Максим Далин

Квест

Мне всё кажется, что я перед ящиком с куклами;

гляжу, как движутся передо мною

человечки и лошадки; часто спрашиваю себя,

не обман ли это оптический; играю с ними,

или, лучше сказать, мною играют, как куклою;

иногда, забывшись, схвачу соседа за деревянную

руку и тут опомнюсь с ужасом.

Гёте в пер. Рожалина

В самый мутный ночной час, когда короткая стрелка переползает за три, когда от недосыпа впадаешь в состояние, похожее на транс, и руки сами движутся по клавиатуре, а взгляд стекленеет — в час, когда играется на автопилоте, и так же пишется, зато с полной нагрузкой работает воображение, и странные картины прорастают странными словами — в дверь неожиданно позвонили.

Я дёрнулся от резкого звука — и тут же подумал, что показалось.

Иногда это случается. Когда ночная тишина стоит, как вода, нарушаемая только музыкой, приглушённой до минимума, порой вдруг вздрогнешь от звука-иллюзии — и тут же поймёшь, что этот звук создал твой собственный усталый мозг. Придти некому, мир пуст — в нём остались лишь музыка, саунд-трек к знаменитой киношке, и текст. Звуковая галлюцинация даже не нарушает транс, потому что она — его часть, успел подумать я. И тут в дверь позвонили снова.

Второй звонок окончательно вышиб меня в реальность и вызвал приступ раздражения. Я отшвырнул стул, и рывком распахнул дверь в коридор, и, чувствуя, как раздражение жаркой волной поднимается к горлу, ринулся к входной двери.

Объяснить уроду, что его визит запоздал.

Не спрашивая, кто там, не глядя в глазок, щёлкнул замком. И раздражение спалось, закрутилось воронкой, ушло куда-то вглубь и пропало.

На лестничной площадке, освещённой пыльным жёлтым светом, стояла незнакомая девушка.

Секунду я молча пялился на неё. Незнакомка, Блок, привет. Не гламурная красавица, но трогательная и довольно милая: худенький зайчик с выбеленными волосами, востренький, в китайской куртейке, в видавших виды джинсах. Под очками в псевдозолотой оправе — громадные серые глазищи в свинцовых тенях бессонницы, взгляд напряжённый, тревожный и усталый. Взгляд человека в беде.

Я отступил от двери, чтобы она могла пройти, и сказал:

— Добрый вечер, — хоть вечер уже давно остался где-то позади, но звучало культурно. — Вы войдите и говорите. Хотите чаю?

Девушка облизнула сухие губы без следа помады.

— Ты в игре, — сообщила она бесстрастно. — Найди Маркиза Новолуния, передай ему флягу лунного света. Действуй быстро. Чем быстрее, тем лучше. Иди прямо сейчас.

Голос девушки звучал хрипло и будто искажённо, неестественный голос, механический или синтезированный, как запись на автоответчике в телефоне. И неприятный.

— В какой игре? — спросил я. Даже не удивился — просто не понял.

— Сообразишь по ходу, — сказала девушка, кашлянула и добавила. — Пойдёшь за белым кроликом.

Конечно, за белым кроликом. А за кем же ещё?

— Ты, всё-таки, войди, а? — сказал я успокаивающим тоном. — Попьём чайку, поговорим о маркизах, флягах, кроликах, играх и всей этой байде. Мне кажется, ты замёрзла.

На самом деле мне показалось, что она больна. Её реплики напоминали форменный бред — то ли шизофренический, то ли лихорадочный, но, в любом случае, что-то очень далёкое от нормы. А может, она просто ошиблась квартирой? Где-то тут рядом живут чокнутые ролевики, играющие по ночам в нелепые игры?

— Не тяни, — сказала девушка, не шевельнувшись. Звук её голоса больше не был похож на синтезированный или записанный, в нём даже появились живые нотки, этакая тень сочувствия. — Иначе может быть плохо. Беги отсюда.

Уже бегу. Я протянул руку, но девушка отстранилась.

— А ты правильно пришла? Я ведь не играю ни с кем…

— Правильно, — отозвалась девушка. — Меня вели. И теперь ты играешь.

— Я это… я не хочу, — сказал я и попытался достоверно улыбнуться. — Может, сыграем в другой раз?

— Это не важно, — сказала девушка. Живое в её тоне погасло, она сама словно увяла. — Я тебе передала. Всё.

Она повернулась ко мне спиной и побрела вниз по лестнице. Мгновение я хотел её остановить, но передумал. В конце концов, каждый сходит с ума по-своему.

Я постоял на лестничной площадке, послушал, как девушка спускается, дождался, пока хлопнет входная дверь в парадную, и вернулся в свою комнату.

Удивительная пошлятина — все эти «маркизы новолуний», «фиалы», «лунный свет», разлитый по флягам, и прочие цитаты из стандартных то ли книжек, то ли игрушек. Оно всё такое одинаковое, что тяжело себе представить творящееся в голове у человека, всерьёз погружённого в эти придуманные картонные мирки. Типовые красивости и типовые квесты раздражают меня, как порой раздражает запах приторных духов в душном помещении, но от них некуда деваться — в книге, в фильме или в игре непременно попадается что-нибудь с декларированно заглавной буквы. Волей-неволей, выбирая себе чтение на ночь, перейдёшь с некогда любимых сказок на научпоп, публицистику и документальную прозу.

А писать своё — надо не так. Хоть все и твердят, что надо именно так. Находятся сотни желающих объяснить, как надо писать — тебе, ни разу не изданному на бумаге неудачнику. Неизданному, но опубликованному — есть же Сеть. Не критики, но любители критиковать — есть же сетевые анонимусы. Всяк мимохожий знает лучше. Не пиши фэнтези. Пиши фэнтези. Не пиши просто. Пиши попроще. Тема сисек не раскрыта…

Отстаньте от меня срочно. И с советами, и с играми.

В некоторых играх — в самых тупых стрелялках — есть колоссальная польза: они помогают думать. Вся эта псевдобеготня, монстры-подземелья, нарисованная пальба от бедра в плоские кучки пикселей странным образом сосредоточивает и концентрирует мысль. Все остальные игры, включая хоккей, покер и лапту, лично для меня не стоят ничего, хотя именно играть и зовут бесчисленные советчики. «Нет, ты пойми…» Не хочу понимать.

Если, с вашей точки зрения, я неудачник, отстаньте, наконец, от неудачника. Идите советовать тем, у кого видите шанс — тиражей, денег и приятных бесед. До чего дошло: некая дамочка среди ночи вламывается ко мне домой, чтобы посоветовать сходить за белым кроликом. А чем я не Алиса? Или не Нео? В конце концов, и так ведь всё время идёшь за белым кроликом. Даже бежишь.

Я вернулся в свою берлогу, которая провоцировала советы доброжелателей так же часто, как моя проза. Всегда полутемно, ага. Дом-корабль, окно где-то несусветно наверху, за жалюзи, лампа дневного света горит тускло, вместо мебели матрас на полу, складской стеллаж с книгами и рабочий стол. И ничего больше не надо — писателю для работы нужно не барахло, а голова.

Эту комнату дёшево сдают, а вторая наглухо заперта. Всё равно, что отдельная квартира. Отличное место для жизни. Абсолютный комфорт.

А среди людей встречаются сволочи, всё-таки. Помешали, зараза, сосредоточиться, а завтра на работу. Упаковщиком на оптовый продуктовый склад. Отличная работа для писателя: занимает руки, а не голову — но иногда перед работой надо спать. Надо хоть чуть-чуть поспать — а ведь хотелось если не писать, то думать… Ну, или пострелять, чтобы думалось лучше.

Я сел к компьютеру, тронул мышь, выводя машину из спящего режима — и вдруг из мониторной темноты выплыл круглый пушистый зад белого кролика. Символический зверь улепётывал по бесконечному тоннелю, вдаль и вниз — и эта хвостатая задница была мне совершенно не знакома, и я даже представить себе не мог, откуда взялась эта заставка, дурная смесь намёков, то ли на Кэрролла, то ли на «Матрицу», то ли на последний ехидный пост в блоге.

Я успел даже подумать о подцепленном в Сети вирусе и даже связать вирус с ошалевшей полуночной, вернее, предутренней девицей — и тут вкрадчивый шорох послышался из кухни.

Ни кошек, ни собак. В доме нет даже тараканов.

Смешно признаться, но первое, что пришло в голову: забыл запереть квартиру, и лунатичка, поклонница Князя Солнцестояния или Барона Затмения, пробралась внутрь. Теперь она разыскивает на кухне какую-нибудь жратву. Вид у неё был голодный, найдёт вчерашний сыр, остатки нарезанного батона… а её ведь звали выпить чаю. Зачем отказывалась?

Я пошёл посмотреть. И, кажется, прочесть наставление о незахождении тайком по ночам в квартиры к злым незнакомцам, не желающим играть. Они могут оказаться психопатами и насильниками.

Я так настроился её увидеть, что удивился, когда в тёмной кухне девицы не оказалось. В сумраке ходили какие-то небольшие плавные тени, а из углов шелестело, постукивало, трещало, будто там шла непонятная и неспешная работа. Это было неожиданно и неприятно. Я включил свет.

И шагнул назад.

Из розетки пучком лезли, тянулись тончайшие медные нити, бесконечные, извивающиеся, как черви. Они неторопливо, но удивительно быстро и целеустремлённо, как хваткие щупальца, обвивали простые предметы домашнего обихода, притягивали друг к другу, обматывали, покрывая поблёскивающей тонкой кольчугой… На полу ворочался странный голем; его тулово изображала микроволновая печка, а голову — миксер. Отсутствующие ноги заменял пучок свитых из проволочек медных щупалец, гибких и упругих, как осьминожьи, а на нескольких руках, вместо пальцев, растопырились веера кухонных ножей и вилок.

Зрелище безумное, смешное и ужасное одновременно.

И что тут скажешь? Нет, лунатик тут не девица, а я. Это ведь галлюцинация. Шизофрения, как и было сказано.

Несколько удивляла только кристальная ясность сознания. Казалось, что галлюцинирующие психи должны бы воспринимать собственный бред как-то иначе. Во всяком случае, не определять для себя как бред, а считать, вероятно, куском вывихнутой реальности.

Пингвин в холодильнике, подумал я и еле подавил нервный смешок.

Голем пытался подняться.

Всё вокруг казалось чётким, как в кошмарном сне.

Я ткнул его босой ногой, явственно ожидая, что нога встретит пустоту, пройдёт галлюцинацию насквозь — но ошибся. Гротескная пятерня из острых железяк отмахнулась, полоснув меня по лодыжке несколькими лезвиями. Боли ещё не было, но брызнула кровь — и тут же с воем включился миксер, будто брызги крови привели его в боевое неистовство. Две вращающихся мешалки-звёздочки уставились на меня, следили, как я ретируюсь, пятная кровью линолеум.

Голем поднялся.

— Сволочь! — заорал я на него, хватая табурет. Это выглядело уже серьёзно.

Одно мгновенье я хотел врезать сиденьем по тупой пластиковой башке твари, но тут же понял, что это не удастся. Голем полз ко мне, скребя щупальцами, вытягивая руки-лезвия — рук было слишком много, они были слишком гибкими, ножи были слишком острыми, а моя пострадавшая лодыжка уже болела саднящей болью. Защищаясь табуретом, как щитом, я выскочил в коридор, захлопнул дверь и всунул табурет в ручку. Из комнаты, между тем, доносились неприятные звуки, что-то шелестело и постукивало — какой голем формировался там, мне как-то не захотелось узнать.

Человека не может ранить галлюцинация. Голем — НЕ галлюцинация. Это, видимо, всё-таки взбесившаяся реальность. И защищаться от неё нечем — на моей удобной для работы съёмной хате нет ни оружия, ни чего-нибудь вроде топора или ледоруба.

Я писатель, а не гангстер.

Или у меня настоящая шизофрения, мелькнуло в голове. Я придумал себе порезы, а теперь решаю, как завалить кухонный комбайн хозяйки.

Но руки сдёрнули с вешалки куртку, а ноги нашли кроссовки. Дверь моей комнаты начала открываться в тот момент, когда я сам выскочил из квартиры и запер её на ключ.

На улицу я выбежал опрометью, потом остановился, подпирая дверь парадной спиной, и глубоко вдохнул холодный и дымный запах весенней ночи. Оглянулся. Вроде бы, я бессознательно пытался найти взглядом девицу-вестницу, но взгляд зацепился за другую фигуру, изрядно более странную и невероятную.

Улица была ожидаемо пуста. В четвёртом часу утра город спал мёртвым сном, погасли огоньки в окнах, фонари светились тускло, стояла сонная тишина. И в этой тишине, по пустым декорациям вечного городского спектакля, в полусотне метров от парадной и от меня, неспешно ковылял куда-то младенец лет трёх-четырёх. Он тащил в руках большого плюшевого белого кролика — и пара мохнатых ушей кивала из-за его плечика.

Её вели, вспомнил я. Теперь ведут меня.

От этой мысли стало нестерпимо тоскливо.

Но надо было как-то реагировать, действовать — и было, в общем, даже понятно, как. Одинокий младенец на ночной улице выглядел так же вызывающе нелепо, как девочка с учебником по квантовой физике в нехорошем квартале, населённом монстрами. Да ещё и чёртов кролик…

Ненастоящий, обманный младенец, в общем. Морок, подменыш.

Я сделал шаг вперёд и ощутил, как в кроссовке хлюпнула кровь. Лодыжка горела, как ошпаренная, а кровь текла и текла — и нечем было её остановить.

Я порылся в карманах куртки, зная, что они почти пусты. В правом кармане звякнули ключи; в левом обнаружились скомканная сторублёвка и старый трамвайный билет. А что ты хотел там найти — платок с монограммой?

Я задрал брючину, рассечённую в трёх местах и промокшую от крови. Не так они страшны, как отвратительны, эти порезы; палец царапнешь, когда чистишь картошку — раковина в кровище, а тут-то…

Я беспомощно и бесцельно огляделся вокруг. Не рассчитывал увидеть ничего подходящего — и вдруг зацепился взглядом за обшарпанную скамейку у подъезда. На скамейке стояла аптечка.

Ну невероятно же!

Я зажмурился и потряс головой. Аптечка не исчезла, отчётливо белела небольшая белая коробка с красным крестом — и хуже всего, что было никак не вспомнить, лежала ли она тут, когда я выскочил на улицу, или появилась сама собой. Материализовалась прямиком из моих мыслей. Ещё одна галлюцинация.

Но полезная галлюцинация, подумал я и чуть не расхохотался. Э, нет. Так и до истерики недалеко. Держи себя в руках, щелкопёр.

Я подхромал к скамейке и взял аптечку. Холодная гладкая пластмасса, внутри — полоски бактерицидного пластыря, бутыль перекиси водорода, цилиндрик нестерильной ваты, пузырёк зелёнки. Перекись, потом — пластырь, заклеивать порезы. Нет, не иллюзия, реальность. Но.

Какая же это реальность. Если на пути раненого попадаются аптечки, чуть ли не с надписью «Используй меня» — это виртуальная реальность. Игровая. Вывихнутая. Ты в игре, точно.

Замечательно. Офигеть. Как, когда, зачем я попал сюда? В какой момент вывалился в этот идиотский, кем-то бездарно придуманный мир, а?!

Я снова огляделся, более внимательно, и старательно вдохнул холодный воздух — дымную, терпкую весну и бензиновый перегар. Мир казался настоящим и пахнул настоящим. С исчерна-синих небес смотрела бледная и нежная апрельская луна. Ночной воздух был холоден и прозрачен. Вдалеке, мельтеша в уличном сумраке светлым пятнышком, брёл куда-то младенец с дурацким кроликом.

И порезы саднили под пластырем, не желая сию же секунду затянуться. И за душу тянуло незнакомое ощущение несвободы. Всё так предсказуемо: тебя выгнали из квартиры в ночь холодную, слегка ранили — и подсунули аптечку, как в старой примитивной стрелялке — и вон он идёт, следующий этап. Иди за кроликом, иди, давай.

Можно, вероятно, забить, не ходить. Но — что делать? Вернуться домой, воевать с микроволновкой? И что ещё полезет из стен, если нарушить план этой трижды дурацкой игры?

Позвонить в полицию? Или уж сразу в психушку — ведь всё равно туда перенаправят: «Ребята, выезжайте срочно, у меня миксер взбесился»… Если только по номеру 02 не ответит Белый Кролик, будь он неладен. Или уж Мартовский Заяц, чего там…

Осознай: это уже не то место, где есть полиция и скорая помощь. И это не то место, где существуют твой дом и твои друзья. Можешь удивиться, что чувствуешь тут запах настоящей улицы — это твоё профессиональное воображение работает, потому что ничем тут, в действительности, пахнуть не может: это пиксельный рисунок, движущийся у кого-то на мониторе.

И ты тоже — просто плоская дёргающаяся фигурка. Первый левел — даже монтировки или ножа нет, табуретку — и ту пришлось оставить. И дурной-дурной, дешёвый-дешёвый квест, который неизвестно зачем начался и неизвестно, как закончится.

Я не удержался и вздохнул. Ну, придётся сходить и посмотреть, что у них там. В конце концов, это приключение, приключения редки. Как там говорится? — проверим, насколько глубока кроличья нора.

Боги, боги мои, как я ненавижу квесты и всё это виртуальное тряхомудие, без смысла и значимой цели! Все эти дурные игрушки, пожирающие свободное время. У меня есть важные дела. Ради чего я тут, а?

Я выгреб из аптечки и рассовал по карманам остатки пластыря и бутылёк с перекисью — не ограничится же всё это одним монстром, верно? — а потом пошёл за ребёнком, пытаясь уверить себя в том, что смысл есть, надо только найти его. Понять.

Пойдём искать.

Я слегка, самую малость, удивился, что младенец не продвинулся и на сотню метров, пока я у парадной возился с аптечкой и порезами. Сильнее удивляло, что и в голову не пришло испугаться за ребёнка — ночью, на улице, один, без родителей, вокруг потенциальные чудовища…

Скорее, ребёнок пугал. Больше, пожалуй, чем одухотворившаяся кухонная утварь. Что-то жутковатое и неестественное было в нём… быть может, эта механическая походка вперевалочку, удивительно размеренная для малыша такого возраста — движения робота-имитатора, а не человеческого младенца. Не было в нём трогательной и симпатичной щенячьей неуклюжести. Был чёткий неживой ритм.

Монстрик.

Я пошёл за ним — и ребёнок начал удаляться быстрее. Я ускорил шаги — и ребёнок тоже, хотя его походка, как будто, не изменилась. Я побежал — и ребёнок, закатившись пискливым смехом, отозвавшимся эхом в тёмных стенах домов-декораций, побежал дробными частыми шажками заводной игрушки. Тогда я, чувствуя, как злость прорастает сквозь страх, рванул вперёд изо всех сил, уже не обращая внимания на горящую под пластырем лодыжку.

Ребёнок-морок, хохоча, свернул за угол дома — и я свернул за ним. И резко остановился.

Мы с монстриком должны были выбежать со двора на улицу, увидеть трамвайные рельсы, освещённый фонарями торговый центр на перекрёстке, ночную аптеку — привычный пейзаж, постоянно наблюдаемый в окно. Но.

За моим домом — «моим» тут надо взять в иронические кавычки, как и «дом», мелькнуло в голове — оказалась совершенно незнакомая, предельно странная местность, напоминающая то ли заброшенную промзону, то ли место давно приключившегося теракта, то ли стрельбище для страйкболистов, заросшая жёстким кустарником и покрытая пылью, как лунный ландшафт.

Я оглянулся. Уже знал, что увижу, боялся увидеть именно это — но не мог не проверить уровень собственной интуиции: шагах в десяти позади взгляд упирался в невообразимо огромный и совершенно плоский экран. Верхняя кромка экрана терялась в бурых нарисованных небесах. На этом мониторе, рядом с которым Великая Китайская Стена показалась бы постройкой из детских кубиков, чуть мерцали изображения дома, фонарей, двора, откуда я только что выбежал, черёмухи, уже начинающей зеленеть, припаркованных у обочин автомобилей. Тротуар, по которому я только что гнался за заводным младенцем, тоже оказался иллюзорным — плоским элементом дизайна. Я протянул руку и тронул поверхность монитора, еле тёплую и чуть-чуть шершавую.

По спине дёрнул мороз.

Даже не Зазеркалье. Королевство Кривых… э… Обратно хода нет.

А раз так — что это значит? Что вся твоя прежняя жизнь была нарисована на куске пыльного холста — или на суперплоском мониторе с неизмеримой диагональю? Всё, что ты считал важным, ценным, принципиальным, что тебя мучило, лишало сна по ночам, заставляло вкалывать, как галерный раб — чья-то тупая игрушка? Пустое развлечение, убийство времени от скуки, сетевая иллюзия?

Ну уж нет, подумал я. Будь оно неладно.

А назад всё равно нельзя — путь закрыт. Придётся вперёд, что ж делать — таковы правила. Где-то между бетонных блоков и балок, в покрытых абстрактными, но омерзительными граффити металлических и бетонных конструкциях, хихикал ребёнок-монстр. Я сжал кулаки и пошёл на звуки этого смеха.

И уже через десяток шагов увидел, что кроличья нора глубока воистину.

Круглый хоббитский люк вёл в слабо освещённый непонятно чем уходящий вдаль и вниз тоннель. Круглая дверь болталась на ослабевших петлях. Ещё один пошлейший штамп — и, похоже, единственный путь.

Я заглянул в полумрак, смутно золотистый, будто его освещали огоньки свечей. По стенкам тоннеля тянулись кабели, похожие на варикозные вены; между ними кое-где помаргивали тусклые жёлтые лампочки на тонких ножках. Тоннель просматривался на пару десятков метров, потом вилял в сторону — и почему-то вызвал ассоциации то ли с пищеводом, то ли с кишечником голема, механического существа с электрическими свечками внутри. Из тоннеля доносился далёкий заливистый смех ребёнка — и странное эхо его дробило, искажало, перевирало и превращало в злорадное взрослое хихиканье.

Надо было идти туда, а идти не хотелось до тоски. В тоннеле ожидала рутинная опасность, какие-то затаившиеся игровые монстры; видимо, предполагалось, что сумрак и кабели «создадут гнетущую атмосферу» — но ощущение несвободы грызло злее страха. И деваться было некуда: выход в нормальный мир запирал монитор.

Я вздохнул и пошёл вперёд.

Кажется, я ожидал за поворотом какого-то нового сюжетного хода — и дождался. На стене тоннеля обнаружился пожарный щит советского образца, с выкрашенными суриком багром, топором, лопатой и маленьким конусообразным ведром. Из ведра торчала свёрнутая старая газета.

Я вытащил газету и развернул. Похоже, я подсознательно ожидал от печатного слова подсказки, намёка — но если намёк и был, то понять его оказалось выше моих сил. Газета называлась «Откровения сердцем» — шрифт заголовка, как в советской «Правде», под ним — мутная фотография какого-то массового сборища и передовая статья под названием «Труба избавляет героев расследовать вероятно в точке большего кривляка». Никак, про ту «трубу», которая мой тоннель? Впрочем, от чего она кого избавляет, я так и не понял. Передовица читалась захватывающе, но её сочинял жестоко обкуренный журналист или компьютерная программа: «В контейнере яблочного борода был найден окаменевший политический мозг, прекрасно превращающий все перестали», — то ли крохи смысла терялись в густой и несъедобной словесной каше, то ли их не было вовсе, а тень осмысленности этому бреду придавало лишь моё воображение.

Могу же я придумать несуществующий запах. Могу и несуществующий смысл вообразить, пара пустяков… Гротеск, диссидентство, сатира… почему бы и нет?

Я перевернул лист. «Попробуйте кто-нибудь молоком на месте бумаги, а через 30 минут ставьте небольшую обожгу снегом», — посоветовала газета. Я скомкал её и сунул назад в ведро — а из тоннеля вдруг гулко донеслись шаги множества людей и злорадный отвратительный хохот, будто прямо из стен материализовалась толпа развесёлых зомби.

Ну и всё. Остаётся выбрать оружие. Багор, лопата или топор — скромный такой выбор и конкретный…

А монстры, боты или мобы — не на мониторе, а вокруг.

Я снял топор со щита — и толпа вывалила из-за поворота. Я содрогнулся.

Голые, розовые, бескостные и резиново гибкие тела без признаков пола, вроде расхлябанных движущихся манекенов, корчились и извивались, будто скрытые механизмы растягивали их изнутри. Лица заменяли розовые пластмассовые забрала, как у спортсменов-фехтовальщиков — динамики, из которых слышался тот самый издевательский смех.

Анонимусы, подумал я, усмехнувшись про себя. Ирония уничтожила брезгливый ужас.

Анонимусы даже не пытались напасть, но загораживали дорогу — а их хохот вызывал неожиданно сильное омерзение. Над тобой смеются каучуковые зомбаки. Гасить полагается? Мочить?

Безликие хихикающие твари не напоминали людей даже внешне, — они вообще не производили впечатления живых существ, — но рубить мобов топором казалось гадко. Я стоял и ждал, вздрагивая спиной от омерзения, пока розовый дёргающийся манекен не приблизился на опасное расстояние и протянул руку к самому моему носу. Пальцы без суставов тряслись и гнулись, как макаронины. Я явственно представил ощущение от липкой резины, которое вызовет прикосновение пальца твари к лицу — и рубанул топором.

Голова моба вместе с частью плеча отскочила так легко, будто была не резиновая, а пластилиновая. Я ещё успел осознать, что тварь не пустая внутри — ровный розовый срез матово блеснул в жёлтом свете. Безголовое тело зашлось то ли в агонии, то ли в воинственном танце, толпа взревела и загоготала — и вдруг я не слухом, а чистой интуицией, настороженным чутьём услышал радостный рёв невидимых трибун.

Ликует гордый Рим.

Те, люди или нет, кто вёл меня, как персонажа игры, восхищённо улюлюкали, словно римляне, оценившие удачный удар гладиатора. И резиновые подались ближе, будто хотели лишиться голов — а я прямо-таки почувствовал, как тварей толкает безжалостная и упрямая воля тех, на незримых трибунах.

Тех, перед мониторами. С пивком и чипсами. Управляющих игрой.

Желание махать топором как отрезало.

Я опустил топор и пошёл вперёд, расталкивая визгливо хихикающих, отвешивающих пинки, толкающихся и кривляющихся кадавров. Чем-то, глубже разума, ощутил злость и досаду тех, других — наблюдателей.

Мне мерещилось коллективное лицо кукловода безликих марионеток — и это лицо было страшнее любого нарисованного монстра. Пока я не мог рассмотреть его чётко, но понимал, что навести себя на резкость — дело времени.

Обычная писательская задача.

И тут забрезжила цель игры — не прописанная и не заданная, но для меня совершенно очевидная. Понять, чего хочет жуткий коллективный разум по другую сторону монитора — и сделать наоборот.

Если выйдет.

Опять же, обычная писательская задача. Если дадут линованную бумагу — пиши поперёк, если от тебя чего-то требуют — делай наоборот, если существует формат — взломай его.

И будет тебе рай на душе… и ад в контактах с окружающими.

Я ощутил себя этаким карикатурным Данте, пробирающимся через лимб к адским вратам — и снова стало смешно. Ох уж эти любимые цитаты, ох уж этот привычный пафос и прочий постмодернизм… Я жалел только, что нигде поблизости нет Вергилия — мне хотелось обсудить всё это с понимающим человеком.

И вдруг я сообразил, что хихикающие анонимусы исчезли, а тоннель пошёл вниз более круто.

Видимо, анонимусы не умели поворачивать назад, или их запрограммировали хихикать и извиваться лишь в определённой части тоннеля. Что-то вроде обучающего задания. Если бы мной управляли с клавиатуры — игрок запоминал бы сейчас, какие клавиши соответствуют командам «ВЗЯТЬ ТОПОР», «РУБАНУТЬ», «ОТСКОЧИТЬ В СТОРОНУ» — что там ещё…

А вреда мобы не причиняют. Только действуют на нервы. Лимб как он есть. Впрочем, какой вред — в игре? Если я нарисованный, убить меня нельзя — ведь игрок наверняка сохраняется.

Правда, можно причинить боль. Заскорузлый пластырь тянул ранки, напоминал, что не всё так просто в виртуальной вселенной.

Но я шёл вперёд. Тоннель внезапно вильнул, озарился ярким светом и превратился в мраморную лестницу, ведущую в беломраморный зал. Белоснежные колонны держали высокий свод, расписанный под лазурные небеса с заревыми облаками, в нишах стен замерли венеры и нимфы, сияя ослепительными округлостями — а в центре зала чудовищные твари, взлохмаченные грязные птицы в человеческий рост, рвали в клочья вздрагивающее женское тело.

Нагое. Настоящее. Густая кровь медленно текла по мозаичному полу.

Я остановился. Мне отчётливо померещился ужасный запах растерзанного мяса, порванных кишок, предсмертного пота — запах не морга даже, а бойни. Совершенно не хотелось идти дальше.

Одна из птиц отвлеклась от добычи и взглянула на меня. У неё оказалась человеческая голова, лицо старой злобной ведьмы — но вся его нижняя часть, рот и нос, вытянулась в крючковатый клюв. Тварь с воплем раскрыла клюв — в нём дрожал человеческий язык. Гарпия.

Она была такая мерзкая, что я замахнулся на неё топором.

Бесполезно. Лезвие топора прошло гарпию, казавшуюся совершенно плотской, реальной, как живое существо, насквозь — я чудом не тяпнул себя по колену и едва удержался на ногах; гарпии злорадно захохотали, топорща сально блестящие перья.

— Бесполезно, — тихо, печально сказала мраморная венера.

Человеческий голос меня потряс, я уже не ожидал его услышать. Посмотрев на статую, я поразился ещё тяжелее: мраморная дева оказалась точной копией мёртвой, пожираемой гарпиями. Она с отвращением и ужасом наблюдала за отвратительной трапезой монстров, и по её белому каменному лицу текли настоящие слёзы.

— Ты — это… живой игрок? — спросил я, запинаясь. — За что ж тебя так?

— Да, живой, — вздохнула статуя. — Мне не пройти этот уровень. Их бесполезно бить, от них можно только убежать, а я окаменела.

— Но почему?!

— Ты ведь слышишь, что они говорят? — спросила статуя, кивком указав на гарпий, снова принявшихся за мертвечину. — Кажется, я останусь в камне, пока не дослушаю до конца.

— Нет, не слышу, — я подошёл ближе, но в клёкоте и злобном бормотании гарпий всё равно ничего не разобрал. По-моему, гарпии вообще не могли говорить членораздельно, а может, я не понимал их языка. — Послушай, ты ведь можешь двигаться. Что ж ты тут стоишь?

Статуя поправила мраморной рукой выбившийся каменный локон.

— Я не могу их не слушать, — призналась она с досадой. — Если бы мне удалось не слушать, бросить — я бы, наверное, смогла уйти. Но я слушаю и думаю, что всё это — злобная неправда. Я напишу об этом.

— Где напишешь? — я снова перестал понимать происходящее.

— Как где? — в тоне статуи мелькнул отзвук удивления. — В жужке, в твиттере, вконтактике, ещё где-нибудь — всюду. Я дослушаю до конца, продумаю, сделаю выводы — и выведу этих гадин на чистую воду. Как следует.

— Так ведь тебе же надо идти, — напомнил я. У меня постепенно появлялись какие-то проблески понимания. — Ну, за белым кроликом. Маркиз Новолуния, там. Фляга. Квест. Как же?

— Это только игра, — отмахнулась статуя. — А твари — настоящие, всерьёз. И я должна доказать, что не уродина, не дура и не бездарность, что бы они ни плели.

— Почему «всерьёз»? — возразил я. Мне уже не пахло растерзанной мертвечиной, зато мерещился восторженный рёв трибун, на которых расположились кукловоды. — Ты же сама видишь: они иллюзорные. И твоё окаменение — тоже иллюзия. Ты можешь слезть с этого пьедестала и пойти, это всё — игра…

— Это не игра! — выкрикнула статуя. — Это по-настоящему! Это уже Сеть, я знаю кое-кого, кто играет за этих гарпий. И я им ещё покажу, я их самих так размотаю, гадюк…

— Послушай, ты ведь проигрываешь… — начал было я, но статуя яростно мотнула головой и мрачно уставилась на гарпий, долбящих клювами лицо мертвеца. Она слушала их — или собственные мысли. Рассказывать ей про кукловодов и развивать идеи о смысле игры показалось бесполезным.

Ну что тут будешь делать! Я повернулся и пошёл прочь. Из статуи не вышло Беатриче.

Гарпии даже не взглянули в мою сторону.

Я поднялся по второй лестнице, ведущей в новый коридор. Шёл и думал, что, по всей вероятности, гарпии — не мой противник. А кто — мой, ребята?

Коридор завилял синусоидой. Неуютно, когда непонятно, что ждёт тебя за поворотом — и я держал топор наготове, чувствуя себя круглым идиотом. Смотрел я вперёд, а не под ноги — поэтому наступил на упругое-шевелящееся, а уже потом рассмотрел его.

Оказалось — кусок анонимуса. Я не сумел определить, какая именно часть его тела — но эту розовую извивающуюся резину тяжело не узнать.

Я отшвырнул дёргающуюся псевдоплоть ногой, досадливо подумав, что ошмётки поверженных мобов должны бы исчезать — а за поворотом оказались ещё обрубки. Весь пол был усыпан кусками виртуальных зомбаков; теперь я мог опознать ноги-руки, куски голов, ещё какие-то содрогающиеся запчасти… Кто-то основательно порезвился здесь.

Какой-то более энергичный игрок, чем я, а тем более — чем мраморная дева.

Я прислушался, ожидая услышать злобное хихиканье анонимусов — но манекеноборец, видимо, порешил всех. Мне померещились дробные шажки младенца — но их неожиданно заглушил топот тяжёлого мужика, или даже некрупного жеребца.

И такое дыхание, будто пыхтел носорог.

Топот приближался — и я отступил, прижавшись к стене: он пёр, как локомотив, я хотел рассмотреть такое диво, прежде чем разговаривать или драться.

Он вынесся из-за очередного поворота, занеся над головой чудовищный анимешный меч минимум полутораметровой длины. Зрелище завораживало: терминатор шварценеггерского вида, снабжённый кривыми бычьими рогами, металлическими, но растущими прямо из кубического черепа, закованный в декоративную броню а’ля картинки Вальехо. Я вспомнил бронелифчики фэнтезийных амазонок — мужской вариант мог называться бронетрусами.

Семейными бронетрусами, только с гульфиком, как набалдашник танковой пушки.

Увидев меня, бык раздул ноздри и взмахнул невероятным орудием убийства. В этот момент ему бы и конец пришёл — он был раскрыт с головы до ног, а топор куда удобнее тяжеленного длиннющего ковыряльника — но игра казалась слишком реалистичной.

А бык — не анонимус.

Я увернулся. Меч врубился в стену подземелья, выбив из кабелей фейерверк искр и фонтан пара.

— Эй! — крикнул я. — Ты — игрок, не моб?

— Сдохни, гнида! — зарычал бык, задыхаясь и пытаясь высвободить меч, засевший слишком глубоко. — Я тебя узнал, мразь!

Хотел бы я знать, каким тебе кажусь, мелькнуло в голове.

— Тебе помочь? — спросил я, наблюдая за его усилиями.

— Ты-то поможешь?! — физиономия быка яростно исказилась, а в тоне мелькнули жалобные, почти плачущие нотки. — Это ж из-за тебя я в текстурах вязну! Ты, сволочь, подумал, что меч не настоящий? Ты, гад?

Я отвернулся — ржать в лицо было бы уж совсем обидно.

— Наверное, неудобно рубить таким мечом, — сказал я сочувственно, разглядывая пол и стену. — Ты бы выбрал другой.

Бык завязил меч в стене уже окончательно.

— Пошёл ты со своими советами! — заорал он, пытаясь скрыть злобой глубокую обиду. — Это всё из-за таких, как ты! Советчики! Полна Сеть советчиков, уроды! Своё придумай, а я чё-нить посоветую… дровосек…

А бык-то прав, мелькнуло в мыслях. Тошнит от советов, это точно.

Но анонимусы, наверное, идут за ним стаей, как лоцманы за акулой. Да и советы дают куда более издевательского свойства… вроде «выпей йаду» или «убейся апстену», ясно же…

— Послушай, — попытался я ещё раз, — я просто подумал, что более реалистичное…

Меч, торчащий из стены, превратился в изображение самого себя, в помаргивающую иллюзию. Лицо быка свела гримаса — мне показалось, что он сейчас расплачется в голос.

— Иди на хрен, реалист лядов! — огрызнулся он безнадёжно. — Чтоб вы пропали, достоевские недоделанные, белинские обтруханные, чтоб вас разорвало…

Если я уйду, подумал я, то его уморительный меч снова станет оружием, а его вид — мрачным и грозным. Бык, похоже, из тех, кто «пишет для себя» — чужой взгляд всё им рушит и портит…

Впрочем, может, у него и коммерческая серия. Но писательские амбиции пополам с больным самолюбием толкают под руку, у него самого вызывают иллюзию, что «всё взаправду»…

Я ушёл по клочьям анонимусов, жалея быка, который крыл меня вдогонку. Я понимал, что приближаюсь к ловушке, поставленной на меня, я её чувствовал — и у меня ныло сердце.

Адские врата были оформлены канонически.

Знаки сумрачного цвета складывались в очень определённую формулу: «Убийственный сакурой красного фильма ужасов — экскаватор, растворимый фиксацией». Я подумал, что сакурой, каким бы экскаватором он ни был, звучит внушительно и, очевидно, выглядит угрожающе — и прошёл под пластмассовой, крашенной под старое ржавое железо аркой, между громадных створ, тоже окрашенных в псевдоржавчину и тоже пластмассовых. Сетевой ад всё больше напоминал старый аттракцион в чешском луна-парке — пещеру кошмаров с искусственными скелетами и руками мертвецов из папье-маше: ты всё понимаешь, видишь, как грубо это сделано, но всё равно инстинктивно шарахаешься, когда впереди закачается пластмассовый удавленник.

Работает что-то древнее, примитивное — и на миг становится сильнее разума.

А в Сети — и не на миг. Бывает — на час. А бывает — и дольше.

Но смысла всё равно нет. Его можно придумать, его даже хочется придумать — но всё равно окажешься в якобы лабиринте, который состоит из одного-единственного тускло освещённого коридора и ведёт мимо игрушечных соблазнов и страшилок именно сюда, к этим самым пластмассовым воротам.

А за воротами стены коридора стали прозрачными — громадные помещения, вроде тех, в каких держат акул в океанариумах, тянулись справа и слева от дорожки, куда глаз достаёт. Только вместо аквариумов в них расположилась невероятно обширная камера пыток.

Самое ужасное, что я знал их всех: распятых на колёсах, поднятых на дыбу и вздёрнутых на колья, прикованных к стальным мачтам и подвешенных над жаровнями. Я узнавал тех, кого насиловали громадные человекообразные машины и монстры. Я знал их в лицо и поимённо — они были моими друзьями, наставниками, возлюбленными, даже детьми — я любил их — и меня оглушило и ослепило зрелище их диких мучений.

На миг я потерял над собой контроль. Я сплеча врезал по стеклу топором — и вокруг сразу образовалась толпа хохочущих анонимусов, а на стекле не осталось даже царапины. Я рубил — и топор отскакивал с гулким звуком; потом у меня в руках появилась какая-то анимешная вундервафля, вроде гранатомёта — но от её тяжести я пришёл в себя.

Видимо, это меня спасло. Вместо того, чтобы пытаться стрелять по стеклу, которое, очевидно, не пробивалось в принципе по условиям игры, я остановился, заставил себя выровнять дыхание и стал смотреть.

Первое, что я сумел рассмотреть и осознать — это пол и возраст палачей. Впечатление было чудовищной, шоковой силы, но я дышал и думал. Ну да, девочки. Конечно, девочки. Эти лапочки в очочках и джинсиках, старшеклассницы и студенточки, в стразиках и с фенечками — или с чёрными готическими тенями вокруг наивных глазок. Среди тех, кто руководил изнасилованиями и особо кошмарными пытками, попадались и женщины постарше, но в основном палачами сетевого ада оказались милые школьницы и симпатяжки-домохозяйки — никакие монстры не впечатлили бы сильнее.

Они заметили меня — и хихикали, показывая пальчиками. Я, видимо, был изрядно смешон — с базукой, с искажённой болью, яростью и отвращением помятой рожей — и некоторые девочки решили устроить мне шоу, пытки напоказ — пытку мне самому.

Мне показали — и вдруг я сообразил, чего стоит весь этот кошмар, весь этот злобный спектакль. Я опустил гранатомёт. Моя личная иллюзия, как забавно. Я бы окаменел здесь или убился об это стекло — ну, я почти окаменел, вдобавок осталась секунда до того, чтобы убиться.

Все персонажи, живые и вымышленные, из прошлого, из будущего и из моих собственных книг, были сделаны из той же упругой резины, что и анонимусы — разве что чуть подробнее в деталях. Пелена моего собственного воображения спала с моих глаз: передо мной пытали каучуковые подделки, тёк кетчуп вперемешку с вишнёвым соком, искусственные тела извивались в сымитированных муках — и в глазницах вращались пустые стекляшки, не отражавшие ни мысли, ни страдания.

Жестокие игры сетевых девочек. А давайте сунем Барби в микроволновку. А давайте прижжём её зажигалкой, отрежем ей голову. Винил и каучук всё стерпят.

Игрушечный садизм Сети. А ведь меня-то шарахнуло по-настоящему.

Интересно, кто я для других игроков? Анимешный безумный мститель с громадной стрелялкой наперевес и выпученными глазами?

Очень может быть.

Я положил на пол базуку — и обнаружил стоящую чуть не у меня под ногами аптечку. Еле сдержав смешок, открыл её.

В аптечке оказались армейский индивидуальный пакет и бутылка водки. Я закрыл аптечку, не притронувшись к её содержимому. Выпрямившись, увидал, что в конце прозрачного коридора затеплился мертвенно-зеленоватый свет.

Я дошёл до его источника, не глядя на девочек и корчащихся уродцев за стёклами — и, ещё не видя толком этот источник, уже понял, что это такое.

Фляга с лунным светом, будь она неладна.

Фляга была — что надо. Этакий среднефэнтезюшного образца плоский хрустальный фиал, внутри которого болталась неоново мерцающая жидкость. И вещица эта на ощупь и на прочие чувства была ровно такой же иллюзорной, как топор или базука — или как тело анонимуса, я бы сказал.

Дерябнем иллюзий?

Я забрал это мерцающее ничто с ложноклассического постамента, направился разыскивать адресата — и вот тут-то начался настоящий лабиринт.

Коридор распался на множество узких отводков — и каждый из них вёл через неимоверное число помещений. Иногда это были залы, вроде актовых залов советской поры, иногда — классные комнаты, порой — что-то вроде баров или ресторанов, но внутри каждый раз происходило одно и то же.

Я, ещё не зайдя, слышал гомон возбуждённой тусовки. Всегда орали на повышенных тонах, не слушая друг друга — и всегда почти одинаковые слова:

— Идиоты! Послушайте меня, я тут самый умный!

— Меня, меня! Мне одиноко, страшно, я всех ненавижу и боюсь!

— Будьте моими родителями!

— Я хочу быть знаменитым! Смотрите на меня, смотрите!

— Я, я тут умнее всех!

— Мне не с кем поговорить, слушайте меня сейчас же!

Я входил — и на меня не обращали внимания. Компания фриков и монстров в каждом помещении демонстрировала себя изо всех сил; в реальном мире они, видимо, вели себя и выглядели более-менее нормально, но тут, отражённые в кривых зеркалах виртуальности, принимали причудливые, немыслимые формы. Сетевые тролли дразнились высунутыми полуметровыми языками; голые девицы трясли грудями анимешных размеров, арбузами или воздушными шарами; парни пропорций игрушечных суперменов демонстрировали надутые груды мышц и возбуждённые пенисы — как баллистические ракеты, нацеленные в толпу.

Этот птичий базар мог происходить в конференц-зале, увешанном политическими картами, в магазине, заваленном товарами, в библиотеке, в детском развлекательном центре — место не имело никакого значения. Пленники Сети изо всех сил демонстрировали себя — и никто не смотрел на других и не слушал их. Шла бесконечная ярмарка тщеславия, на которой все стремились продавать, причём — именно себя — но было отчаянно мало покупателей.

Пару раз попытавшись навести справки, я понял, что спрашивать у них про Маркиза Новолуния бесполезно — выйдет то, что выходит в любом форуме или чате. Каждый из застрявших в этих говорилках не мог отвлечься от себя ни на секунду; по сути, это был другой круг сетевого ада — и только.

Я блуждал между вопящими душами, пытаясь ориентироваться по указателям и лозунгам, но и это казалось гиблым делом. Со стен и дверей орали бессмысленные и бессвязные тексты, притворяющиеся сообщениями. «Главное — не выводи преднамеренно!» — предостерегала одна стена; «Употребить при кровотечении денег в банкомате!» — рекомендовала другая. У меня заходил ум за разум от сетевых бессмыслиц, а смысл ночевал где-то совсем в другом месте. Время остановилось. Я устал, ноги ныли, саднила распоротая лодыжка, пересохло в горле — а в голове гудело от отчаянных воплей неприкаянных душ виртуального лабиринта.

Я почти отчаялся найти Маркиза Новолуния в этой толпе — и не нашёл бы, если бы он не захотел найтись сам, я уверен.

Очередной коридор, как живой, вывернул в громадный гулкий зал, стены которого представляли собой некий виртуальный амфитеатр. Тысячи и тысячи лиц мигали и гримасничали на широченном куполообразном экране — а в центре всего этого, на троне, сооружённом из системных блоков, старых микросхем, кусков периферии и прочего хлама, восседал сам Маркиз Новолуния, коллективное лицо виртуальности, главный босс этой поганой игры.

Гламурная кукла с эльфийскими ушами, условно-мужского пола, Маркиз напоминал своей резиново-гибкой тощей фигурой плохого мальчика из аниме. Стиляжий кок украшал его голову, бросая густейшую тень на лицо. Его ноги, обтянутые трико из чёрно-красных ромбов, до колен вмёрзли в громадный монитор старого, электронно-лучевого образца, а камзол Джокера дополнял неожиданный колесообразный воротник ренессансного вида.

Маркиз протянул каучуковую руку, она вытянулась метра на четыре — и громадная ладонь с извивающимися когтистыми и наманикюренными пальцами оказалась так близко от моего лица, что я тут же сунул флягу в неё. Подавись.

— Молодец, — снисходительно похвалил Маркиз синтезированным фальцетом. — Преклони колено — так и быть, можешь служить мне верой и правдой. За это получишь драгоценную награду — как договаривались.

Я не шелохнулся. Я устал, и Маркиз безмерно меня раздражал — но я догадался, что правильным поединком с главным боссом будет словесный.

При том, что говорить с этим воплощением Сети, кривляющимся и безликим, мне было совершенно не о чем.

— Какая награда? — спросил я, чтобы не молчать. Я, в общем, знал, какая.

— Лайки, — сладострастно прошептал Маркиз. — Тысячи, тысячи лайков. Виртуальная слава. Комменты. Сердечки. Звёздочки. И даже гифки — анимированные гифки. От поклонниц.

— От тех, которые кукол-персонажей потрошат? — вырвалось у меня.

— Не кощунствуй и не обижай тех, за кем будущее! — расхохотался Маркиз смехом анонимуса. На его лицо упал синеватый отсвет — и я увидел, что лица у него не было, лишь стёртая маска с динамиком рта. — Лайки — валюта моих подданных; недалёк день, когда за них будут убивать и умирать… да что там! Фактически уже…

— Мне не интересно, — сказал я.

— А то, что о тебе говорят? — спросил Маркиз вкрадчиво. — Мнения о тебе, а? Глас народа? Оценка твоей работы коллективным разумом Сети?

Я молчал.

— Ну давай, скажи про «миллионы мух»! — захохотал Маркиз. — Любая слава — это слава! Любая известность — это наслаждение и власть! Литература подыхает, ты сам знаешь, что идёт ей на замену — так возьми и ешь, возьми и пей, на колени — и молись — Тому, кому и я служу! Этому Имени…

— Великий Средний, — вырвалось у меня.

— Великий Средний, — подтвердил Маркиз неожиданно благоговейно.

Громадный младенец, старый, как первородный грех, тискающий замурзанного белого кролика, появился на экране, распался на тысячу собственных копий, захохотал смехом тролля, прикидывающегося идиотом. Маркиз молитвенно сложил руки:

— Общий бог. Ему служит всё — и наука, и искусство. Ради него вкалывают работяги, ради него тратятся миллионы, ради него — глобальные проекты, он — ВСЁ! И Сеть принадлежит ему безраздельно!

— Это я когда-то слышал, — сказал я. — Искусство должно принадлежать народу?

— Конечно! — возликовал Маркиз.

Я улыбнулся.

— Ничего оно не должно, идол. Никому. Ни в собственность, ни в сундук, ни развлечения ради. Тем более что народом вы все зовёте Великого Среднего, а для него искусство — это слишком много и слишком мало одновременно. Это меньше, чем лайки — и больше, чем космос, в общем — сложно. Правда?

— Не морочь голову мне и себе! — фыркнул Маркиз. — Таких заморочек не бывает. Их придумали такие же писаки, как ты — и некоторые поверили, сдуру. Такие, знаешь…

— С воображением? — подсказал я.

— Плевать всем на твоё воображение! — прогремел Маркиз. — Воображение — ещё скажи, талант — придумали писаки, чтобы выставить себя незаменимыми — а незаменимых нет, это дурной снобизм. Великий Средний сам генерирует тексты терабайтами — без всяких…

— А! — рассмеялся я. — Так это тексты Великого Среднего? Цитатник, так сказать? Все эти «артериальное красиво не рассчитывает» или «экскаватор, растворимый фиксацией»? Писанина, генерированная самой Сетью?

— А кто сказал, что в тексте должен быть смысл? — возразил Маркиз уязвлённо. — Надо, чтобы он вызывал эмоции, чтобы было красиво…

— Из всех эмоций он может вызвать только одну — смех, — сказал я. Вдруг стало свободнее дышаться.

— Что ты делаешь? — удивился Маркиз, но я уже понял, что я делаю.

Я представил, как раскалывается свод этой виртуальной тюрьмы — и в трещину над моей головой улыбнулось утреннее небо. Я вдохнул предрассветный холод и запах черёмухи и начал меняться.

Расту?

Вы — всего лишь колода карт?

Чем заняться, если ты отказался раскрыть секрет своей татуировки — такие скорбные лица женщин в черепа, книжками принуждали к подруге, приведём несколько ответов на наиболее распространенные вопросы, которые затем перекинут.

Зависеть от царей, зависеть от народа — не всё ли нам равно?

Все мы здесь не в своём уме?

Я понятия не просто так и висел незакрытым, я начал анализировать происходившее со всего мира, и аккуратно перемешиваем.

Оставь надежду, кто попал сюда?

Съешь меня, выпей меня, поговори со мной, посмотрим, глубока ли кроличья нора?

Восходящий поток — над игрушечным склепом виртуальных страстишек и страхов, над игровым полем дешёвых амбиций, над окололитературной суетой — в лучезарные небеса чистых смыслов, где только я и текст, в сияющую весеннюю высоту.

Content

Максим Далин
Квест