с рельс «все опять плохо».

– И что значит, квартиру пополам? Ты мужчина или как? – хлопнула по столу ладонью и ойкнула. – Я тебе всю жизнь говорю, что это должна быть твоя ответственность!

– Мамуль, я все помню, я Настехе тоже так и говорил, а она сказала, что сейчас так не модно.

– Сын, ты мужчина или… модный? – от возмущения я даже не нашлась что сказать. – Что значит не модно? Сейчас вон однополая любовь в моде, ты и тут тоже тренду последуешь?

– Ну, ты, мамуля, сегодня жжошь! – Дэн аж покраснел от негодования.

– Я не жгу и не убиваюсь апстену – так у вас говорят? Я тебе говорю, что раз уж вы дошли в отношениях до такой стадии, при которой хотите съехаться вместе жить, то изволь в первую очередь определиться с тем, зарабатываешь ли ты, лично ты, – я даже пальцем в грудь его ткнула, – столько, чтобы обеспечить своей женщине кров и комфортное в нем существование!

– Мамуль, ты права, я даже спорить не буду. Но ты же знаешь Настю – она тоже, если упрется, то я ее не сдвину. Я вот так прикинул, а что если мы начнем так, как она согласна, а я потихоньку буду ее уговаривать. Ну, как тебе теть Тома всегда говорит – лаской да сказкой.

– Дэн, сыночек, а не слишком ли рано вы, а? – Я вздохнула, глядя на то, как сын управляется с заварником.

– Ма, я тебе торжественно обещаю, что бабушкой мы тебя делать сейчас не собираемся. Хотя я знаю свои гены, ай! – Он шутливо прикрылся, когда я замахнулась на него кухонным полотенцем. – И потом, я же тебе по-честному все рассказал. Мне кажется, это лучше, чем втихаря зажиматься по углам, чтобы тебе потом соседи всякую ерунду про нас говорили.

– И где вы собираетесь искать квартиру? – перешла я к конкретике, пытаясь скрыть, что чертова черная дыра вернулась.

– А мы уже нашли, – радостно ухмыльнулся Дэн, и у меня горло опять перехватило, заставляя чаще заморгать. – Рядом с больницей, где Настена работает. Ей там добежать три минуты. А остановки рядом, мне по фигу, откуда ехать хоть в зал, хоть в клуб. А ты вот, если в командировки будешь ездить, Стасика сможешь нам оставлять. Да, братишка? Пойдешь жить к нам с Настей?

В смысле – забрать Стасика? А я? А меня? А…

От окончательного раскисания меня спасла трель мобильного телефона, ворвавшаяся в разговор. Звонила тетушка Тамара.

– Тетечка, миленькая, привет. Как ты там?

– Ох, пельмеш, да нормально уже, а вот в обед намучалася я с энтим врачом.

– Каким врачом, что случилось? – Я подскочила и заметалась по кухне, спотыкаясь о длинные мужские лапы и наступая на мохнатый хвостище.

– Да с энтим, с фельдшером нашим, с Петром. Грит, дуй, Тамарка в больницу в город. Там тебя спасут. А я ему – себя спасай, пустобрех окаянный. Вона, самогонку какую бормотушную да сивую гонишь, скоро коней двинешь. Нет чтобы отфильтровать, как водится, как положено, через березовый уголек, так он…

– Что? От чего спасут? Почему не хочешь в больницу? Томушка, тетечка, ты чего? При чем здесь самогонка и уголек! Ну-ка не увиливай и отвечай, от чего тебя спасать надо. – Пальцы уже дрожали, и трубка чуть не вываливалась из рук.

– Та давление опять. С утра-то нормально все было, я в магазин сходила за майонезом и шоколадкой, а Светка, ну, продавщица в сельпо, грит – не бери, Том, давнишние у меня и майонез, и шоколадка. Вот, ну, я домой и вернулась. А в обед чой-та заплохело. Ага. А тут Петька наш, фельдшер который, мимо ехал. Ну я ему и крикнула, мол, Петечка, сделай мне укольчик, а то мушки в глазах прыгают и ноги ватные совсем. Ну, он зашел, «травяной» моей отпробовал, наушниками железными своими руку мне пожамкал, укол сделал, давление и ста-би-ли-зи-ро-валося, фу ты господи, еле выговорила. А он возьми и ляпни, тебе, Тамарка, в город надо, в больницу, для профилактики, а то пройду мимо в очередной раз, а спасать и некого уже. Ну не пустобрех?

– Фу-у-ух, ну напугала ты меня, Томчик.

– Так это, пельмеш, «Капотен»-то мне все одно нужен, ага. Ты как, не собираешься на выходные? А то деревенских много поуезжало в город на Новый год, те, кто на своем транспорте. Мне и просить-то некого.

– Ну, конечно, тетечка. Конечно, приеду. Ща, пять сек, и я к тебе еду. Что, говоришь, купить надо в городе? «Капотен», майонез и шоколадку?

– Ага.

– Все, тетечка, скоро буду. С ночевкой. Все равно завтра суббота.

Положила трубку и на пару секунд застыла, глядя куда-то в пол. Да что ж такое все скопом и на одну меня!

– Ма, что-то с бабулей? Чё-то надо? Я сгоняю в магаз или в аптеку, хошь? – Дэн даже привстал со стула, встревоженно вглядевшись в лицо.

– Да, малыш, сбегай, деньги возьми в… – промямлила рассеянно.

– Мамуль, есть у меня деньги. Уж на аптеку бабуле и шоколадку ей точно есть. Ты пока собирайся спокойно, а я сбегаю и потом такси тебе вызову, лады? – Он для верности даже слегка тряхнул меня за плечо, чтобы убедиться, что я его слышала и поняла, и быстро умчался, пробормотав что-то про мою странность.

А я и есть странная, что в голове творится – самой не разобрать. Разве не странно в такой момент вдруг вспомнить, как пахнет Макс, когда обнимает меня, утыкая лицом в свою грудь, и как же хорошо, пусть и считанные минуты мне от этого бывает. Тепло, надежно, безопасно, все беды-проблемы-реальность где-то там, не с нами… До тех пор, пока не одерживает верх паника, вопящая, что нельзя-нельзя поддаваться, привыкать, хотеть этого еще больше, потому что получишь по полной и тем сильнее, чем больше раскиснешь.

– Лады, сыночка. Спасибо тебе. – Я потрепала малыша по голове и чмокнула его в подбородок, для чего пришлось изо всех сил потянуться на цыпочках.

Через часик я уже входила в калитку нашего бывшего дачного домика, который мы несколько лет назад утеплили, привели в порядок, и куда с превеликим удовольствием переехала из города тетушка. Под ноги, гремя цепью, тут же бросился Кузька, скуля и повизгивая от восторга.

– Ах ты, террорист мохнатый, привет, привет. Фу, фу, не прыгай, кому сказала. А ну-ка, шуш мне тут. Сейчас я тебя с цепи спущу, только чтобы через час был дома, понял? Все. Тикай отсюда.

Лохматое чудовище, прижав уши и со всей дури замотыляв хвостом, оббежал на дикой скорости вокруг меня пару кругов, звонко тявкнул в благодарность и пулей унесся по своим собачьим делам.

– Ла-а-ан, спусти Кузяку с цепи, а то я два дня ужо не спускала его, – донесся со стороны дома голос родственницы.

– Хорошо, тетечка. Ты не выходи, я сейчас зайду уже, – откликнулась я.

– Так я и не выхожу. Холодно дюже. Ты шоколадку привезла? – Вот же сладкоежка неисправимая.

– Ха! Я тебе, тетечка, целый шоколадный вафельный тортик привезла, твою любимую «Причуду», – приподняла я пакет, демонстрируя ей.

– От это хорошо, а я чайник тада поставлю. Заходи ужо скорее, холоду в окно напускаю, – проворчала тетушка и закрыла, наконец, окно.

Я обмела с сапог снег на крылечке и вошла в тускло освещенные сени, в которых уже ощутимо пахло печным дымком, вениками для бани и счастливыми детскими воспоминаниями о том беззаботном времени, когда мы приезжали сюда всей семьей: мама, папа, я…

– Лан, ты заснула там поди? – окликнули меня.

– Иду-иду, тетушка. – Я отворила дверь в жарко натопленную комнату и практически на пороге обняла доковывлявшую до меня тетю.

– Ох, Ланка, беда мне с тобой – отощщала вона как – одни глазищи да титьки торчать. А и славно, что торчать. Мужики-то небось пялются, бессовестные козлищи, а? Не тискают? А то по мордасам их, ежли чё, – сверкая шальными зенками, приговаривала тетушка, ловко снимая с меня шубейку и устраивая ее на теплый бок печки.

– Теть Том, ну опять твои шутки-прибаутки казарменные, – вздохнула я, невольно кося глазом на старое помутневшее зеркало в трильяже.

– Так ить какими им быть-то, ежли я в тех казармах стокма лет проработала, – словно оправдываясь, пробухтела моя роднуля. – Так чё с мужиками-то, пельмешка? Тискают? Али так и не пущаешь никого. – И, не услышав моментального ответа, тут же влепила: – Ну и дура. Вот доиграешься, как я, останешься без деток на старости лет.

Нет, и эта туда же? Это что, инфлюэнца какая-то, или у меня на лице что-то? Надпись: «Поговорите со мной о детях»?

– Томусь, ну окстись, у меня уже есть детка одна. Вон какой вымахал, – возмутилась я ее игнорированию столь очевидного и, между прочим, горячо любимого ею факта, то есть внучатого племянника.

– Дык вырос Дэн твой, женихается уж вовсю, чай. А ты садися, вона чайник закипел, сейчас мы с тобой горяченького попьем со сладеньким-то. – Тетушка захлопотала возле плиты, загремела чашками, блюдцами, а я выложила на стол гостинцы, достала разделочную доску и принялась нарезать «Причуду» мелкими квадратиками, как любит тетушка.

– Да старая я уже, тетушка, – внезапно ответила я. – Куда мне с мужиками тискаться. Им молодых подавай, упругих да с ногами от ушей.

– А ты у нас в каком месте не упругая? – удивилась тетка, выныривая из-за кухонной занавесочки, отделявшей общую комнатку от плиты. – Титьки, вишь, упругие да гладкие токма у телки нерожавшей. А ты у меня в самом соку баба-то. И молодая, и умная, и попа, и титьки…

– Том, ну хватит тебе, я же серьезно, – просипела, потому что горло опять предательски перехватило. Где сейчас этот любитель потискать, а главное с кем? Ладно-ладно, дети, Рождество, что это я, но ведь кроме детей есть еще их мать… моложе, ухоженнее, наверняка красавица… Какой там процент повторных любовных связей у прежних супругов? Немаленький, помнится. Да и какое у меня право вообще об этом думать, у нас-то, может, уже вообще все…

– А и я серьезно. Ты какая-то не такая седни, пельмеша моя. – Еще бы ей меня не насквозь видеть. – Давай, говори, что у тебя стряслось. Неуж влюбилась?

И в этот момент плотину, трещавшую по швам уже не один месяц, как будто прорвало. Я разревелась. Позорно всхлипывая и причитая, завыла-заревела белугой. В первые секунды тетушка опешила, застыв с приоткрытым ртом и повисшими на самом кончике носа очками.

– Ага. Тута чай не поможет, – хлопнула крепонькой ладошкой моя родственница и поковыляла в сени, в закуток, где хранился драгоценный самогон, настоянный на семи травах.

Налила прозрачной зеленоватой жидкости в граненый стакан на два пальца и подвинула ко мне.

– Вдохни, хлопни залпом и выдохни. Не перепутай, – погрозила пальцем моя врачевательница.

– А он чё? – едва я выдохнула, спросила тетушка, оперев голову на ладошку.

– А он молодой совсем, – утирая слезы, брызнувшие после «вдохни-залпом-выдохни» дыхательного упражнения, ответила я.

– Как Дэн твой, чё ли? – выпучила глаза старушка.

– Ну ты, теть как скажешь тоже. Не. На пять или шесть лет младше меня, – горько вздохнула я.

– И чё? – удивилась Тамара Сергеевна. – Подумаешь. На тебя, такую худущую, ни в жисть не скажешь, сколько тебе лет.

Да разве в этом дело? Да разве речь о том, какая я прямо сейчас, а не о том, что будет потом?

– Тетушка, тут такая история длинная и запутанная, – сделала я слабую попытку свернуть тему, неожиданно понимая, что все мои «железные» доводы против отношений с Максом стали утрачивать свою твердость, приобрели зыбкость, неубедительность даже в собственных глазах. Как такое объяснишь тогда?

– Так мы и не торопимся никуда. Ты ж с ночевкой?

– С ночевкой, – кивнула я обреченно.

– Вот и ладненько, я ж тебе на печке постелила, как ты любишь. Тулупов туда набросала. Так что давай, Ланочка, гутарь, душа моя, что там за малец – путевый ли?

– Ох, Томчик, путевый, еще какой путевый, только…

– Только что? Молодой да дурной?

– Не дурной, тетечка, но очень молодой. Для меня. Помнишь, как я тогда с Дэном мелким сорвалась и в О-ск переехала?

– Да как же не помнить! Уж уговаривала я тебя, уговаривала, а ты уперлась – чисто коза. А все равно, вишь, сюда вернулась. Вот и спрашивается, зачем уезжала, с места дите срывала, сама намаялась, меня измордовала – вечно на работе, вечно занята. Вечно говорить не можешь. Йих… – Тетка махнула рукой и налила себе «травяной» на донышке.

– Так вот, – слова выталкивались из глотки с трудом, нехотя, – это было из-за него.

Тетушка чуть не подавилась набранным в рот глотком настойки.

– Аж тогда? Десять лет назад? Ты его тогда уже знала? Так как он может быть молодым?

– А тогда он совсем мальчишкой был. Учеником моим. В школе. Представляешь? А теперь он мой директор, а я его секретарша, – я истерично хохотнула и охватила дрожащими пальцами горячие бока кружки с чаем.

– Ого, – уважительно присвистнула тетушка, похоже расслышав только последнюю часть фразы про директора. – Большим человеком, получается, стал.

– Да он и тогда был не маленьким, – я уронила голову на сложенные на столе руки. – Шереметьев он.

– Да ты что! – выпучила глаза Томушка. – Брат аль сынок?

– Сынок. Единственный. Вернее, тогда был единственным. А Шереметьев старший тогда баллотировался в мэры первый раз. А Макс мне проходу в школе не давал. А я простая училка. А папаша точно узнал бы, и что бы тогда случилось бы, я вообще не представляю.

– Так. Погоди. Не тарахти. Я чёт не поняла. Ты чего, от него сбежала? Домогался он тебя, а ты не хотела? Аль хотела и полюбовничать успели еще тогда?

Я с силой сжала руками загудевшую воспоминаниями башку.

– Почти, – я покраснела, не отводя глаз от исходившей паром кружки. – Почти успели, слава богу, нам помешали. А потом я дала ему по морде и убежала домой. А когда выходила из школы, заметила машину, большую такую, черную, с номерами городской администрации. И сразу поняла, что это его ждут. Дискотека-то новогодняя была. Заканчивалась уже поздно, ну, как поздно, темно уже было. Наверняка его встречали – водитель и, возможно, охранник. И я вдруг представила, что нам бы не помешали. Вот не помешал нам никто, и я поддалась ему. А потом нас кто-то из этих его водителей-охранников застукал бы. А папашка в мэры баллотируется. А сыночка какая-то нищебродка-училка соблазняет. Да меня бы вместе с Дэном растоптали бы, в асфальт закатали бы. Ты же помнишь, в те годы у мэра нашего ох и крутой характер был. И слухов про него сколько тогда ходило, помнишь? Что связи у него с бандюками, что теми же бандюковскими методами сам с подчиненными общается, а уж что с врагами сделать может, так вообще… – я махнула рукой, не договорив и так понятную фразу.

– Ну, – пожамкала губами тетушка, – характер, конечно, не сахар и до сих пор. Да только люди бают чё пострашнее, а не чё поправдивее. А характер мэрский нам всем на пользу тогда пошел. Ты смотри, сколько он всего успел за это время. Много ж чего хорошего – и дороги строил, и больницы ремонтировал, и садики, вон, даже ясельные вернул, отобрав у дельцов, что офисы туда поналяпали. А газ! Газ-то протянул, почитай, по всему району нашему, а пенсионерам даже почти даром, за тридцать процентов. Я вот с подружайкой своей говорила давеча, у них до сих пор в соседней области газа-то в деревнях нет. А у нас есть. Плохо ли?

– Да я и не спорю, – вздохнула я, отпивая наконец слегка остывший чай. – Да только мне тогда казалось, что несдобровать мне, если позволю всему этому случиться. А я и тогда перед ним, перед Максом, устоять не могла. И это ему всего семнадцать-восемнадцать было. А сейчас и вовсе…

– Влюбилась? – участливо всхлипнула родственница.

Я только покивала головой, смаргивая влагу с ресниц.

– Не могу я, тетечка, понимаешь? Не могу. Жить без него не могу. Я его как вижу, так дышать забываю. Умом понимаю, что нельзя-нельзя-нельзя. А сердце вот тут, – я прижала ладонь к горлу, – вот тут колотится, будто выпрыгнуть хочет ему навстречу, как Кузька. И точно так же скакать и ластиться вокруг него будет, как пес при виде хозяина. И с ним – тоже не могу. Не моего поля ягода, понимаешь, тетечка? Молодой, богатый, умный, сыновья у него от другой, от очень богатой женщины. Иностранки. А я кто? Я простая секретарша, да еще и старше его на шесть лет. Мне через четыре года сороковник, а он и тогда будет выглядеть как мальчик с обложки модного журнала. На фига я ему нужна? Даже если сейчас… хочет меня. Что потом-то будет? Со мной что будет?

Тетка молча встала, зашла за кухонную занавеску, чем-то звякнула и принесла еще один граненый стакан. Другой посуды тетка не признавала.

Налила в оба сосуда на пару пальцев «зелени» и взяла свой в руку.

– Давай, пельмешка, тяпнем по-нашенски, по-бабьи.

Проглотив обжигающий напиток, я снова утерла рукавом глаза, а потом вообще высморкалась в лежавшую на столе салфетку.

– Ты слухай сюды, пельмешка моя. Я у тебя тетка простая, университетов не кончала, всю жизнь медсестрой в госпитале военном проработала, мужиков мно-о-ога повидала, да и историй наслушалась разных. От мужиков от этих. Простых историй. Не тех вон бабских соплей, что в ларьках продают, а таких, знаешь, жизненных, настоящих. Мужики, они, знаешь ли, тоже разные бывают. Как и мы, бабы. Иной раз глянешь – сморчок-сморчком, кривой какой-то, за жопы всех лапает, анекдоты пошлые рассказывает, уколов боится, от крови собственной в обморок падает, с врачами ругается так, что уши затыкай. А приходит к нему жена – и видно по ней сразу, что не только красавица, но и умница, и хозяюшка, с выводком детишек, и все вокруг него вьются ластятся, как ты говоришь, что собака вокруг хозяина. И видно, что любят его, души в нем не чают. А иной раз лежит красавец – плечи во, глазищи синие-синие, что твое небо, спокойный такой, да вежливый, а припирается к нему стерва, страшная, как смертный грех, да только и знает, что орать на него. А он лишь улыбается ей да кивает.

– Тетушка, ты это к чему?

– Да ни к чему! Вот уйдет такая лядища, я к ему подсаживаюсь и грю: «Ты, сынок, чё ж такую выбрал-то? Дурная девка да недобрая», а он такой мне отвечает – это вы не видите, какая она внутри, а то, что снаружи, это пыль все и ерунда. Да мне такая и нужна – шальная и сердитая. Мне с ней жить интересно, понимаете? В ней есть то, чего у меня нету.

Тамара Сергеевна задумчиво покатала остатки самогона в стакане.

– Вот я и думаю, мож, Шереметьев этот твой, младшОй который, тоже видит тебя не снаружи, а снутри? Мож, ты ему именно такая вот нужна? Какая ты у меня есть? Добрая, ласковая, умная, но не напористая, готовая уступить где надо, но в чем-то стоящая до конца? Мож, и плевать ему на годы твои? Ведь ежли не забыл за десять лет, так вдруг оно и по-настоящему? Да только не узнаешь, пока не попробуешь. Ты ему хоть раз сказала, как к нему относишься? По-честному?

Я только помотала головой.

– А он тебе? Ладно, молчи, не говори. Я тебя по-другому спрошу? А ребенка от него хотела бы?

– Да что вы все с этим ребенком! – взвилась я. – Есть у меня уже ребенок! И у него тоже – целых двое, которых он и не видит никогда! Куда ему еще одного! Что вы заладили?

– А кто заладил? – как бы между делом подтолкнула тетка.

– Да Макс и заладил! Хочу, говорит, ребенка… Ой, – хлопнула себя ладошкой по рту и уставилась в мудрые, понимающие глаза тетушки.

– Значит, не просто так у него к тебе, дочка. Не просто так. Не хотят мужики детей от нелюбимой женщины, не говорят ей об этом. От нелюбимой дети всегда случаются неожиданно и внезапно. А у любимой их просят. Понимаешь? Раз просит, значит, люба ты ему, дюже люба. А если он десять лет тебя любит, значит, еще пару-тройку десятков лет любить будет. А тебе мало? А что молодой, так то даже хорошо. Знаешь же, что у нас мужики раньше нас, баб, помирают. Самое как раз лет на шесть-семь раньше и помирают. А в возраст когда такой, как у меня, войдешь, поймешь, как несладко одной, без мужика остаться. Нет уж, лучше действительно, сколько Бог дал, долго и счастливо, а потом в один день.

– А если он разлюбит?

– Тьфу на тебя, заладила – разлюбит-разлюбит! С чего ему разлюбить тебя?

– Да потому что… – я замешкалась, пытаясь словами выразить все свои сомнения и метания, испортившие мне последние месяцы жизни.

– Ланка, не дури! Ежли бы мамка твоя не решилась супротив родительской воли за батю твоего пойти, тебя бы не было. Сама ты, выскакивая за дурака твоего первого, не сомневалась же?

– Лучше бы сомневалась!

– Ага, ты это Дэну в глаза сказать сможешь?

И из меня будто разом выпустили весь воздух – остаться сейчас одной, без Дэна? Даже зная, что он вот-вот съедет к Насте, бросит меня… Немыслимо! Невозможно даже думать об этом!

– Вот-вот. А представь, что придумали машину времени, ну, через десять-двадцать лет, и твои будущие дети сейчас стоят вон там, невидимые, коло печки, и слушают твои метания. Как думаешь, приятно им это твое сомнение?

– Томчик, ты чего такого на ночь глядя начиталась? Фантастики, что ли?

– А хоть бы и фантастики. На меня вон посмотри. Досомневалась. Теперь вона, бобылкой никому не нужной, окромя племянницы, век коротаю. А не было бы тебя, что бы я делала? – Тетушка отвернулась, но я успела заметить блеснувшие в уголках глаз слезинки. – Ай, да что там говорить. Решать тебе, конечно, да только поговори ты с ним сперва. Поговори как следует, по-человечески. А то ты тута сидишь, сомневаешься, а он, небось, где-то там… тоже сомневается. Ему, думаешь, проще сейчас? Он тебе, считай, в любви почти признался, ребенка попросил, а ты ему поди ни словечка не ответила, да?

– Не ответила, – призналась я, устало покивав потяжелевшей головой.

И в этот момент тихо пиликнул телефон.

«Уважаемый пассажир. Началась посадка на рейс RU15 9999, выход 44 (телетрап). Приятного полета. С уважением, ваша авиакомпания».

И буквально сразу же за ней следующая:

«Уважаемый пассажир. Примите к сведению, что регистрация на рейс RU15 8888 Москва – Н-ск открыта до 04:00. С уважением, ваша авиакомпания».

Значит, он прилетает сегодня утром. А насколько я помню, первый рейс из Москвы прибывает в половину девятого утра.

– Тетушка, пойдем спать, мне утром рано придется уехать, – приняв наконец решение, встала из-за стола я, собирая грязные чашки и граненые стаканы.

Глава 21

Я просто запретила себе посадку на мою обычную мысленную карусель из всяких «если-вдруг-а может». Решилась, значит, решилась.

В конце концов, тетя права в самом главном: это глупо до невозможности – обрекать себя на одиночество, скорее всего, сейчас и гарантированно потом. Хотя бы потому, что оно все же неизбежно. И, боюсь, «тогда», в смысле «потом», будет ощущаться в тысячу раз больнее и сокрушительней после того, как какое-то время было хорошо…

О, прости господи, сколько же в моей голове всяких «было-будет-наверное» и «сейчас-потом-после»! Черти ноги сломят. Так что отодвигаем все это куда подальше волевым пинком, иногда и такая, как я, способна на нечто подобное и, цитируя знаменитый мультик, улыбаемся и машем счастливой действительности. Вот только… Кто сказал, что эта действительность все еще счастливая? После последнего происшествия в кабинете и нескольких дней молчания…

Что, если…

Нет, прекратить!

Сейчас я подойду к нему и скажу… скажу…

Ноги вдруг остановились сами собой, и на меня налетел кто-то из вечно спешащих в аэропорту людей. Мы синхронно пробормотали извинения, а я таки зависла, пытаясь сообразить, что же я скажу Максу. Что я готова попробовать… все? Поежилась от видения, как он кривовато усмехается и говорит что-то типа: «Не пробовать надо, Светлана Николаевна, а употреблять и даже злоупотреблять. А если вы только и готовы, что скромно дегустировать, то мне это не подходит».

Что тогда? Ага, подойти и в лоб прямо: «Макс, а давай вместе жить, так и быть, я согласна на ребенка!»

А я уже согласна? Уже толком и не помню, каково это – ходить беременной, и ночи бессонные, и пеленки, и кормления, и купания, и болячки, что в сто раз больнее своих собственных… Боже, это же все у меня было? Было. И тяжело было так, что слов не подобрать. Вот только почему сейчас внутри сладко заныло, словно ностальгия какая-то, как если бы ничего лучше и в жизни не случалось. А ведь и правда. Ведь случился мой Дэн, и это мое главное сокровище… Которое, к слову, выросло и собирается бросить мать доживать старость в одиночестве! Почему так быстро-то?

Тьфу, да что за напасть! О другом же думала! И да, внезапно – ребенка я хочу. Только чтобы теперь не одна, чтобы опять прочувствовать все те радости и горести, первые улыбки-зубы-шаги, но только теперь не так, что и разделить дар этот не с кем. Потому что вот такого, когда вдвоем не надышишься над общим счастьем, у меня в жизни и не было ни одного дня. И умереть, так и не узнав, как это – вдвоем, я не хочу. Не хочу!

Так что подойду и скажу… ничего я не скажу! Обниму крепко-крепко, целоваться полезу, вот прям так, отчаянно, при всех. И пусть Макс делает с этим что хочет. Мужчина же он, а я женщина всего лишь – готова идти, куда поведут, и глупо улыбаться. Право имею, сколько бы это ни продлилось, а все мое будет. О Дэне я ни единой секунды не пожалела, так что тут трусить нечего, как бы там дальше ни пошло, но останусь я не одна. Не одна!

Мои ноги не то что отлипли от пола, на них буквально как волшебные летающие сандалии Гермеса обули, ну или сапоги-скороходы, коль скоро у нас зима и сандалии как-то не по сезону.

В нужную зону прилета я вылетела с нестираемой улыбкой на лице, готовая вершить свою судьбу, делать себя и моего любимого, да, любимого невозможного мужчину счастливыми, и принялась шарить в толпе глазами.

К сожалению, мой кандидат на одаривание благодатью тихого совместного будущего, продиктованного моим озарением, что-то никак не находился, и я отошла к стене, решив набрать его. Конечно, звонок испортит весь сюрприз, а мне так хотелось, чтобы прям как в романтических фильмах, он выходит, я бросаюсь на шею. Сумки-чемоданы падают на пол, мы целуемся, как одичавшие, народ аплодирует… Ага, я сейчас дофантазируюсь. Ну, а с другой стороны, если собралась уже взлетать, так чего уж мелочиться.

Едва различимый в шуме звук знакомого рингтона донесся откуда-то слева, и я уставилась туда, разглядев наконец моего господина Шереметьева. Мое наваждение зеленоглазое, уничтожитель моего спокойно-болотного существования, спасибо тебе за это, родной ты мой чело…

– Макс, слава богу! – Украшением в виде повисшей на шее женщины мой директор все-таки обзавелся. Вот только этой женщиной была не я.

Высокая, идеально стройная, одетая явно и подчеркнуто «от лучших домов» эффектная брюнетка исполняла на моих глазах недавно посетившую меня же фантазию об экспрессивном приветствии, обнимая Макса и утыкаясь в его широкую грудь. А я ведь знаю, помню, как он восхитительно пахнет, если уткнуться вот так же и вдыхать, вдыхать.

Внутри зародилось и стало стремительно нарастать то самое ощущение вакуума, что мне едва удалось изгнать недавно, пока я наблюдала, как господин Шереметьев, приобняв одной рукой красавицу, лица которой мне не было видно, что-то интимно зашептал ей на ухо, в то время как второй извлек из кармана продолжающий названивать телефон. А звонила ему я. Взглянул на экран, нахмурился и нажал, а из моего динамика донеслось: «Абонент не отвечает». Не отвечает! Ни за что он, гад, не отвечает, ни за слова свои, ни за мою дурость.

И так мне и надо.

К сожалению, я имею печальный опыт – какие ощущения бывают от удара кулаком в грудь. И сейчас мне показалось, что именно его я и получила, сокрушительный, как никогда прежде, с такой мощью, что мои ребра, похоже, сломались внутрь и тут же изрезали в кровь сердце и застрявшие на полувдохе легкие.

Ноги налились свинцом, и передвигать их было той еще задачей, но я с ней справлялась. Отвернулась и пошла прочь, волоча за собой по полированному до блеска полу аэропорта разбитые в хлам идиотские мечты.

«Занят. Скоро перезвоню», – прилетело контрольным в мою дурную голову.

О, нет, не стоит заморачиваться, господин Шереметьев. Нам теперь и говорить больше не о чем.

Мой потерянный взгляд упал на начищенную до зеркального блеска витрину какой-то сувенирной лавки, где отразилась я вся: поникшая, враз побледневшая, с какими-то ошалевшими глазами. И неожиданно тяжелая леденящая пустота внутри сменилась жгучим гневом, растущим так стремительно, что за секунду перестал помещаться во мне и потребовал выхода в люди. Точнее, на одного конкретного человека – того, кто его и породил. Кулаки сжались сами собой, так что ногти впились в ладони, вокруг замельтешили черные резвые мушки, а из ноздрей вот-вот должны были начать вырываться языки пламени.

Какого черта я должна уходить вся из себя такая молчаливая и гордая? Потому что устраивать выяснение отношений в принципе мелочно и унизительно, а при свидетелях и того хуже? Да ну и плевать я хотела! По дороге сюда я настолько пропиталась невиданной для себя смелостью совершить нечто фундаментальное, так сказать, что ей требовался выход так или иначе. Чего себя обманывать – работать дальше рядом с господином Засранцем я больше не смогу, тут никакие успокоительные и нервы из железобетона не спасут.

И потом – с какой стати я должна молчать, если меня так и распирает высказать все в рожу его смазливую самодовольную. Нелепо, потому что он для себя уже решил со мной расстаться и буду выглядеть дурой? Ха-ха! А, типа, повелась я на него и в постель с ним бухнулась от большого ума? А продолжала это делать снова и снова исключительно в связи с зашкаливающим уровнем IQ? А влюбилась по уши тоже потому, что ума палата?

Так чего уж мелочиться, господа гусары, пропивать – так все до последнего гроша!

Чувствуя себя снова окрыленной, но теперь уже праведной злостью, развернулась и понеслась назад, мрачно ухмыляясь. Какая-то парочка опасливо посторонилась с моей дороги, видно сообразив, что у взбешенной донельзя тетки-фурии на пути лучше не становиться, и я сразу же увидела Макса с его пассией, которые шли к выходу.

Прищурившись, я уставилась в его лицо, делая последние шаги навстречу, обещая казнить взглядом и готовясь произнести речь, полную праведных упреков и насмешек. Да, обязательно насмешек, еще не знаю каких, главное – чтобы вот прям сильно зацепить. Сумкой по физиономии было бы даже лучше, но это уже перебор даже для такой взбешенной меня. До такой базарной разборки я не опущусь.

Макс тоже увидел меня, удивленно вздернул брови сначала, потом посветлел лицом, но тут вгляделся внимательней, и его брови снова сошлись. Я уже открыла рот, намереваясь излить всю мою ярость, как он резко шагнул ко мне и, прежде чем успела пикнуть или отмахнуться, положил свою наглую лапищу мне на затылок и прижал к своей груди.

– Свет мой, как же я рад видеть тебя именно сейчас, – тихо произнес он, и искренняя тоска в его голосе, а еще этот головокружительный запах его заставили меня моментально сдуться и едва ли не обвиснуть в его объятиях. Таких крепких, надежных… лживых, тех самых, что он щедро раздаривал только что другой.

Трепыхнувшись, уперлась ладонями в его твердую грудь, прям ненавидя себя за то, что мне настолько приятно дотрагиваться до него. Даже если злюсь, даже если гад, кобель, лжец… который так прижимался губами к виску, что мурашки полоумные зашевелили волосы, а пальцы на ногах так и норовили поджаться. И это выводило из себя еще сильнее. Да что же я за размазня такая?!

– Пусти, – прошипела кошкой и, дернувшись по-настоящему, вырвалась, пошатнувшись от чрезмерности приложенных усилий так, что едва не оттоптала ноги спутнице этого мачо.

Чуть было не извинилась по въевшейся на подкорку привычке, но опомнилась, зыркнула на нее раздраженно… и зависла. Мало того, что передо мной была женщина явно постарше меня, так еще она была заплакана и все время вытирала глаза платком и хлюпала припухшим носом. Но и это еще не все.

Я очень даже хорошо знала эту женщину. Госпожа Шереметьева, жена нашего мэра и, как я понимаю, мачеха Макса.

Я до этого чувствовала себя дурой?

– Дамы, я очень хотел, чтобы вы познакомились в другой обстановке и более приятных обстоятельствах, но уж как получается. Марина, это моя Светлана. Свет мой, это Марина – папина жена.

– Оч-ч-чень приятно, Светлана, – слегка заикаясь, как будто не успев успокоиться после бурной истерики, произнесла Марина и протянула мне руку со скомканным в ней носовым платочком. Увидела кусочек смятой ткани в собственной ладони, ойкнула, судорожно зашарила по шубе, пытаясь найти карман, и снова склонила голову, чтобы скрыть очередные набежавшие слезы.

– Вот, возьмите. – Я протянула ей свежий платок, в который она вцепилась почти как в спасательный круг и прижала его к лицу.

– М-м-макс, м-м-машина ждет рядом с в-в-выходом, я поставила на аварийку. П-п-прости, за руль сейчас сесть не смогу. Поведешь? – Стуча зубами и надевая огромные темные очки на пол-лица, Марина отдала ключи от машины Максу и, не дождавшись ответа, повернулась в сторону выхода из аэропорта.

– Свет мой, как ты здесь оказалась? Хотя не говори ничего, все потом, потом. А сейчас… – Он обрушился на мой рот, не обращая ни малейшего внимания на снующих вокруг людей, гремящих тележками для перевозки крупного багажа, все как в розово-сопливых мечтах, что клубились в мозгах еще сегодня утром. И так же внезапно отпрянул от меня, тяжело дыша. – Пожалуйста, поедем сейчас со мной. Ты мне очень нужна, свет мой. Очень-очень.

***

В больнице пахло… больницей. А еще страхом, неуверенностью, хлоркой и… безнадежностью.

Даже в самой лучшей палате, куда устроили мэра, однокомнатной, с холодильником, телевизором, сплитом, собственной ванной комнатой и видом на городской парк, было все же невесело. Еще в машине Марина попросила Макса не упоминать прямо основной диагноз отца.

– Макс, ты уж не выдавай меня сразу, не хочет он, чтобы вы, его дети, пока знали, – по-прежнему всхлипывая, сказала она.

Владимир Шереметьев лежал на регулируемой по высоте изголовья кровати. Рядом стоял аппарат с кислородом, пикала хрень с монитором, отсчитывающая сердечный ритм. Все честь по чести.

Но сам мэр при этом выглядел… очень и очень хреново: серо-желтая кожа, зелено-фиолетовые мешки под глазами, отекшие до синевы ноги, и жуткий булькающий хрип вместо дыхания. То, как при виде него тяжко сглотнул мой директор, прошлось по моим нервам как наждаком. Господи, как же ему наверняка горько увидеть родного человека в таком состоянии. Все мы знаем вроде бы, что не вечны, и находим слова утешения, когда другие оказываются в такой ситуации, но когда сам… Шок, неверие, беспомощность и стыд за то, что вот так все, и отчаянное, совсем не взрослое взывание к чуду.

Как можно незаметнее, кончиками пальцев, желая поддержать хоть как-то, коснулась повисшей вдоль тела руки Макса со сжатым до побелевших костяшек кулаком, пусть лицо его так и осталось непроницаемым. Он едва заметно вздрогнул и вдруг схватил мою кисть и, ни от кого не скрываясь, стиснул, слишком сильно, явно не отдавая себе до конца в этом отчета, но я стерпела и сжала его пальцы в ответ. Так мы и предстали перед взглядом его родителя, держась за руки, как боящиеся потеряться детсадовцы.

– Максим Владимирович, пожалуйста, недолго, хорошо? Вашему отцу нужен отдых. – Доктора, заговорившего с нами, я не разглядела.

– Папе, – практически огрызнулся Макс.

– Что, простите?

– Не отцу, а папе, – твердо повторил он и сжал челюсти так, что его желваки стали похожи на выпирающие флюсы.

– Макс, – прохрипел господин Шереметьев-старший, – Макс, только Марину не пугай, ладно? И детям ничего пока не говори, да?

Шумно, почти с посвистом вдохнув, Макс будто встряхнулся, заставляя себя почти улыбнуться, и шагнул ближе к кровати, подтягивая и меня.

– Пап, все нормально. Никто никого не пугает. Мало того, тебе я тоже запрещаю пугаться и прикидываться умирающим. От сердечной недостаточности в наше время не умирают. – Знай я его чуть похуже, сочла бы его тон оптимистичным, но сейчас от этой псевдо-бодрости здоровенные ледяные мурашки ползали по моим нервам. – Кардиограмма сделана, все там в пределах если не нормы, то стабилизируемого состояния. Все лекарства мы уже привезли, капельницу тебе поставят буквально через полчаса. Палата оборудована по последнему слову, сестрички заглядывают к тебе каждые десять минут. Твое дело знаешь какое?

– Какое, Максюш?

– Твое дело валяться, выздоравливать, терпеть процедуры, соблюдать диету, капризничать и требовать экзотические фрукты со взбитыми кокосовыми сливками.

– Терпеть не могу кокос, – ворчливо ответил ему отец.

– А я знаю. А молочку тебе сейчас нельзя. Так что либо кокосовые сливки, либо вода питьевая негазированная. Усек? – Чисто машинально Макс решил сложить руки на груди, подтверждая свои слова и позой, но меня не отпустил, и теперь моя рука оказалась прижата прямо к тому месту, где суматошно колошматило его сердце в противовес его внешней невозмутимости.

– Строгий ты у меня, Максюш, – улыбнулся глазами старший мужчина.

– А то. Твой же сын.

– Ты не один сегодня? – покосился на меня наконец мэр, как будто только заметил. – Это кто рядом с тобой? Симпатичная такая девочка.

– Это моя девочка, па, – чуть выпятив вперед подбородок, Макс сверкнул на меня глазами, словно бросал вызов возразить и умолял этого не делать одновременно. – Даже не вздумай в эту сторону смотреть, знаю я тебя, ловеласа-стахановца. Это моя Света.

А Света что… Вспыхнула сначала от неловкости и привычной паники, но тут же вспомнила, что решение принято. Да и чего уж там, его я девочка, вся его.

– Рад, Светочка, очень рад. – Шереметьев старший посмотрел пристально, как изучая до мозга костей, взвешивая каждый орган и мысль, вычисляя, не вражина ли я. Настоящий пронзительный родительский «кто ты, тварь» взгляд, что, однако, быстро стал дружелюбным. – Жаль, что в таких вот некомфортных обстоятельствах…

– Ну, надеюсь, это совсем не надолго, Владимир Максимович, – удивляясь сама себе, защебетала весенней птахой я. – К тому же, знаете, вид из этого окна настолько шикарен, что мне сложно представить другое здание, в котором фото в помещении получились бы такими же выигрышными.

– Хм… – теперь улыбка захватила и посиневшие губы мужчины. – Максюш, а знаешь, мне пресс-секретарь нужен. Грамотный. Света не хочет сменить работу? Так естественно и непринужденно выходит у нее выкрутить ситуацию в самом что ни на есть… – Владимир Максимович зашелся в натужном кашле, – позитивном ключе.

– Па, мою Свету я никуда кроме декрета отпускать не собираюсь. – Нервозность Макса выдало только то, как он несколько раз переступил с ноги на ногу, словно хотел броситься к родителю и сделать хоть что-то, но удержал себя на месте.

– Светочка, а вы согласны с таким тиранским подходом? – не унимался старший Шереметьев, не обращая внимания на свое состояние.

– Владимир Максимович, вашему сыну просто невозможно противостоять. Впрочем, думаю, Марина поправила бы меня, предложив заменить на «мужчин семейства Шереметьевых». Ведь она точно так же не смогла устоять перед вами? – Я улыбнулась совершенно искренне, вспомнив историю женитьбы самого мэра, буквально «укравшего» свою жену из-под венца.

– Максюша, а я все же предложу Светланочке должность своего пресс-секретаря. И Мариночка заодно ревновать не будет наконец. Все же член семьи – это не то, что наемный работник. Так ведь, Максюш? – Владимир Максимович хитро подмигнул сыну с больничной кровати.

– Папа! – возмутился мой директор, слегка покраснев ушами. Ушами! Боже! Это так ми-и-ило…

– И, возможно, я даже приму предложение Владимира Максимовича. – Вконец осмелела я, больше не ощущая первой неловкости и собственной неуместности здесь. Привыкать пора как-никак. – Поскольку теперь работать в одной компании с вами, Максим Владимирович, мне представляется несколько… неэтичным с точки зрения корпоративной…

– Папа! Света! Какого?.. – взвился Макс, отпустив-таки мою ладонь, но только для того, чтобы притиснуть к себе за плечи, как если бы меня действительно так и норовили утянуть из-под его носа. И, похоже, такая реакция сына здорово развеселила мэра, потому как рот его растянулся до ушей, и он без малейшего признака сарказма, а лишь исключительно добродушно покхекивая, добавил:

– Максюша! Светланочка права! Помощник руководителя должен быть выше подозрений, как жена Цезаря. Иначе заклюют со всех сторон. Так что лучше уж нашей Светланочке поскорее получить официальный статус той самой жены и сменить место работы, о чем мы практически договорились, так ведь, моя дорогая? А помощником к тебе я со спокойной совестью отправлю свою Марину, а то она уже весь мозг мне проела, мол, работать хочу, а ты мне не даешь. А у нее, на минуточку, два высших образования, два иностранных языка и безумное количество связей не только по городу и краю, но и… сам помнишь, да?

За шутливым тоном скрывался совсем не шуточный смысл и даже, я бы сказала, настойчивая рекомендация, ведь у этого сейчас почти беспомощно лежащего мужчины был огромный опыт за плечами и привычка управлять как людьми, так и общественным мнением.

– Пап, давай так – ты выздоравливаешь, и мы вчетвером вместе решаем наши как личные, так и производственные вопросы, договорились, да? – Тон Макса был едва ли не легкомысленным, но смотрел он прямо, будто говоря «при всей любви и уважении, вмешиваться не позволю!»

– Простите, Максим Владимирович, время посещений подошло к концу. Я вынуждена попросить вас освободить палату для проведения следующих процедур, – вклинилась в разговор Шереметьевых вежливая медсестричка.

Отпустив меня, Макс склонился над кроватью.

– Пап, слушайся врачей и ни о чем не беспокойся. Все, что надо, я сделаю. Лады?

– Лады, сынок. Спасибо тебе, родной, – со свистом прошептал Владимир Максимович и дрожащей рукой приобнял Максима, неловко чмокнув его куда-то в висок, и прошептал, рассчитывая, что я не услышу (или наоборот – что услышу?): – Не затягивай со сменой статуса. Не дай бог уведут. Вторую такую не найдешь. Идите уже. Пора вам.

В коридоре возле палаты нас ждал врач. Попросив прощения у меня, он утянул Максима в кабинет. И хотя мой длинный верзила ни в какую не хотел идти туда без меня, я глазами попросила его не вредничать и кивнула на кресло в коридоре – мол, иди, я дождусь.

Точно-точно?

Точно-точно.

Обещаешь?

Клянусь.

Разговор затянулся на час, не меньше. При этом периодически мой натренированный слух различал раскатистый директорский бас, что-то произносивший на английском – очевидно, беседовал по телефону, то ли консультируясь и сразу же переводя врачу, то ли отдавая какие-то распоряжения. И из кабинета он вышел явно воодушевленный – возможно, дела обстояли не так плохо, как нам всем представлялось?

– Завтра за папой прилетит самолет скорой помощи, Марину и детей я отправлю с ним в Швейцарию – договорился с той же самой клиникой, в которой обследуется Алекс, а там совсем рядом можно снять коттедж. Наш доктор настаивает на том, что поставленный папе в Москве диагноз не соответствует действительности, но нужен консилиум. Самое главное – за сутки здесь ему стабилизируют состояние и его можно будет перевезти. – Он шумно выдохнул и яростно растер лицо руками.

– Поехали домой, свет мой, – сказал он, не просто обняв меня, а прямо-таки заграбастав.

– Поехали, – согласилась я и даже не подумала спросить – к нему или ко мне.

Глава 22

Всю дорогу до моей квартиры я старался сосредоточиться на Светочке, чтобы хоть как-то отвлечься от общей дикой моральной усталости и упорно стоящего перед глазами бледного осунувшегося лица отца. Но усилия шли прахом. Отвлечься от такого нельзя, особенно когда это питается интенсивным чувством вины. Как так вышло, что подобное прошло мимо меня? Ну, то есть так плохо все стало не в единый же момент? Были ведь признаки, с чего-то же все началось? И если бы я не погружался так в себя, в работу, в бесконечные проблемы бизнеса и бывал бы у отца чаще, то…

Черт! Черт-черт-черт! А ведь он звонил! Сам ведь звонил, намекал ведь. Спрашивал, почему папой не называю! Как! Как я мог не догадаться? Как я мог пропустить столь явный сигнал! Какой из меня на хрен добрый сын, если я не заметил таких очевидных вещей, происходящих с собственным отцом!

Нет, понятное дело, возраст остановить невозможно, а болезнь предотвратить сложно, да и не врач я – чего уж тут гонять в голове эти «если». Но заметить раньше, повлиять на этого упрямца, ведь наверняка запустил из-за вечной занятости, мог? Мог! А Марина… А что Марина – она молодец, чудесная жена, любящая, но не тот человек, который способен заставить что-то сделать родителя против его воли.

Дернул в очередной раз головой, осознав, что такси остановилось перед подъездом, и глянул на притихшую Свету, все время пути державшую меня за руку, настойчиво поглаживая и даже разминая, от чего тепло струилось от места нашего контакта по всему телу.

– Прости, я сегодня поганая компания и жутко невнимателен.

– Если пытаешься намекнуть на то, чтобы я ехала домой ожидать, когда ты будешь в лучшем расположении духа, то такие намеки понимать отказываюсь, – неожиданно твердо ответила моя вечно в чем-то неуверенная девочка и сама вытащила меня из теплого салона на пронизывающий уличный ветер. – Хочешь побыть один – скажи прямо. Причем несколько раз и настойчиво, потому как мне кажется, это не то, что тебе нужно сейчас.

– Не дождешься, – буркнул, подталкивая ее к входным дверям.

– Я извиниться хотела. – Моя заноза опустила глаза, прикусила краешек нижней губы. – За то, что детьми тебя упрекнула. У меня никакого права…

– У тебя на меня все права женщины, на совместных детей с которой я рассчитываю. И я сказал тебе об этом прямо. Так что ты имеешь право знать, каким отцом я способен стать. А как лучше это выяснить, если не на наглядном примере? Так что все правильно. Только… – я отвернулся, уставившись в небо, с которого сыпалась мелкая колючая снежная крупка, – только давай чуть погодим с этим всем?

– С детьми? – Света вскинула глаза почти испуганно, став вдруг опять той самой, готовой отступить в любой момент. – Все верно, тебе сейчас и своих за…

– Прекрати! – Я уткнул ее лицом в свое плечо, в зародыше давя этот поток неуверенности и сомнений. – Не с детьми погодим – тут уж как судьба распорядится. А только с выяснением любых отношений. И вообще разговорами. Мне с тобой просто нужно побыть и помолчать рядышком.

– Ну, это легко, – улыбнулась Светлана.

В прихожей она попыталась было командовать:

– Давай ты в душ, а я поесть и чайку…

Но я пресек это самовольство и, стянув с нее шубейку и скинув свое пальто, молча утащил ее в ванную.

Опустился на колени, все так же без единого слова разувая ее и небрежно вышвыривая обувь прочь. Стянул разом всю одежду ниже пояса, нырнул носом в ямку пупка, вдыхая-вдыхая, упиваясь чувством успокоения и видом крошечных пупырышков, появившихся на нежной коже. Как же я запах ее люблю, сил нет описать! Вечность бы не отрывался, как маньяк какой-то, ей-богу!

Светочка запустила пальцы мне в волосы, массируя кожу головы, и прошептала что-то про неправильное раздевание. А мне и так нравится. Стал снизу вверх расстегивать пуговицы на ее блузке, продолжая все так же тереться колючими щеками и носом, постепенно поднимаясь, вдыхать, напитываясь каждым нюансом. Под грудью, между грудей, ямочка между ключицами, изгиб между шеей и плечом, за мочкой уха. Когда добрался до ее губ, Светочка дышала рвано, с тем самым тихим всхлипыванием, от которого просто тащусь.

– Скучал, – пробормотал у ее рта и поцеловал, захватил, не снимая пробу, а сразу требуя полный глоток ее сладости. Хотелось именно пить, большими глотками, но медленно, смакуя, не торопясь и не выпуская на волю вечную жадность по ней.

Она сегодня мое умиротворение, обещание, что все будет хорошо, как бы там ни пошло, заверение, что этот холод и мрак на душе – явления временные, обязательно проходящие. Она ведь действительно мой свет, иногда страстный, иногда робкий, так долго недостижимый, но теперь такой щедрый на ласку, осязаемый, черпай горстями – не вычерпаешь.

Мы целовались и целовались, под струями душа, намыливая друг друга, вытираясь, будто нарочно медлили, позволяя возбуждению вызревать постепенно. Добравшись до постели, я снова пустился по долгому пути, исцеловав пальцы ее ног, свод стопы, круглые колени. Долго-долго оглаживал ладонями бедра, просто уткнувшись в низ ее живота, наслаждаясь даже этой неподвижностью и скользящими прикосновениями ее рук на моих плечах, голове, спине. Как же охренительно хорошо даже просто вот так. Но тело все же налилось голодом, требуя большего, напоминая, что нет лучшего подтверждения торжества жизни, чем акт ее творения.

Как так вышло, что одно только предвкушение проникновения именно в эту женщину лучше всего секса, что был у меня до нее? И на кой черт он тогда вообще был, если я и вспомнить ничего не могу, словно лишь сон приснился, легко смазывающийся, теряющий четкость, стоит проснуться? А с ней… трясет, обжигает, болит, дурманит, насыщает и тут же пробуждает новый голод, сильнее прежнего.

– Ма-а-акс! – всхлипнула Света, принимая меня всего, обволакивая, выжимая все дурное одним только тесным жарким захватом своего тела. – Любимый мой!

Позвоночник прострелило, в башке совсем поплыло, мышцы бедер и поясницы будто кто поджег от мощи сокращений. Твой, милая, твой, был твоим всегда, потому что, видно, на свет этот для тебя одной явился. Давай же, кончи для меня, освободи, взорви, потому что мне так тебя не хватало эти дни-часы, оголодал по тебе.

Взгляд моей золотинки остекленел, всхлипы превратились во вскрики, толкая меня к самому краю. Ногти впились в спину, и ее забила роскошная, уносящая меня следом дрожь, на которую я смотрел и смотрел, содрогаясь и улетая сам, впитывал ее оргазм до последней опьяняющей капли, позволяя ему омыть меня изнутри и снаружи.

Руки подломились, и я упал на нее, здоровый жлобина, но Светочка приняла мой вес, обвив руками и ногами и не позволив сдвинуться ни на сантиметр. Дыхание успокаивалось, сердце больше не грохотало в ушах, в душе наступила благословенная тишина, в которой я вдруг смог спокойно говорить.

– Джесс… Джесс не такая уж и плохая. На самом деле. Она просто… Избалована. И в некоторой степени в этом виноваты и мы с Алекс. Наверное. Но… Прости, мне сложно говорить о той части моей жизни, что была между тобой и… тобой. Я не… Я не знаю, как сказать это прямо. Но… Мне иногда казалось, что Джесс привлекла меня только тем, что была немного похожа на тебя. В самом начале. Такая же фигурка, волосы, голубые глаза. И поначалу она казалась мне такой же чистой и светлой, как и ты. Да и помогла мне выпутаться из одной очень неприятной ситуации. Я был ей очень благодарен и видел в ней пусть смутное, но отражение своей первой самой яркой любви – тебя. – Я подтянул расслабленную Лану на себя, охватив ее руками и ногами. Когда-то надо решиться и сказать все. А потом уже вместе принимать решение. О нашей с ней совместной жизни.

– То, что мы не сладим с Джесс, Алекс поняла сразу. А я пытался как-то наладить контакт, находил компромиссы, искал взаимопонимание. Но… Наверное, я не слишком был в этом заинтересован. А Джесс… А самой Джесс всю ее жизнь не хватало маминой любви. И, как она потом мне прокричала в один из последних скандалов, я был всего лишь попыткой привлечь внимание матери к ее персоне. А получилось совсем наоборот. Алекс больше обращала внимания на меня, чем на Джесс. В общем, все сложно. – Лана судорожно всхлипнула на моей груди, и я нажал оглаживать ее спину обеими руками, одновременно потираясь носом о ее макушку и вдыхая умопомрачительно умиротворяющий запах СВОЕЙ женщины.

– Понимаешь, Джесс не совсем уж негодяйка. Она жертва, скорее. Просто жертва, которая отказывается видеть очевидные вещи и продолжает упорно использовать детские манипуляции. Но ладно бы просто сама Джесс. Дело в том, что она категорически против моих встреч с сыновьями. Она до истерики боится, что они разлюбят ее и уйдут жить ко мне. И я ничего не мог поделать с ее желанием оградить детей от моего «ужасного» на них влияния. А пару дней назад, на рождественском ужине, Алекс разрубила этот гордиев узел. Теперь Стив и Иан должны жить со мной четыре месяца в году, ежегодно. Время – каникулы в их школе, а это лето, рождественские каникулы и пасхальные. И вопрос, который не дает мне покоя все это время – как ты меня такого собираешься терпеть всю оставшуюся жизнь, с этими чертовыми проблемами?

Светуля сверху завозилась, нежно провоцируя ни в чем не сомневающуюся часть меня на новый раунд сладких переговоров.

– А ты уверен во всей своей оставшейся жизни? – хрипло прошептала она прямо рядом с сердцем, которое суматошно принялось рваться навстречу ее губам.

– Это единственное, в чем я совершенно уверен, свет мой. Все остальное: работа, увлечения, разборки с членами семейства Гордон – все это может занимать мои мысли какое-то время. Но в сердце моем только ты одна. И без тебя я второй раз не выгребу. Не после того, как я узнал, что рай есть и на земле, если ты в нем со своим человеком.

– А как же…

– Дэн, Шереметьевы, Гордон и прочие? С Дэном, я уверен, я найду общий язык. Папа мой от тебя в восторге, а значит, и Марина тоже будет в восторге. Алекс очень хорошо к тебе относится, и мое положение ее бывшего зятя нисколько этому не противоречит. Единственный затык будет с Джесс и детьми. Но общаться с ней напрямую тебе и необязательно. А со Стивом и Ианом… Возможно, они влюбятся в тебя с первого взгляда, как мы с папой. Возможно, со второго. Но они полюбят тебя. Совершенно точно. Я это знаю. А все остальные? – я пожал плечами, отчего Светулины губы таки мазнули по моей и без того чувствительной коже. – Со всеми остальными мы разберемся. Ты ведь переживаешь, как наши отношения воспримут на работе? Да?

Светик молча кивнула, отворачиваясь от меня и пряча глаза.

– Солнце мое, я даже знаю, что именно тебя беспокоит больше всего – что городок маленький, что работу найти сложно, что тебе надо содержать сына и тетушку. Забудь. Не про обязательства свои перед родными, а про то, что это должна делать ты. Не ты, а мы. Отныне и навсегда. Во всем. Уговор?

– Макс, послушай… Ты еще такой молодой, такой… амбициозный, талантливый… А я…

– А ты? – прошептал я прямо в розовое ушко, так неосмотрительно приблизившееся к моим жадным до всего Светочкиного губам.

– А я… ну, я же старше тебя. Еще лет пять-десять максимум, и ты так и останешься молодым и красивым, а я на твоем фоне буду смотреться старой калошей… Что? Ты что, ржешь надо мной? – возмутилась моя глупендра, разъяренно сверкая голубыми глазищами и чуть ли не осыпая меня из них злыми искрами.

Ну славатехосподи, ты наконец это вслух сказала, родная ты моя, пугливая моя. Добрались мы до самого-самого. Уже и ждать умаялся, когда же ты со мной своим жутким страхом, «проблемой проблем» в наших отношениях поделишься. Ведь как бороться с тем, что даже не озвучено, не произнесено, не материализовано, но при этом все время торчит рядом, прямо как слон в комнате, которого ты, упрямая моя, старательно якобы игнорируешь.

– Боже, какое счастье для тебя, что эти слова не слышит моя, не к месту будь помянутая, бывшая теща, у которой за последние лет двадцать не было ни одного любовника, который не был бы младше нее лет на десять. Она, кстати, считает, что для женщины вредно иметь дело со старыми, как она убеждена, козлами, – я лукаво усмехнулся и ловко вывернулся из-под цыплячьего веса моей гневно пыхтящей сомневалки, нежно прихватив зубами вершинку левого сладкого полушария и с улыбкой услышав легкий стон. – Она, знаешь ли, уверена, что рядом со взрослым мужчиной старше самой партнерши женщина быстрее стареет, утрачивает интерес к жизни… – переместился на правую подружку. – К сексу в том числе. И невольно приравнивает себя к его возрасту. Поэтому молодой муж или любовник – единственно правильный выход: рядом с молодым красавчиком – а я ведь у тебя красавчик, как ты верно заметила, – женщина сама становится моложе и душой, и телом.

– Макс! – возмущенно воскликнула Светуля, одаривая меня «мы тут вообще-то о серьезных вещах говорим» взглядом, но тут же сдалась, тихонько вздохнула, выгнулась навстречу моим губам и пробормотала: – Это сравнение с Алекс неуместно. Она может себе позволить что угодно…

– Потому что богата и избалована? – фыркнул я, обдув при этом влажную вершинку и про себя торжествующе улыбнулся, уловив дрожь в любимом теле. – Тогда я предлагаю сделать тебя такой же богатой и избалованной женщиной, свет мой. Надеюсь, правда, что ТАКОЙ избалованной ты никогда не станешь, потому что я буду отгонять от тебя всех молодых самцов, что мотыльками будут слетаться на твой свет.

Я нарочно чуть отстранился, как будто собираясь прервать ласку, но цепкие тонкие пальчики тут же запутались в моих волосах и надавили на затылок, нахально требуя продолжения. Ну разве может быть реакция желанней? Но я тебя все же подразню. Самую малость, искушение слишком велико.

– Любимая, я не знаю, как я могу убедить тебя в том, что для меня не будет существовать другой женщины, кроме тебя. Хотя… – я сделал вид, что задумался, и почесал затылок. – Есть, конечно, шанс, что ты сама толкнешь меня в руки молодой соперницы, – я увернулся от летящего прямо в глаз крепенького кулачка, – а может даже двух. – От второго увернуться не удалось. Блин! Ей кто удар ставил? Дэн небось? Я еще разберусь с этим сопляком. – Черт! Светик, больно же! Я же имел в виду дочку! Или дочек! Ревнивица ты моя драчливая.

– Макс, отпусти! – заизвивалась она подо мной, но я нагло воспользовался преимуществом в живой массе, прижав ее собой к месту и уткнув лицо между ее грудей. Попробуй попади теперь, боевой светлячок.

– Ага, щаз! – пробубнил в ее кожу. – Чтобы ты мне во второй глаз засветила? Хорош я буду завтра на собственный день рождения с фингалом.

Светик ахнула, прижав кулачки ко рту.

– Боже, я же помнила, а сегодня забыла. У тебя же завтра день рождения! – краткое оцепенение закончилось, и она взбрыкнула пуще прежнего, словно собиралась сразу ломануться, причем в нескольких направлениях одновременно. – Это же… Надо же…

– Да, свет мой, – удержал я мою резвую на месте. – И я очень хочу провести его с тобой. Только вдвоем. Ты и я. Сделаешь мне такой подарок? Самый лучший для меня.

Светуля резко вдохнула. Притормозила нечто привычное готовое сорваться с ее языка. Выдохнула. Улыбнулась и чуть покраснела. Твою же дивизию, у меня от этой улыбки дух перехватило и свинцовая труба за полвдоха ниже пояса образовалась.

– Конечно. Хорошо, что завтра воскресенье.

– Это точно. Что возвращает нас с тобой к некоторым рабочим моментам. Ты точно хочешь уволиться?

Светочка неуверенно покачала головой.

– Макс, мне страшно так резко менять опять полностью свою жизнь, – честно призналась она. У меня сегодня точно праздник.

– Я понимаю, хорошая моя. Мне тоже будет очень неудобно лишиться в одночасье такого на самом деле незаменимого во многих смыслах помощника. Но я понимаю и тебя тоже – работать в одном помещении с тобой мне сейчас совершенно невозможно без того, чтобы не желать видеть тебя, осязать, обонять, прикасаться к тебе. Но, прикоснувшись к тебе, я уже не могу думать о работе. Что ты скажешь, если я предложу тебе перейти временно на удаленную работу?

Не хочу, как же я этого не хочу на самом деле, но надо, потому что с ней я не мужик и не профи, а пустоголовый подросток с перманентным стояком.

– Ну, это неожиданно и пока непонятно, но я обещаю подумать и сделать максимально удобным для тебя.

– Для нас, свет мой. Для нас.

Глава 23

Я ощущала себя навеселе. Пузырем с содержимым легче воздуха. Земли не касающейся, пусть и провела последние сутки, почти не отрываясь от простыней. Под Максом, укутанная в его руки, наверное, чтобы просто не улететь под потолок. Я – Джон Картер на Марсе! Могу не ходить, а совершать прыжки на сто метров ввысь и все такое. Потому что счастлива.

Такое потрясающее чувство легкости, свободы, головокружения и сразу же защищенности, созданной не собственными силами, а идущей извне. Это как… Господи, неудачница я по жизни, мне и сравнить-то не с чем, впервые же! Конечно, общность, контакт со своим ребенком – это тоже потрясающая форма единства с другой живой душой, но вот когда то же самое ощущаешь с мужчиной – это совсем иное измерение. Вот, видно, какое оно в лицо – простое бабское счастье! А я, дура, и не знала. Влюбленной была вроде, а вот этого самого так и не испытала.

– Если бы я так до безобразия не хотел прихвастнуть тобой, выйдя в люди, то черта с два дал бы вылезти из постели, – проворчал мой Шереметьев, беспардонно мешая мне одеваться.

Совался облапать и поцеловать каждую часть тела, которую я облачала в ткань. А я хихикала, ну ей-богу, как самая настоящая дурочка, наслаждаясь тем, что выходило и щекотно, и приятно, и на душе так тихо-тихо, тепло-тепло.

– Можем и не идти, – пожала я плечами. – Закажем всякие вкусности домой. Или, хочешь, сама приготовлю?

– Нет уж! День рождения у меня, так что я, как капризный новорожденный, желаю первое настоящее свидание! Цветы, ресторан, обжимания на грани приличий в такси, поцелуй на прощанье у подъезда, который внезапно превратится в бурную ночь!

– Какие цветы предпочитаешь? – подколола я его.

– Любые, кроме роз цвета прыщей на бледной заднице всяких лощеных индюков! – фыркнул Макс, в который уже раз накрыв ладонью мою грудь. – Свет мой, а тебе домой обязательно?

– Макс, а в ресторан я прямо так тебя и поведу? – указала я на свой походный вид.

– Водить по ресторанам в нашей семье тебя буду исключительно я, – куснул он меня за шею. – Сейчас же можно все по интернету заказать. Как насчет платья и всего остального?

– Любимый, тебе тут не столица! Да и надо мне домой заскочить.

Спорить больше мой невозможный мужчина не стал, только пару раз продефилировал по комнате голышом в приподнятом настроении, якобы что-то разыскивая, и вскоре уже стоял одетым, с моими сапогами в руках.

На подъезде к дому я немного занервничала. Не пригласить Макса со мной подняться – это форменное безобразие, что никак не укладывалось в нашу новую общую формулу жизни. Но Дэн мог быть дома, а портить такой день их стычкой тоже ой как не хотелось. Однако Макс с улыбкой заявил, что ему как раз нужно кое-куда смотаться, и он подъедет через час. Я заподозрила, что он просек мои метания и просто решил снять повод для них с повестки дня. Устыдилась и восхитилась одновременно, да настолько, что, поднимаясь домой, шмыгала носом и терла глаза. Как мне так могло повезти? Вот за что? То есть… он у меня вообще настоящий? Вдруг сейчас проснусь, и ничего такого и в помине нет?

Дома было пусто, хоть чайник на плите был еще теплым, а миска Стасика полной. Значит, дети отчалили совсем недавно. Я даже постояла минуточку на кухне, прислушиваясь к себе и понимая, что прежней паники от факта, что мой сынуля взял и вырос и теперь готов пробовать жить отдельно, уже не ощущаю. Эх, эгоистка я, видимо, да еще какая! В его отъезде меня пугало больше, очевидно, как я буду одна, а не что его первая попытка самостоятельности может обернуться крушением иллюзий или надежд. В конце концов, всем бывает столько лет, когда вот оно, пора! Правда, иногда это время сильно разнится, а кое-кто так на подобный эксперимент никогда и не решается. И не у всех получается с первого раза, бывают ошибки, разочарования, просто сам взгляд на жизнь меняется. Был бы цел, а для всего остального: пожалеть, приютить, дать подзатыльник, прочистить мозги у него всегда была, есть и буду я.

Подхватив обратно свою летательно-порхательную волну, понеслась в ванную. Я сто лет в принципе на свидания не собиралась, а уж так быстро и на столь несравнимо важное вообще никогда.

Но предвкушение работало как самое настоящее высокооктановое топливо, на котором я носилась как угорелая, так что умудрилась собраться на десять минут раньше возвращения Макса. Присела на диван, с которого на меня со вселенской печалью и оттенком осуждения взирал развалившийся Стасик.

– Все же будет хорошо? – обратилась я к нему и сама же и ответила, потягиваясь погладить: – Естественно будет!

В ответ, само собой, заработала недовольное фырканье и «не трожь королевскую особу, недостойная» взгляд, но настроения это не испортило, и открывать дверь я мчалась разве что не в припрыжку.

Первое свидание господин Шереметьев организовал, как и задумал, – идеально классическим. Макс в роскошном костюме и белоснежной рубашке, что столько дней были моим натуральным искушением на работе. Улыбающийся так, что мое сердце забарахталось, утонув в этой улыбке, и одаривший меня комплиментами, но не забывший стиснуть мою ягодицу и прошептать на ушко непристойность, так что все тело загорелось. Совсем не огромный, но поразительно стильный букет из белых орхидей и синих цветов неизвестного происхождения имел место, но мы просто взяли и оставили его дома. Ресторан тоже был, но кто бы спросил меня об интерьере или кухне – ответа бы не получил. Я совершенно не помню, какого цвета скатерти лежали на столах и что мы ели. Я понятия не имею, видели ли нас там знакомые и не понеслись ли уже по городу слухи.

Там был мой Макс, который смотрел на меня, говорил со мной, любил меня глазами каждую секунду и без единого слова обещал делать это и во всех возможных смыслах после. И в эту невозможную в моей жизни идиллию вдруг ворвался посторонний звук – такой противный, дребезжащий, тревожный, царапающий сердце странным предчувствием беды – зазвонил мой телефон.

– Мам, привет. Мам, тут… Ты только не волнуйся, мамуль…

Ну вот. Предчувствия оправдываются. Дэн меня называет мамой?

– Дэн, сынок, что такое? – Его напряженный тон напугал меня уже всерьез.

– Ма… – странно осекся он. – Мам, ты скоро домой вернуться планируешь?

– Дэн, ЧТО СЛУЧИЛОСЬ?

– Ну пока-то вроде и ничего, но вероятность имеется, – ответил он, и я услышала на заднем плане звонкий голосок Насти и чей-то совершенно посторонний бубнящий бас.

– Сын!

– Да мы за барахлом заскочили, а тут какой-то мутный тип в дверь звонит. С каким-то галимым тортиком и бутылкой. Спросил тебя и это… он заливает, что мой отец и что ты все восемнадцать лет запрещала ему видеться со мной.

Что? Какого?..

– Дэн, я скоро буду.

– Угу. А то я даже не знаю, как на него реагировать.

Только взглянув единожды на мое лицо после разговора с сыном, Макс достал телефон, вызвал такси, подозвал официанта, расплатился по счету, довел меня до гардероба и накинул на плечи шубейку. И только усевшись в приехавшую машину и крепко обняв меня за плечи, велел:

– Рассказывай.

– Макс, я, честное слово, сама в шоке. Это на самом деле может быть биологический родитель моего Дэна. Но ни о каком запрете на свидания речи быть не может в принципе. Он развелся со мной, еще когда я была беременна, он сына ни разу не видел и не желал видеть. И я совершенно не понимаю, что могло его подвигнуть на такой… закидон.

– Хм, ну, возможно, причиной послужил недавний репортаж о Дэне по центральному телевидению? Все-таки чемпион Европы среди юниоров, такое звание – достаточно веский повод познакомиться с собственным сыном. Ты так не считаешь?

– Ну, мне сложно залезть в ту голову…

– Он же у тебя был боксером?

– Был. Да. А откуда ты…

– Прости, любимая. Но волей-неволей я кое-что узнал о твоем неудачном замужестве. И даже немного больше, чем просто о замужестве. Твой бывший муж… э-э-э… боксером-то он был, но не самым успешным. И он решил, что на тренерском поприще он достигнет известности при помощи юных спортсменов, добившихся олимпийских высот под его чутким руководством. А тут такой фортель фортуны – брошенный им еще до рождения сын становится чемпионом Европы по тай-боксу. Причем без его участия. Это надо срочно исправить.

– Нет!!! – рявкнула я разъяренной тигрицей так, что бедный водитель с перепугу аж вильнул, чуть не въехав в зад какому-то бедолаге. – Я его и близко не подпущу!

– Спокойно, свет мой, не стоит оно того, чтобы создавать аварийную обстановку на дороге, – погладил мои побелевшие костяшки Макс. А я и не заметила, что кулаки сжимаю, словно готова броситься в драку сию же минуту. – Боевая ты моя золотинка, поутихни чуть, разберемся мы во всем.

Взглянув на него с благодарностью, я внезапно заметила, как опустились уголки его губ, проявляя едва наметившиеся морщинки вокруг рта, и как нахмурен лоб. И меня как пыльным мешком ударило! Это как же я сейчас при нем среагировала? Прямо как его бывшая, Джесс, что бешено сопротивлялась любому его общению с детьми, вела себя как настоящая стерва, отнимая его отцовские права, издеваясь и выматывая нервы. Я, я теперь в его глазах такая же стерва!

– Макс, прости, я не знаю, как воспринимать эту ситуацию. Ты понимаешь, он… Бывший который… Он ведь ни разу за эти годы не позвонил, не пришел, не прислал ни поздравления ребенку, ни игрушки, ни-че-го! Ни он, ни его родители, которые… Ох, да что там говорить.

Мой невозможный мужчина только погладил снова мою руку и прошептал у виска:

– Свет мой. Все будет хорошо. Верь мне. Он не сделает ничего плохого ни тебе, ни нашему Дэну.

– Нашему?

– Ну, раз ты моя, то Дэн – наш.

– Я понесу чемоданы, а ты понесешь меня? – печально усмехнулась я, потершись щекой о его руку.

– Ты и так их несла слишком долго в одиночестве. И вот это точно надо исправлять как можно скорее.

– Приехали, уважаемые. Выходить будете? – хмуро вопросил таксист, явно уже пару минут стоящий возле моего подъезда. А я и не заметила.

Я взлетела на свой этаж разозленной осой. Дверь в квартиру была открыта, а на кухне слышались мужские голоса:

– Малой, ты молодец, конечно, скорость неплохая, шаг легкий. Но вот удар левой тебе еще надо ставить. Я займусь этим. Ты вообще знаешь, что твой батя – тренер? Заслуженный причем. Знаешь? Нет? Понятное дело. Мамашка-то твоя небось ни разу и не рассказывала обо мне, да? Ну да, она такая. Вишь ты, го-о-ордая она. Оби-и-иделась, понимаешь. И ведь ни словечка не молвила про такого замечательного сына. А я, между прочим, право имею. Потому что я папка твой. Главное, сын – чемпион, а она мне даже и не сказала. Но мы это исправим. И на вид ей поставим, да? Что такое? Женщина должна знать свое место. Да, Машка?

– Вообще-то, это Настя.

– Ой, сегодня Настька, завтра Машка, дело-то такое, молодое, – глумливо загыгыкал бывший… нет, самый что ни на есть настоящий – в смысле настоящего времени – козел. Козлище!

– Что здесь происходит? – сипло спросила я. Горло перехватило при взгляде на того, кто в мои восемнадцать так болезненно разбил розовые очки влюбленности в него и весь мир. Разбил в буквальном смысле, вместе с ребром, треснувшим от знаменитого удара левой. Изменился ли он? Внешне да – обрюзг, заплыл, поседел, хотя, казалось бы, еще и сорока нет мужику. Внутренне – наверное, нет. Как был самодовольным хвастуном, часто выдававшим желаемое за действительное, так и остался.

– О! Светка явилась. И где же ты шарандалась, такая расфуфыренная?

– Мужчина, вы ничего не напутали? – совершенно спокойно, удивляясь сама себе, уточнила я.

– Ох ты, осмелела, смотрю, за это время.

– Или повзрослела достаточно для того, чтобы посмотреть на тебя еще раз и снова удивиться своей глупости. – Я расстегнула шубку, которую без слов принял Максим.

– А, да ты с хахалем! Поэтому такая дерзкая? – и, обращаясь как бы одновременно ко всем и ни к кому, добавил: – Ни стыда ни совести у бабы – ребенок в доме, а она мужиков водить вздумала. Ты давай, мил человек, шевели поршнями-то. Не видишь – семейный ужин у нас намечается.

Пожалуй, именно на этой фразе у Максима закончилось терпение.

– Дамы, мне кажется, наступил этап кратких, но эффективных переговоров. Исключительно в мужской компании. Думаю, вам обеим не помешает рюмка хереса, пока мы с джентльменами выкурим по сигаре.

Почему я в тот момент послушала его? Почему Настя в ту же секунду вспорхнула с табуретки, стоявшей рядом с Дэном, и, схватив меня за руку, утащила в комнату? Да бог его знает. Вот так нам захотелось. Просто взять и беспрекословно послушаться мужчину, которого хотелось слушаться.

Но!

Дамы были бы не дамами, если бы, громко процокав до моей спальни, не вернулись бы на цыпочках обратно, приникнув ушами к щелочке в неплотно закрытой кухонной двери.

– Дэн, ты лично знаком с этим дурно воспитанным мужчиной средних лет? – на удивление спокойно обратился Макс к моему сыну.

– Ни разу не видел раньше, – после секундной запинки ответил сын.

– Может, ты узнал его голос? Возможно, он звонил тебе на протяжении последних восемнадцати лет на регулярной основе? – тоном завзятого адвоката продолжил допрос господин Шереметьев.

– Никак нет, Максим Владимирович. Голос не слышал ни разу. Я бы запомнил. Память-то у меня отличная, – отрапортовал понятливый дитятко.

– А как он, позволь уточнить, проник в вашу квартиру?

– Э-э-э, обманным путем, я бы сказал, – судя по голосу, явно сдерживая смех, ответил Дэн. – Сказал, что он мой отец.

– А на самом деле?

– Да в глаза я его не видел. Был бы отцом, разве пришел бы первый раз сейчас, а не восемнадцать лет назад?

– Э, малой, тормози, тормози. Я ж те сказал, что это мамашка твоя украла тебя у меня. Можно сказать, лишила радости отцовства, – запротестовал «заслуженный», а вернее «заслуживший» уже ну хоть какую-то кару небесную.

– Да ладно! А мне она сказала, что развелась с вами, потому что вы избили ее, беременную мной. По факту, вы подняли руку и на нее, и на меня.

– Да ладно тебе, Данилка. Так уж прямо избил. Ну, поучил уму-разуму маленько. Это ж баба, ее ж к порядку по-другому не приучишь.

– Вы говорите о моей матери! Смените тон!

– Ты чё, на батю голос повышаешь, щенок? Я те щаз…

– Дэн, остановись. – Неузнаваемый голос Макса прошелестел наждачкой. – Вполне возможно, экспертиза ДНК покажет, что этот павиан действительно является твоим биологическим отцом. Так что не стоит.

– Максим Владимирович, а дети могут отказаться от родителей, которые отказались от них?

– Ну, суд не может обязать тебя любить биологического родителя, но может попытаться обязать платить ему алименты в случае его инвалидности и потери работоспособности.

– Ты чё буровишь, юрастик? Какая инвалидность? Жить надоело таким красивым? Так я сейчас поправлю. – Наглый тон сопровождался скрипом табуретки, явно отодвигаемой от стола.

– О, где-то это я уже слышал, – хмыкнул Макс. – Это у вас, Дэн, семейное?

– Не приведи господи. Случайное совпадение, Максим Владимирович, – повинился сынуля, скорее всего припомнив эпохальную битву титанов в ночном клубе. – Секундочку, я вот эту кружечку уберу подальше. Это мамина любимая. И вообще, я считаю, что на счет раз-два-три надо открыть дверь, выйти всем из любимой маминой кухоньки, а еще лучше из любимой маминой квартирки и продолжить беседу за ее пределами. Правда, мамуль? – прикрикнул сына.

– Настя, назад, бегом, – скомандовала я, услышав сыновнее нарочито протяжное «Р-р-раз».

Господи! Я всю жизнь была кроткой, милой, спокойной, миролюбивой девочкой, девушкой, женщиной. Я постоянно сглаживала конфликты, зарождающиеся в пределах моей видимости и слышимости, страшно не любила спорить, дискутировать, в общем, наверное, это и называется трусостью. Когда сын изъявил желание заниматься боксом, я была против, умоляла его, уговаривала заниматься плаванием, шахматами, легкой атлетикой, да чем угодно. Но сын настоял. Мужик, чё. И смотреть на то, как он дерется, я научилась далеко не сразу. И каждый бой воспринимала как тяжелейшее испытание для собственных нервов.

Но сейчас…

Я страстно хотела, чтобы человек, испортивший мою жизнь, понес наказание. Чтобы он на своей шкуре испытал то, что пришлось по его милости пережить мне.

Я ЖАЖДАЛА крови! Я МЕЧТАЛА услышать хруст ломаемого носа и стук выпавших на пол выбитых зубов. И самое главное, странное и удивительно прекрасное – я ни на секунду не сомневалась в том, кто выйдет победителем в этой схватке.

И господь услышал мои молитвы.

Может, козлище и был когда-то боксером. Возможно, он на самом деле где-то подрабатывал тренером. Наверняка он мог шугануть сопливых подростков или пьяненьких бомжиков. Против Макса у него не было ни единого шанса.

А я… Я ощущала себя прелестной Натальей Гончаровой и Авдотьей Истоминой, Рейчел Джексон и Анной Бинетти, прекрасной дамой на рыцарском турнире, изящной ланью и невинно чистящей серые перышки уточкой, – словом, женщиной, наблюдающей за схваткой сильнейших самцов, из которых ОНА выберет того, кто ей по нраву.

Вы думаете, что уличная драка отпугивает мирных обывателей?

Как бы не так.

Возможно, в это время по телевизору не шло ни одного популярного шоу, не крутилось ни одного из надоевших уже до оскомины сериала, не показывали ничего достойного внимания моих соседей. И поэтому выкатившаяся из подъезда куча-мала привлекла массу самого живейшего внимания. В зимних сумерках засверкали десятки голубоватых светлячков – «сам-себе-режиссеры» снимали очередной сюжет для личных каналов ю-тьюба, заранее предвкушая тысячи лайков и просмотров. И хотя происходящее на глазах больше напоминало избиение младенцев, мне ни капельки не было жаль небритого «младенца».

Макс его не бил. Увы мне, кровожадной. Он его воспитывал. Знаете, как воспитывают нагадивших в хозяйский ботинок котят? Тыкают носом. Вот и Макс тыкал. Как бы бывший – даже мысленно я не хотела произносить его имя – ни крутился, как бы ни пыжился, каждые две-три секунды он получал… по попе. Ну, иногда подзатыльник. Иногда по ушам. По рукам, что распускал вечно. Пару раз отхватил хлесткие пощечины – вроде даже не больные, но совершенно точно унизительные. Пару раз Макс оглянулся на меня, как будто даже что-то переспрашивая. Что-то. Собственно, я потом даже припомнила, что именно он переспрашивал. Совсем капельку мне, конечно, было стыдно за то, что я орала: «Наподдай ему, Макс!» Ну да. Каюсь. Но только перед Максом. Потому что надо было кричать разборчивее, а то он отвлекся и чуть не пропустил подленький хук с левой. Но не пропустил. Успел.

А потом нас замели.

Опять.

Только Дэн с Настюшей успели спрятаться в подъезде. А нас троих забрали все в то же знакомое отделение. С тем же самым грустным дежурным, загрустившим еще больше при виде Макса.

– Опять вы, господин Шереметьев. Мне из-за вас и в прошлый раз прилетело, опять прилетит? – печально вздохнул он, заполняя рапорт.

– Новый год же на носу. Пора чудес. Чтобы не прилетело ничего лишнего, товарищ лейтенант, надо загадать желание, – посоветовал довольно улыбающийся Макс.

– Шереметьев, значит, – проварнякал из своего угла обезьянника бывший. – Сынок мэрский. То-то и смотрю, рожа мне твоя знакомой показалась.

Я, нахмурившись, зыркнула на него, но Макс небрежно дернул головой.

– Игнорируй, и оно рассосется само собой, – шепнул мне он. – Смотри только на меня.

А я с удовольствием от него вообще бы не отрывалась. И плевать, что наверняка пялюсь на него, как ошалевшая от любви фанатка на своего вдруг снизошедшего к ней и заявившего о тайной влюбленности кумира. И глупая улыбка никак не хочет стираться, несмотря на то что вроде учреждение серьезное и обстановка не располагает. Да и ответная улыбка моего героя сразу бы сбила весь строгий настрой, даже сумей он как-то появиться.

– Думаешь, с рук тебе все сойдет, мажорчик? – не унимался гаденыш. – Папашка отмажет? А обломайся! Вам, захребетники народные, сейчас не девяностые! Я на тебя заяву мигом накатаю! А еще и в прокуратуру потом! И на президентскую линию еще – про произвол на местах! Да ты не знаешь, с кем связался!

– В данном случае точнее будет выбрать слово «вляпался», – невозмутимо и не оборачиваясь ответил Макс. – Судя по консистенции вашего внутреннего содержимого в это можно исключительно вляпаться.

– Чего? – Вид у недопапаши был такой, будто всего смысла он не уловил, но понял, что его оскорбили. – Да я заслуженный тренер! Я тебе такой… этот… общественный резон устрою, что заманаешься отмываться!

– Резонанс, – не удержалась и поправила я.

– Его! А ты, Светка, дура набитая! Я же тебя пожалел, по-хорошему хотел, по-людски! Пацану отец нужен, ради него и жить с тобой согласился бы, если бы не кочевряжилась!

Ой, смотри, какой благодетель выискался.

– Если вспомнить, кому тут только что навешали по соплям, эгоистичный и скандальный пацан здесь только ты, – прошипела, хоть Макс и покачал головой с видом «забей». – А я сына вырастила Мужчиной. И жить намерена исключительно только с Мужчиной. А ты себе поищи кого-то соответствующего уровню твоего умственного развития.

Черт, ведь правда не стоит он ни слов, ни нервов моих, но как же хочется высказаться!

– Да чего мне искать, за мной и раньше, и сейчас бабы табунами бегают. – Ага, только если они безмозглые кобылы без чувства собственного достоинства и самосохранения. – Даже малолетки липнут.

– Вот тут охотно верю, – фыркнула себе под нос. Только пока еще мозги не наросли, можно на тебя повестись, по себе знаю.

– Возомнила она о себе! – перло дерьмо из этого оратора. – Думаешь, надолго нужна этому хлыщу расфуфыренному?! Лет тебе сколько, не забыла? Вырядилась, марафет навела, а умой тебя – и что?

– У некоторых людей абсолютно отсутствует способность вовремя заткнуться, – напрягся Макс, стискивая кулаки. – Слышь ты, голубь, заткни свое ворковало, а то отсюда ведь когда-то и выйти придется.

– Макс, не надо! – попросила, оглянувшись на дежурного, что старательно изображал временную потерю слуха. Или такого уже тут столько наслушался, что просто не замечал.

– Прошу зафиксировать факт угрозы физической расправой прямо в присутствии работника органов! – тут же завопил подлый скот. Господи прости, нехорошо так говорить, ведь в моем ребенке половина его генов! И я готова молиться всем богам, чтобы они всегда пребывали в спящем состоянии.

– Продажные вы тут все! – еще больше разошелся бывший, когда дежурный никак не прореагировал на его устную кляузу. – Да я на вас на всех понапишу! Погоны полетят…

К счастью, его бенефис прервало появление наконец освободившегося участкового, что должен был по всем правилам опросить нас по одиночке в кабинете и зафиксировать все сказанное в протоколе.

– Кто первый, господа нарушители общественного порядка? – осведомился он, потерев переносицу с видом «как меня это все заколебало». – Дама?

– Я! Я первый! – рванулся вперед будущий кляузник. – Ну держитесь, я вас сейчас в землю закатаю за групповое нападение на заслуженного человека!

Я с тревогой взглянула на Макса. Понятно, что все разрулится, но ему в нынешней обстановке только еще каких-нибудь трений с законом и нервотрепок с оглаской не хватало. Хорошо же мы начинаем официальные отношения.

– А теперь закрыл рот и послушал, как все будет, если мы сейчас не разойдемся полюбовно, – вмиг став моим злым директором, жестко произнес Макс. – Твои родители развели вас, когда Дэн еще не родился. Факта установления твоего отцовства нигде не зафиксировано. В таком случае твои поползновения к состоявшемуся чемпиону будут рассматриваться как вымогательство и мошенничество с целью получения выгоды. Точно не припомню, но статью 159 и 190 мои адвокаты пришьют тебе намертво, по всей строгости закона. Если же ты, заслуженный су… – кто ты там заслуженный? – попытаешься доказать свое отцовство, то уже совершеннолетний твой сын – а он совершенно точно это сделает, я ему с удовольствием подскажу, как это оформить правильно – подаст на тебя в суд на возмещение всех неуплаченных тобой за 18 лет алиментов. А я ему еще и намекну, что в случае его учебы на бюджетном отделении высшего учебного заведения, твои обязательства по его содержанию продлятся до его 24 лет. Ты же не только заслуженный, но и богатенький буратинко, да? Готов заплатить за примазывание к славе сына, заработанной без твоего участия? Или ты всерьез думаешь, что тут собрались дураки, которым можно на голубом глазу заливать про проснувшиеся отцовские чувства?

Бывший немного увял, хлопая недоуменно и слегка обиженно то на участкового, то на дежурного, которые чрезвычайно старательно отворачивались в другую сторону, делая вид людей, сидящих в совершенно глухом месте.

– Да как же… Да что же это… – растерял весь свой боевой пыл заслуженный козлище.

– А поскольку нынче, совсем недавно, принят еще один закон, регулирующий наказание за клевету на представителей органов власти, то все твои последние пассажи на тему летящих погонов, захребетников, использования служебного положения моим отцом и прочих твоих фантазий аукнутся тебе так, что никакой заслуженности не хватит, чтобы отмыться от устроенного тобой же, как ты там сказал – общественного резонанса. Понятно изложил?

– Да что б вы тут все скисли, ироды! – взвыл окончательно добитый замаячившими перспективами… боже, как вот его назвать, если я даже мысленно не хочу упоминать имени этого придурка. – Я к ним со всей душой, а они! Да подавитесь вы своими чемпионскими титулами, я такого спортсмена выращу, что он вас всех вместе взятых затмит! Вот! Чё зыришь? Выпускай меня давай.

Глава 24

Света не захотела выходить из отделения, не дождавшись меня. Поэтому в морозную снежную ночь мы вывалились вместе: в обнимку, с улыбками до ушей – два влюбленных идиота, которым все равно, через какие огонь, воду и трубы лезть, лишь бы за ручку. Как дети, ей-богу. Малолетние. И… Да и черт с ним! Ну и что, что выглядит это несолидно. Зато я наконец чувствую себя целым. Укомплектованным. Наполненным. Без вот этой вот проклятой тянущей внутри пустоты, что никак не хотела меня отпускать после смерти матери. Я ведь и помню ее уже плохо. Только какие-то смутные образы, иногда звуки, запахи, мотивы старых мелодий напоминают иногда тот забытый период абсолютного счастья, в котором ребенком купался я.

И сейчас: вот ведь она – моя совершенная гармония с этим миром, с этой Вселенной. Светится в любимых глазах, тает хрупкими снежинками на длинных, дрожащих ресницах, полыхает румянцем на щеках, манит пухлыми губами…

– Блин, ну ладно вам. Тут вообще-то дети присутствуют, – пробухтел нарочито недовольный басок. Дитя. Угу. Почти с меня ростом.

– А дети должны в это время в кроватках сопеть и пузырики пускать, – тем же тоном проворчал я, только крепче прижимая к себе смутившуюся Светулю.

– Дэн, сыночек, я тут вот тебе хотела… – заерзала она неловко в моем хозяйском захвате.

– Масяня, поздно, – сделав трагичную физиономию, уронил детинушка, но, получив от своей девушки локтем под ребра, тут же фыркнул, разулыбавшись. – У меня, если ты помнишь, есть два зорких глазика, два внимательных ушка и две вполне себе обонятельные сопелки, периодически чувствовавшие несвойственный тебе мужской парфюм. Кароч. Сама меня всю жизнь учила, что, мол, нет ничего тайного, что не стало бы явным. Или ты думала, что дурака вырастила?

– Не дурака? – переспросила Света, становясь равномерно розовой.

– Кхм, ну, собственно, не все, допустим, твои знаменитые глазоньки узрели самостоятельно, – прыснула сдерживавшаяся все это время Настена. – Или ты тоже думал, что я тебе квартиру снимать предложила просто так?

– Это заговор? – изумился Дэн, уставившись на свою рыжулю.

– Это женская солидарность. Молчаливая, но от этого не менее действенная, – улыбнулась девушка, подмигнув вконец заполыхавшей от этих слов «почти свекрови».

– Так, дети. Баста. Распоясались. Засмущали мне мать окончательно, – не выдержал и я детского психологического прессинга. – Так. Вкратце: ситуацию разрулили. Больше тебя этот… э-э-э…

– Да ладно вам, Максим Владимирович, смущаться, называйте как есть – придурок. Он точно свалил в туман?

– Надеюсь, что точно. Но кое-что я дополнительно проконтролирую. Так что не волнуйся.

Еще как проконтролирую. Не приведи бог опять сунется, и я больше не стану корчить из себя законопослушную няху, пну далеко и надолго, пофиг, какими средствами. Мне и так с ним в одном городе тесновато, слишком велико искушение продолжить воспитание. Ведь такая гадость, не прицепившись к моей Свете, может найти другую уязвимую для него женщину. Не мое вроде дело, но… все равно буду одним глазом поглядывать.

– Да я о себе не особо и волнуюсь, – беспечно фыркнул парень. – Мне за Масяню страшнее было, чем за себя.

– И за маму тоже не переживай. За мной не пропадет.

– За нами, – поправил детинушка, многозначительно подергав бровями.

– За нами, сынок, – серьезно «пошутил» я.

В течение пары секунд в декабрьской ночной темноте висела звенящая ожиданием тишина, разбавляемая лишь грохотом крови в моих ушах. Поймет? Примет? Или отшутится, лишь продлив Светины сомнения и страхи? И так уже вон засопела настороженно.

– Ловлю на слове… батя, – качнув головой, как бы в недоумении от произнесенного им самим, Данила медленно протянул мне руку. – Понедельник, среда, пятница, в восемь вечера, фитнесс-клуб «Энергия». Мне нужен спарринг-партнер. Крутой. Как ты.

– Тогда до завтра. Точнее, сегодня до вечера, – ответил, придержав попытавшуюся вскинуться Светочку и протянув руку для первого с ее сыном рукопожатия.

В машине по дороге домой мы не разговаривали. Только сидели, тесно прижавшись и крепко сжимая друг другу руки. Кажется, у нас появилась первая общая традиция. Держать и держаться в ответ. Мелочь вроде, но когда вот так, не сговариваясь, жест на уровне инстинкта какого-то… то это мелочь важная. Да и ни к чему сейчас были слова. Моей золотинке надо было переварить все произошедшее. Мне, если честно, тоже.

Вот так живешь себе бобылем, страдая от одиночества и неприкаянности, и тут вдруг в один момент обретаешь не только любимую женщину, но еще и великовозрастного сына, планирующего недетский мордобой три раза в неделю, да еще заодно и невестку, похоже, ту еще проныру и пролазу. И характерного такого кота в придачу…

Йес-с-с-с! Бинго! Да! Да! Да!

– Что? – встрепенулась моя пушинка, видно, слегка задремавшая на моем плече во время поездки.

– Приехали, говорю, свет мой. Домой приехали, – мазнув губами выбившуюся прядку, прошептал я, расплачиваясь с водителем.

И у меня скоро реально щеки треснут улыбаться.

В квартире снова сам разул и раздел мою окончательно захапанную в единоличное владение стесняшку, не обращая внимания на ее бубнеж про «сама могу». Отвыкай быть самостоятельной, свет мой, мне же до безобразия необходимо быть тем, в ком ты станешь нуждаться. Для всего, блин. Чтобы прямо до состояния «без тебя вообще не могу».

– Есть хочешь? – спросил ее, решая, куда свернуть в коридоре.

– Чаю только. – Света потерлась макушкой об мой подбородок. Стоит побриться, у нее кожа чувствительная до невозможности. – Давай я сама?

Хотел возразить, но потом согласился. Пусть осваивается побыстрее, привыкает хозяйничать. Да и, на самом деле, хватит уже ей на два дома разрываться. Разве не логичнее было бы оставить ребенку привычную ему квартиру, а самой полностью перебраться ко мне? Пока так. А там, в ближайшее время, надо будет подумать над тем, как бы расшириться. Дом махнуть, что ли? А что? И детей всех будет где разместить – хоть каждому по комнате огромной, да запасных парочку, своих-то тоже успеем, если постараемся. И самим будет где уединиться так, чтобы процесс производства новых Шереметьевых никого не смущал, и гостям пару комнат, да даже тому же бандюгану Стасу будет где порядки наводить…

– Я в душ бегом.

Обмылся с курьерской скоростью, поскреб бритвой щеки и подбородок, будто кто с секундомером засекал, и пошлепал босиком в кухню, где застал давно закипевший и вырубившийся чайник и Светулю, сладко посапывающую прямо за кухонным столом, с рассыпавшимися по темному дереву столешницы золотистыми кудряшками. Стоял и пялился, как дурак, а самого перло, как под кайфом, ей-богу, аж до судорог в горле.

Поднял ее на руки, завозилась сонно, но глаз не открыла, а мне бальзам на душ – значит, доверяет. Залез в кровать, укрыл нас обоих. Уже почти отрубился, но вдруг аж подкинуло, торкнуло осознанием – какой же я везунчик. Человек, которому всего достаточно, у которого все есть. А чего нет, то будет, а если и не случится этому быть – то никаких и сожалений.

Офигенское ощущение.

***

– Макс! Мы проспали! Блин! Макс! Господи, ну что за верзила вымахал… Убери свою лапищу, я же вылезти не могу…

Какая-то муха зудела в уши и вошкалась под руками, пытаясь отобрать что-то теплое и мягкое, во что я вцепился мертвой хваткой и не хотел отпускать, как не хотел выплывать из глубин сумасшедше приятного сна – розово-золотистого, со всполохами яркой зелени и каких-то серебристых с нежно-голубым фейерверков. Ага. Вот такой вот сон – сплошь цветовой и на уровне подкорки – счастливый. А меня будят. Ну что за несправедливость всемирная? А кто, кстати, осмелился вытащить меня из счастья?

Взгляд открытого правого глаза наткнулся на наглую блондинистую прядку, ерзающую прямо возле носа и щекочущую до чиха.

– Боги мои, боги, сколько же ты весишь? – продолжал бухтеть мушиный голос, заспанный и такой родной, что захотелось… А чего мне захотелось? А правильно – вот этого. Того, чего все нормальные мужчины по утрам хотят. Особенно когда под боком нагло и бесцеремонно ерзает такая вот…

– Макс! Не! Не-не-не! Мы проспали!

По моим рукам звонко зашлепали крохотные ладошки. Это что за бунт на корабле? Сгреб всеми четырьмя конечностями и прихватил губами загривок. Че-е-ерт, как же ты пахнешь, муха моя зудящая. Какой же неописуемый кайф – вдыхать эту квинтэссенцию утреннего домашнего счастья. Какой кофе? Какой чай? Какие амфетамины? Зачем, когда есть вот это.

– Все. Я проснулся, – заявил я, открывая оба глаза, но не отрывая руконог от любимой.

– Макс!

– Я слышал. Мы проспали. Но это неважно. У тебя отгул или отпуск, заявление на которое я подписал буквально в пятницу вечером, и оно так и лежит у меня на рабочем столе. А я… А я начальство – мне можно задержаться. Ты вообще-то помнишь, что сегодня корпоратив?

– Не хочу-у-у, – заныла моя скромняха, не посещавшая, как мне упомянул как-то Нилович, никаких общественных вечеринок и празднеств.

– Ну, тебе-то, возможно, и разрешено было игнорировать всеобщее веселье, а мне, увы, никак. По крайней мере, приветственное слово я произнести обязан. А ты, как мой помощник, это слово мне напишешь. Вот тебе твое задание на сегодня. Речь должна быть не более чем на три минуты, но при этом содержать упоминания наших основных достижений за прошедший год, наши цели на будущий и, собственно, само поздравление и пожелания. Все понятно?

– Разрешите выполнять, мон женераль? – лукаво улыбнулась помощница, лежа на моей груди и рисуя пальчиком замысловатый узор. Ага, да, можно еще чуть ниже?

Через полчаса, оторвавшись наконец от своей золотистой пряной карамельки, я за десять минут собрался на работу и, стоя уже перед самой дверью, давал последние наставления:

– Свет мой, пожалуйста, на полчаса мы с тобой должны там появиться. Просто сказать приветственный спич, чокнуться бокалом с замами, разворошить особо замысловатый салат и свалить домой.

– Максим Владимирович, а без этого никак? – попыталась было состроить глазки хитрованка, пользуясь своей невыносимо притягательной растрепанностью. Но я был неумолим. Ну, почти.

– Свет мой, пора бы народу потихоньку привыкать видеть нас везде и всюду вместе и рядом. Всего тридцать минут для первого совместного выхода. Да они даже не сразу и поймут все. И тут же домой, в постельку. А завтра… Завтра у меня для тебя будет ма-а-аленький такой сюрприз.

– Макс, ты слишком плохо думаешь о наших девушках. У них настолько наметанный глаз, что они все всё поймут, как только увидят нас рядом.

– Разве это плохо? Ты стесняешься меня?

– Нет, Макс, не в этом дело. То есть да, я немного стесняюсь, но не тебя, ты не подумай. Я… Мне чуть-чуть страшно.

– Чего ты боишься?

– Перемен в жизни. Макс, с тобой их пришло так много, что я… меня как будто затягивает водоворотом, и я совершенно теряю контроль над всей своей жизнью. Нет, нет, не уговаривай. Умом я все понимаю – надо просто решиться. Но вот тут, – и Светочка прижала ладонь к груди, – вот тут все трусится и екает, понимаешь? Я буду. Только мне домой надо будет заскочить, чтобы переодеться и подготовиться, хорошо?

– Хорошо, свет мой. До вечера. Я буду скучать.

– А я уже скучаю, – прошептала любимая, встав на носочки и прижавшись ко мне всем телом – таким одуряюще мягким, податливым и манящим, что я чуть было не забил на работу до самого обеда.

***

В такси по дороге на рабочее празднество Светуля держалась почти молодцом. Ее нервозность выдавали только чересчур румяные щеки, к которым она то и дело прикладывала ладони, рассеянный взгляд да ответы немного невпопад. Если я что-то и успел узнать о моей женщине, то это значит, что она едва ли не на грани паники. Какой-то части меня было ее жаль, но ни о какой «поблажке» и отсрочке демонстрации наличия между нами особых отношений не могло быть и речи. Я сторонник радикально-хирургических мер. Раз – и нет проблемы. Потому как по ее привычной схеме мы уже пробовали, тайных влюбленных из себя корчили. И вот сюрприз – ни одному из нас это не пришлось по душе, поскольку начало придавать отчетливый налет пошлого и постыдного всему этому «тайному». Так что нет. Никаких пряток и увиливаний.

И, едва мы вышли из такси, я обнял мою бояку за плечи и увлек к крыльцу, невзирая на ее тихое кошачье шипение и одеревеневшую спину.

– Не трусь! – прошептал, широко улыбнувшись первым же попавшимся сослуживцам, что устроили перекур на свежем воздухе.

Естественно, все взгляды буквально приклеились к моей руке на Светочкином плече, да так крепенько, что я даже чуть вызывающе поднял бровь, перехватывая визуальный расстрел особо настойчивых. И вздохнул с облегчением, когда золотинка вся подобралась, как будто становясь повыше ростом, и ответила на приветствия звонким уверенным голосом и невозмутимым взглядом. Может, моя Светуля и мышка-трусишка временами, но, когда действительно нужно, превращается в настоящую львицу.

Дальше – легче.

В банкетный зал мы входили уже с совершенно настоящими улыбками, и под моей ладонью, придерживающей ее спину, больше не ощущалось прежней скованности. Так что, выходя для произнесения речи к торжеству, я оставлял ее уже абсолютно спокойно, уверенный, что двойной квест «уясните все – мы пара» и «небо не упало на землю, родная» мы преодолели успешно. Да, на нас глазели, но этим все и ограничилось.

Но я немного поторопился с выводами.

Пока я толкал безупречно написанную Светочкой мотивационную речь, честно пытаясь смотреть еще куда-то кроме одной единственной женщины в этом зале, к нашему столу продефилировала Яна Самойлова, руководитель отдела рекламы, и, скалясь в ослепительной улыбке, что даже с моего места отдавала чистой отравой, усадила свою круглую задницу на стул. И внутри заскреблись раздражение и тревога. Дамочка была из разряда «сделала себя сама», причем во всех возможных смыслах, начиная с должности, которую она, по моим сведениям, выгрызла, «уйдя» по собственному желанию бывшую руководительницу отдела, и заканчивая волосами-губами-скулами-пятой-точкой-грудью, которую она весьма недвусмысленно совала мне практически в лицо при каждой возможности, не стесняясь намекать на, ну, скажем так, симпатию со своей стороны.

В общем, близкое присутствие этой хищной особи рядом с моей помощницей мне категорически не понравилось, и явно не зря. Покачивая бокалом, Яна склонилась к уху моей золотинки и что-то проговорила, сверкнув нехорошим взглядом в мою сторону, и улыбка на лице Светочки померкла, она оторвалась от наблюдения за мной, повернувшись к непрошеной гостье. А когда заговорила в ответ, заулыбавшись снова, то это скорее уж напоминало угрожающий оскал моей львицы, и ее прямо-таки окутала аура напряжения, а подбородок горделиво вздернулся, отчего я вмиг потерял мысль. Уже готов был плюнуть на речь и рвануть к столу, но Яна, опередив мой порыв, ретировалась, возвращаясь за свой стол, впрочем, тут же принявшись что-то щебетать соседкам, нарочито демонстрируя безупречную работу своего стоматолога во все тридцать два. И ее товарки стали коситься на мою воительницу, чрезмерно громко и вызывающе хихикая, начав мне напоминать стаю спевшихся гиен. Так, с меня хватит!

Закруглившись с общественным, я решил полностью сосредоточиться на личном.

– Что? – спросил, усаживаясь теперь не просто рядом, а специально пододвинув свой стул к ней, и, расположив руку за ее спиной, принялся выводить круги на обнаженном плече.

– Ничего, – с какой-то порывистой легкомысленностью откликнулась Света. – Ничего такого, что имело бы значение и как-то влияло на нас.

– То есть у нас все хорошо? – выдохнул я с облегчением.

– У нас все прекрасно.

– Хочешь уйти?

– Побудем еще полчасика.

Отбыв повинность, мы позволили себе сбежать из гремящего музыкой зала, направившись к гардеробу.

– А вы что думали? – с чрезмерной громкостью уже хорошо выпившего человека вещала Самойлова, стоявшая в коридоре к нам спиной. – При старом начальстве вон сколько держалась и в любимицах ходила и при новом осталась просто так? Ходит такая, глазищами лупает, овца-перестарка, а за закрытыми дверями небось такое творит – вам и не снилось! Стресс, блин, начальству и так и эдак снимает. Вот только еще могу понять, что ее Генерал наш держал, ему-то старому много ли надо, а Максимушка…

Ее собеседницы уже давно узрели нас и едва не ломанулись прочь, тараща на Яну перепуганные глаза, но до подпившей рекламщицы все доходило постепенно. Она очень медленно повернулась на каблуках, следуя за направлением взглядов коллег, и вот тут лицо у нее вытянулось и побледнело, несмотря на весь слой штукатурки.

– Так что там Максимушка? – злорадно поинтересовалась Светочка, как-то особенно по-хозяйски беря меня под руку.

Естественно, ничего, кроме невнятных заиканий, из только что сильно болтливого рта Самойловой не вышло.

– Госпожа Самойлова, вы будете первой, кого я хотел бы видеть в своем кабинете сразу после праздников, – сухо сообщил я и увел свою занозу, жестом остановив ее попытку прошипеть что-то там про «оно того не стоит». Нет уж, есть вещи, которые я могу спускать людям, но, когда это касается близких, способен быть редкостной сволочью. Тем более когда меня прямо-таки упрашивают проявить эту чудную часть моей натуры.

Света крепилась и улыбалась, пусть и несколько натянуто, всю дорогу до дома. Но я прекрасно видел, что та неловкая ситуация на корпоративе ее здорово задела.

Ну, тут дело-то такое – не станешь же всем и каждому объяснять долгую и запутанную историю наших с ней отношений, верно? О нашем со Светланой давнем знакомстве, очевидно, мало кому известно. Так что моя непробиваемая честняшка кое-кем была воспринята как расчетливая сучка-карьеристка или того хуже. Возможно, если бы это были не она и я, я бы тоже так подумал. И это, с учетом ее характера, безусловно, испортило ей настроение. А значит что? Верно! Значит, самое время поднимать это настроение.

– Свет мой, – тихо прошептал в розовое ушко в тесноте прихожей.

– М-м-м? – несколько рассеянно вопросила она, расстегивая свою куцую шубейку. Блин, ни в какую не хочет слетать на выходные в Москву и приодеться. Что за женщина?

– У меня для тебя есть подарок. Предновогодний.

– Предполагается, что после него будет еще и новогодний? – приподняла бровь догада моя.

– Угу. Только они будут очень разные, – кинул я «крючочек» в надежде на то, что рыбка клюнет и переключиться в думах своих на нечто более приятное, чем бабские ядовитые шепотки.

– По размерам? – удивилась Светуля.

– По степени материальности, – загадочно улыбнулся я.

– И? – уже в явном нетерпении блеснула глазами любопытина.

– Сперва чай и душ.

– Чур, я первая в душ, – метнулась передо мной золотинка, чуть не на ходу выпрыгивая из сапожек. Блин. Просто как-нибудь утром встану пораньше и выброшу на фиг всю ее эту истоптанную и изношенную хрень. Никуда не денется. Пойдет со мной на шопинг. Стеснительная какая. И начнем мы с ней вообще с магазина нижнего белья. Уж я-то там разойдусь, не помилую.

– Ма-а-акс, – заныла, едва успев включить воду, Светлана. – Ну расскажи про подарок, ну расскажи-и-и.

– Ты чё, такая любопытина, что утерпеть не можешь? – Я просунул голову в ванную комнату, любуясь очертаниями гибкого тела за стеклянной перегородкой. Она и правда думает, что будет купаться не просто первая, но и в гордом одиночестве?

– Ну Ма-а-акс, я про что угодно не любопытная, кроме подарков. Меня Дэн всю жизнь обманывает одинаково: мол, прости, мамуля, в этот раз будешь без подарка, потому что денег у меня совсем нет, честно-честно. И я каждый раз ведусь. А ты уже спалился, так что говор… ой, блин! Руки у тебя ледяные! Убери! – взвизгнула рыбка золотая, пытаясь увернуться из моего захвата.

– А ты согрей, – лизнул я шею, не убирая рук с груди. – А я тебе за это расскажу про подарок, – слегка развернул в своих руках и нежно прикусил горошину соска.

– Это шанта-а-аж, – томно прошептала искусаемая.

– А то, – беспрекословно согласился я. – Бессмысленный и беспощадный, как русский бунт. – Согреешь – скажу. Не согреешь – все равно скажу.

– А если так? – Она закинула ногу на мое бедро, как-то так ловко пристроив себя, что нетерпеливая часть меня, подскочившая в полную боеготовность, еще когда я только касался губами ее уха, тут же узрела свет в конце тоннеля и стремительно ринулась занимать положенное ей во веки вечные место.

– А-а-ах, – всхлипнула завоеванная мною и давным-давно завоевавшая меня самого. – Еще, пожалуйста.

– Сколько угодно, свет мой. Про подарок говорить сейчас?

– На фиг твой подарок. Тебя хочу. Еще.

– А я все равно скажу. Завтра мы с тобой летим на Кубу. На пять дней. Отмечать первый наш с тобой Новый год.

Глава 25

– С Наступающим вас, Светлана Николаевна. – Полный яда голос Самойловой звучал в моей голове почти всю дорогу до квартиры Макса. – Не поделитесь своим бесценным опытом в том, как сохранить работу в столь радикально изменяющихся реалиях развития нашего предприятия? Так удивительно, что столько достойных трудолюбивых людей вылетело от нас по сокращению, а вы прямо процветаете как при старом руководстве, так и при новом. Владеете особыми практиками умиротворения начальственного гнева, как я погляжу. Жаль только, что настоящим профи это вряд ли подойдет. Да и как ни крути, СТАРОЙ гвардии всегда приходит на смену молодая – закон жизни.

Была пара секунд, когда чуть не включилась моя извечная неуверенность и даже нечто вроде стыда, нашептывая, что вот и стартовало то самое, что я предвидела с самого начала. Но теперь во мне появился неожиданно незыблемый фундамент для чего-то нового, прежде неизведанного, на который оперлась и встала в полный рост злость. Что эта нахалка себе позволяет? Думает, я сглатывать ее гадкие намеки стану, оскорблюсь, начну увиливать или виновато прятать глаза? С какой стати? Разве наши отношения с Максом – это нечто чего стоит стыдиться? Как бы не так! Она или любая другая и не подумала бы этого сделать! Стыдиться того, что между нами родилось и набирало силу, – это все равно что предавать и себя, и любимого, сразу позволить чужим домыслам опошлить и изгадить наши чувства. За любовь не может быть стыдно, ее не нужно прятать как что-то недостойное, впрочем, как и чрезмерно выпячивать, пытаясь пробудить чужую зависть и придать себе дополнительную уверенность. Мне не нужно ни того, ни другого, я ведь решила, что она у меня уже есть, как состоявшийся факт, и ни в чьем одобрении или оценке не нуждаюсь. А вот защищать от гнусных миазмов чужого испорченного восприятия готова. Разве можно по-другому?

Да, я отыскала в себе прежде почти несуществующее месторождение стервозности и язвительности, отбрив мерзавку заверением, что методы старой гвардии весьма условно молодой и так спешащей на смену не освоить, потому как подход ко всему недостаточно глубокий, не глубже грязной лужи на асфальте. У самой от такой неслыханной для себя резкости, да еще и с налетом откровенной пошлости аж вся спина мурашками покрылась, и долго держался во рту привкус какой-то желчной гадости.

Неспроста и в душ понеслась сломя голову, но, с другой стороны, внутри вдруг стало как-то легко и торжественно, что ли. Я ведь предвидела возможные нападки на наше счастье, и вот – взяла и сама отбила первую. На самом деле, на пару секунд возникло совсем не взрослое желание подняться навстречу возвращавшемуся господину Шереметьеву и шокировать всех нашим затяжным поцелуем, чтобы челюсти рухнули и глаза вылезли из орбит. Господи, вот сколько мне лет после такого? Или все дело в том, что не было у меня в юности для подобных эскапад ни поводов, ни времени, ни желания. Да вообще не подозревала в себе склонность к фейерверкам и провокациям, но стоит только вспомнить, как скакала резвой козочкой, когда Макс воспитывал бывшего, и чуть не улюлюкала, подбадривая. Ну чисто дикарка, первобытная женщина, наворачивающая круги возле своего самца, одерживающего победу. Живешь так, живешь и не знаешь о себе, считай, ничего. А потом приходит… или возвращается в твою унылую жизнь ОН, и вот ты впадаешь в какое-то детство, или поднимают голову какие-то древние инстинкты, что делают тебя способной не только одобрять и поддерживать разные безобразия, но толкают и самой их вытворять и при необходимости бросаться грудью на защиту своего.

Божечки, как же я Макса целовала в душе. Сама, жадно, упиваясь, захлебываясь от каждого его вторжения в меня, шалея от того, что мой. Цеплялась за широкие плечи, дрожа и толкаясь навстречу, нуждаясь в том, чтобы захватить его всего, больше, быть заполненной до краев, потому что без моих извечных сомнений и страхов во мне стало так много свободного, нерастраченного, готового любить, хотеть, гореть для него. Как же я без этого жила? Каким местом думала, собираясь отказаться, отталкивая, строя защитные стены вокруг души, обжуливала сама себя, отдавая сердцу невыполнимые приказы не влюбляться, не утонуть в нем. Да уж, руководитель из меня тот еще, нечего и дергаться. Ведь какой же это кайф, оказывается, быть ведомой. Не кем попало, а любимым. В удовольствии, в чувствах, в решениях, в том, куда ехать на тот же отдых. Ведь какая мне, к черту, разница, куда мы там поедем, суть в том, что вместе, что решил, выбрал, все организовал, а мне вот, обалдевая от непривычки, остается просто брать что дает и наслаждаться. И никакого бунта внутри, только желание благодарить и восхищаться, не стесняясь того, что раскисаю, плыву в его руках и не ощущаю нисколечки потребности рявкнуть себе: «Соберись, тряпка!»

Да не хочу я больше собираться, не хочу быть твердой и за все ответственной. Ну и пусть тряпка, вся промокшая и к нему одному прилипшая, зато тряпка счастливая, не одиноко торчащая под всеми ветрами несгибаемая палка.

– И что? Возражения будут? – пробормотал Макс, оттащив меня расслабленную, с еще не способными открыться глазами в постель и укрыв нас обоих одеялом.

– Против чего?

– Против Кубы.

– В смысле? – не поняла я и нахально перелезла на него, распластываясь на груди, как выброшенная на берег медуза.

– Почему не Канары, например, – хмыкнул Макс.

– Возражений не будет, будут долгие бурные изъявления благодарности, – коварно улыбнулась я и стала целовать его подбородок, постепенно спускаясь по шее к груди и сразу же ощущая отклик под своим животом. Пусть я из старой гвардии и он уже вроде как не подросток, но мне такого в молодости и не снилось.

– Настолько бурные и долгие? – вмиг осипнув, уточнил заерзавший господин даритель путешествий. – Тогда я думаю, что скоро мы объездим весь мир.

***

Вы представляете себе вообще, что такое прилететь из минус двадцати двух в плюс тридцать четыре? Прямым рейсом? То есть садишься в самолет морозной предновогодней ночью, в пургу и метель, а прилетаешь солнечным утром, в «аццкое» пекло, которое придавливает тебя прямо на трапе самолета.

Нет, ну, многие, конечно, представляют. А я вот раньше как-то даже не удосуживалась задуматься на эту тему: как, блин, переодеться в туалете самолета? Из сапог и джинсов с утепленной подкладкой – в легкий сарафан и шлепки.

Благодаря опытности в этом деле господина моего Шереметьева, который вовремя меня разбудил и оправил заниматься этими, прямо скажем, сложными акробатическими экзерсисами, я, в отличие от некоторых пассажиров, была готова к выходу из пространственного тоннеля Москва-Гавана. Ну, как скажем, готова. Почти. Так-то я умом понимала, что меня может ждать, но вот реальные ощущения этой сногсшибательной разницы в температуре, яркости красок, сочности запахов и вкуса воздуха погрузили меня в странное состояние какого-то забытого, абсолютно детского чувства предвкушения чуда, сказки, волшебства.

И волшебство взяло и… случилось.

Волшебство было во всем: в улыбках дежурящих на улицах полицейских, которых прямо-таки распирало счастье, когда Макс обращался к ним с каким-либо вопросом, в готовности местных жителей проводить нас лично туда, куда нам надо, в искренней радости таксиста, немного говорящего по-русски, который доставлял нас от аэропорта до отеля, и, узнав, что я в Гаване в первый раз, провез нас до места назначения по самой длинной из всех возможных дорог, рассказав при этом массу уморительных историй про город (кстати, не взяв при этом ни доллара сверх означенной в самом начале суммы за трансфер), в узких улочках старого города, безопасных даже ночью, в особой атмосфере знаменитого «Бодегита дель Медио» и, разумеется, в изумительных голосах музыкантов, развлекающих клиентов любого, даже самого маленького ресторанчика Гаваны…

Сказать, что я была очарована этой страной и ее жителями, все равно что не сказать ничего. Я буквально влюбилась в них, с моего лица не сходила глуповатая улыбка, а глаза, похоже, были круглыми, как блюдца. Наверное, кто-то из искушенных путешественников, объездивших весь земной шар от и до, усмехнулись бы саркастически, мол, фигня, а не поездка – никакого шоппинга, никакой люксовости, никакого эксклюзива, почти «совок». Да и плевать. Ну, так уж случилось, что для меня это была вообще первая поездка за рубеж. У меня и паспорт-то был получен не так давно – думали, что я буду сопровождать Дэна на чемпионат Европы, да не срослось. А визы никакой и не было. Никогда. Поэтому, когда Макс объявил, что мы летим на Кубу, у меня был только один вопрос – а что туда надо брать?

Оказалось, ничего. Ну, кроме купальника и пары сарафанов. Все дело было в том, что сразу после Гаваны, то есть буквально через пять дней, нам предстояло взойти на борт огромнейшего морского круизного лайнера «Harmony of the Sea», который Алекс арендовала на неделю празднеств, посвященных ее семидесятилетнему юбилею. И уже все, что надо приобрести для недели бесконечных вечеринок, можно и нужно будет купить на самом лайнере. Ибо Алекс – боги, ну что за женщина! – договорилась с несколькими самыми модными домами Европы о показе летних коллекций с последующей распродажей для ее специальных гостей. А надо сказать, что все ее гости были абсолютно «специальными»: от именитых актеров и певцов, о которых я только читала либо смотрела репортажи по телевидению, до знаменитых бизнесменов и политиков, ну, собственно, тоже знакомых исключительно благодаря средствам массовой информации.

Самое интересное же заключалось в том, что в отличие от себя вчерашней – вечно сомневающейся, неловко мнущейся и боящейся даже малейшего намека на публичность, сегодняшняя я совершенно не стеснялась ни себя, ни своего внешнего вида, ни своего подзабытого без практики языка. Какая мне разница, кто и что обо мне подумает, если у меня теперь есть самое главное – любовь МОЕГО мужчины. Нереального, невероятного, невыносимого, невозможного моего Макса Шереметьева.

О том, что на Новый год полагается послушать куранты и загадать желание под их бой, мы даже и не думали и спохватились уже ближе к полуночи по Гаванскому времени. Макс кинулся разыскивать шампанское, а я судорожно прикидывала, какой из имеющихся двух сарафанов больше подойдет для случая отмечания Нового года в тропиках – короткий синий или длинный бежевый. Макс очень быстро решил эту проблему, вернувшись с бутылкой запотевшего шампанского.

– Этот Новый год ты будешь встречать голой, – безапелляционно отрезал он, выхватив одежду из моих рук и закинув тряпочки куда-то на верх старомодного деревянного гардероба. – И, следуя хорошей, на мой взгляд, примете, весь этот год так и проведешь – голая и в моих объятиях.

– Только этот год? – притворно опечалилась я.

– Хм, действительно, что это я. Значит, заводим новую семейную традицию: вне зависимости от жизненных обстоятельств и мест отмечания Нового года, встречать мы его с тобой будем голыми, – предвкушающе ухмыльнулся Максим Владимирович, медленно стягивая с себя штаны.

И да, к установлению этой самой традиции он был готов более чем. Господи, меня перестанет когда-нибудь вот так накрывать одновременно и смущением, и ликованием при взгляде на него, так откровенно заявляющем о наличии постоянного влечения ко мне и словом, и де… телом, как говорится. Нет, не хочу, чтобы это прошло, пусть так и будет, чтобы и в краску, и в жар, и внутри все тянет и жаждет.

– Ну раз так, то давай приступим. – Пришлось прилагать немалые усилия, чтобы мои губы не расползались в дурацкой улыбке, а дело-то нешуточное – семейные обычаи на годы вперед устанавливать, тут серьезный подход нужен, вдумчивый, без спешки.

Пока Макс откупоривал бутылку, я, чуть не крадучись, обошла его со спины и прижалась, потерлась обнаженной грудью. Просунув руки между нами, сжала его ягодицы, не сдерживая сладкого вздоха. Когда тебе в жизни вдруг достался мужчина с таким телом, то усмирять свое им восхищение глупо, да и нереально. Хочется тискать и кусаться, как немного одичалая самка, – значит, отказывать себе не стоит. Особенно, когда по хитроватому и жаркому блеску глаз тискаемого прекрасно видно, насколько ему нравятся мои домогательства.

Пробка поддалась, и Макс развернулся ко мне, подавая оба бокала. Обхватил за талию, приподнимая, и перенес к кровати.

– За нас? – предложила я, передавая ему шампанское.

– За нас, – согласился он, – за нашу семью отсюда и до навсегда.

Первый поцелуй вышел со вкусом игристого вина и тут же ударил горячим хмелем в голову, закружил ее, наполнил меня дразняще-щекотным воздухом, будто я и сама сразу стала сосудом с хаотично мечущими пузырьками. Встряхни меня посильнее – и случится громкий ба-бах! Хотя он однозначно случится, потому как встряхивать мой мужчина умел, любил и практиковал.

Оплела моего любимого руками, потянула на себя, нуждаясь в его близости, в тяжести надо мной, уже такой знакомой, но желанной до тянущей боли внутри, до щемящей светлой тоски в груди. Как так вышло, что Макс не просто затронул что-то глубоко во мне, а будто весь в меня проник, переселился, обнажив изнутри перед собой, сконцентрировав на себе все настолько, что от интенсивности этого хоть кричи? Любое прикосновение, слово, взгляд как прямиком по моим нервам, душе и остро, и сладко, но никакого тебе надрыва, словно и я в ответ забралась куда-то в него, туда, где уют, защита и спокойствие.

– Люблю тебя, невозможный мой, – прошептала в губы между рваными вздохами и поцелуями.

Макс на мгновение замер, напрягаясь надо мной, и как будто тут же температура его кожи подскочила, а новые поцелуи стали едва ли не свирепыми, поглощающими и требующими уничтожения моей сдержанности окончательно, хоть и так от нее ничего уже не осталось.

– Люблю тебя, – простонала, выгибаясь под лаской его жадного рта на моей груди.

– Люблю… ох! – захлебнулась вскриком от извечного шока-счастья от вторжения Макса и грохнувшего за окном первого взрыва фейерверка.

Хаотичные разноцветные всполохи заметались по стенам, так похожие на искры моего удовольствия, даримые Максом.

– Вот так, да! – сдавленно проворчал он, прогибаясь в спине и делая простое проникновение каким-то немыслимым совершенством. – Слышишь, свет мой? Вот так же у меня в башке каждый раз… каждый, когда я в тебе… с тобой. Ты мой взрыв мозга!

***

Дни в Гаване, так же, как и ночи, пролетали стремительно – проносились перед глазами ярким калейдоскопом наполненных безумными красками картинок, хотя в солнечной столице острова Свободы мы просто гуляли. Гуляли с раннего утра и до обеда, всю жаркую сиесту предавались не менее жаркой любви, потом, после шести вечера снова шли нагуливать и аппетит, и впечатления. Знакомились с местными жителями, разговаривали с прохожими, полицейскими, барменами, танцевали под звуки музыки, льющейся с балконов домов, выходящих прямо на знаменитую гаванскую набережную Малекон, подпевали «ла-ла-ла» группам, играющим в каждом самом крохотном, ресторанчике, пили ром и даже выкурили одну на двоих крепчайшую сигару «Cohiba», тайком проданную нам седым кубинцем, явно подрабатывающим ворованными с фабрики сигарами. Возвращались в отель уставшие до чертиков и настолько же до чертиков счастливые. И в номере тоже болтали не умолкая, рассказывая друг другу все, что взбредало в голову.

– Макс, Алекс реально пригласила шесть тысяч человек? – переспросила я, открыв страничку в интернете с описанием круизного лайнера, куда мы должны были сесть буквально через пару дней.

– Ну, скажем так, «специальных» гостей – порядка трех тысяч, остальные – нечто вроде обслуживающего персонала, того, что нужен в дополнение к экипажу: модели из модных домов, их стилисты, парикмахеры, фотографы, личная прислуга самих гостей. Короче, народу на самом деле будет куча. Но ты можешь не особо париться на эту тему. У Алекс это не первая такая вечеринка, и у нее действует железное правило – все приглашенные имеют право общаться друг с другом без специальных на то разрешений и договоренностей. Если захочешь подойти поболтать с Джорджем Клуни или Вивьен Вествуд, они будут рады тебе хотя бы потому, что ты допущена в круг близких Алекс людей.

– У нашей Мегеры тоже есть свой фан-клуб? – улыбнулась я, невольно вспомнив эту невероятную женщину.

– Даже более того – куча людей мечтают, но не могут в него вступить. Алекс, с одной стороны, очень щедра, а с другой – если ее подставили и обманули хоть единожды, она закроет все двери перед таким человеком. Так что да, ее гости – друзья друг другу. Я тебя познакомлю со всеми, с кем успею.

Нашу неторопливую беседу прервал громкий бесцеремонный стук в дверь.

Мы с Максом удивленно переглянулись. Кто это может быть в такое время? Крикнув просьбу подождать пару секунд, Макс кинул мне белый банный халат, а сам впрыгнул в лежавшую у изголовья футболку. За дверью стояли двое в полицейской форме.

Вежливо козырнув, один из них на ломаном английском спросил у Макса:

– Сеньор Сереметеф?

– Шереметьев, – все так же удивленно поправил сеньор.

– Сеньор, мне очень жаль, но вы подозреваетесь в преднамеренном убийстве. Прошу следовать за мной.

– Что? – выдохнула я, глядя округлившимися глазами на такого же растерянного, как и я, Макса. – Убийстве кого?

– Сеньоры Гордон, сеньора. Мне жаль.

– Какое убийство? – потряс головой Макс. – Я с ней разговаривал буквально часов пять назад!

– Причем тут Макс? – одновременно с ним спросила я.

– Сеньор, сеньора, нам очень жаль, и мы тоже будем рады, если это все окажется большой ошибкой, – покивал головой улыбчивый полицейский. – Но нам в участок пришел факс из Лондреса, что вы, сеньор, единственный подозреваемый.

– Да черт с ними, с подозрениями! – вспылил вдруг Макс. – Что с Алекс? Где она?

– Сеньор, вам надо пройти с нами в отделение, мы больше ничего не знаем, сеньор, – развел руками второй.

– Вы уж как хотите, – решительно влезла я. – Но я тоже пойду с вами. Даже не уговаривайте меня сидеть в номере и ждать неизвестно чего!

– Сеньоры англичане? – зачем-то уточнил полицейский.

– Боже упаси, – замахала я руками. – Сеньоры русские и находятся здесь с вечера 30 декабря. И все эти дни мы провели вдвоем, не разлучаясь ни на мгновение.

– Как карашо! – вдруг возрадовался один из арестующих. – У меня мама русская, из Воронеши! Я тоже пополам русский. Меня зовут Хорхе, а мама зовет Жорой. Вы тоже можно звать меня Жорой. Так что, пошли? – И он, широко улыбаясь, приглашающе махнул нам рукой.

Глава 26

– Этого просто не может быть. Не может быть, потому что это же Алекс! С ней не могло и не может случиться нечто подобное! Она… Она все всегда предусматривает на десятки шагов вперед. Да и Ник – он лучший, понимаете? Он вообще самый лучший. У него не мог сломаться самолет. Да что за бред вообще – самолет Алекс сломался. Он что – игрушка? Чушь какая-то! Немыслимая чушь! – как заведенный, по кругу, одно и то же повторял я.

Мне любезно предоставили право на звонок в том отделении, куда проводили нас улыбчивые полицейские. И даже не особо смотрели на часы, пока я беседовал с адвокатом Алекс – своего у меня так и не было. Поэтому и удалось выяснить следующее:

Алекс пропала.

Исчезла.

Испарилась со всех радаров вместе со своим самолетом, на котором летела праздновать собственный юбилей. Вместе с экипажем. Сегодня. В три часа пополудни по Лондонскому времени.

Странным было то, что экипаж был не в полном составе. Франсуаза, стюардесса и мобильная медсестра, накануне сломала ногу и лежала сейчас в больнице, а второй пилот не был допущен к рейсу, потому что накануне сел за руль своего автомобиля в состоянии алкогольного опьянения и попал в ДТП – сам он при этом был жив и здоров, а вот пассажиры второго транспортного средства получили травмы, и теперь Ричу грозил как минимум серьезный штраф и лишение водительских прав на какое-то время. Хотя, если в принципе о странностях, то само словосочетание «Алекс пропала» – вот где апофеоз странности. Факт из разряда не умещающихся в голове, не поддающихся осознанию. «Алекс исчезла» вроде как ставило эту несравненную женщину в один ряд с нами, простыми смертными, а это принимать мой разум отказывался. Нет, естественно, я не обожествлял ее, но она была иной породы и… ну не могло с ней ничего случиться. Не могло!

Почему Алекс приспичило лететь именно сегодня, да еще и с неполным экипажем? Ведь и Ник, и сама она всегда очень серьезно относились к вопросам безопасности – как своей, так и окружающих? У нее было еще два дня в запасе, чтобы вовремя прибыть на «Harmony» к празднованию юбилея.

– Макс, не переживай. Мой представитель скоро приедет и вытащит тебя.

– Генри, даже если я вынужден буду доказывать свою непричастность самостоятельно, это не станет проблемой. Я готов пройти любые освидетельствования, любые детекторы. Я не имею к этому ни малейшего отношения. Я люблю Алекс, понимаешь? Она мне как…

– Как теща, знаю, – неловко пошутил адвокат.

– Нет, Генри. Ближе. Она мне практически как мать. Я бы ни за что в жизни не поднял бы руку на Алекс.

– Тогда кто?

– Генри, мы с ней в последнее время разворошили здорово старый арахнарий. Многие были недовольны ее чистками.

– Думаешь, кто-то из стариков рискнул бы?

– Сомнительно. Мне кажется, начали бы они как раз с меня. Потому как сама Мегера ткнула палкой в осиное гнездо и, умыв руки, выдвинула на первый план меня. Так что разгребаю эти завалы именно я. И решения по отставкам сейчас тоже выношу именно я.

– Не завидую, дружище.

– Ну, по-хорошему, это давно надо было сделать.

– Так, может, кто-то из них пытается таким образом подставить тебя?

– Генри, даже это все сейчас не важно. Пожалуйста, подними всю нашу службу безопасности. Скажи заму Ника, чтобы подключил все возможные и невозможные связи. Пусть не жалеет денег на поиски. Я не верю, что они могли вот так взять и испариться.

– Кстати, а что они делали в том районе Тихого океана?

– Тихого? Подожди, они разве не на юбилей летели? Не сюда? Не на Карибы?

– Ну, всем-то она заявила, что летит именно туда, только сперва ей, мол, надо кое-куда заглянуть. Типа, по дороге.

– Ничего себе по дороге – всего-навсего-то на другой стороне планеты.

– Ты же знаешь Алекс.

– Ну да, бешеной собаке сто миль не крюк, – буркнул под нос.

– Смешные у вас, у русских, поговорки.

– Это да. Смешные.

– Ну, ты там давай, держись. Чарльз уже подъезжает к тебе. Кстати, что ты сделал, что тебе позволили столько трепаться по телефону?

– Ничего. Просто у одного из полицейских мама русская. Вот он и…

– Черт. Я вас начинаю бояться. Вы везде уже. Как китайцы.

– Генри, не тех ты боишься. Надо было начинать с русской Алекс, – грустно улыбнулся я и положил наконец трубку.

Улыбчивый Жора, заметив, что я закончил разговаривать, проводил меня в комнату для допросов, где сидела моя золотинка – перепуганная, но решительно сжимающая кулачки.

– Я вам сейчас чаю принесу. Настоящий. Краснодарский. Маме бабушка присылает. – Жора подмигнул нам и выскочил за дверь, даже не закрыв ее плотно.

– Интересно, это они все здесь такие расхлябанные? – нервно шагая по комнате, спросил я в пустоту, избегая пристального, полного участия взгляда своей еще одной несравненной женщины. Может, уже единственной из оставшихся в моей жизни. А в это верить я не хочу! Не хочу этого удушающего кома в горле. Не хочу поддаться бешеному порыву кинуться сейчас к Свете и вцепиться в нее, обнимая, целуя, прижимаясь к коже, как слабак, убеждая себя таким вот примитивным способом, что она-то еще никуда не делать из моей жизни.

– Он не расхлябанный. Он просто доверяет нам, – тихо ответила Светуля, не сводя с меня глаз.

– Он нас видит первый раз. С чего бы это?

Господи, да какое дело мне до этого смуглого пацана?! Но лучше уж говорить о нем и его несуществующей вине, всех долбаных полицейских на Кубе, да хоть о погоде, но не о…

– Макс, ты растерян и зол. Жора – хороший мальчишка, чья мама наверняка скучает по родине. – Света встала и перехватила меня в середине очередного вояжа из угла в угол кабинета, обняв со спины, прижавшись щекой между моих лопаток и положив ладонь прямо в район молотящего сердца, волшебным образом замедляя его этим простым прикосновением, снимая часть вдавливающей в землю тяжести с моих плеч. – Возможно, она просто передала ему невольно любовь ко всему русскому. Вот он нам и доверяет, перенося мамины эмоции.

– Неоправданно, – возразил я уже ворчливо, а не раздраженно, накрывая ее ладонь своей. Ну вот и все, малюсенький контакт – и мой мир опять практически целый. Все еще переживает землетрясение в сто баллов, но выстоит. – Люди попадаются всякие. В любой национальности.

– А вот и ваш чай, – с неизменной широчайшей улыбкой в комнату заскочил парнишка с двумя огромными кружками, стоявшими на подносе вместе с сахарницей и – вы только посмотрите – вазочкой с баранками, явно выпеченными в домашних условиях, щедро посыпанных коричневым тростниковым сахаром и дробленым жареным миндалем. – Мама моя баранки делает – очень вкусно с чаем. Попробуйте.

– Жора, спасибо тебе большое. И маме твоей большое спасибо. Мы бы тут без вас пропали, – Светочка искренне улыбнулась мальчишке, отстраняясь чуть от меня, а тот засиял еще ярче – лампочкой на новогодней елке.

– Хорхе, скажи, а что было в том факсе из Лондона? – встрял я в их милую беседу, демонстративно схватив мое спокойствие и адекватность за руку и переплетя наши пальцы.

– Ой, я английский знаю хуже, чем русский. Но со слов напарника и то, что увидел, это что пропал какой-то важный мистер – Алекс Гордон. И что его дочь считает, что вы организовали это похищение. Вы берите баранки, они сладкие, вкусные.

– Спасибо. – Я все-таки взял предложенное угощение и пригубил напиток, пользуясь только одной, свободной конечностью.

Жора не обманул. И чай, и домашние бараночки действительно оказались очень вкусными. И именно в этот момент, прихлебывая душистый краснодарский, меня снова накрыло осознанием: Алекс. Больше. Нет.

Ищи – не ищи, ее просто больше нет с нами.

И я уже никогда не услышу ее хрипловатый смешок, не почувствую на плече сухую крепкую ладошку, не потру радостно руки, одержав редкую победу в словесной перепалке, не докажу ей свою правоту в отношении наших биржевых тактик и стратегий.

Алекс нет.

Я снова осиротел. Как двадцать с копейками лет назад, когда папа, пряча глаза, говорил, что мама в больнице, что к ней нельзя, что она устала, что ей надо больше отдыхать. А потом, в один прекрасный день, няня помогла мне надеть черный костюм, дала какое-то резко пахнущее лекарство и отвела за руку вниз, к ожидавшему отцу, одетому тоже во все черное. И мы поехали на кладбище…

– Макс, любимый, я здесь, я рядом, посмотри на меня. – Тихий шепот заставил вынырнуть из мрачных детских воспоминаний. – Мне Марина написала, потому что твой телефон недоступен. Папе лучше. Ему даже разрешат на Рождество – которое наше, православное – выйти на вечер из больницы и отметить его с семьей.

– Это очень хорошо.

– И Генерал тоже писал, я тебе забыла сказать. Нам тридцать первого утром пришло сообщение, что мы выиграли первый тендер, ну, тот, который местный. Помнишь?

Я помнил. Вроде.

– Угу. Замечательно.

– Макс, а еще я люблю тебя. Давно уже люблю. Мне кажется, что всегда любила.

Я медленно повернулся к своей рыбке золотой, позволяя свету и теплу от ее слов просочиться сквозь вновь начавшую меня душить липкую пелену черного отчаяния. Она сидела рядом и смотрела прямо в глаза.

– И я… – она нервно пожевала губу, но потом упрямо вскинула свой острый подбородок и почти свирепо рявкнула: – И я предлагаю тебе на мне жениться. Понял?

– Предлагаешь? – сглотнув, уточнил я, чувствуя горячую щекотку в уголках глаз.

– Да! Нет! Настаиваю! – уже гораздо тише ответила Светуля, теряя часть своего боевого пыла.

– А если я… – не знаю зачем поддразнил я.

– Ты не посмеешь! – охнула она, краснея.

– А вдруг…

– Я тебя стукну больно сейчас, – пригрозила моя валькирия, действительно сжав кулаки.

Улыбка прорвалась сквозь душевную боль, опять начав склеивать кровоточащие трещины внутри, и я обнял любимую за плечи, поцеловал в висок.

– Ну, в таком случае я окажу себе честь и стану твоим мужем. А ты уже забирай давай скорее мои сердце и руку. А то они мне последнее время совсем лишними стали.

– Забираю и обязуюсь хранить и оберегать их, – согласилась она со счастливым и облегченным вздохом, прижимаясь ко мне плотнее, заверяя, что ничто не разбилось безвозвратно.

Следующие несколько недель смазались в моей памяти размытым пятном чего-то серого, мрачного, бессонного. Я торчал в лондонском офисе, отпаивал истерикующую Джесс, которая уже через два дня после своего заявления рыдала на моем плече, прося прощения и обвиняя себя во всех грехах. Исчезновение Алекс вызвало резкую негативную реакцию на всех биржах, и кроме организации поисково-спасательных операций я еще вынужден был заниматься разгребанием завалов финансовых. Кое-что в чем потерял, кое-где, помня уроки тещи, смог даже заработать, как бы гадко это ни звучало.

Заместитель Николаса все это время просто жил на островах Французской Полинезии – самой близкой твердой суше к месту происшествия.

Через полторы недели мы нашли первые свидетельства катастрофы – обломки самолета, которые нашими безопасниками были опознаны как части самолета Алекс. Еще через неделю был поднят и расшифрован черный ящик, и мы услышали последние слова Алекс и Ника.

«Госпожа Гордон, впереди грозовой фронт».

«Ники, просто делай что должен».

«Вы пристегнуты, Алекс?»

«Ник! Я в полном порядке, как всегда. Откуда эта нервозность в твоем голосе?».

«Я один. Это была ошибка. Я могу не справиться».

«Ник, ты лучший. Я верю в тебя».

«Черт! Алекс! Что ты делаешь?»

«Почему я должна как дура сидеть в салоне и не понимать, что происходит? Я буду сидеть в кресле второго пилота».

«Алекс! Пристегнись немедленно!»

«Ник, Боже, что это?»

«Это грозовой фронт, моя леди».

«Мы выберемся из него?»

«Я сделаю все, что в человеческих силах».

«Ах, Ники. Человеческие силы иногда заканчиваются. Скажи, эта штука – ну, черный ящик, она нас сейчас записывает?»

«Да, моя Леди».

«Тогда я надеюсь, что она успеет записать кое-что. Итак. Джесс, дочка, я тебя люблю. Честно. Я всегда тебя любила, но никогда не могла этого до тебя донести. Или не умела. И я прошу у тебя за это прощения. И очень тебя прошу не держать на меня зла. Если я прошу слишком много – прости меня еще и за это. Теперь малыш Макс. Макс, тебя я тоже люблю. Ты – моя надежда, и я верю, что лет через двадцать твои сыновья и мои внуки снимут с твои плеч тот груз, который я взвалила на тебя. Прости меня за это и попроси свою Светочку не обижаться на старуху, которая даже из могилы, похоже, будет занимать драгоценное время ее мужа. Надеюсь, вы уже приняли это судьбоносное решение? Хотя, наверное, только вы и не видели, что другого выхода у вас и нет. Собственно, и все. За всю свою долгую жизнь я нажила только двоих родных людей, которым надо успеть сказать последнее прос… Ники!!!!! Ники!!! Что это??? Бож….»

На этом запись обрывалась.

Спустя шесть месяцев все поисковые работы были свернуты. Алекс и Ника официально признали погибшими. На кладбище появились две пустые могилы с их именами на обелисках. Острая боль потери превратилась в печаль.

Алекс не исчезла для меня по-настоящему. Да и никогда уже не исчезнет – слишком много меня было в буквальном смысле этого слова вылеплено ее руками. Слишком много ее жизненных уроков уложено в моей голове. Слишком много принципов госпожи Гордон впитались на подкорку. Да и вообще, как можно забыть Алекс, если…

– Ма-а-акс, иди скорей, тебя Алекс зовет!

Я потянулся к животу любимой и положил на него руку. Изнутри требовательно стукнули. Раз, другой, третий.

– Привет, Алекс. Как же я рад буду тебя увидеть совсем скоро.

Глава 27

Пять лет спустя

– Ма-а-акс! Они сейчас раздербанят Зефирку! – занервничала я почти всерьез.

– Хм, ты уверена, что она им это позволит сделать с собой? – Руки мужа легли на плечи, мягко массируя их и посылая волны уюта и умиротворения уставшему после тяжелого рабочего дня телу.

– Ну глянь на них – они тащат ее в разные стороны. Это что за перетягивание каната?

– Лан, да ты послушай внимательно, слышишь?

– Алекс, я покажу тебе новую башню, которую построил из Lego. И это не просто башня. Это башня принцессы, которую охраняет большой зеленый дракон.

– А он двигается?

– Двигается.

– Рычит?

– Ну, почти рычит. Он пока только издает звуковые и световые сигналы. Я просто нужную релешку не нашел.

– Лекса! На фиг тебе эти девчачьи игрушки? Я книжку новую привез. Специально для тебя!

– Английскую?

– А то!

– С картинками?

– Разумеется! Там знаешь, сколько красивых единорогов нарисовано! Пойдем скорее.

– Нет, мальчики. Так не делается, – строго нахмурила бровки маленькая царственная особа. – Вы сейчас спорите вроде из-за меня. Но это только понарошку. На самом деле вы спорите сами с собой. А я для вас – заменная монетка.

– Какая монетка?

– Заменная. Ну, такая, которой вы заменяете спор между собой спором вроде как со мной. Поняли?

– Нет, не поняли.

– Шурочка хотела сказать, что она для вас обоих – разменная монетка в ваших политических дебатах на тему, кто круче. Так, сестренка? – Подкравшийся сзади к бело-розовому воздушному созданию, больше похожему на шедевр кулинарного зодчества, чем на настоящую девочку, огромный загорелый парень легко подхватил взвизгнувшую от радости малышку и посадил ее себе на плечо. Смотрелась эта группка весьма умилительно: ну очень хорошенькая, прямо ангелочек, девулька – голубоглазая, блондинисто-кудрявая, утопающая в пене кружевного наряда, ее старший брат – настоящий викинг с открытым загорелым торсом, длинными, сплетенными в дреды светлыми волосами, и еще два ее брата – насупленных, с решительно поджатыми губами юных джентльмена, зыркающих на захватчика ценного приза ревностными взорами.

– Сэр Дэниель, вы несправедливы к моим братьям, – пожурила старшего родственника малышка, чмокнув при этом в щеку.

– Ой-ой, так уж и несправедлив.

– Ну, они не дебаты, они просто еще не совсем взрослые, вот и спорят.

– Зефирка, я не говорил, что они дебилы, я сказал, что они дебатируют, то есть спорят между собой, втягивая тебя в свои разборки.

– А-а! Дебаты! Точно! Я же по телевизору смотрела, как дяди друг на друга кричат и водой льются. Это про них?

– Точно, принцесска моя сладкая.

– Дэн, у тебя еще будет время поиграть с Лексой, а мы приехали ненадолго. Отпусти ее к нам, – потребовал один из близнецов, сжимая кулаки, как будто намеревался отстаивать свое право на времяпрепровождение с ее высочеством в бою.

– Битва? – непритворно удивился гигант.

– Битва! – в один голос рявкнули англосаксонские пришельцы, едва переглянувшись перед этим.

– Да я вас обоих одной левой, – поддел парень, бережно спуская с рук радостно хохочущую девчонку.

– Кишка тонка! Нас папа тренировал! – Надо же, какое мгновенно наступившее единодушие у них образовалось!

– А, ну раз папа, то мне придется попотеть, – печально вздохнул Дэн.

– Битва, битва! – захлопала в ладоши маленькая, но настоящая женщина. – Мам, пап, братики будут биться за меня!

– Александра, откуда такое тщеславие? – поразилась я, протягивая руки своему сверкающему от предвкушения развлечения чуду.

– Как откуда? От бабушки! – уверенно ответила возрожденная копия Великой и Ужасной, удобнее устраиваясь на моих руках. – Вот смотри, мамуль. Сейчас тот, кто проиграет, будет еще больше стараться, чтобы выиграть в следующий раз. А в следующий раз тот, кто проиграет, будет стараться еще сильнее. И так все время.

– Ну и что?

– Как что? Я же могу при этом просить что угодно у проигравшего! – убежденно заявила маленькая профессиональная манипуляторша. – Ну как ты не понимаешь, мам?!

– Да все мама прекрасно понимает, – пробасил рядом Макс, перетаскивая ребенка к себе и устраивая ее повыше, чтобы лучше было видно поле будущей битвы титанов. – Просто мы с мамой удивляемся тому, насколько ты на самом деле похожа на бабушку Александру.

– И вот казалось бы, да? Ведь не совсем же и бабушка, – в удивлении покачала я головой. – А точная копия – пусть не во всем внешне, но совершенно точно в поведении. Любимый, мне иногда даже страшно от той меры ответственности, которая ляжет на наши плечи за воспитание смены госпоже Гордон.

– Думаю, Алекс была бы только рада такой подрастающей смене. Они все достойны ее. Даже ее сомнения по поводу Иана не оправдались. Пусть он не управленец, как Стив, но он будет классным инженером – ты только посмотри, что он творит на этой своей робототехнике! Он уже вовсю принимает участие в международных чемпионатах и привозит оттуда дипломы. И у него явно лучше, чем у Стива, обстоят дела с русским языком. Но и Стив не промах – капитан школьной команды по регби, при этом отличник и обыгрывает в шахматы даже деда Вову.

– Это да, мальчишки у нас славные. Все в папу, – я улыбнулась мужу и потянулась к нему за поцелуем.

Ах, эти его поцелуи! Торопливые и почти украдкой, как сейчас, при свидетелях и долгие, жгучие, изнуряющие и одурманивающие, какие он дарил мне наедине. Как поддержка, постоянное подтверждение нашей близости, взаимной теплоты и как прелюдия. Я обожала их все и дорожила каждым, как сокровищем. Они лечили любую боль и успокаивали даже в самых стрессовых ситуациях. Они могли подарить ощущение умиротворения, когда я в нем нуждалась, и пробудить вулканическую страсть в единую секунду. Не помню такого дня в нашей совместной с Максом жизни, когда бы я не была щедро одарена его поцелуями. По утрам, перед выходом на работу, днем, во время обеденного перерыва, пересекшись в одном из тихих ресторанчиков рядом с городской администрацией, вечером, встретившись после сложного трудового дня. Даже на расстоянии, даже будучи на другом конце земного шара, куда он, следуя твердо заведенным привычкам и обязательствам перед Мортишей, регулярно летал для наблюдения за ее действующими и исправно приносящими доход предприятиями, даже так он умудрялся целовать меня – словами, глазами, душой…

Иногда в эти поездки Максим брал мальчишек, а бывало так, что мы летали все вместе, если позволяли обстоятельства и мое физическое присутствие в администрации не было необходимым.

Да, да. Все именно так и случилось после нашего объявления о свадьбе – я перешла в PR-службу нашего мэра, уйдя с завода. Папа Макса оказался прав. Дело даже было не в том, что я боялась завистливых взглядов или злых шепотков за спиной – были у меня и защитники: Генерал, кадровичка, моя Ляля, которая в отличие от многих, только порадовалась за меня. Нет. Дело было в том, что вот работать рядом с Максом было совершенно невыносимо – руки тянулись не к клавиатуре, а к пуговицам его рубашки. Глаза не могли остановиться на ровных столбиках цифр, потому что постоянно залипали на его губах, которые, как мне казалось, разговаривали только со мной даже на совещаниях. А мысли… А мысли и вовсе были сосредоточены на том, как бы пережить запах вошедшего к нему посетителя, который совершенно возмутительно пах вчерашним выпитым пивом с рыбой. Боги! Люди совсем с ума сошли! Думают, что раз они искупались после этого один раз, то запах улетучился! Да он же впитывается даже в обувь, которая стояла в квартире, где делали… это… непотребство!

Макс, бывало, вынужден был прервать важный разговор с одним из наших старичков-паучков, чтобы дать мне возможность уткнуться носом в его подмышку и переждать приступ тошноты. И лыбился при этом во весь рот.

Ну, вы поняли, да?

С работы я ушла до того, как моя беременность стала заметна. Тогда же мы и поженились. Тихо. Спокойно. Без помпы и гостей. Ну, не совсем прямо уж без гостей. Но без фанатизма. Только самые родные и близкие, бывшие рядом в трудные дни. Беременность стала для меня одновременно мучением, потому как токсикоз изводил меня почти на всем ее протяжении, и временем поразительного счастья, потому как что и до того-то внимательный ко всему господин Шереметьев едва ли не помешался на заботе о моем здоровье и комфорте. Вот уж действительно, почувствуйте разницу, как говорится, между тем, когда ты сама по себе и когда рядом мужчина, едва ли не маниакально опекающий тебя. И при этом совсем не внушающий тебе мыслей о том, что ты некий сосуд, о содержимом коего он так в первую очередь печется. Просто ощущать себя настолько значимой для того, кто стал новым миром для тебя – вот где реальное волшебство. Это как переселиться на другую прекрасную планету, как начать жить в настоящей женской мечте, как просыпаться и засыпать с постоянным желанием плакать от счастья, как… Божечки, гормоны они такие гормоны!

Зефирка родилась в конце сентября, когда я уже вовсю работала личным пресс-секретарем мэра. Удаленно. Благо, нынешние технологии позволяют это делать хоть на другом конце света.

Как вы понимаете, вопросов о том, как назвать нашу дочку, не возникло ни разу. Александра. Точка. В память о величайшей женщине, столько сделавшей для нас, так многому нас научившей, так много давшей нам. Да, разумеется, можно было сомневаться в искренности ее поступков, в истинных мотивах ее поведения, в честности ее отношения к окружающим. Но! Уж в чем-чем, а в том, насколько глубокий след она оставила в этой жизни – в этом сомнений не возникало. Мы частенько вспоминали ее. Ее портреты стояли на видных местах – как дома, так и на работе. И в сложные моменты мы вдвоем смотрели на нее и пытались представить – как бы поступила Алекс в этой ситуации, что бы она сказала, как отреагировала, каким образом выкрутилась. И знаете, иногда нам казалось, что ее голос звучит прямо в голове, давая ценные советы и подсказки. Которые, кстати, работали.

Мой муж, подвигав бровями при прочтении свидетельства о рождении дочки, произнес:

– Так когда мы там будем подписывать новый договор ЭУС? Ты смотри, как все у нас четко получилось. Договор от 23 декабря – оплата 23 сентября. Качественно и в срок! Все как я люблю.

Поправив грудь, чтобы Александре Максимовне Шереметьевой было удобнее ее сосать, я фыркнула:

– Простите, но я, пожалуй, воздержусь.

– Не понял? – возмутился муж, жадно наблюдающий за процессом кормления и усиленно двигающий губами, как будто в попытке помочь дочери победить тугой сосок. – От чего это вы, госпожа Солнцева, собираетесь воздержаться?

– От платных услуг, пожалуй, воздержусь. Но готова рассмотреть ваше предложение на безвозмездной основе, – милостиво согласилась я.

– Для такого важного клиента мы готовы рассмотреть любые условия продолжения сотрудничества, – прошептал муж, склонившись над нами. – Даже безвозмездные. Совершенно. Абсолютно. То есть даром. Берешь?

– Уже взяла. И фиг с кем поделюсь, – так же шепотом ответила я, потянувшись губами к источнику моей радости. Моей любви. Моего счастья. Моей жизни.

Эпилог

Тропическое солнце щедро рассыпало бриллианты и сапфиры на невозможно бирюзовую поверхность воды, а та, как избалованная вниманием падишаха наложница, томно шептала своему повелителю: «еще, мой господин, еще… дайте мне еще себя…»

Пронзительно белый тончайший песок ложился под ноги шелковым нежным ковром – мягким, теплым, просачивающимся сквозь пальцы стопы в изысканной ласке.

Под тенью роскошной раскидистой пальмы на огромном уютном шезлонге лежала загорелая красавица. И пусть ее седые волосы были небрежно растрепаны, губы не накрашены, а под глазами залегли темные круги, ее по-прежнему можно и нужно было именовать именно так – Красивая Женщина.

– Моя Леди, вы звали? – Загорелый мужчина склонился у изголовья, нежно прикоснувшись губами к виску женщины.

– Ох, Ники, ты опять за свое? После всего того, что между нами было, и всего того, что тебе известно обо мне, я все еще твоя леди? – Алекс слегка повернула голову, поцеловав его запястье.

– Алекс, ты всегда будешь моей леди. Я любил тебя столько лет, что никакие скелеты – даже если это будут скелеты динозавров, не отвернут меня от тебя. – Ник присел рядом на песок, скрестив ноги и откинув голову на подлокотник пляжного кресла.

– И ты так спокойно говоришь об этом? Тебе не больно? – Женщина поворошила жесткий ежик коротко остриженных волос.

– Я далек от этих модных извращенных штучек типа садо-мазо, но от тебя я с благодарностью приму любую боль. – Коммандер поймал ее руку и прижал ее ладонью к своей щеке.

– Мой верный преданный Ники, – Алекс вздохнула и даже прикрыла глаза ладонью. – Как же так получилось, что я, столь высоко мнящая о своих способностях разбираться в людях, так глупо проморгала тебя? И как ты умудрился скрывать от меня свои чувства столько лет, мой Мистер Айсберг?

– Может, потому, что я видел, что у меня нет шансов? Вернее, не так. Я знал, что у меня есть масса шансов – стать твоим любовником. Твоей игрушкой на день, два, месяц, год. А потом ты бы перешагнула через меня, как ты перешагивала через всех своих молоденьких мальчиков, и пошла бы дальше, к очередной мечте. А мне бы осталось только пустить себе пулю в лоб.

– А так мы убились вдвоем.

– Да. И оказались в раю тоже вдвоем. И теперь ты только моя. До конца моих дней.

– Льстец, ты же знаешь, что первыми наступят «мои» дни.

– Звезда моя, мы проживем с тобой счастливо столько, сколько отпустил нам Господь. И умрем в один день. Слово офицера.

– Никки, не смей!

– Алекс, ты хотела что-то попросить?

– Да, точно. Милый, принеси мне бумагу и мой паркер. Хочу написать письмо.

– Малышу Максу?

– Ему.

– Конечно, любимая.

Со странной улыбкой на губах Николас Пэтчборд встал с песка и прошел в небольшое бунгало, спрятавшееся в рощице буйно разросшихся тропических деревьев.

Строчки ровно ложились на бумагу, солнце уже склонилось к горизонту, а Алекс все писала, часто задумываясь, иногда что-то зачеркивая, временами сминая исписанный лист и принимаясь за новый вариант.

«Мой золотой мальчик,

Я знаю, что ты сделаешь, прочтя следующее предложение: ты начнешь орать, швыряться тем, что есть под рукой, и грохотать кулачищем по столу, потом рассмеешься, откинешься в кресле и скажешь: «Мортиша, прибить бы тебя за твои шуточки!»

Начинай.

Я жива.

Да-да, вся трагедия, развернувшаяся в связи с моим исчезновением несколько лет назад, была тщательно продуманной инсценировкой.

Я устала, мой хороший. Так устала – сил моих бабских (так у вас говорят?) больше нет. Думаю, ты поймешь почему и тут же меня простишь.

Тринадцать лет назад, когда моя вечно бунтующая дочка привела в дом очередного кавалера, не подходящего ей по всем параметрам – избитый, под следствием, иностранец, без копейки денег (прости, но твои «баснословные» гонорары были для меня сущими грошами) – и поставила меня перед фактом своей беременности и скорого замужества, я рассвирепела. И решила – да хер с тобой, золотая рыбка! Хочешь проблем – получи и распишись! И дала свое благословение.

А оказалось, что моим благословением – и одновременно дичайшим помутнением рассудка – стал ты.

Уже через несколько недель я, как дура, ловила каждый твой взгляд, каждое слово, каждую шутку. Боже! Я и правда стала катастрофической идиоткой! Потому что не может вменяемая женщина за полтинник влюбиться в мальчишку. В собственного зятя-малолетку! Но именно этот прискорбный факт и произошел со мной.

Нет-нет, не смущайся, мой мальчик. В моей влюбленности сейчас осталось мало плотского. Меня саму практически тошнило, когда я пару раз представляла себя и тебя в… ну, ты понимаешь. Но даже такая, условно платоническая любовь превратила меня в фанатичную жадину. Мне захотелось сделать из тебя свою копию, свое продолжение, своего полноценного преемника. Мне захотелось стать самым важным для тебя человеком, заменить собой и своими делами все.

Наверное, если бы я была не настолько отвратительной матерью для Джесс, если бы с самого ее детства мы не стали практически чужими друг другу, этого бы не произошло. А так… А так, мой славный, дочка из просто дальнего родственника стала соперницей. И ее неудачи в вашей с ней совместной жизни меня, увы, не огорчали. Не радовали, нет. Я не настолько стерва. Но и не огорчали. Возможно, потому, что они легко просчитывались еще в самом начале ваших отношений. А уж когда она довела дело до отвратительного финала, я, признаюсь, даже вздохнула с облегчением.

Ты спросишь, почему я тебе пишу сейчас об этом?

Все просто.

Я знаю точно, что мои дни уже сочтены. Быть может, когда ты получишь это письмо, меня уже не будет на этом свете. Но я и с того света буду присматривать за тобой, малыш. Как присматривала издалека эти несколько лет. На расстоянии. Тайно.

И хочу хотя бы так передать тебе свою глубочайшую благодарность за то, что ты был в моей жизни.

Спасибо и тебе, и твоей прелестной жене за внучку.

Боги! Это дитя – моя точная копия!

Я не знаю, как у вас это получилось, но безумна вам обоим благодарна за нее. Не поверите, но я расплакалась, как самая настоящая старенькая бабушка, когда мне показали ее свидетельство о рождении – вы назвали ее в мою честь!

Макс, ты представить не можешь, что это значит для меня.

А еще спасибо за моих внуков. Всех троих. Да, да. Дэна я тоже начала считать своим внуком. Еще в тот момент, когда он чуть было не набил тебе морду в том самом ночном клубе. Ты же знаешь, мой золотой мальчик, как я люблю бойцов, готовых отстаивать свое – честь, достоинство, женщину, жизнь.

Должна сказать, вы со Светой неплохо справляетесь со всеми ними. Вы большие молодцы. Вы, в отличие от меня, вовремя поняли, что самая большая ценность в этой жизни не может измеряться цифрами, даже с самым огромным количеством нулей.

У меня осталась последняя просьба к тебе, мой хороший.

Не меняйтесь. Оставайтесь такими же влюбленными друг в друга. В своих детей. В своих родных и близких. В жизнь. В настоящую жизнь.

Спасибо тебе, мой невозможный, мой хороший, мой золотой.

Твоя, ваша – Алекс Гордон».

– Ники? – устало спросила Алекс.

– Я здесь, Алекс. Я всегда рядом, на расстоянии вытянутой руки.

– О, дорогой. Как же я была слепа.

– Не кори себя. Ты столько раз говорила Максу, что он должен научиться прощать себя, а сама?

– А ты? Ты меня простишь?

– Я никогда тебя и не винил. Я просто любил тебя – такой, какая ты есть.

– Ники, ты отправишь это письмо?

– Я сделаю все, чтобы порадовать тебя, моя Леди, – спокойно ответил Ник и взял из дрожащей руки плотно исписанные листки. – А пока я принесу тебе плед, раз уж ты не хочешь заходить в дом. Ты дрожишь, я согрею тебя.

На цыпочках выйдя с обратной стороны бунгало, мужчина воровато оглянулся и поднес огонь зажигалки к смятым в кулаке листкам.

– Ох, Алекс, Алекс. Ты так и не отпустила этого малыша. Он уже оплакал тебя – искренне и горько. Не заставляй его делать это снова. – И он бросил на песок занявшийся ярким пламенем бумажный комок.

В оформлении обложки использована фотография Kamil Majdanski с сайта https://ru.depositphotos.com по стандартной лицензии.

Content

Чередий Галина Валентиновна и др Невозможный мужчина

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

***

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Эпилог