Филиппа Грегори

Последняя из рода Тюдор

Тюдоры и Плантагенеты - 14

Philippa Gregory

THE LAST TUDOR

Copyright © 2017 by Levon Publishing Ltd.

Touchstone, a Division of Simon & Schuster, Inc., is the original publisher

Перевод с английского Натальи Кузовлевой и Марины Стрепетовой

Художественное оформление Сергея Власова

Серия «Любовь королей»

© Кузовлева Н., перевод на русский язык, 2019

© Стрепетова М., перевод на русский язык, 2019

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

* * *

Посвящается моей сестре

Книга 1

Джейн

Брадгейт-Хаус, Гроби Лестершир.

Весна 1550 года

Я люблю отца, потому что знаю, что он никогда не умрет. И я тоже. Мы избраны Богом, и мы исполняем Его волю и никогда от нее не отступимся. Нам не нужно заслуживать себе место в раю, подкупая Всевышнего праведными деяниями и церковными службами. Нам ни к чему есть просвирки и воображать, что они – плоть Господня, пить вино и называть его кровью Его.

Мы знаем, что это сказка для невежд и ловушка для папистских дураков. И это знание дает нам ощущение гордости и возвеличивает нашу славу. Мы, вместе со все большим количеством людей, понимаем, что приняли спасение раз и навсегда. У нас нет страха, потому что мы никогда не умрем. Хотя мой отец – мирской человек. Даже греховно мирской. Жаль, что он не позволяет мне бороться за его душу, а лишь смеется и говорит:

– Уйди, Джейн. Напиши лучше нашим друзьям, швейцарским реформистам. Я должен написать им письмо, и ты можешь сделать это за меня.

Нехорошо, конечно, что он уклоняется от бесед на духовные темы, но это всего лишь грех пренебрежения, но я точно знаю, что он всем сердцем и душой ратует за истинную веру. А еще я не должна забывать о том, что он – мой отец, а я должна чтить отца и мать своих, что бы я о них ни думала. Их будет судить Господь всевидящий и всезнающий. А Бог уже видел моего отца и все ему простил, поэтому мой отец спасен через веру.

Вот только, боюсь, матери моей не получить спасения от геенны огненной и сестре моей Катерине, которая на три года меня младше, хоть ей всего девять лет. Вот она точно умрет и больше не воскреснет. Она невероятно глупа. Если бы я была суеверной дурочкой, то непременно стала бы думать, что моя сестра одержима. Она совершенно безнадежна. У меня есть еще одна сестра, совсем маленькая, Мария, она родилась в первородном грехе и никак не может из него вырасти. Она совсем маленькая. И хорошенькая, как миниатюрная версия Катерины. Мать хотела отправить ее расти куда-нибудь подальше от нас, чтобы она нас не позорила, но отец преисполнился состраданием к своему последнему ребенку, который оказался недоразвитым, поэтому она живет с нами. Нет, она не совсем дура, конечно, и прилежно учится, даже можно сказать, что она сообразительна. Но она совершенно не понимает благодати Божьей, и она не избранная, как отец и я. Такие, как она, чей рост сдерживался самим Сатаной, должны особенно усердно печься о своем спасении. Наверное, в пятилетнем возрасте рано отрекаться от мира, но я начала изучать латынь, когда мне было всего четыре, а Господь наш был в том же возрасте, что и я сейчас, когда вошел в храм и стал проповедовать там мудрецам. Если не учиться путям Господним еще в колыбели, то когда же начинать?

Я училась с самого раннего детства. Скорее всего, я самая образованная юная особа в моей стране, выращенная в лоне реформированной веры, любимица известной ученой и королевы Екатерины Парр[1]. И я – величайшая из молодых ученых в Европе и однозначно самая образованная девушка. Я не считаю свою кузину Елизавету настоящей ученой, потому что призвание может быть у многих, а вот избранными становятся единицы. Бедная Елизавета никак не проявляет своей избранности, и все темы ее изысканий мирские. Она желает, чтобы все видели в ней умную особу, желает одобрения своих учителей и хочет подать себя в как можно более выгодном свете.

Даже мне приходится прилагать все усилия, чтобы не впасть в грех гордыни, хотя моя мать довольно грубо замечает, что моей главной заботой должно быть старание не сделать из себя посмешища. А когда я говорю ей, что она пребывает во власти греха, она хватает меня за ухо и угрожает выпороть.

Я с радостью приму побои во имя веры, как в свое время сделала Энн Аскью[2], но мне думается, что в такие моменты Богу гораздо более угодно услышать мои извинения, увидеть мой поклон и то, что я усаживаюсь за обеденный стол со своими родителями. Тем более, когда на ужин подают мой любимый грушевый пирог с крем-брюле.

В Брадгейте не так уж просто быть сияющим светочем реформации. Это самый что ни на есть мирской особняк, в котором живет наша большая семья с прислугой. Дом у нас тоже большой, построенный из красного кирпича, как Хэмптон Корт, с таким же огромным домом привратника, и расположено имение посреди огромного леса Чарнвуд.

У нас есть все права на такую роскошную, почти королевскую жизнь. Моя мать – дочь принцессы Марии, некогда правившей королевы Франции, любимой сестры короля Генриха VIII, поэтому мама наследует трон Англии после смерти детей покойного короля, кузин Марии и Елизаветы, которые тоже наследуют своему младшему брату, королю Эдуарду. И поэтому мы – самая важная семья в Англии, и мы никогда об этом не забываем.

В нашем поместье много слуг, более трех сотен, и они обслуживают нас, пятерых. У нас есть конюшни с великолепными лошадьми, прекрасный парк, окружающий дом, к нему примыкают фермы и деревеньки, реки и озера, и все это располагается в самом сердце Англии. У нас есть даже собственный медведь для притравки, которого держат в клетке на конюшне, собственная медвежья яма и ринг для петушиных боев.

У нас самый красивый дом во всей центральной Англии, где есть парадная зала с галереей для музыкантов с одной стороны и возвышением для трона короля с другой. Самые красивые земли Англии принадлежат нам. Меня воспитали с мыслью о том, что эти земли принадлежат нам так же, как мы принадлежим Англии.

Ну, разумеется, нас с матерью от трона отделяет еще три королевских наследника: Эдуард, правящий король, которому сейчас всего двенадцать, как и мне, поэтому он правит под руководством лорда-председателя Совета, его старшие сестры, принцессы Мария и Елизавета. Некоторые не считают этих двух принцесс настоящими претендентками на трон, потому что они обе были объявлены незаконнорожденными и от них обеих в свое время отрекся их отец. Их бы даже не приняли в королевскую семью, если бы не истинно христианская доброта моей учительницы, Екатерины Парр, которая приняла их при дворе и признала. Что еще хуже, принцесса Мария, да простит ее Господь, в открытую приняла католичество и проповедует ересь, и, хоть я и должна любить ее как двоюродную сестру, мне невыносимо бывать в ее доме. Там она ходит на литургии по часам, как будто она жила в каком-то монастыре, а не в реформированном королевстве, потому что Англия теперь, при короле Эдуарде, стала протестантской.

О принцессе Елизавете я не говорю. Просто никогда о ней не вспоминаю. Я и так достаточно на нее насмотрелась, когда мы жили вместе с королевой Екатериной и ее молодым мужем, Томасом Сеймуром. Я только скажу, что Елизавете должно быть стыдно за свое поведение, и ей придется ответить Господу за то, что она вытворяла. Я все видела. Я была там, когда она устраивала эти все догонялки и возню со щекоткой с мужем ее собственной мачехи. Это она ввергла Томаса Сеймура, великого человека, в безрассудство, которое потом привело его на плаху. Она была виновна в грехе прелюбодеяния, в мыслях уж точно, если не в постели. Она виновна в его смерти, как если бы сама, своими устами, обвинила его в предательском заговоре, что закончилось его казнью. Это она заставила его думать о себе как о ее любовнике, а потом и муже, а затем о них двоих как о наследниках престола. Пусть даже она в этом не признавалась, тут и не нужно было никакое признание. Я сама видела, как она себя с ним вела, и знаю, что она заставляла его делать.

Но нет, я не стану ее осуждать. Я не судья и никогда никого не осуждаю. Это дело Господа. Я должна соблюдать целомудрие мысли, отводить взгляд от вещей неправедных и проявлять сострадание к грешникам, потому как мы все не без греха. К тому же я уверена, что Всевышний тоже не станет о ней особенно думать, когда она будет охвачена пламенем в геенне огненной, вознося запоздалые молитвы с покаянием за свои прегрешения, вероломство и амбиции.

В общем, поскольку и принцессу Марию, и принцессу Елизавету объявили незаконнорожденными и они явно не подходили на роль наследниц престола, то права этих единокровных сестер короля Эдуарда значительно уступали законным правам дочери любимой сестры короля Генриха, королевы Марии, то есть моей матери.

Именно по этой причине чрезвычайно важно, чтобы она непременно погрузилась в изучение основ реформ веры, отложив в сторону все эти украшения и драгоценности. Ей следует избегать пиров, празднеств и вина, танцевать только с самыми благочестивыми дамами нашего двора, а не ездить целыми днями по всей округе на этой ее огромной лошади, охотясь на любую дичь, словно какой-то дикий зверь. Огромные леса возле нашего дома наполняются звуками охотничьих рогов, собаки гибнут в медвежьих ямах, а возле мясницкой забивают молодых телушек.

Боюсь, что она к тому же и сластолюбива, как и все Тюдоры. То, что она горда, мне уже и так известно, потому что все Тюдоры – тираны, ее тщеславие и любовь показывать себя тоже не новость.

Мне следовало бы указать ей на ее греховную сущность, но когда я сообщаю своему наставнику о том, что морально готовлюсь к тому, чтобы обличить свою мать по меньшей мере в грехе гордыни, гнева, чревоугодия и стяжательства, то он очень нервно отвечает:

– Леди Джейн, право же, не стоит!

И тогда я понимаю, что он боится ее, как и все остальные, даже мой отец. Это лишь подтверждает ее виновность и в неподобающем женщине честолюбии, помимо всего прочего, разумеется.

Я была бы такой же слабой и исполненной страха, как и все остальные, если бы не моя вера, которая укрепляет меня. Она действительно придает мне сил. Жить в новой, реформированной вере не так уж просто. Папистам просто быть смелыми: у каждого глупца находится масса предметов и традиций, которые придают ему силу: иконы в церквях, разноцветные окна, монахини, священники, певчие, благовония и вино, в котором они усердно ищут вкус крови. Но все это суть суета и недостаток веры.

Я знаю, что вера укрепляет меня, когда опускаюсь на колени в прохладной белой часовне в полном молчании, и тогда слышу глас Господень, обращенный ко мне, и только ко мне, и он говорит со мной мягко, как любящий отец. Я сама читаю Библию, мне никто не зачитывает отрывки из нее, и тогда я вижу слово Божье. И когда я молюсь о ниспослании мне мудрости, а потом начинаю говорить, то я знаю, что во мне говорит только слово Господне. Я – Его раба и Его глашатай, и поэтому мать категорически не права, когда кричит:

– Ради всего святого, избавь меня от этого унылого лица! И живо езжай на охоту, пока я собственноручно не выгнала тебя из этой библиотеки!

Она очень не права. Но я молюсь о том, чтобы Господь простил ее, как прощаю ее я. Правда, я точно знаю, что Он не простит ей оскорбление, нанесенное мне, Его верной рабе, и я его тоже не забуду.

Я иду в конюшню и беру лошадь, вот только на охоту я не еду. Вместо охоты мы с моей сестрой Катериной отправляемся на прогулку, а за нами следом едет конюх. Мы можем ехать целый день, в любом направлении, и так и не достигнем границ нашего владения. Мы проносимся по лугам и полям, засеянным зеленым, густым овсом, с брызгами скачем по переправам, давая лошадям вдоволь напиться чистой воды. Мы – дети королевской семьи, которые счастливы на своей земле и дорожат своим наследием.

Сегодня мать на удивление мила и улыбчива. Мне было велено надеть новое платье из насыщенно-алого бархата, которое пришло из Лондона только на прошлой неделе. Оно украшено роскошным черным капюшоном и рукавами. Значит, сегодня нас почтили своим присутствием какие-то знатные гости. Я спрашиваю лорда-гофмейстера, кого мы сегодня принимаем, и он говорит, что к нам едет бывший лорд протектор Эдуард Сеймур, герцог Сомерсет. Он был посажен в Тауэр по обвинению в измене, но сейчас его отпустили, и он возвращается на свое место в Тайном совете.

Однако мы живем в весьма опасные времена.

– Он едет со своим сыном, – зачем-то уточняет лорд-гофмейстер и более того, позволяет себе подмигнуть мне самым возмутительным образом. Можно подумать, я – какая-то легкомысленная девица, которая придет в восторг от подобных известий.

– Ах, как здорово! – восклицает моя беззаботная сестра Катерина.

Я испускаю терпеливый вздох и говорю, что буду читать в спальне, пока не придет пора переодеваться к столу. Может быть, если я закрою дверь между своей спальней и нашими внутренними покоями, Катерина поймет намек и не станет ко мне соваться. Но она намека не поняла.

Не прошло и мгновения, как раздается стук в обитую льном дверь, она открывается, и в проеме показывается ее светловолосая голова:

– Ой. Ты что, читаешь?

Можно подумать, я могла заниматься чем-то другим.

– Именно этим я собиралась заняться, когда закрывала за собой дверь.

Но она невосприимчива к иронии.

– Как думаешь, зачем сюда едет герцог Сомерсет? – спрашивает она, врываясь в мою комнату без всякого приглашения. За ней следом бежит Мария, как будто моя комната – это королевская приемная, куда может попасть всякий, кого пропустит привратник и на ком будет достаточно приличная одежда.

– Ты что, принесла сюда эту ужасную обезьяну? – перебиваю я Катерину, замечая ее на плече сестры.

– Разумеется, – она выглядит удивленной. – Мистер Ноззл везде ходит со мной. Ну, кроме тех случаев, когда я навещаю бедняжку медведя. Он боится медведя.

– Ну, сюда ему нельзя, потому что я не хочу, чтобы он испортил мои бумаги.

– Не будет он ничего портить. Он будет сидеть у меня на коленях. Он очень хороший, Мистер Ноззл.

– Убери его отсюда.

– Не уберу.

– Убери. Я приказываю.

– Ты не можешь мне приказывать.

– Я старшая, и это моя комната…

– А я – самая хорошенькая и пришла навестить тебя из вежливости…

Мы хмуро смотрим друг на дружку, а потом она показывает мне серебряную цепочку, обвивающую ее тощую черную шею.

– Джейн, ну пожалуйста! Я буду крепко его держать, – обещает она.

– Давай я его подержу, – предлагает Мария, и они тут же начинают спорить о том, кто же будет держать обезьяну, которой здесь вообще не место.

– Ах, уходите отсюда все! – с раздражением говорю я. – Обе.

Но вместо того чтобы выполнить мое распоряжение, Катерина поворачивается и усаживает Марию на стул, на котором та сидит как кукла и улыбается мне очаровательной улыбкой.

– Выпрямись, – напоминает ей Катерина, и Мария расправляет плечи и спину.

– Нет! Уходите!

– Уйду. Как только задам тебе один вопрос. – Катерина счастлива, потому что все происходит так, как она хочет. Как обычно.

Она неприлично красива, но разума в ней не больше, чем в Мистере Ноззле.

– Ну ладно, – жестко отзываюсь я. – Задавай свой вопрос и уходи.

Она делает глубокий вдох.

– Зачем, по-твоему, сюда едет герцог Сомерсет?

– Понятия не имею.

– А вот я знаю. Вот только почему этого не знаешь ты? Я-то думала, что ты у нас очень, очень умная?

– Я просто не хочу этого знать, – отвечаю я.

– А я могу тебе рассказать. Потому что ты знаешь только то, о чем пишут в книжках.

– То, о чем пишут в книжках? – повторяю я слова невежественного ребенка. – В самом деле. Я действительно знаю и думаю только о том, о чем пишут в книжках, и если бы я хотела мирского знания, то спросила бы нашего отца. И он сказал бы мне правду. Я бы не стала подслушивать родителей или ловить сплетни слуг.

Она запрыгивает на мою большую деревянную кровать, как будто намеревается остаться тут до самого ужина, а потом и вовсе устраивается на подушке, словно собираясь вздремнуть. Обезьяна тоже устраивается поудобнее рядом с ней и начинает перебирать свою шерсть тоненькими пальчиками.

– У него что, блохи?

– Ну да, – спокойно отвечает она. – Но вшей нет.

– Немедленно убери его с моей кровати!

В ответ она всего лишь берет обезьяну на руки.

– Ой, не шуми, потому что новости просто великолепные! Они едут сюда, чтобы с тобой обручиться! – объявляет она. – Ну вот, я так и думала, что ты не удержишься!

И я действительно не сдержалась и вздрогнула, но так незаметно, что мой палец даже не утерял строки, которую отслеживал.

– И откуда ты об этом узнала?

– Да все об этом знают, – отмахивается она, что означает, что она подслушала болтовню слуг, как я и предполагала. – Ах, тебе так повезло! По-моему, Нед Сеймур – самый красивый мужчина на всем белом свете!

– Ну да. Тебе вообще понравится что угодно, лишь бы было в брюках.

– У него такие добрые глаза!

– Ну, глаза у него определенно есть, вот только в них нет чувства, это всего лишь орган зрения.

– А какая улыбка!

– Скорее всего, он улыбается, как все остальные, не знаю, я как-то не смотрела.

– И он так красиво сидит на коне, а какая у него чудесная одежда! И к тому же он сын одного из самых влиятельных людей в Англии. Нет никого влиятельнее Сеймуров. И богаче. Они даже богаче нас. И ближе к трону, чем мы.

В это время я молча думаю о том, что влияние этой семьи не спасло Томаса Сеймура, которого из-за Елизаветы обезглавили всего год назад. Тогда даже его старший брат ничего не смог для него сделать. Будучи лордом-протектором, он все равно попал в немилость, и теперь ему предстоял долгий путь возвращения к власти.

– Красивый сын лорда-протектора, – мечтательно вздохнула она.

Разумеется, она витала в облаках.

– Он больше не лорд-протектор, этот пост упразднили, – поправила я ее. – Теперь советом управляет лорд-президент, Джон Дадли. И если тебе нужен союз с сильными игроками, то Дадли явно стоит отдать предпочтение.

– Ну, он все равно приходится дядюшкой королю, а Нед все еще граф Хартфорд.

– Это титул Эдуарда Сеймура, – снова поправила ее я.

– Ну, Эдуарда или Неда, какая разница?

– И что, все говорят, что меня с ним обручат? – спрашиваю я.

– Да, – просто отвечает она. – А когда ты выйдешь за него замуж, ты снова уедешь. Я буду по тебе скучать. Хоть ты только и делаешь, что называешь меня глупой, мне все равно больше нравится, когда ты здесь. Я скучала по тебе, когда ты жила с королевой Екатериной. Нет, честно, я была даже рада, когда она умерла, хоть мне ее, разумеется, было очень жаль. Я просто надеялась, что ты вернешься домой, и уже навсегда.

– Не уезжай, Джейн! – внезапно зарыдала Мария, едва ли понимая, о чем идет речь.

Я знала, что в Библии говорилось, что ученики Христовы должны покидать свои дома, и братьев своих, и сестер, отца и мать, чтобы нести миру свет Евангелия, я была тронута этим проявлением чувств.

– Если таким будет мое призвание, я не стану ему противиться и уеду, – отвечаю я ей. – У нашего кузена Эдуарда достойный богобоязненный двор, и я буду счастлива, живя там, а ежели Господь уготовал мне великую судьбу, то я стану образцом для всех остальных, и они будут на меня равняться. А когда придет ваш черед, я покажу вам, как следует себя вести, и вы будете во всем меня слушаться. Вообще-то, если мне придется уехать, я тоже буду по тебе скучать и по малютке Марии.

– А по Мистеру Ноззлу? – с надеждой спрашивает Катерина, слезая с кровати и протягивая мне обезьяну, чтобы я смогла рассмотреть его маленькое лицо.

Я мягко отвожу ее руки.

– Нет.

– Когда придет мой черед выходить замуж, надеюсь, мой жених будет таким же красавчиком, как Нед Сеймур, – объявляет она. – И я не буду возражать против того, чтобы принять титул графини Хартфорд.

И тут я понимаю, что это мой будущий титул, и что когда отец Неда умрет, Нед станет герцогом Сомерсетом, а я – герцогиней.

– Да исполнится воля Господня, – говорю я, думая о листьях клубники на диадеме герцогини и пушистой тяжести горностая на моем воротнике. – В твоей и в моей жизни.

– Аминь, – мечтательно соглашается она, словно думая об улыбке Неда Сеймура. – Ах, аминь!

– Только я очень сомневаюсь, что Господь сделает тебя герцогиней, – заявляю я.

Она поднимает на меня широко распахнувшиеся голубые глаза, и ее бледная, как у меня, кожа вспыхивает нежным румянцем.

– О, помолись о том, чтобы это случилось в моей жизни, – доверчиво просит она. – Ты даже можешь помочь мне выйти замуж за герцога, если помолишься об этом, Джейн. Ты же такая благочестивая, ты точно сможешь уговорить Господа выдать меня за герцога! Только попроси, чтобы он был красавчиком!

Должна отдать Катерине должное: Нед Сеймур действительно был очаровательным, как и все Сеймуры. Он напомнил мне его дядюшку Томаса, который был наидобрейшим человеком из всех, кого я знала, и мужем моей учительницы, королевы Екатерины. Правда, это было до того, как Елизавета разрушила ее счастье.

У Неда были темно-коричневые волосы и карие глаза. Я и не обращала на них внимания, но моя сестра оказалась права: в них светилась если не доброта, то приятное дружелюбие, и улыбка у него была на самом деле неотразимой. Надеюсь, этой своей хитринкой во взгляде он не скрывает никаких греховных мыслей.

Его воспитывали при дворе, компаньоном моему кузену, королю, поэтому мы хорошо знакомы. Мы вместе ездили верхом, учились танцевать и даже вместе занимались. Он, как и я, как и мы все, считает, что вся передовая молодежь придерживается идей протестантизма. Я могла бы назвать его другом, если в этой медвежьей яме, которую называют королевским двором, могли существовать друзья. Он – прекрасный сторонник идей реформированной веры, и за его внешней легкостью скрывается ясный, цепкий ум. Мой кузен, король Эдуард, так же серьезен, даже угрюм, как я, и имеет ту же склонность к наукам, поэтому мы с ним любим посидеть и почитать вместе. Но Нед Сеймур заставляет нас обоих смеяться. Он никогда не позволяет себе непристойностей: мой кузен, король, не терпит возле себя подобного поведения, но он остроумен, обаятелен и обладает удивительной способностью всех Сеймуров очаровывать людей и заводить друзей везде, где бы он ни оказался. Увидев его, невозможно удержаться от улыбки.

За ужином я сижу с фрейлинами матери, а он сидит с мужчинами, приехавшими с его отцом. Наши родители сидят за столом, стоящим на подиуме, и внимательно посматривают на остальных, собравшихся за столом пониже. Когда я вижу высоко вздернутый гордый подбородок матери, я вспоминаю, что «будут последние первыми и первые последними, ибо много званых, а мало избранных»[3].

Вот она точно не станет избранной, в этом я абсолютно уверена, и когда я стану герцогиней, то мое положение будет выше, чем ее, и тогда она больше не сможет кричать на меня и говорить всякие неприятные вещи.

Когда со столов убирают, наступает время музыки, и мне велят танцевать с фрейлинами матери и сестрой, Катериной. Разумеется, она слишком резво и высоко поднимает юбки, чтобы показать красивые туфли и быстрые ножки. Она все время улыбается в направлении стола на возвышении, где за стулом отца стоит Нед. К своему стыду, вынуждена признаться, что однажды Нед даже нам подмигивает. Правда, я думаю, что этот жест был направлен нам обеим, а не только Катерине. Мне приятно, что он наблюдает за нашим танцем, вот только подмигивать ему не стоило.

Потом начинаются общие танцы, и мать велит мне танцевать с ним в паре. Все тут же замечают, как хорошо мы с ним смотримся вместе, хоть он и выше меня на целую голову. Я очень хрупкая и бледная, никто из девушек Грей не обладал широкой костью, но я рада этому факту. Изящная фигура куда как приятнее, чем массивный стан принцессы Елизаветы.

– Ты прелестно танцуешь, – говорит мне Нед, когда мы подходим друг к другу, дожидаясь, пока вторая пара не закончит свой танец. – Знаешь, зачем мы с отцом сюда приехали?

В этот момент танец разводит нас, и у меня появляется возможность обдумать достойный ответ.

– Нет, а ты? – это все, что мне пришло в голову.

Он берет меня за руки, и мы начинаем двигаться вдоль ряда остальных танцующих. Потом мы останавливаемся и сомкнутыми руками образуем арку. Пока танцующие наклоняются и проходят под нее, он улыбается мне:

– Они хотят нас поженить, – весело говорит он. – Они уже обо всем договорились. Мы с тобой станем мужем и женой.

Нам приходится стоять друг напротив друга, пока мимо нас не пройдут все танцующие, поэтому он может видеть мою реакцию на эти известия. Я чувствую, как теплеют мои щеки, и изо всех сил стараюсь сдержать дурацкое счастье, которым начинают светиться мои глаза.

– Об этом мне должен сказать отец, а не ты, – натянуто отвечаю я.

– А ты обрадуешься, когда он это тебе скажет?

Я опускаю взгляд, чтобы он не понял, о чем я думаю. Я не хочу, чтобы у моих карих глаз было такое же выражение, как у его.

– Господь велит мне чтить отца моего и повиноваться его воле, – говорю я.

– Но ты будешь рада повиноваться ему и выйти за меня?

– Вполне.

Мои родители явно считают, что в этом вопросе меня спрашивать стоит в последнюю очередь, поэтому меня призывают в покои матери лишь на следующий день, когда Эдуард со своим отцом уже собираются отбыть домой и их экипаж уже стоит у крыльца, дожидаясь их выхода. Сквозь распахнутые двери в дом врывается аромат английской весны и заливистые птичьи трели.

Склоняясь в поклоне перед родителями, я слышу, как слуги выносят седельные сумки, а мать кивает привратнику, чтобы тот закрывал ворота.

– Ты выйдешь замуж за Эдуарда Сеймура, – коротко бросает мне мать. – Мы об этом договорились, но никаких бумаг не подписывали. Сначала посмотрим, сможет ли его отец вернуться в Совет и сработаться с Джоном Дадли. Потому что сейчас всем управляет Дадли. Поэтому надо убедиться в том, что Сеймур сможет договориться с ним и восстановить свою власть.

– Это будет в том случае, если не произойдет никаких перемен, – добавляет отец, многозначительно глядя на мать.

– Нет, он точно женится на заморской принцессе, – говорит мать.

И я сразу понимаю, что они говорят об Эдуарде, который король. Потому что он публично заявил, что женится на заморской принцессе с поистине королевским приданым. Лично я даже не задумывалась о том, чтобы составить ему партию, хотя есть люди, считающие, что из меня могла бы получиться прекрасная королева, а я сама могла бы стать неугасающим маяком новой религии, способствуя распространению ее идей.

Я стараюсь не поднимать головы и не произношу ни слова в ответ.

– Но они так хорошо подходят друг другу, – уговаривает ее отец. – Оба имеют склонность к наукам, оба так набожны. А наша Джейн станет достойной наследницей Екатерины Парр. Мы же для этого ее растили, королева Екатерина к этому ее готовила.

Я чувствую, как меня ощупывает взгляд матери, но по-прежнему не поднимаю головы.

– Да она же превратит двор в монастырь! – засмеялась мать.

– Она принесет свет в этот мир! – серьезно ответил отец.

– Весьма сомневаюсь в том, что это случится. В любом случае, леди Джейн, считай себя помолвленной с Эдуардом Сеймуром, пока мы не скажем тебе обратного.

Отец берет меня под локоть и поднимает с колен.

– Ты станешь герцогиней или кем-нибудь повыше, – обещает он. – А разве ты не хочешь узнать, что означает «повыше»? Ты не думала о королевском троне?

Я отрицательно качаю головой.

– Я помышляю лишь о венце небесном, – говорю я, не обращая внимания на вульгарный хохот матери.

Замок Саффолк, Лондон.

Весна 1553 года

Я не особо мечтала о красавце Неде Сеймуре в качестве своего мужа, и это оказалось к лучшему. Возвращение его отца к власти оказалось краткосрочным и закончилось его смертью. Его поймали на заговоре против Джона Дадли, посадили за решетку, осудили и казнили за измену.

С гибелью главы семьи вся семья снова оказалась в опале. Его известная своей гордостью жена Анна Станхоуп, которая имела преступную дерзость оттолкнуть в сторону мою учительницу, вдовствующую королеву Екатерину Парр, чтобы первой выйти к столу на ужин, теперь и сама пребывает в статусе вдовы, только в заточении в Тауэре.

Нед больше не появляется при дворе. Мне повезло избежать брака с юношей, который пусть и обладает самыми добрыми в мире глазами, но является лишившимся королевской милости сыном казненного предателя.

Благо и то, что я не позволила амбициям отца вторгнуться в мои молитвы, хоть я и знаю, что все протестанты и каждая живая душа в Англии желали, чтобы я вышла замуж за короля и повела наше королевство к истинной вере. Правда, сам кузен подобных желаний не высказывал, король Эдуард, напротив, настаивал, что женится непременно на иностранке, но католическую принцессу он явно не потерпит. А из всех девушек протестантской веры я подхожу ему больше всего, потому что больше остальных предана вере, которую мы с ним разделяем, к тому же мы дружим с самого детства, и я – дочь принцессы крови. Что еще важнее, мой отец велел обучать меня риторике, королевскому умению, и я сама решила изучить арабский и иврит вместе с латынью и греческим. Если на меня падет выбор короны, то я буду к этому готова. Я жила с Екатериной Парр, и я знаю, что женщина может быть и ученым, и монархом.

На самом деле, я готова к этому призванию лучше, чем была готова она, вот только я не паду жертвой греха вожделения короны и власти, которую она дает.

Единокровные сестры короля не идут ни в какое сравнение со мной ни по тяге к наукам, ни по набожности. Жаль, что они не следуют моему примеру. Они прилагают все возможные усилия, чтобы сохранить свое положение при дворе и в глазах других людей, не заботясь о том, как видит их Господь. Никто из моих родственников не ведет праведной жизни, как я. Принцесса Мария – убежденная католичка, и одному Всевышнему известно, во что верит Елизавета. Две другие прямые наследницы, Мария Шотландская, тоже католичка, выращенная в греховной роскоши при французском дворе, и Маргарита Дуглас, дочь моей двоюродной бабки Маргариты, вышедшей замуж за шотландца, живет в укромном уголке в Йоркшире и, говорят, тоже придерживается католичества.

Ближе всего к трону стоит принцесса Мария, и нам приходится выказывать ей всяческое почтение, как бы мы ни относились к ее верованиям. Когда принцесса Мария въезжает в Лондон с огромным военным отрядом сопровождения, моя мать и жена Джона Дадли едут в ее свите. Кажется, что вся эта процессия затеивается исключительно для того, чтобы напомнить всем: она – наследница короля, а мы – ее ближайшие друзья.

И я, одна из всей нашей семьи, отказываюсь надевать нарядные одежды и ехать в ее свите. Я не собираюсь красоваться в богато украшенных накидках с капюшонами, но она присылает мне нарядные платья, словно стараясь купить мою родственную любовь. А я сказала ее фрейлине Энн Уортон, что мне невыносимо слышать, как такую тщеславную особу, как принцесса Елизавета, превозносят за то, что она одевается скромнее меня. Я вообще не ношу ничего, кроме самого простого платья.

В Англии есть только одна женщина-теолог королевской крови, одна достойная наследница реформ королевы Екатерины Парр, одна дева, способная повести за собой реформированную церковь, и это – я. Меня никто не увидит одетой более легкомысленно, чем Елизавета, и я никогда не пойду в свите сторонницы католицизма.

Так пришел конец моей сестринской любви к кузине. Я никогда не считала, что принцесса Мария действительно питала ко мне какие-то теплые чувства, раз я осквернила ее огромную хрустальную дароносицу, в которой лежали просвирки для причащения в ее часовне, спросив одну из фрейлин, зачем она склоняется перед ней в поклоне. Я намеревалась вступить в борьбу за ее душу, вовлечь ее в теологическую беседу, в результате которой она бы призналась, что как добрая католичка она действительно верит в то, что этот хлеб и есть тело Христово. Тогда бы я показала ей, что хлеб – всего лишь хлеб и что Иисус на Тайной вечере потчевал своих учеников всего лишь хлебом, самым обыкновенным, приглашая их к молитве за Него. Он не говорил о том, что хлеб был Его телом. Он говорил не в буквальном смысле. Это же ясно любому, даже глупцу!

Я предвкушала эту беседу как весьма интересную и способную привести заблудшую душу к пониманию духовной истины, но, к сожалению, она ответила мне совершенно не так, как я рассчитывала. Она сначала помедлила, затем сказала, что просто кланяется нашему Творцу. Вот уже бессмысленный ответ!

– Но как? – вопросила я в негодовании. – Как он может быть нашим Творцом, если вот это – творение рук пекаря?

У меня получилось вовсе не то, что я намеревалась сказать, и Господу придется меня простить за то, что мне не удалось устроить теологический диспут. В моей спальне и в часовне в Бьюли они мне удавались намного лучше. Наверное, так случилось потому, что дьявол защищает своих слуг, а эта Энн Уортон точно находилась под его мохнатым копытом.

Я отправилась в свою комнату, чтобы прорепетировать свою речь перед зеркалом. Я смотрела на свое бледное лицо, бронзовые волосы, мелкие черты лица и крохотные веснушки, покрывавшие нос, которые, по моему глубочайшему убеждению, портили всю мою утонченную красоту. Моя кожа была бы подобна фарфору, если бы не английская весна, которая обсыпала мое лицо этими рыжими точками, словно пыльцой ивы. Как же я была убедительна, когда вступала в битву за бессмертную душу, ведя дебаты за обе стороны! Я сияла словно ангел, ходатайствующий за душу воображаемой Энн Уортон и спасающий ее. Вот только настоящую Энн мне так и не удалось ни в чем переубедить.

Я нахожу, что людей вообще весьма сложно обратить в веру, потому как они крайне глупы. Извлечение грешников из греха к праведности – и вовсе труд непосильный.

Я отрепетировала еще несколько реплик, и в зеркале я была таким же ловцом душ, как проповедник. Правда, пока я тренировалась, Энн Уортон отправилась к принцессе Марии и рассказала ей о нашем разговоре, слово в слово, поэтому принцесса узнала, что я решительно противостою ее верованиям, что было неприятно, потому как до этого момента она всегда была ко мне добра и снисходительна. Теперь же она охладела ко мне из-за моих убеждений, которые она считала ошибочными. Это моя-то выдающаяся вера ошибочна?! Придется мне простить ей и это прегрешение.

Конечно же, она сама не простит мне инакомыслия и не забудет о нем, поэтому я чувствую себя крайне неуютно, сопровождая мать. Ну, если на то пошло, то положение принцессы Елизаветы было еще хуже моего. Она не может даже показаться при дворе из-за немилости, в которую впала из-за Томаса Сеймура. Будь я на ее месте, то сгорала бы от стыда. Всем кругом известно, что она была его любовницей. А после смерти жены он и вовсе признался, что собирался жениться на Елизавете, чтобы добиться короны.

Господи, сохрани Англию от невоздержанных женщин, таких, как Елизавета! И храни Господь от королевы-католички, как Мария! Помилуй, Господи, нашу страну, если Эдуард умрет, не оставив после себя наследника мужского пола, и нам придется выбирать между католичкой, ветреницей, французской принцессой или моей матерью!

Принцесса Мария не задерживается надолго: двор ее брата сейчас не самое веселое место. У кузена, короля Эдуарда, начался непроходящий кашель. Я слышу, как свистит и хрипит у него в груди, когда сижу рядом с ним и читаю ему Платона, философа, труды которого мы оба любим. Он очень быстро устает, и ему приходится то и дело делать перерывы на отдых. Я замечаю, как отец прячет улыбку, увидев, что я читаю греческую философию королю Англии, но всем остальным есть дело только до того, как плохо выглядит Эдуард.

Юному королю удается открыть заседание парламента, но ему так плохо, что он вынужден лечь в постель. Советники и душеприказчики входят и выходят из его спальни, и по дворцу начинают расползаться слухи о том, что король стал думать о преемнике и готовить завещание. У меня это просто не укладывается в голове: ему же всего пятнадцать лет! Мы ровесники! Не может быть, чтобы он уже составлял завещание! Он слишком молод, чтобы готовиться к смерти. Нет, вот придет лето, и он вместе со всем двором отправится в поездку по дальним замкам и резиденциям, теплая погода прогонит его кашель, и он снова станет таким, как прежде. Мне думается, что стоит ему приехать в Брадгейт, посидеть в его садах, прогуляться вдоль реки и прокатиться на лодке по нашим живописным озерам, он точно поправится. Его завещание отправят на хранение с остальными важными документами Совета, где о нем благополучно забудут. Он женится, у него родится сын, и все эти расчеты, кто из возможных наследников привлечет больше поддержки со стороны знатных семей, будут благополучно забыты. Он женится на принцессе из Европы с огромным приданым, я с ней подружусь и стану знатной придворной дамой, может быть, герцогиней. Может, я и выйду за Неда Сеймура, несмотря на немилость, в которую впал его отец. Ему вернут титул, и тогда я действительно смогу стать известной своей образованностью и стремлению к наукам герцогиней и путеводной звездой для заблудших душ.

Гринвичский дворец.

Весна 1553 года

Двор отправляется в Гринвич. Этот дворец любят все придворные: он стоит вдали от шума и спертого, дурно пахнущего воздуха Лондона, его золотистую пристань дважды в день посещает прибой, отчего она сияет и словно светится. Так могла бы выглядеть пристань на самих небесах, вот только население этих мест не отличалось благообразием. Мы с отцом плывем на королевской барже, вместе с Эдуардом, который лежит на подушках и дрожит, несмотря на накрывающие его шкуры. Когда в его честь звучит залп на Тауэре и выстрелы из корабельных орудий, он лишь морщится от грохота и отворачивается в сторону.

– Он ведь поправится? – тихо спрашиваю я отца. – Он выглядит совсем больным. Но ведь летом же ему станет лучше?

В ответ мрачный отец лишь качает головой.

– Он уже составил завещание, – говорит он, и я слышу азарт и возбуждение в его голосе. – И избрал своего преемника.

– Корону наследует старший из наследников?

– Разумеется. И этим наследником должна быть принцесса Мария. Вот только как же она сможет быть королевой, если признала власть Папы Римского над собой? Как она будет править, если станет женой какого-нибудь католика из-за океана и своей рукой поставит его над нами? Нет, король поступил верно: он повиновался воле Господней и исключил ее из права наследования. Так же, как это сделал его отец.

– А разве король может сам выбирать своего наследника? – спрашиваю я. – Разве это законно?

– Если корона принадлежит ему, то, конечно, может, – отвечает отец. Его голос звучит чуть слышно, чтобы мальчик, дрожащий под меховыми шкурами, не смог разобрать ни слова. Однако даже сейчас он говорит так, что я понимаю: он не потерпит возражений. Эта тема сейчас обсуждалась во всех укромных уголках двора. – Корона – это собственность, а собственность есть у всех нас. А человек в праве свободно распоряжаться своей собственностью и назначать себе наследников. Генрих VIII сам выбрал своих наследников. И, что еще важнее, молодой человек, взращенный в реформированной вере, никогда не позволявший себе ни единой католической мысли, никогда не передаст свою корону слуге Рима. Он этого не допустит, а Джон Дадли проследит за тем, чтобы его воля была исполнена.

– Тогда кто это будет? – спрашиваю я, уже догадываясь о том, каким будет ответ.

– Король, вместе со своими советниками, отдает предпочтение ближайшему из кровных родственников, придерживающемуся реформированной веры, и тому, кто способен произвести на свет сына, к которому потом перейдет корона.

– То есть наследником должен стать мальчик из линии Тюдоров?

Отец кивает. На этой семье словно лежит какое-то проклятье. Для того чтобы удержать корону, Тюдоры должны рожать сыновей, но эта задача оказывается для них непосильной. У короля Генриха было шесть жен, но они смогли подарить ему всего одного сына: Эдуарда. У его старшей сестры, Маргариты, тоже родился только один сын, Яков, у которого, в свою очередь, родилась дочь: королева Мария Шотландская, которая живет во Франции и помолвлена с дофином. Дочь Маргариты родилась от шотландского лорда и была католичкой, и, скорее всего, незаконнорожденной, а значит, и ее сын, Генри Стюарт, едва ли мог претендовать на корону.

Любимая сестра короля, королева Мария, была моей бабкой, и король выбрал именно ее линию как ту, которая унаследует корону. А ее дочь, моя мать, все еще жива. У моей матери было только три дочери, и у нее больше не могло быть детей. Принцесса Елизавета не была помолвлена, да и кому нужна королевская незаконнорожденная дочь, с неизвестным отцом и таким маленьким приданым? А принцессу Марию сватали почти за каждого короля Европы, получая в ответ отказы.

Выходило, что у линии Тюдоров не просто не было наследников мужского рода, но и не было никакой вероятности их появления.

– Но ведь среди нас нет беременных, – замечаю я, думая о кузинах. – Если они хотят, чтобы корона перешла мальчику из рода Тюдоров, то это невозможно, потому что их просто нет. Ни один из пяти наследников не помолвлен и не состоит в браке.

– Вот почему именно тебе придется это сделать, – бросает отец.

– Вступить в брак?

– Немедленно.

– Мне?

– Всем вам.

– И принцессам Марии и Елизавете?

– Да нет же! Тебе, Катерине и Марии.

Гринвичский дворец.

Весна 1553 года

Катерина совершенно не намерена помогать мне защититься от этого неожиданного плана. Мать велит ей явиться ко двору для представления, и Катерина в восторге от роскошных залов и слуг, угощений и ее новых платьев. Она наряжает Мистера Ноззла в зеленые цвета Тюдоров и на деньги, которые ей дают «на булавки», покупает совершенно белого котенка. Она называет его, конечно, Булавкой и везде носит с собой в кармане своей накидки. Единственное, о чем она сожалеет в своей поездке ко двору, так это о расставании со своими лошадьми, оставшимися в Брадгейте, и медведем. Она надеялась приручить косолапого любовью и заботой, чтобы вместо зверя-убийцы сделать из него танцора для увеселений.

Известие о скором вступлении в брак ее не пугает как истинную непорочную деву, а, напротив, приводит в восторг.

– Я должна выйти замуж? О, хвала небесам! За кем? За кем же?

– «За кого», – холодно поправляю я.

– О, да какая разница, как говорить! Кому до этого есть дело? Так за кого меня выдают? Говори же!

– За лорда Генри Герберта, – отвечаю я. – Сына графа Пемброка.

Она моментально вспыхивает и рдеет, как роза.

– Ах, он такой красавчик! – со вздохом вырывается у нее. – И еще он молод, а не старый мешок костей.

У нее на пальце сидит хорошенькая птичка, и, когда она поднимает головку, сестра целует ее маленький клюв.

– Я выхожу замуж, – сообщает она птице. – И за красавца, молодого лорда!

Пернатая собеседница чирикает, словно понимает ее слова. Сестра сажает ее на плечо, где птаха расправляет крылья и хвост, стараясь удержать равновесие. Склонив голову набок, она посмотрела на меня такими же, как у сестры, ясными глазами.

– Да, – совершенно ровным голосом соглашаюсь я. – Он вполне приятен.

– А еще он верующий, – добавляет сестра, чтобы угодить мне. – Он же племянник Екатерины Парр. Тебе это обязательно понравится.

– Вообще-то, он мне действительно нравится.

– Ах, как мы будем счастливы! – Она вскакивает и кружится на месте, как будто ее ногам не удержаться от счастливого танца. Птичка всплескивает крыльями, пытаясь удержаться на плече. – И я стану графиней!

– Да, – сухо соглашаюсь я. – А его отец будет накрепко связан союзом с нашим отцом и с Джоном Дадли, герцогом Нортумберленда.

Но ее это не заботит. Ее совершенно не интересует, что за всеми этими событиями стоит тот факт, что три самые влиятельные семьи в Англии, три лидера новой веры, объединяются, заключая брачные узы между своими детьми, чтобы таким образом обезопасить себя от предательства. Они настолько не доверяют друг другу, настолько не уверены в своем реформированном вероисповедании, что готовы пожертвовать собственными детьми для подкрепления договоренностей. Как Авраам, ведущий своего сына на гору и несущий с собой нож и дрова, чтобы принести Господу жертву.

– Ой, а за кого выдают тебя? – прервала она свой танец. – Кого они выбрали для тебя? Они не передумали насчет Сеймуров? Ах! – восклицает она. – Может быть, тебя выдадут за короля? Расскажи! Ой, неужели ты выйдешь замуж за короля и станешь королевой Джейн?

Я отрицательно качаю головой, бросая быстрый взгляд на двери.

– Тише. Вся эта затея задумана только потому, что король серьезно болен. Они надеются на то, что смогут показать ему, что у одной из нас родился сын, чтобы король мог выбрать этого младенца своим наследником. Поэтому они и хотят, чтобы мы немедленно вышли замуж и забеременели, чтобы как можно скорее представить королю наследника.

– Я что, могу стать матерью короля? – взвизгивает сестра. – Я? Вместо тебя? Если рожу мальчика раньше тебя?

– Возможно.

Она заливается счастливым смехом и хлопает в ладоши.

– Так за кого тебя выдают замуж?

– За Гилфорда Дадли, – снова кратко отвечаю я.

Сестра тут же замирает на месте. – Как, не за Неда Сеймура? Они что, решили поставить на другую лошадку? И тебе достается молодой Дадли?

– Да.

– Это такой высокий, светленький?

– Ну да.

– Мамочкин сыночек?

– Да, Гилфорд.

– Вот незадача, – произносит она. – Тебе такая партия едва ли будет по нраву: предпоследний по старшинству сын недавно получившего титул герцога? С этого герба уже будет не оборвать герцогские клубничные листья.

У меня зачесалась рука, так сильно мне захотелось отвесить пощечину этому глупому личику.

– Здесь неважно, что мне нравится или не нравится, – мне все же удалось ответить спокойно. – Отец желает заключить союз с лордом-председателем Совета. И это отец решил, что нам пора выйти замуж и понести, чтобы он смог представить королю наследников, способных повести государство в свете новой реформированной веры. Даже крошка Мария будет помолвлена с Артуром Греем, сыном барона Уилтона.

– С тем ужасным? – вскрикивает она. – У которого лицо все в шрамах?

– Да.

– Но ведь ей всего лишь восемь! А Артуру уже должно быть двадцать!

– Ему семнадцать, – мрачно уточняю я. – В любом случае, Мария еще слишком молода, чтобы выходить замуж, и слишком мала ростом. Если она не подрастет, то как тогда сможет родить наследника? И спина у нее искривлена, я вообще не думаю, что она сумеет родить. Это все решительно неправильно. Она слишком мала, ты – слишком молода, а моя рука уже была обещана Неду Сеймуру. Наши родители ведь дали слово! Я вообще не понимаю, каким образом можно заключить эти браки. Я не верю, что этого хочет Господь. Ты должна присоединиться ко мне и опротестовать их решение.

– Ну уж нет, – она быстро сообразила что к чему. – Я не буду говорить ничего такого, что может показаться неповиновением воле нашей матери. Но если мне разрешат взять с собой Мистера Ноззла, то я встану позади тебя, пока ты будешь с ней спорить. Но сама я с ней говорить не буду.

– Мы должны опротестовать их решение, чтобы они не выдавали тебя замуж за незнакомца, не гнали под венец, пока ты еще совсем ребенок! – восклицаю я.

– Ну, я могу выйти замуж за Герберта, – заверяет она меня. – Для этого я уже достаточно взрослая, так что эта часть плана может исполниться. Я не возражаю. Остальное ты можешь оспаривать сколько тебе угодно. А я замуж хочу.

– Никто из нас замуж не пойдет, – объявляю я.

В комнате повисает молчание, и она насупливается, глядя на меня.

– Ну Джейн! Ну не надо ничего портить, пожалуйста!

Она хватает меня за руки, и пичуга на ее плече ободряюще чирикает.

– Я помолюсь и попрошу у Бога совета об этой ситуации.

– Но что, если Бог согласится с тобой? – вдруг разражается она слезами. – Он когда-нибудь вообще желал для нас чего-нибудь хорошего?

– Тогда мне придется сказать отцу, что у меня есть сомнения насчет его плана.

Отец отказывает мне во встрече наедине, и уже одно это говорит о том, что он не намерен выслушивать возражения с моей стороны. Он опасается моего ораторского искусства.

– Ради всего святого, пусть она уже замолчит, – всегда говорила мать.

Я отправляюсь в королевскую приемную, как Даниил в клетку ко львам. Короля Эдуарда сейчас там нет: он лежит у себя, за закрытыми дверями своих личных покоев. А двор продолжает жить своей жизнью, словно все как обычно.

Маркиз Нортгемптон, Уильям Парр со своей женой Елизаветой кивают мне со странной улыбкой, словно им известно все. Скорее всего, так оно и есть. Я опускаюсь в реверансе и чувствую, как начинаю нервничать.

Отец с матерью играют в карты с сэром Уильямом Кавендишем и его женой Елизаветой, подругой матери, и нашей тетушкой Бесс. Карточный столик, за которым они сидят, стоит в эркере у окна, что дает им некоторую уединенность в шумной зале. Когда я пробралась к родителям сквозь целую толпу, они подняли на меня глаза. По пути к ним я обратила внимание на то, что придворные расступались передо мной. Выходит, новости о моей грядущей помолвке с сыном лорда-президента Совета уже облетели все заинтересованные уши и придали значимости моей фигуре. Сейчас все придворные стараются выказать свое уважение Дадли. Пусть эта семья и относительно новая при дворе, но эти люди явно проявили умение добиваться власти и удерживать ее.

– Двойка, – сказала мать, выкладывая на стол карту, и, не глядя, вялым жестом благословила меня, положив руку мне на голову, когда я склонилась перед ней в поклоне.

Тетушка Бесс тепло улыбается мне, она любит меня больше остальных детей и понимает, что юной девушке следует самостоятельно прокладывать свой жизненный путь.

– У меня королева! – говорит отец и показывает свои карты.

– И судя по всему, королевы нынче серьезная карта, – смеется мать. Затем поворачивается ко мне с почти приятным выражением лица: – В чем дело, Джейн? Ты пришла сыграть? Поставить на свое ожерелье?

– Не дразни ее, – торопливо вмешивается отец, пока я открываю рот, чтобы упрекнуть ее в грехе азартных игр.

– Так в чем дело, дитя? Чего ты хочешь?

– Я желаю поговорить с вами, – я смотрю на мать. – Наедине.

– Можешь говорить здесь, – повелевает она. – Подойди ближе.

Тактичные сэр Уильям с супругой встали и отошли в сторонку, причем его жена все еще держала в руках карты, чтобы вернуться к греховной игре без всякого промедления. Отец жестом велит музыкантам играть, и полдюжины дам выходят на середину залы на танец. Кавалеры тут же с поклонами присоединяются к ним, и в поднявшемся шуме никто не слышит, как я говорю:

– Милорд отец, матушка, я считаю, что не могу сочетаться браком с Гилфордом Дадли. Я молилась и теперь точно это знаю.

– И почему же нет? – спрашивает мать.

Ее настолько не интересует тема разговора, что она не отрывает взгляда от карт, двигая несколько монет на середину стола.

Леди Бесс качает головой, словно считает, что матери стоит прислушаться ко мне внимательнее.

– Моя рука уже обещана другому, – решительно заявляю я.

– Нет, это не так, – отвечает мать, бросая взгляд на мое бледное лицо.

– А я считаю, что так, – упорствую я. – Мы договорились о том, что я выйду замуж за Неда Сеймура. Мы дали свое слово.

– Устно, бумаг мы не подписывали, – отозвалась мать. И тут же обратилась к отцу: – Ты проиграл мне монету. Я говорила, что она отреагирует именно таким образом.

– Но данное слово равно обещанию чести, – я говорю теперь отцу, который, будучи последователем новой веры, должен относиться к своим словам определенным образом.

– Мы же заключили соглашение. Нед обратился ко мне по велению своего отца, я согласилась.

– Ты дала ему обещание? – спросила мать, проявляя к разговору неожиданный интерес. – Ты сказала ему: «Я выйду за тебя»?

– Я сказала: «Вполне возможно».

Она разражается громким смехом, а отец быстро встает из-за стола, берет мою руку, укладывает ее на сгиб своего локтя и отводит меня в сторону от танцующих придворных.

– Послушай меня, – тихо заговаривает он. – Да, был разговор о помолвке, и мы не отказали самой идее о том, чтобы она могла произойти. Но все прекрасно понимали, что это зависело от того, смогут ли Сеймуры вернуть свое влияние. Мои девочки будут вступать только в те браки, которые полезны для семьи. Сейчас же все изменилось. Сеймур мертв, его жена все еще содержится под стражей за измену, а сын утратил свое наследство. Мы ничего не приобретем от связи с этой семьей. Ты же и сама это понимаешь, ты же умная девушка. Теперь здесь правит Джон Дадли. Король не доживет до старости. Это грустный факт, но нам придется его признать. Он передаст корону той из своих кузин, что придерживается реформистских взглядов и имеет сына, который сможет занять его место. Одна из вас должна родить сына, и тогда она будет королевой-регентом до тех пор, пока ее сын не вырастет, чтобы занять трон вместо нее. Ты это понимаешь?

– А как же Елизавета? – спрашиваю я, хоть мне и непривычно отстаивать в первую очередь чужие интересы. – Она сторонница реформ и идет прежде нас в праве наследования.

– Нет, у нее нет шансов. Она не помолвлена, да и в любом случае ей никто не позволит самой выбирать себе мужа после той истории с Томасом Сеймуром. По-моему, она и так всем нам показала, что не являет собой образец чистоты и непорочности, – тут отец даже позволяет себе тихо посмеяться. – Потому что нам нужен наследник, мальчик, именно крови Тюдоров, девочки нам ни к чему. Король, благослови его Господь, надеется дожить до крестин своего наследника, которые должны непременно пройти в реформированной церкви. Конечно же, мы не ожидали такого развития событий и не готовы к ним, но король болен и он желает все привести в порядок без промедлений. И ты можешь помочь в исполнении его желания. Потому что помощь в обретении покоя страждущему – дело богоугодное и благое. Ты выйдешь за Гилфорда Дадли, понесешь, и король будет знать, что оставляет трон двоим молодым людям, воспитанным в лоне реформированной церкви, с двумя мудрыми отцами в качестве советников и младенцем мужского пола в колыбели. Ты меня понимаешь?

– Он настолько серьезно болен? – я все еще не могу в это поверить.

– В любом случае, он желает знать, кто станет его преемником, случись ему умереть до того, как он женится и оставит собственных наследников.

– И мой ребенок станет его наследником?

– Если король умрет, не успев оставить собственного сына.

Все это казалось мне каким-то далеким и неопределенным.

– Но я же дала слово, – повторила я. – А ты дал свое. Неду Сеймуру.

– Забудь об этом, – рекомендует отец. – Эдуард Сеймур мертв, а его сын, Нед, находится полностью на милости своего опекуна, который сделает с ним все, что сочтет возможным и необходимым. Все, тему считаем закрытой. Ты должна слушаться, Джейн, как подобает дочери, иначе мы тебя просто заставим.

Мать, устав от ожидания, решает к нам присоединиться. Мне приходится собраться с остатками смелости.

– Простите меня, – обращаюсь я к ним обоим. – Но я помолилась об этом и убеждена, что я не могу выйти замуж за кого-либо другого, пока не освобожусь от данного мною слова бывшему графу Хартфорду. Да, мы не произносили клятв, но Господь все видит и обо всем знает. Я не могу просто сделать вид, что ничего не было.

Почти в слезах от ужаса из-за своего открытого неповиновения я перевожу взгляд с моего возлюбленного колеблющегося отца на каменное лицо матери.

– Ты не посмеешь ослушаться, – просто отвечает мне мать. – Мы – твои родители, и ты будешь делать то, что скажем мы.

Дарем-Хаус, Лондон.

Май 1553 года

Разумеется, она права. Для того чтобы я в полной мере прочувствовала влиятельность семьи Дадли, мне придется жить в их роскошном лондонском дворце, Дарем Хаус, где будет проведено и мое венчание. Вернее, венчание будет не только у меня. Там будет три невесты: я, моя сестра Катерина и дочь Дадли, тоже Екатерина, которая выйдет замуж за Генри Гастингса, восемнадцатилетнего сына графа Хантингтона. А моя маленькая сестренка Мария будет публично обручена. Хорошо, что хоть ее венчание и консумация брака будут перенесены на некоторое время, пока она не повзрослеет.

И все выглядят чрезвычайно довольными таким положением дел, хоть и видят, как и я, что это будет не единение юных сердец, а заключение новых союзов между влиятельными семьями Англии и закрепление их кровью собственных детей. Неужели я одна прошу в молитвах понимания причин, по которым эти три семьи так нуждаются в уверенности друг в друге? Какой опасности они стараются избежать, связывая друг друга кровными узами? И почему всем нам шестерым так необходимо сочетаться браком в одной церемонии?

Моя сестра, Катерина, абсолютно уверена, что ей такое тройное венчание только на руку, поскольку она будет самой хорошенькой из невест. Она думает только об этом.

Каждый день мы получаем наряды из королевского гардероба, нам дают напрокат королевские украшения, дарят драгоценные камни. Король слишком дурно себя чувствует, чтобы лично присутствовать на венчании, но присылает нам роскошные ткани: темного серебра с шитыми по нему розами, лиловую, белую, серебряную и золотую парчу. А еще я получила тринадцать бриллиантов плоской огранки для украшения моего арселе, семнадцать роскошных жемчужин и золотой пояс.

В преддверии большого праздничного турнира ристалище свежевыкрашено и украшено знаменами. Все жители Лондона, обладающие хотя бы рыцарским званием, приглашены на свадебный пир, приготовлениями к которому повара занялись задолго до самого события. Там будет несколько дюжин перемен блюд, а в центральном дворе будет бить фонтан с вином. Сотни гостей в своих лучших одеждах сядут за стол и станут пировать, и еще тысячи будут с жадностью за ними наблюдать.

И в центре всеобщего внимания буду я, наследница Тюдоров, разодетая как принцесса, венчающаяся с отпрыском Дадли.

– Это рай, – объявила Катерина, прижимая к раскрасневшемуся лицу шарфик из фиолетового шелка.

– Нет, – одергиваю я ее. – И подобные речи – настоящее богохульство.

– Ну тогда это как Пасха, – глуховато произносит Мария, жуя пирожное, которое она старается затолкать в рот целиком.

– А к тебе это вообще не имеет никакого отношения, – одергиваю ее я. – Ты будешь только помолвлена, а не пойдешь под венец. Так что у тебя нет никакого оправдания этому обжорству, и вообще, выпрями спину.

Она послушно выпрямляется, глядя, как Катерина кружится на месте, укутанная в серебряную ткань. Смотритель королевского гардероба прислал еще отрезов бархата и шелка, и Катерина уже набросила на голову бесценные кружева, воображая, что это ее фата.

– Как нет оправдания всему этому тщеславию, – едко бросаю я.

– Ах, я уже почти в него влюблена, – лепечет Катерина. – Вчера он приходил, чтобы подарить мне золотую цепочку, и перед тем, как уйти, сжал мою руку. Как думаешь, что это значит?

– Наша мать мне тоже руку сжала, – сказала я, показывая ей синяки на своей руке. – Говорит, это тоже проявление любви.

– Да, это материнская любовь, – поясняет Катерина.

Мария просто молча смотрит на темные отметины. Мать, няньки, гувернантки и отец, все не стеснялись поднимать на нас троих руку. Только один мой учитель, Джон Эйлмер[4] имел надо мной власть, но никогда не применял ко мне силу. И я как-то рассказала ему, что именно поэтому полюбила учиться.

– Это лучшее из того, что могло произойти в наших жизнях, – Мария явно повторяет чьи-то слова. – Это делает нас наследницами короны.

– Это едва ли лучшее событие в твоей жизни, – обрываю я ее. – Ты не сможешь родить короля Англии.

Ее щеки слегка розовеют.

– Ну, я же девушка, такая же, как и все другие, – отвечает она. – У меня такие же чувства, что и у тебя, и я не сомневаюсь, что вырасту и стану высокой.

Неколебимая отвага Марии всегда согревает мне сердце и делает меня отходчивой. Я протягиваю к ней руки, и мы заключаем друг друга в объятия.

– Как бы то ни было, мы не можем противиться их воле, – произношу я уже над ее плечом.

– Неужели ты его не любишь? Даже самую малость? – тихо спрашивает Катерина.

– Полюблю, когда мы поженимся, – холодно отвечаю я. – Мне придется тогда его полюбить, потому что я должна буду обещать это Всевышнему.

Сама церемония венчания разочаровала сестер: они думали, что она будет проведена на латыни и будет торжественной и наполненной таинственными и непонятными клятвами, шумом, музыкой и звуками горнов, с орошением святой водой и обильными воскурениями благовоний. Однако место этой всей мишуры заняла простая искренность моей обновленной веры, и я искренне радовалась, что Дадли были истинно верующей семьей, обратившейся к реформированной церкви сразу же, как король дал своему народу Библию, а проповедники стали распространять слово Господне. Чистота нашего венчания стала живым упреком католической принцессе Марии, которая демонстративно не появилась ни на церемонии, ни на праздновании, которое прошло два дня спустя. Кузину Маргариту Дуглас тоже не приглашали. Она в это время была в Шотландии, навещая господина Пустое Место, которого она называет отцом. И раз уж Джон Дадли собственноручно выдавал ей разрешение покинуть страну, я полагаю, что она была именно там, где он и хотел ее видеть.

На мне было не скромное платье, подобающее протестантской девушке. Вопреки моим пожеланиям и просьбам, я была разряжена в королевский пурпур с верхним платьем из золотой парчи, расшитой бриллиантами и жемчугами. Мои каштановые волосы распустили по плечам, и они доходили мне до талии. Это был последний день, когда я могла носить их вот так, распущенными, по-девичьи.

Я была несравнимо более величественной невестой, чем моя сестра Катерина, но она, с золотистыми волосами, струящимися по платью из серебряной парчи, – самой красивой. Но я не осуждала ее за радость от ее красоты и восторг от нового платья. Если бы она обладала хоть каплей разума, то поняла бы, что все это лишь ярмарка тщеславия.

На праздновании были танцы и турниры, две группы маскарада, мужская и женская, музыканты и танцоры. Дадли пригласили весь свой двор и прислугу и распахнули дворцовые ворота, чтобы все жители Лондона могли войти и полюбоваться на великолепие праздника. Пир и торжества шли бесконечно долго, и все прошло бы идеально, если бы не досадное недоразумение с угощениями. Какое-то из угощений оказалось несвежим, и в результате многих гостей этого пира рвало и поносило. Те, кто в первый день съел и выпил слишком много, на следующий присылали гонца с извинениями и оставались дома.

Леди Дадли, моя свекровь, была в сильнейшем потрясении и провела полдня в своих покоях, в стонах от кишечных колик.

Не думаю, что это был Божий знак, потому что Господь говорит со своими верующими посредством Слова Господня, а не с помощью звезд, болезней и моров. Однако я нахожу эту деталь весьма поучительной в качестве громкого упрека моим родителям за то, что превратили мое венчание в тщеславное представление, от которого и выворачивает наизнанку не только меня, но и наших гостей.

Из нас шестерых получились весьма негармоничные пары. Жених моей недоразвитой сестры нависал над ней, словно башня. Он был уже молодым мужчиной, который считал себя компаньоном отцу, и однозначно был слишком стар, чтобы играть с Марией. А она была слишком мала и юна, чтобы стать ему женой. Разумеется, до заключения брака и исполнения супружеского долга еще далеко, но мне кажется, что из-за родовой травмы спины она никогда не сможет возлечь с мужчиной и выносить ребенка. Наверняка Артур Грей втайне ее презирает. Хвала небесам за то, что они еще несколько лет проживут порознь и Мария сможет еще немного побыть с матерью. Наверное, они сумеют расторгнуть помолвку еще до того, как ей придется воссоединиться с обещанным мужем.

Моя новоиспеченная родственница, сестра мужа, Екатерина Дадли, – самолюбивая и тщеславная особа. Ее выдали за Генри Гастингса, исключительно образованного человека и видного придворного мужа. Он взирает на свою непрестанно лопочущую маленькую жену с натянутой улыбкой, которая явно скоро покинет его лицо.

Муж моей сестры Катерины, молодой лорд Герберт, сын графа Пемброка, за все два дня не обменивается с нами ни единым словом. Он бледен как мел и так нездоров, что едва держится на ногах. Говорят, что он лежал на постели при смерти и его буквально выволокли к алтарю, потому что он не мог идти сам. Ему всего пятнадцать лет. Надеюсь, он не сделает мою сестру вдовой еще до того, как она станет настоящей женой. Нет, конечно же, они не могут консумировать этот брак, когда невеста так молода, а жених так болен, поэтому сейчас моя сестра спасена от той участи, которую они приготовили для меня. И эти три союза, которые пока не могут быть окончательно скреплены, лишь только усложняют мое положение. Я – единственная из девушек, кто должен стать сразу и невестой, и женой и словом, и делом.

– Не понимаю, почему у тебя такая кислая мина? – говорит моя глупая сестра Катерина. – Ты же знала, что если ты будешь венчаться, то тебе придется стать женой. Со мной все было бы точно так же, если бы мой жених не был бы так болен.

– И со мной, – добавила Мария.

– С тобой все было бы иначе, – говорю я Марии.

– Почему это? – упрямится она.

Я слишком устала, чтобы с ней спорить.

– А ты еще слишком молода, – говорю я Катерине.

– Нет, неправда, – возражает она. – Ну, ты, во всяком случае, уже вошла в брачную пору, – и она кивком указывает на платок, который теперь покрывает мою голову в знак того, что я теперь замужняя женщина. – Ну же, ты первой из нас вой-дешь в свои брачные покои! Какая же ты счастливица!

Я чувствую, как меня принуждают к этой судьбе, и меня наполняет ощущение острой несправедливости. В дверях появляется моя свекровь со всей своей свитой, чтобы всем вместе сопроводить меня в брачные покои, проследить за тем, как мои фрейлины раздевают меня, а потом просто оставляют наедине с мужем.

Дело не в том, что он мне неприятен, он весьма недурен собой: миловидный молодой мужчина, светлокожий, с открытым дружелюбным лицом и яркими голубыми глазами. Он намного выше меня: я едва дохожу ему до плеча, и мне приходится запрокидывать голову, чтобы взглянуть ему в лицо. Однако, несмотря на его рост, он легок в движении, хорошо танцует и, если верить словам, прекрасно держится верхом, охотится, сражается на турнирах, как и положено молодому дворянину. Его воспитали в добропорядочном доме, и он много читал. Если бы мы не были женаты, то я бы ничего против него не имела. Мне не понравилось в нем только то, что он перед малейшим своим движением сначала ищет одобрения матери. Это великовозрастное дитя ищет взглядом мать даже до того, как сделает вдох, чтобы произнести первое слово или сдвинуться с места. Я его не выбирала, и если бы могла выбирать себе супруга сама, то никогда бы не выбрала его. А еще я боюсь, что Господь так и не освободил меня от данного прежде слова и я все-таки не могу стать женой этого рослого мальчика-мужа. Но мы уже женаты, и я не имею права ни в чем ему перечить. Главная благодетель богобоязненной жены – послушание. Его поставили надо мной так же, как Адама поставили над Евой, и мне придется подчиниться моему мужу, что бы я ни думала о его решениях.

Первая брачная ночь оказалась именно такой неловкой и болезненной, как я и думала. Вряд ли что-то получилось бы иначе, даже если бы я вышла за Неда Сеймура, хотя он мог быть немного более уверенным, чем Гилфорд, и не оставил бы меня в глупом неведении о том, через что мне предстояло пройти.

Сложность в том, что ни одна из моих книг не смогла объяснить мне, что такое любовь, кроме крайне общих фраз. Нигде я не видела описания боли, кроме как боли от свершаемых грехов. И никакие изречения не подвели меня к мысли о том, что наивысшей точкой страдания в мою первую брачную ночь станет ощущение безысходности, когда совершенно незнакомый человек станет пытаться сделать что-то непонятное с моим телом. Ни один из нас толком не знал, что и как должно происходить, а когда все его попытки увенчались неудачей, он просто обвинил во всем меня. Я даже не знала, что это была неудача, потому что сначала мне было больно, а потом противно. Ни он, ни я не были движимы нежностью или страстью, и поэтому я просто дождалась, пока он не уснет, затем встала и принялась молиться о даровании мне сил, чтобы вынести все выпавшие мне в браке муки, которые отвел мне Господь.

Когда гости свадебных празднеств распрощались с хозяевами, Катерина отправилась в свой новый дом, в замок Бейнард, чтобы уложить обратно в постель своего бледного мужа и ухаживать за ним, как сиделка, раз уж его покойная мать не могла для него это сделать. Мои отец и мать возвращаются домой, в Саффолк, забрав с собой малютку Марию. Только я остаюсь в этом странном доме, где слуги заняты уборкой безобразия, оставшегося после двухдневного пира, свекровь заперлась в своих покоях, а мой новоиспеченный муж насупился и замолчал, потому что рядом не было той, которая указывала ему, что делать.

Утром я получаю разрешение поехать домой со своей семьей, но только в Саффолк. Мне ужасно хочется вернуться на летние поля Брадгейт, но я должна оставаться в Лондоне.

– Моя мать говорит, что ты можешь вернуться домой, если хочешь, – как-то неприветливо бросает мне мой муж. – Но она велела мне поужинать с тобой послезавтра и провести ночь в твоем доме.

– Все мои книги остались дома, – я отчаянно пытаюсь найти оправдание своему желанию вернуться. – Мне необходимо поехать домой, чтобы продолжить свои занятия.

– Мама сказала, что разрешает тебе это сделать.

Я даже не спрашиваю его, как скоро он ждет моего возвращения. Лучше мне не знать его ответа. Кто знает, может, мне удастся добиться разрешения поехать в наш лондонский дом до самого лета, а когда король отправится в поездку по своим летним резиденциям, Джон Дадли с сыновьями могут последовать за ним и без своих жен. И тогда я смогу поехать в Брадгейт. От мысли о том, что я смогу оказаться там, проехаться верхом по лесам, увидеть налившиеся зерном поля, погулять под низкой луной и покататься на лодке по нашему озеру, я обретаю спокойствие и нахожу силы пережить первые дни своей замужней жизни. Да, Брадгейт и мои книги. Я всегда могу раскрыть книгу и спрятаться в ее скрытом от посторонних взглядов и умов мире.

Сама идея о том, что я могу искать убежища в доме матери, спасаясь у нее от дома еще менее дружелюбного, позволила мне впервые увидеть значение слов, сказанных Господом Еве: «Жене сказал: умножая умножу скорбь твою в беременности твоей; в болезни будешь рождать детей; и к мужу твоему влечение твое, и он будет господствовать над тобою»[5]. Ибо в самом деле, скорбна участь женщины, а на примере Евы мы видим, что участь жены еще тяжелее.

Леди Дадли и моя мать договорились о том, что мне будет позволено жить с родителями, если я буду регулярно приезжать к Дадли на ужины. И первые недели моей замужней жизни проходят именно таким образом. Но леди Дадли нарушает эту договоренность, зайдя перед ужином в жилые покои, где мы с Гилфордом сидели в напряженном молчании, и произнеся:

– Джейн, ты сейчас пошлешь за своими вещами и одеждой. Ты останешься здесь сегодня и вообще, отныне ты будешь жить здесь.

Я поднимаюсь со своего места и склоняюсь перед ней в поклоне.

– Я думала, что после ужина поеду домой, – отвечаю я. – Моя мать ожидает меня дома.

В ответ она качает головой:

– Сейчас все должно измениться. Милорд прислал письмо и велел тебе находиться здесь, поэтому ты будешь с нами. Мы должны быть готовы.

Гилфорд, вскочивший на ноги сразу же, как только увидел мать, падает перед ней на колени, и она в знак благословения кладет руку на его курчавую голову.

– Мы должны быть готовы? Выходит, ему стало хуже? – с нетерпением переспрашивает он.

Я перевожу взгляд с женщины на ее коленопреклоненного сына.

– Кому хуже? – спрашиваю я.

Она коротко раздраженно восклицает в ответ на мою непонятливость.

– Оставьте нас, – говорит она своим фрейлинам. – Сядь, Джейн. Гилфорд, сын мой возлюбленный, подойди ко мне.

И он встает позади нее, напоминая мне Мистера Ноззла на плече Катерины, и наблюдает за моим лицом, пока его мать передает мне известия.

– Королю, да благословит Господь его душу, стало хуже. Ты хотя бы знала, что он болен?

– Конечно, знала. Я часто составляю ему компанию.

– Ну так вот, ему стало хуже. Его доктор сказал, что до лета он не доживет.

– Даже до лета не доживет? – Как быстро, этого не может быть! Я думала, что он еще успеет жениться и произвести на свет наследника! Мне и в голову не приходило, что он может уйти уже в этом году.

– Господи, спаси и сохрани его величество! – потрясенно прошептала я. – Об этом я не знала. Но как такое может быть? Я думала, что он всего лишь…

– Это не имеет значения, – перебивает она меня. – Сейчас самое важное – его завещание.

На самом деле важнее всего его бессмертная душа, но об этом сейчас я ей сказать не могу.

– Потому что он его изменил, – добавляет она, и в ее голосе слышится торжество. – И все его советники приняли эти изменения.

Она бросила взгляд на Гилфорда, который в ответ ей улыбнулся.

– Об этом позаботился твой отец, – сказала ему она. – Он готов к любому развитию событий.

– Король исключил своих сводных сестер из линии престолонаследников, – быстро произнесла она, обращаясь уже ко мне, не обращая внимания на мое удивленное восклицание.

Я снова поднимаюсь на ноги, словно для того, чтобы собраться с духом, мне необходимо стоять.

– Этого не может быть, – медленно произношу я, решившись на конфронтацию с этой женщиной. Я знаю, что по линии наследия первой идет принцесса Мария, что бы я ни думала о ее вероисповедании, и что никто не посмеет оспорить ее право на корону. Наследников нельзя выбирать произвольно, а корону передавать по своему усмотрению. Это правило незыблемо, и король знает об этом, равно как и все его королевство с верноподданными. Что бы ни говорил мой отец, король не может сам выбирать себе наследников. Если нет наследника мужского пола линии Тюдоров, король не имеет права выбирать между кузинами.

– Дела обстоят именно таким образом, – весомо объявила леди Дадли. – И она обо всем узнает уже после смерти короля.

Внезапно я холодею от мысли о том, что становлюсь участницей государственной измены. Да сами разговоры о смерти короля – уже измена. А как назвать то, что мы здесь говорим, оспаривая наследное право принцессы королевской крови?

– Пожалуй, мне стоит поехать домой, – осторожно произношу я.

– Ты останешься здесь, – огрызается она. – Хватит уже бегать к своей мамаше.

Я с упреком смотрю на своего мужа, которому явно не приходилось бегать к своей мамаше. Просто потому, что он никогда не отходил от нее дальше чем на шаг.

– Ты должна быть здесь, чтобы мой муж мог быстро доставить тебя в Тауэр, – решила пояснить она.

Я тихо вскрикиваю. Последний известный мне человек, которого ее муж сопровождал в Тауэр, закончил жизнь на плахе. Это был Эдуард Сеймур.

– Да нет же, глупая, – с раздражением бросает она. – Ты должна будешь прибыть в Тауэр в связи со смертью короля. Надо, чтобы тебя там видели в этот момент. Мой муж хочет присматривать за тобой, чтобы тебе ничего не угрожало.

Она говорила слишком невероятные вещи и слишком немыслимые, чтобы я даже попыталась в них поверить. Я точно знаю, что ни мать, ни отец никогда не позволят мне появиться в Тауэре в сопровождении Джона Дадли.

– Я еду домой, – твердо заявляю я и направляюсь к двери. Моя баржа ожидает меня у причала, а моя свита – в приемных покоях. И никто не посмеет помешать мне отправиться домой, с новостями о том, что Дадли лишились рассудка и считают, что могут изменить очередность престолонаследия. Мало того, они хотят отвезти меня в Тауэр!

– Останови ее, – велит леди Дадли своему отпрыску.

Тот делает шаг вперед и хватает меня за запястье.

– Отпусти немедленно! – шиплю я, тут же развернувшись к нему.

На его лице появляется гримаса, словно бы котенок Катерины неожиданно превратился в хищного зверя и расцарапал ему лицо, и он тут же меня отпускает. Я же не упускаю этого шанса и опрометью бросаюсь вон из комнаты, а затем с топотом бегу по настилу пристани.

– Отдать концы! – запыхавшись, произношу я и начинаю счастливо смеяться. Я свободна.

Саффолк, Лондон.

Июнь 1553 года

Я осознаю, что мать пребывает в ярости, еще до того, как успеваю войти в покои и хотя бы предпринять попытку объяснить ей, как со мной плохо обошлась леди Дадли. Мать металась по своим покоям под взглядом молча наблюдавшего за ней отца, который просто сидел за столом. Его руки с переплетенными пальцами лежали поверх бумаг, а на лице застыло настороженное выражение.

– Судя по всему, тебе все уже рассказали.

– Леди Дадли сказала, – тихо отвечаю я. – Но я не понимаю. Я приехала, как только узнала, отец.

– Скажи ей! – повелевает мать. – Расскажи ей о том, что сделал Джон Дадли и с чем вы все согласились!

– Королю и всем нам стало ясно, что он не доживет до рождения его собственных детей, – мрачно произнес отец. – Его доктора сомневаются, что он дотянет хотя бы до рождения твоего сына.

– А с отстранением от наследования принцесс Марии и Елизаветы следующей наследницей становлюсь я! – громко объявляет мать.

– Доктора говорят, что ему остались не месяцы, а недели.

– Господь всемогущий! Так скоро? – вырывается у меня.

– Дело о моем праве на корону должно вообще решиться в течение недель, а не месяцев, – рявкает мать.

– Однако король был полон решимости выбрать наследника мужского пола, – продолжил отец, повышая голос, чтобы его было слышно. – Поэтому он счел нужным игнорировать право на наследование твоей матери из соображений блага для государства в пользу следующего поколения. То есть тебя и твоих сестер и поколения после вас. Речь идет о твоем сыне, Джейн.

– Но ты сказал…

– Так что следующей королевой он назвал тебя, чтобы рожденный тобой сын стал новым королем. Поскольку он не может назвать наследником еще не рожденного мальчика, он назвал наследницей тебя.

– Обойдя меня! Просто отбросив меня в сторону! И они ожидают от меня согласия! Они просто пошли к королю и лишили меня права наследования!

– А что еще мы могли сделать в этой ситуации? – спокойно отозвался отец. – Я был настойчив в защите твоих прав, но это было решение самого короля: так он сможет гарантировать пришествие правителя своей крови за одно поколение.

– Да так он возвел на трон внука Джона Дадли! – мать буквально разрывалась на части от ярости. – Это единственная причина, по которой этот проходимец взял на себя труд добиться от Совета такой единогласной поддержки желаний короля! Да он с самого начала это планировал: Джейн коронуют вместо меня, рядом с ней окажется Гилфорд Дадли, и все Дадли станут герцогами королевской крови! В то время как я, дочь королевы Франции и племянница короля Англии, останусь ни с чем! И ты мне еще говоришь, что я должна на это согласиться!

Отец молча смотрел на мать.

– Никто не сомневается в твоих правах крови, – ответил он наконец. – И только они склонили выбор короля на сторону Джейн. Твои права просто переходят к ней, а ты становишься королевой-матерью, второй по значимости и влиянию женщиной при дворе.

– Я хочу помолиться и спросить волю Господа в этой ситуации, – говорю я. – Это решение просто не может быть правильным. У короля есть родные сестры.

– Король уже помолился об обретении мудрости в этом вопросе. И все мы тоже, – сказал отец. – И Господь ответил ему, что только так он может короновать мальчика королевской крови Тюдоров.

– И родить его должна я? – спросила я, думая о таких болезненных попытках Гилфорда. – Именно я должна зачать наследника Тюдоров и родить именно мальчика, несмотря на то, что эта задача оказалась не по силам пятерым королевским женам?

– Если на то есть Божья воля, то это непременно случится, – напомнил мне отец. – А ты станешь главой английской церкви. Подумай об этом, Джейн. Просто подумай.

И я ухожу, чтобы помолиться. Моя младшая сестра Мария находит меня в часовне, коленопреклоненной, смотрящей прямо перед собой ничего не видящим взглядом на белую стену, перед которой стоял пустой алтарь. На побеленных стенах вокруг нас словно призрачные стены проступают образы святых на некогда ярких фресках. Когда эту часовню строили, людям нужны были такие картинки, потому что Библий у верующих тогда еще не было и им было запрещено обращаться к Богу в молитвах напрямую. И я должна сделать все, что в моих силах, чтобы спасти мое королевство от сползания обратно в те времена, когда люди была в полном подчинении у далекого Папы Римского, а людьми правила королева-католичка, потчевавшая ничего не понимавших людей сплошной ложью.

– За тобой послала герцогиня Нортумберленд, твоя свекровь, – прошептала Мария. Она стояла позади меня, коленопреклоненной, и ее голова была на одном уровне с моей. – Она прислала одну из своих фрейлин к нашей матери с распоряжением тебе вернуться в их дом. Она сказала, что ты была непокорна и что, если в нужный момент ты не окажешься в их распоряжении, в этом будем виноваты все мы.

Я поднимаю голову, но из упрямства не двигаюсь с места.

– Я никуда не поеду.

– Наша мать тоже сказала, что ты не хочешь никуда ехать и что тебе можно остаться в нашем доме. На что герцогиня сказала, что в таком случае оставит Гилфорда в родительском доме, а ты будешь объявлена непокорной женой и они от тебя откажутся.

Я поднимаю глаза на свою маленькую сестрицу.

– Я должна повиноваться мужу. Потому что я дала обет быть его женой, – вымученно произнесла я.

Глаза Марии казались огромными на ее бледном личике.

– Наша мать сказала то же самое.

– Так она тоже хочет, чтобы я вернулась?

– У тебя нет выбора, – кивает она. – И мать говорит, что она тоже этого желает.

Я поднимаюсь на ноги. Меня охватывает ощущение усталости и бессилия, словно это я, а не мой кузен, король, борюсь за свою жизнь с болезнью, в то время как все остальные за моей спиной заняты борьбой за власть.

– Тогда мне придется ехать, – говорю я. – И одному Богу известно, что случится дальше.

Пока я плыву на барже обратно к дому Дадли, на меня накатывает тошнота. На пристани я вижу высокую фигуру ожидающего меня мужа. Когда баржа подходит к причалу и останавливается, мягко покачиваясь на воде, он слегка мне кланяется. Когда слуги бросают сходни и пришвартовывают судно, он протягивает мне руку, чтобы помочь сойти на берег.

Я бросаю взгляд на окна их дома, выходящие на сад и реку, словно ощущая их внимательные и недовольные взоры.

– Да, это отец послал меня сюда, чтобы я встретил тебя, – говорит он. – И теперь он наблюдает за нами из окна. Он желает видеть тебя в своем кабинете незамедлительно.

– Мне нездоровится. Я заболела, – говорю я.

– Это тебе ничем не поможет, – равнодушно отвечает он. – Он вернулся домой из Вестминстера сразу, как узнал о твоем побеге в Саффолк. Ты отправилась туда вопреки его распоряжениям, требованию моей матери и моему приказу.

– Я действительно плохо себя чувствую, – говорю я ему. – Мне нужно подняться в мои покои. Я не могу ни с кем видеться сейчас. Попроси своего отца меня извинить, скажи, что мне надо прилечь.

– Я скажу матери, – отзывается он. – Но она, скорее всего, придет за тобой сама, чтобы отвести к нему силой. – Тут он замолчал, а потом заговорил иначе, словно один несчастный ребенок предупреждающий другого: – У тебя не выйдет просто запереться. У твоей двери нет замка. А если ты ляжешь в постель, она просто вытащит тебя оттуда.

– Не станет же она меня бить, – мрачно пошутила я.

– Ну почему не станет. Вполне может.

А потом он отворачивается от меня и уходит, оставив меня в саду одну, в окружении фрейлин, где я и стою, пока одна из них не подходит ко мне, чтобы взять под руку и проводить в мои покои.

Как Гилфорд и предсказывал, не прошло и пары мгновений, как дверь в мои комнаты открылась и вошла леди Дадли, без стука, чтобы нависнуть надо мной с алчным выражением на лице.

– Ты испытываешь недомогания по утрам, перед утренней службой? – спрашивает она меня.

– Да, – отвечаю я, пытаясь сесть на кровати, но, к моему удивлению, она удерживает меня на подушках.

– Нет, лежи, отдыхай. У тебя кружится голова?

– Да.

– А грудь болит?

Я нахожу этот вопрос слишком личным для свекрови, никогда до этого не проявлявшей интереса к невестке, и просто заливаюсь румянцем, оставляя его без ответа.

– Когда ты ожидаешь наступление своего женского недомогания?

Я не знаю, как ей ответить. Иногда эти недомогания приходят позже, чем я их жду, или даже через раз.

– Кажется, на этой неделе. Или должны были быть на прошлой.

С ее жестким лицом внезапно происходят странные метаморфозы. Оно начинает дрожать, и я понимаю, что эта женщина чем-то растрогана. Она берет меня за руку.

– Ты будешь отдыхать, – говорит она с неожиданной мягкостью. – Отдохни, дорогая.

Со двора сквозь окна доносится лязг амуниции: это всадники Дадли прибыли в распоряжение хозяина и криком подзывают конюхов и оруженосцев. Этот шум эхом отдается в моей голове, и я отворачиваюсь от окна.

– Можешь отправиться в особняк в Челси и отдохнуть там, – предлагает она. – Тебе же там нравится, да?

Я жила там с королевой Екатериной, когда она только овдовела и занималась написанием своей книги. Больше всего на свете я люблю это место.

– Мне там очень нравится, – говорю я. – Но мне показалось, что ваш муж требует, чтобы я находилась здесь.

– О, нет, нет, нет, ты можешь отправляться туда, пока мы здесь будем ждать известий, – она с улыбкой похлопывает мою холодную руку. – Гилфорд может там тебя навещать, а мой муж будет извещать тебя обо всех событиях. Можешь взять с собой своих фрейлин. – Никогда раньше она не была со мной так нежна. – Там ты сможешь побыть в тишине и покое, только ешь хорошо. У меня было тринадцать детей, – поведала она мне. – Я все об этом знаю.

Неужели эта безумная женщина считает, что я понесла? Что я беременна ее внуком? Ну что же, что бы ни было у нее на уме, я не стану с ней спорить, особенно сейчас, когда она собирается отправить меня в Челси без Гилфорда.

– Я распоряжусь, чтобы в старом поместье приготовили твои комнаты, – продолжает она тем временем. – И ты можешь отправляться туда на нашей барже, как только они будут готовы тебя принять. Вот видишь, как я о тебе забочусь? А сейчас отдыхай.

Я закрываю глаза, и когда я снова открываю их, леди Дадли уже не оказывается рядом.

Челси, старое поместье.

Июль 1553 года

Здесь, в Челси, мне сложнее всего поверить в то, что моей подруги, учителя и почти матери, королевы Екатерины, нет рядом со мной. Каждый раз, поднимая глаза со страницы книги, я ищу ее фигуру, как всегда склонившуюся над письменным столом, читающую или делающую записи. Этот особняк был ее домом, а я была ее любимой компаньонкой и подопечной, маленькой девочкой, которую она воспитывала по своему образу и подобию, любя как собственного ребенка. Мы вместе гуляли по садам, сидели на берегах реки и каждый божий день без единого исключения занимались в прекрасных комнатах, окна которых выходили или на реку, или на сад. Если она и скучала по блеску и восторженному поклонению толпы, то никак этого не проявляла. Скорее напротив – жила, как всегда мечтала: как образованная женщина, имеющая тягу к знаниям, вдали от грешного мира, погруженная в счастье с мужчиной, которого любила, и наконец получившая свободу посвящать себя наукам и молитве. Именно из библиотеки этого дома вышла ее книга, направившись к издателю. Именно сюда она приглашала лучшие умы этого времени читать проповеди. И теперь мне все время кажется, что она просто вышла в сад или гуляет по галерее и что я вот-вот увижу ее или услышу ее голос. И эта мысль утешает меня. Жизнь, которой она окружила себя, стала желанной целью и для меня: наука и покой.

В это спокойное время я решила прочитать все, что смогу, о карликах. Теперь, когда я думаю о своей сестре, Марии, мне кажется, что она не просто родилась хрупкого и тщедушного строения и по слабости своей медленно развивается и растет. Само по себе это не плохо, потому что отец использовал все это, чтобы объяснить, почему оставляет ее в родительском доме. Я боюсь, что она так и не вырастет, и пытаюсь найти объяснение этому факту.

У греческих философов я не нахожу почти ничего по интересующей меня теме, но в Древнем Египте обнаруживаются карликовые божества и высокородные придворные карлики. Я пишу Марии письмо, чтобы рассказать о своих находках, оставляя за скобками лишь манеру поведения придворных карл во времена Римской империи. Такие знания ни к чему юной деве, к тому же наследнице короны. Я удивлена уже самому факту, что подобная книга могла стоять в библиотеке Екатерины Парр.

Я живу здесь почти в полном одиночестве, если не считать моих фрейлин. Гилфорд приезжает ко мне с визитами через день, чтобы поделиться известными ему новостями, которых немного, чтобы после визита вернуться ко двору, где они все изображают лицемерное молитвенное бдение о здравии моего бедного кузена, короля.

Иногда Гилфорд ужинает со мной, но чаще всего он ест и спит в доме родителей. Фрейлины спрашивают меня, не скучаю ли я по нему, ведь он так хорош собой и мы так недавно венчаны, на что я слегка улыбаюсь им и отвечаю:

– Не особенно.

Я никогда не скажу им, что испытываю облегчение от того, что в моей постели нет его тяжелого тела, потного под моими теплыми одеялами. Просто он обязан за мной ухаживать, так же как я обязана эти ухаживания терпеть. И мы должны делить супружеское ложе, как того требуют закон церкви и наши родители. Но мне никак не удается понять, как женщина может получать удовольствие от того, что мы делаем, и стремиться к этому. Хотя иногда я припоминаю, что счастливее всего Екатерина Парр выглядела по утрам, когда из ее спальни выходил голоногий Томас Сеймур. Я знаю, что моя мать наслаждается временем, которое проводит с отцом, и леди Дадли самым нелепым образом поглощена своим мужем. Может быть, способность оценить эти радости придет ко мне позже, с возрастом, когда я сама подрасту и окрепну. Возможно, в деле удовольствий плоти сначала надо вырастить эту пресловутую плоть. Однако мне все равно было сложно представить себе, что я, даже толстая и здоровая, жажду неуклюжего ерзанья Гилфорда или хихикаю от шлепка по заду.

Время, которое я провожу здесь, было бы гораздо приятнее, если бы не боли в животе и лихорадочное состояние.

Кажется, это единственный случай, когда книги меня подводят. Я нашла несколько греческих свитков о зачатии детей, но они все говорили об этом в связи с фазами луны. Там еще были ужасающие картинки, показывавшие младенца, вырезанного из утробы мертвой матери, множество теологических утверждений о том, как Господь наш был зачат Духом Святым в теле девственницы, и упоминание о некоторых вдумчивых авторах, сомневавшихся в этом утверждении. Но тема зачатия обыкновенной женщиной, похоже, не интересовала никого. Мне начинало казаться, что я и другие дочери Евы, женщины, существовали только в качестве символа. В книгах не упоминалось ни единым словом о странной смеси стыда и боли, которую переживали мы с Гилфордом, оказываясь в постели, молча и неуклюже. Никто не объяснял, как от этих неприятных телодвижений в теле женщины зарождается дитя. Мне вообще кажется, что об этом никто ничего толком не знает, но спрашивать об этом мне, разумеется, никого нельзя.

Утром ко мне приезжает Гилфорд и рассказывает о том, что о болезни короля было объявлено в парламенте и что церкви по всему королевству теперь молятся о его выздоровлении. Принцесс Марию и Елизавету призвали ко двору, и они обе ожидают новостей в своих загородных имениях.

– Что они будут делать? – спрашиваю я.

– Не знаю, – отвечает он. – Надо спросить у отца.

– И что будет дальше?

– Не знаю. Надо спросить у отца.

– Так ты спросишь?

Он как-то смешно и странно хмурится:

– Нет. Ты сама-то спрашиваешь своего отца о том, какие у него планы?

В ответ я качаю головой.

– Он что-то обсуждает с Джоном, Эмброузом или Робертом, – Гилфорд перечислил имена старших братьев. – Они часто разговаривают и знают, что происходит. Но они гораздо старше меня и уже давно при дворе, и даже бывали на поле боя. Они могут делиться с ним своими мыслями, а он прислушивается к ним. А я просто… – и он замолкает.

– Что ты?

– Наживка, на которую они поймали тебя, – жестко произносит он, словно отвешивая пощечину нам обоим. – Жирная муха для приманки глупой форели.

Я задумываюсь, не обращая внимания на его грубость и на боль, которая сквозила в его голосе.

– Так как мы узнаем, что мы должны делать?

– Нам об этом скажут, – отвечает он. – Когда мы будем им нужны, за нами пришлют. И за мухой, и за форелью.

Я впервые увидела этого молодого человека, которому еще не исполнилось двадцати и который во всем должен повиноваться своим родителям, как и я должна была повиноваться своим. Я в первый раз поняла, что он нервничает перед испытаниями и судьбой, запланированной для нас не нами. И впервые подумала, что мы оба с ним оказались в одном и том же положении, вместе. Мы вместе будем расти, взрослеть, делить одно на двоих будущее и встречать предстоящие нам невзгоды.

– Значит, просто будем ждать? – робко улыбаюсь ему я.

К моему удивлению, он касается моих пальцев своими, словно разделяет со мной ощущение скованности, как будто мы сидим в запертой клетке. Мы, как медведь в Брадгейте, ждем приближения своры гончих.

– Подождем, – соглашается он.

Однажды днем за нами приезжает Мэри Сидни, старшая сестра Гилфорда, облаченная в плащ с капюшоном, словно героиня одной из своих любимых поэм. Она сверкала голубыми глазами и вся дрожала от возбуждения.

– Вы должны ехать! – прошептала она, хотя мы были одни в моих личных покоях, не считая моих фрейлин, которые сидели у окна и читали при свете уходящего солнца.

– Тебя прислал отец?

– Да! – с восторгом отозвалась она. – Вы должны ехать сию же секунду.

– Я нездорова, – говорю я. – Меня все время тошнит, словно меня отравили.

– Никто тебя не травил, и ты должна ехать сейчас же.

– Но мои вещи, мои книги… – я никак не могла решиться.

– Это всего лишь визит, едем же. Тебе ничего из этого не понадобится.

– Ехать просто так? Ничего не беря с собой?

– Да! Да!

Фрейлины несут мне плащ и шляпу, потому что на смену платья времени у меня нет. Мы поднимаемся на борт баржи, не проронив ни слова, и так же молчаливо моряки отбрасывают швартовые и начинают грести слаженно и быстро.

Сначала мне кажется, что произошла ошибка и мы движемся не в том направлении, вверх по реке, удаляясь от города на запад. Я не понимаю, зачем мы туда плывем. Если моему несчастному кузену стало хуже, то нам следует направиться к нему, в Гринвичский дворец, а он находится ниже по течению. Но с помощью приливной волны суденышко ходко движется вверх по течению с каждым взмахом весел, а мы с Мэри, сидя под тентом, покачиваемся взад и вперед, в такт каждому их движению. Я держу руку на животе, ощущая, как меня душит страх и подкатывающая тошнота.

– Куда мы едем? – спрашиваю я.

– В Сайон Хаус, – отвечает Мэри.

Я тихо вскрикиваю. Именно там держали Екатерину Говард перед тем, как отправить ее в Тауэр и обезглавить.

– Теперь это дом моего отца, – нетерпеливо поясняет Мэри, догадавшись, что именно меня напугало. – Просто он хочет встретиться с нами именно там.

– Зачем?

– Не знаю. – Слегка качнув головой, она откидывается на спинку и прячет руки внутри плаща, чтобы потом уставиться поверх голов гребцов на темную воду.

Мимо нас проплывали деревянные парапеты и раскинувшиеся вдоль реки поля. В пойме цапли медленно поднимались из воды, хлопая крыльями, и устремлялись к высоким деревьям. На пастбищах бредущий по размокшей грязи скот поглядывал на нас с таким упреком, что это мы взмутили чистую речную воду, не дав им напиться, а не они подняли ил своими тяжелыми копытами. Следом за пастбищами был густой перелесок, и деревья у воды склонялись к ее гладкой поверхности, чтобы полюбоваться отражением своих ветвей. И вот последний луч солнца затерялся в вечернем сумраке. Мэри поправила меховую накидку на моих плечах. Позади нас на небе появилась тусклая луна, отбросив на разом потемневшую воду желтоватые отблески, словно призрачные огни, манящие нас навстречу неизвестному и разрушительному будущему.

– Неужели ты и правда не знаешь, зачем они за мной послали? – очень тихо спрашиваю я Мэри, словно боясь, что мой вопрос услышат темнеющие небеса.

Мэри отрицательно качает головой, тоже не решаясь нарушить вечернюю тишину. Раздается уханье совы, и через мгновение я вижу и ее саму: белую тень с распростертыми крыльями, перелетающую от одного дерева к другому.

Проходит еще несколько часов, прежде чем Мэри говорит:

– Ну, вот и прибыли!

И я вижу свет. Это Сайон-Хаус.

Сайон-Хаус, Айлворт.

Июль 1553 года

Баржу швартуют точно у причала, делая все очень быстро, слуги сбегают по швартовым, чтобы поклониться нам, когда мы сходим на берег. Нас встречает прислуга с факелами, освещая аллею на пути к огромному дому. Милорд, мой свекор, перестроил старое аббатство, превратив его в жилой дом, но оставил каменные стены с витыми украшениями и прекрасными окнами, мерцавшими белесыми бликами в лунном свете. Мне кажется, что я слышу грегорианские напевы и молитвы монахинь, идущих по коридорам огромного здания.

По пути ко входу мы проходим мимо каменных обелисков так, словно их не существует, словно они – зубы, торчащие в ощеренной пасти черепа на старом поле брани. Мы не обращаем внимания на поваленные статуи, золоченую стрелу, лежащую в траве, на резную каменную ветвь, некогда украшавшую крышку саркофага.

Мэри Сидни не смотрит по сторонам, и я следую ее примеру, просто проходя по кладбищу старой веры к пологой лестнице, которая ведет к огромным дверям. Мы идем внутрь, пока не попадаем в длинную галерею, мрачноватую из-за отделки деревянными панелями. Наверное, когда-то этот путь вел в комнаты аббатисы, где она принимала своих сестер по вере. Сейчас же это место пустовало, и ощущение пустоты усиливалось от эха наших шагов. В помещении, куда мы попали, стоял огромный каменный камин, в котором лежали остывшие уголья. Единственным источником света был большой кованый подсвечник, поставленный возле тяжелого кресла. Мерцающего огня свечей хватало, чтобы заметить, что библейские сцены, некогда украшавшие деревянные панели, были покрыты белилами. И это было правильно, ибо сказано: «Проклят, кто сделает изваянный или литый кумир, мерзость пред Господом, произведение рук художника, и поставит его в тайном месте!»[6] Однако из-за этого и без того мрачная комната кажется и вовсе оскверненной.

Я поворачиваюсь к Мэри и спрашиваю:

– Где все? Зачем мы тут?

– Не знаю, – отвечает она, но теперь я уверена в том, что она мне лжет.

Тем временем Мэри подходит к дверям, открывает их и прислушивается. Издалека из кухни до нас доносится звон кастрюль и голоса кухарок, но огромные залы, в которые ведут двери из той комнаты, в которой находимся мы, пусты и молчаливы. Мэри закрывает двери и поворачивается ко мне, глядя на меня так, будто не знает, что со мной дальше делать.

– Какие у тебя огромные глаза, – неожиданно говорит она. – Не бойся так. Ты должна быть смелой.

– Я не боюсь, – настала моя очередь лгать.

– Ты выглядишь, как загнанный олень.

Я знаю, что моя вера должна меня укреплять повсеместно: и в незнакомых местах, где я сейчас оказалась, и в безопасности моей постели в Брадгейте. Я знаю, что Господь не оставит меня, куда бы я ни пошла.

– «Господи, Боже мой! я воззвал к Тебе, и Ты исцелил меня», – тихо произношу я.

– О, ради всего святого! – нетерпеливо восклицает Мэри. – Мы приехали просто на ужин с твоим свекром! – и с этими словами она берет массивный стул и подвигает его к камину.

Поколебавшись мгновение, я следую ее примеру, и мы садимся бок о бок, как две престарелые сплетницы. Мэри подбрасывает в очаг немного щепок и маленькое полено. Оживший в нем огонь не согрел, но странным образом населил комнату пляшущими тенями.

– Это из-за короля? – шепотом спрашиваю я.

– Да, – наконец отвечает она.

– Он назвал меня королевой?

Но тут Мэри крепко сжала губы, чтобы не проговориться ни единым словом.

– Это… случится скоро?

Она кивает, боясь произнести слова вслух, и дальше мы сидим в полном молчании, пока двери не распахиваются и в них не показывается слуга в ливрее цветов Дадли.

– Его светлость примет вас в парадном зале, – объявляет он.

Мы с Мэри следуем за ним по лестнице и, когда он распахивает двойные двери, попадаем в ярко освещенную комнату. Меня тут же ослепляет свет множества свечей и огонь в камине, и я не сразу понимаю, что в зале полно самых влиятельных людей королевства с их бесчисленной свитой. Их окружает мерцание роскоши: блики света на драгоценных камнях, которыми расшиты их шляпы и украшены золотые цепи, развешанные по выпуклым, как у толстых гусей, животам. Я узнаю с полдюжины лиц. Болезненного мужа моей сестры среди этих людей не было, но его отец, Уильям Герберт, был тут. Его новый родственник по линии жены, Уильям Парр, маркиз Нортгемптон, тоже был рядом с ним. Франциск Гастингс и Генри Фиц-Алан увлеченно о чем-то говорят, но умолкают, как только видят нас.

Когда мы входим, во всей зале повисает внезапная тишина, и мой свекр Джон Дадли кивает Мэри, как будто благодарит ее за службу. Затем они все, один за другим, в полном молчании снимают свои головные уборы. Я оглядываюсь, ища глазами короля, который, должно быть, незаметно вошел следом за нами. Или это принцесса Мария? Но тут Джон Дадли, герцог Нортумберленд, самый влиятельный член Совета, срывает с головы свою расшитую жемчугом шляпу и низко мне кланяется.

– Король мертв, – провозглашает он. – Да помилует Господь его бессмертную душу. Он назвал вас своей наследницей. Теперь вы – королева. Да хранит Господь королеву!

Я смотрю на него и по глупости своей думаю, что мне все это снится: и вечернее плавание по реке, и молчаливый дом в конце долгого путешествия, и холодный очаг, и то, как смотрели на меня эти влиятельные люди. Казалось, они думали, что я знаю, что делать с этим титулом, который мне был присужден в результате измены и заговора.

– Что? – это единственное, что я могу произнести. – Что?

– Вы теперь королева, – повторяет Джон Дадли и осматривает комнату. – Боже, храни королеву!

– Боже, храни королеву! – отзывается ревом зал.

И лица вдруг налились багрянцем, будто от того, как широко они разевают рты и как громко они кричат, их слова могут превратиться в правду.

– Что? – снова переспрашиваю я. Мне по-прежнему кажется, что я вот-вот проснусь и тогда все происходящее превратится в простую шутку. Я окажусь в своей кровати в Челси и, может быть, расскажу о своем сне Гилфорду, и он над ним посмеется вместе со мной.

– Приведите мою жену, – тихо говорит Джон Дадли слуге у дверей, и все мы замираем в неловком молчании.

Никто не решается посмотреть мне в глаза, но тем не менее я знаю, что все глаза сейчас на мне. Я никак не могу понять, чего они от меня ждут. Мне на ум пришла лишь короткая молитва: «Отец Небесный, дай мне знак, как мне быть? Что делать? Пошли мне знак!»

Затем в дверях появляется моя свекровь, а вместе с ней моя мать. Это должно было меня успокоить, но то, что я увидела двух непримиримых врагов внезапно объединившимися, испугало меня еще сильнее. Следом за ними входит Елизавета Парр, встает рядом с мужем, маркизом Нортгэмптон, и на лице ее застывает восторженное, но жесткое выражение.

Мать подходит и берет мои холодные руки в свои жесткие пальцы.

– Джейн, король, мой кузен, умер, – громко провозгласила она, как будто таким образом объявляла всем присутствовавшим о своих правах крови.

– Эдуард умер?

– Да, и он назвал тебя следующей королевой. – И она не в силах остановить следующие слова: – Минуя мое право.

– Бедный Эдуард! Ох, Эдуард! – вырывается у меня. – Он не мучился? Это из-за болезни? С ним был духовник?

– Это не имеет значения, – перебивает меня свекровь, не желая тратить времени на такие мелочи, как разговоры о бессмертной душе моего кузена. – Главное – он назвал тебя следующей королевой.

Я вглядываюсь в ее решительное лицо.

– Этого не может быть, – просто говорю я.

– Но ты королева, – повторяет мать. – В самом конце своих дней он выбрал нас. Ты унаследовала корону благодаря моей крови.

– А как же принцесса Мария?

– Она признана незаконнорожденной своим собственным отцом в завещании, к тому же мы никогда не признаем королеву-католичку, – встревает леди Дадли. – Никогда не примем, – добавляет меня.

– А принцесса Елизавета? – уже шепчу я.

На этот раз мне даже никто не отвечает. И я опускаю упоминание о Марии, королеве Шотландии, потому что ее претензии на корону не более обоснованны, чем наши.

– Я не могу принять титул, – шепчу я леди Дадли, одновременно с надеждой осматривая полный людей зал. – Нет, я действительно не могу.

– Ты должна.

Один за другим советники опускаются на колени, пока все не оказываются на уровне моего плеча, и мне начинает казаться, что меня окружили гномы, которые от меня чего-то хотят.

– Не надо, – жалобно произношу я. – Милорды, умоляю вас, не надо!

Я чувствую, как по моим щекам бегут слезы. Я оплакиваю кузена, который умер таким молодым, себя, пойманную в одиночестве здесь, в этой огромной зале, наполненной этими страшными людьми, вставшими на колени, и этими женщинами, которые не желали мне помочь.

– Не надо! Я не могу этого сделать!

Но эти люди не слышат меня, словно я не произношу ни слова, они не замечают моих протестов и начинают приближаться ко мне, по-прежнему стоя на коленях. Теперь происходящее превращается в настоящий ночной кошмар. А потом они поднимаются и подходят друг за другом, чтобы поклониться и поцеловать мою руку. Я стараюсь отдернуть руки, но моя мать одной рукой обнимает меня за спину, а другой сжимает мое предплечье. Леди Дадли держит обе мои руки вытянутыми вперед, чтобы эти странные люди могли подойти и прижаться губами к моим сжатым кулакам. Я душу всхлипы, но не могу сдержать слезы, которые продолжают течь по моему лицу. Этого никто не замечает, во всяком случае вслух.

– Я не могу, – продолжаю повторять я. – Наследницей короны должна стать принцесса Мария, а не я!

Я извиваюсь, пытаясь вырваться из цепких рук. Мне кажется, что они сейчас поволокут меня на плаху. Я уже отреклась от своей кузины Марии, когда оскорбила ее веру. Больше я не смею этого делать. Лишив же ее короны, я совершу государственную измену, а это преступление карается смертью. Я никогда не пойду на это. Я не стану этого делать!

Вдруг двери парадного зала распахиваются и в них появляются отец и Гилфорд.

– Отец! – кричу я, радуясь ему, как спасителю. – Скажи им, что мне нельзя быть королевой!

Он подходит ко мне, и я испытываю сильнейшее облегчение, как ребенок, обретший защиту. Он непременно избавит меня от этих страданий, он объяснит им, что они хотят от меня невозможного.

Однако он тоже низко склоняется предо мной, так низко, как никогда не кланялся ранее, а затем произносит самым жестким тоном:

– Джейн, ты была названа королевой нашим возлюбленным покойным королем. Он был в своем праве выбрать тебя, и твой долг – принять это. Это не только твой долг, но и возложенное на тебя Всевышним призвание.

– Нет! – вскрикиваю я. – Нет, нет, отец! Нет!

Мать еще крепче сжимает мои плечи и встряхивает меня.

– Тише! – тихо, но резко произносит она. – Ты была рождена ради этого момента. Тебе радоваться надо!

– Как же мне радоваться? – я давлюсь рыданиями. – Я не могу! Не могу!

В панике я начинаю оглядывать окружавшие меня лица в поисках кого-то, кто мог бы понять меня и освободить от этого безумия. В этот момент ко мне подходит Гилфорд и берет меня за руку.

– Будь храброй, – говорит он. – Это прекрасная возможность для нас. Это прекрасно. Я так тобой горжусь!

Я смотрю на него во все глаза, как будто он внезапно заговорил со мной по-японски. Что он имеет в виду? О чем он?

Тем временем Гилфорд выдает одну из своих милых детских улыбок, выпускает мою руку и направляется к матери. Никому нет дела до того, что я отказываюсь от короны, никто не слушает мои протесты против того, что меня возводят на трон. Они коронуют меня независимо от моего согласия. Теперь мне кажется, что я угодила ногой в капкан: я все еще могу крутиться на месте, я могу кричать, но меня уже ничто не спасет.

Тауэр, Лондон.

Июль 1553 года

На мне новое платье из расшитого золотом зеленого бархата. Должно быть, его тайно сшили по мне заранее, готовясь к этому дню. Когда его корсет затягивали на моей талии, я подумала, что он впивается в мое тело так же туго, как и петля, затягиваемая на моей шее. И тогда я понимаю, что все это действо не было случайным даром от умирающего кузена короля. Мое избрание стало плодом хорошо продуманного плана, который был составлен еще несколько месяцев назад, именно столько времени понадобилось портному, чтобы закончить свою работу. Наверняка это мой свекр, глава Совета, Джон Дадли распорядился насчет этого наряда и этой коронации, а мой отец с этим всем согласился. Как согласились и все лорды – члены Совета, и лишь потом мой бедный больной кузен Эдуард принял эту идею как свою собственную и издал распоряжение, обращающее Совет против его сводной сестры, Марии, наследницы короны по праву крови.

Мать согласилась отказаться от своего права в мою пользу. Должно быть, она не одну неделю воевала со своей гордостью. У всех них был не один месяц, чтобы подготовиться к этим событиям и договориться со своей совестью. Если она была у них. Мне же приходится со всеми своими страхами обращаться ко Всевышнему, и на принятие данного мне свыше долга у меня оставалось всего несколько дней. Теперь же мне предстояло надеть новое, зеленое с золотым, платье, подняться на королевскую баржу, сесть на трон под золоченым балдахином и под развевающимися королевскими стягами направиться в Тауэр, чтобы подготовиться к коронации.

Раньше я бывала на королевской барже только как спутница кузена, теперь же я сижу на троне, стоящем в самом центре палубы, и ежусь от обдувающего его со всех сторон ветра. Когда мы подплываем к пристани, нас там уже ожидают сотни людей, вытянувшись вдоль набережной и внутри Тауэра, таращась на меня во все глаза. Мне было стыдно сходить с баржи и следовать в Тауэр через Львиные ворота под сенью не принадлежавших мне цветов. Я удивлена своей радости от присутствия Гилфорда, который сопровождает меня в эти ужасные минуты. Сначала он берет меня за руку, чтобы идти вместе со мной, затем отпускает, чтобы пропустить меня вперед, и это выглядит так изящно, что напоминает свадебный танец.

Я рада, что над моей головой расправлен балдахин, и мне кажется, что он скрывает от взора Всевышнего, как я иду навстречу измене. За мной идет моя мать, которая держит подол моего платья и натягивает его то вправо, то влево, как крестьянин, пашущий на норовистой лошади и то и дело щелкающий удилами, чтобы заставить скотинку вспороть слежавшуюся землю.

Когда мы попадаем в укрытие стен Тауэра, я замечаю, что там тоже собралась толпа зевак, чтобы поприветствовать меня, и среди придворных женщин я замечаю свою сестру, Катерину. Ее изумленный взгляд встречается с моим.

– Ох, Джейн… – только успевает произнести она.

– Называй ее «Ваше Величество»! – рявкнула мать и дернула за подол моего платья так, словно встряхнула поводья.

Катерина послушно склоняет золотистую головку, но потом все равно поднимает на меня голубые глаза, потрясенно провожая меня взглядом. Она следует за мной, на шаг позади, и ее бледнолицый муж идет вместе с ней. Мы доходим до личных покоев короля, и я испытываю сильнейший стыд от того, что так грубо ворвалась в жилище Эдуарда, в его королевскую часовню и его спальню. Я не понимаю, что тут делаю. Мне однозначно не следует спать здесь. Да как я вообще смогу спать в постели короля!

Все, что принадлежало ему здесь, было быстро убрано, полы выметены, на пол уже брошена свежая ароматная смесь, словно он умер не несколько дней, а несколько месяцев назад. И мне все время кажется, что он вот-вот войдет в эти двери и застанет меня за постыдным занятием – изображением из себя той, кем я не была.

Но эти комнаты уже не принадлежали Эдуарду. Их переделали так, чтобы они стали моими. Пока мы неловко стояли посередине, двери с грохотом распахнулись, и в них появились хранители королевского гардероба с огромными сундуками с платьями, украшениями из гардеробной и сокровищницы. Там были все прекрасные платья, которые носила Екатерина Парр. Я помнила их на ней. И плащи Анны Клевской, жемчуга Сеймур, арселе Анны Болейн, испанские золотые украшения, принадлежавшие первой королеве, которая умерла еще до моего рождения. Единственные платья из всего этого великолепия, которые были мне в пору, некогда принадлежали Екатерине Говард, обезглавленной за измену, когда она была всего лишь на пару лет старше меня. Ее тоже, как меня, выдали замуж против ее воли и назвали королевой еще до того, как она научилась быть взрослой женщиной.

– Красивые туфли, – говорит Гилфорд, показывая мне пару, украшенную шитьем и бриллиантами на носочках.

– Я не стану носить обувь мертвых девушек, – отзываюсь я.

– Ну, тогда обрежь бриллианты и отдай их мне, – смеется он.

Мой муж ныряет в сундуки с сокровищами, как щенок, тянущий одну игрушку за другой. Под удовлетворенным взглядом матери он надевает на голову шитую драгоценными камнями шляпу и заворачивается в дорогой плащ.

Катерина оглядывает меня широко распахнутыми глазами.

– С тобой все в порядке? – спрашивает она.

– Оставь это все в покое, – раздраженно бросаю я Гилфорду. – Я не стану носить старые меха и драгоценности.

– Почему? – недоумевает он. – Это же все королевское добро. Почему нам нельзя роскошно выглядеть? У кого на это больше прав, чем у нас?

– Кажется, со мной все в порядке, – повернувшись, неуверенно отвечаю я Катерине. – А ты как? – спрашиваю ее.

– Мне сказали, что я твоя наследница, – тоненьким голоском произносит она. – И что я стану следующей королевой после тебя.

Не удержавшись, я начинаю смеяться.

– То есть, ты должна занять престол, когда я умру?

У нее такое хорошенькое кукольное личико, не обремененное мыслями.

– Надеюсь, до этого не дойдет, – тоненько говорит она. – Ради нас обеих.

Ее рука скользит в карман ее плаща.

– Ты что, принесла сюда Булавку?

– Мне запретили это делать, – качает она головой.

Вперед выступил Уильям Паулет, престарелый маркиз Винчестер, держа в руках обитую кожей и украшенную золотыми уголками и застежкой шкатулку. Я смотрю на него с таким ужасом, будто он протягивает мне ядовитую змею.

– Мне подумалось, что вам захочется примерить корону, – говорит он с беззубой улыбкой. – Примерьте же!

– Я ее не хочу! – восклицаю я с неожиданным для меня отвращением. Это корона Эдуарда, и я ни мгновение не сомневаюсь в том, что она должна принадлежать принцессе Марии. – Я ее не хочу!

– Я надену ее, – внезапно вмешивается Гилфорд. – Дайте ее мне. Я ее примерю.

– Мы предложим вам другую, большую по размеру, – говорит маркиз, улыбаясь моему мужу. – Эта будет вам мала. Ее надевала Анна Болейн на свою коронацию.

Подобные вещи не могут не нести на себе проклятья! Последняя королева, головы которой касалась эта корона, была мертва в течение трех лет со дня коронации.

Я беру Гилфорда под руку и оттягиваю его в сторону от открытой шкатулки с золотой короной, усыпанной драгоценными камнями.

– Тебя не будут короновать, – тихо говорю ему я. – Это возможно, только если об этом попросит парламент и я решу сделать тебе подобный дар. Не тебя именовали избранным наследником Эдуарда, а меня. Если мне придется стать королевой, то ты просто будешь моим мужем, а не королем.

– Гилфорд – король-консорт, – перебивает меня его мать, подходя к нам сзади. – И он будет коронован и займет свое место рядом с тобой.

– Нет. – Мне самым странным образом кажется, что коронование Гилфорда будет еще худшим грехом, чем узурпация короны с моей стороны. Я хотя бы Тюдор и по праву занимаю место в списке наследников короны. А моя семья была упомянута в завещании короля Генриха. Гилфорд же – внук мытаря, к тому же казненного за государственную измену. Он не может занять трон, сама мысль об этом смехотворна. Да это будет оскорблением королевской крови!

– Меня выбрал сам король, по праву, данному мне матерью. А если вы коронуете Гилфорда, всем станет ясно, что мы действуем не по королевской воле, а по собственному греховному умыслу. Мой кузен был помазан на правление, и я получила свое право из его рук. Я Тюдор по крови и королева. А Гилфорд – всего лишь Дадли.

– Мы еще покажем, что Дадли – величайшая из семей в этом королевстве! И что мой муж – делатель королей! – резко набрасывается на меня его мать. – Мы сделали тебя королевой и сделаем Гилфорда королем!

– Вот уж нет! Это я передала свое право наследия Джейн! – подает голос моя мать и быстро подходит ко мне. – Поэтому трон принадлежит Джейн, а не твоему сыну!

– Смотри, что ты натворила! – яростно шепчет мне Гилфорд. – Какая же ты дура! Я твой муж! Как ты можешь не хотеть меня короновать? Я твой повелитель, ты поклялась подчиняться мне! Так как я могу не быть королем, если ты королева? А теперь посмотри только! Ты расстроила мою мать.

– Но я ничего не могу с этим поделать! Я молилась об этом, Гилфорд. Господь поставил меня на это ответственное дело. Я не хочу этого, но вижу, что Он наделил меня этим призванием, чтобы испытать мою веру. Но тебя Он не призывал. У тебя нет этого призвания. Ты не наследник короны. Наследница только я.

Он побелел от ярости, но не нашелся с ответом.

– Непокорная жена! – наконец бросает он. – Это немыслимо! Само по себе это уже измена! Не говоря уже обо всем остальном!

– Не произноси этого слова! – шипит ему его мать, перед тем как он разворачивается и бросается из комнаты прочь. Она сверлит его спину гневным взглядом и бежит за ним следом.

Меня трясет от возмущения и напряжения, а открытая шкатулка с короной Анны Болейн так и стоит на столе между мной и моей сестрой, смотрящей на меня во все глаза.

Маркиз Винчестер, положивший начало всей этой перебранке своим глупым обещанием короны для Гилфорда, поворачивается к моему дядюшке, Генри Фиц-Алану и Вильяму Герберту, свекру Катерины, и вопросительно смотрит на них, словно бы недоумевая, как может семья, внутри которой нет согласия, управлять целым королевством.

– А я думал, что обо всем этом было условлено, – хитро замечает он.

– А все и условлено, – быстро отвечает свекор Катерины.

Ему совершенно не нужны проблемы, потому что он тоже участвовал в этом заговоре. Стоящий рядом с ним сын кивает, как будто понимает, о чем идет речь.

– Я ни с кем не договаривалась, – объявляю я.

Внезапно я ощущаю, как Господь простирает надо мной свою длань. Внезапно я понимаю, что мне делать. Я не глупа и прекрасно понимаю, как здесь обстоят дела. Страх прошел, и я снова обретаю ясность ума.

– Я приму корону, раз того желает Господь, а я могу исполнить Его волю. Но у Гилфорда нет этого предназначения. Это не его судьба. Это я наследую корону короля Эдуарда, да благословит Господь его душу, а Гилфорд, мой муж, может лишь просто быть рядом со мной.

Я ощущаю, что Катерина, моя сестра, подошла ко мне ближе, как будто желала заявить, что она моя наследница, что мы – сестры королевской крови. Мы не глупы и не позволим, чтобы нас разыгрывали, как пешки. Мой муж не станет королем, как не станет им муж моей сестры.

– Но ему придется дать титул, – задумчиво произносит свекор Катерины. – Королевский титул. Ведь все-таки он…

Он не заканчивает фразы, но мы все понимаем, что он хотел сказать. Все-таки герцог Нортумберленд не стал бы так усердно трудиться только ради того, чтобы возвести на трон дочь Генри Грея. Кому вообще до меня есть дело? Разве они не будут искать выгоды от моего восшествия на престол? Так что Гилфорду придется дать титул, чтобы расплатиться с его семьей. Как сказано: «Не заграждай рта волу, когда он молотит»[7], а Дадли – весьма прожорливые звери.

– Я сделаю его герцогом, – предложила я. – Это достойный титул для монаршей особы. Пусть он будет герцогом Кларенсом.

Предыдущий герцог Кларенс был утоплен в бочке с мальвазией, в собственном дворце, за его неслыханную самонадеянность и амбиции. И если кто-либо увидит между ними сходство, меня это беспокоить не будет.

Мы ночуем с Катериной в королевской постели, и одна из моих фрейлин спит рядом с нами на приставной кровати. Шелковые простыни были согреты золотой грелкой, а матрас проколот кинжалом, на тот случай, если там спрятался злоумышленник. Гилфорд ко мне не приходит, а утром я испытываю сильнейшую боль в животе и, проснувшись, понимаю, что ко мне вернулось женское недомогание. У меня шла кровь.

Катерина вскакивает с кровати и сдергивает одеяла.

– Какая мерзость! – восклицает она. – Зачем ты это сделала? Разве ты не знала, что близится день твоего недомогания?

– Нет, – говорю я. – У меня оно наступает каждый раз по-разному. Откуда мне было знать, что оно начнется прямо теперь?

– Худшего времени и места для этого ты бы выбрать не смогла.

– Да ничего я не выбирала!

И, разумеется, ничего подобного раньше не случалось в покоях короля: потому что в этих комнатах и в этой кровати еще не было королевы. Все королевы жили на своей половине.

Нам с Катериной приходится снять и скомкать окровавленные простыни, а слуга постельничий не может скрыть отвращения на лице. Мне становится нестерпимо стыдно. Нам приходится посылать за чистыми нижними юбками и за чашей с водой для меня, чтобы я могла омыться. И слуги приносят кувшины с водой и ароматизированные полотенца. Я ощущаю себя настолько опозоренной, что когда наконец добираюсь до часовни, то прячу лицо в руках и молюсь о том, чтобы истечь кровью насмерть и освободиться от своего ужасного положения.

Как только я выхожу в свои приемные покои и усаживаюсь на трон, мне передают сообщение от моей свекрови. Одна из ее фрейлин подходит, кланяется и, поднявшись, говорит мне, что ее милость герцогиня Нортумберлендская не явится сегодня ко двору и что она вместе со своим сыном лордом Гилфордом возвращается в свой дом на Сионе.

– Это потому, что я отказалась сделать его королем? – выпаливаю я.

Посланница свекрови лишь моргает от моей прямоты.

– Милорд Гилфорд сказал, что ему недостаточно герцогства и что если он не король, то точно не может быть женат на королеве.

– Так он меня бросает? – я не верю своим ушам.

Посланница вспыхивает от стыда за то положение, в котором оказалась. Она снова опускается в низкий поклон и остается там, не поднимая взгляда с пола. А я снова ощущаю прилив леденящей ярости вместе с решимостью и снова узнаю в этом проявление Бога. Это он наделяет меня силой, он дает моему уму ясность.

Я поворачиваюсь к своему дядюшке, Генри Фиц-Алану, графу Арундел, который стоял рядом со мной.

– Прошу вас, отправляйтесь к моему мужу и передайте, что его королева велит ему остаться при дворе, – произношу я сквозь сжатые зубы. – А ее милости, его драгоценной матери, передайте, что ее я тоже ожидаю на службе, при дворе. Никто из них не волен покидать меня без моего на то позволения. И они об этом знают.

В ответ она кланяется мне и уходит. Глянув на находящихся в приемной лордов, я замечаю, как некоторые из них прячут улыбки. В это мгновение я понимаю, что если немедленно не удалюсь в гардеробную, то вскоре опозорюсь, испачкав юбки моего платья кровью. Я смотрю на Катерину в поисках поддержки, но она отвечает мне ничего не понимающим взглядом. Она понятия не имеет, что нам теперь делать.

– Я неважно себя чувствую, – говорю я. – И сейчас направляюсь в свои покои.

Все присутствующие падают на колени, и я прохожу мимо них. Мои фрейлины двигаются следом за мной. У меня так сильно болит живот, что я едва держусь на ногах. Попытки не дать крови свободно стекать по ногам исказили походку до неприличия. Усилием воли я заставляю себя добраться до своих комнат и не кричу от боли и ярости до тех пор, пока не остаюсь одна за плотно закрытыми дверями.

У меня никогда раньше не текла кровь так сильно и никогда прежде мне не было так больно.

– Меня отравили, – шепчу я служанке, когда она забирает у меня окровавленные простыни и тазик с водой ржавого цвета. – Со мной произошло что-то ужасное.

Она смотрит на меня, широко раскрыв рот. Она не знает, что делать. Всего за один лишь вечер она оказывается в услужении королевы Англии, и сейчас я говорю ей, что меня хотят убить.

Никто не знает, что делать дальше.

Тауэр, Лондон.

Июль 1553 года

Дальше – хуже. Мой деверь, греховно красивый Роберт Дадли, не справился с заданием арестовать принцессу Марию, или леди Марию, как ее теперь мы все называем. И теперь он разъезжает по Норфолку на самых лучших лошадях, следя за тем, чтобы никто ей не помогал. Но под стражу он ее не взял.

Половина лордов уверяют меня в том, что она непременно сбежит в Испанию и что этого нельзя допустить ни при каких обстоятельствах, потому что она способна собрать и привести на нас целую армию католиков. Что, в свою очередь, означает погибель для нас и разрушение для всей Англии. Другая же половина убеждает меня отпустить ее, тем самым отправив ее в вечное изгнание, и тогда некому будет возглавлять восстание против меня. Однако Мария делает нечто совершенно иное, что оборачивается для нас еще большим бедствием: она поднимает свой штандарт над своим домом в Кеннингхолле и пишет письмо моему Совету, где говорит, что это она истинная королева и что готова простить им измену, если они впустят ее в Лондон и немедленно передадут ей корону.

Настало самое худшее время в праведном деле реформ. Я знаю, что Господь не желает передавать корону в ее руки и что все ее обещания сохранить за подданными свободу вероисповедания и не преследовать за «ересь» добрых английских христиан, которые только что увидели свет Слова Божьего, – лишь часть дьявольского плана. Дьявол стремится разрушить все, во что верила Екатерина Парр, чего успел добиться Эдуард и что я поклялась защищать. Я не позволю принцессе Марии отдать страну обратно в руки Рима и уничтожить наш шанс построить королевство святых. Господь повелел мне противиться ей, и я распоряжаюсь собрать армию, чтобы войти в ее владения и взять ее под стражу. Если мне придется посадить ее за решетку в Тауэре по обвинению в измене, значит, так тому и быть. У нее было достаточно возможности понять Слово Божье, она занималась с Екатериной Парр вместе со мной, но решила настоять на своем ошибочном суждении. Если мы схватим ее и Совет настоит на том, чтобы она была казнена за преступления против короны, против меня, – так тому и быть. Я найду в себе силы отправить ее на плаху, а всех остальных еретиков – на виселицу. Я не стану самым слабым бойцом в армии Господней. Я призвана, я избрана Всевышним и буду переносить невзгоды, как любой другой верный солдат небесного войска. Я не подведу.

Я часами молюсь на коленях в своей комнате, и, когда я прошу божественного руководства, моя сестра, Катерина, встает на колени рядом со мной. Мария устраивается рядом с ней. Катерина не привыкла разговаривать со святыми. Я вижу, как она задремывает, и бужу ее тычком в ребра. Тогда она вздрагивает и говорит «аминь». Это не имеет значения, потому что я знаю, что должна быть тверда и неколебима. Катерина – моя компаньонка и сестра, и она может спать, как Святой Петр спал, пока Иисус молился. Вот и я шаг за шагом стану приближаться к своей святой цели.

В ответ на объявление Марии себя истинной наследницей короны Совет провозглашает меня королевой, и все главные мировые судьи были разосланы по своим округам, чтобы донести до каждого известие о смерти короля и провозглашении меня его наследницей. По всему Лондону расклеены листовки, а проповедники делают объявления со своих кафедр.

– Есть ли протестующие? – нервно спрашиваю я отца.

– Нет, ни слова протеста, – уверяет он. – Никто не хочет сажать над собой испанца, как никто не хочет возвращения папского правления.

– Не может быть, чтобы у принцессы Марии не было сторонников, – волнуюсь я.

– У леди Марии, – поправляет он. – Ну да, это кажется странным, но пока никто не решился вступиться за ее право в открытую, что бы они там ни думали про себя. Разумеется, в королевстве полно папистов, но никто не встает под ее знамена. Джон Дадли так давно управляет этим вопросом, что он уже готов к любому повороту. Только бы испанцы не попытались вмешаться в дело наследия короны.

– Мы должны собрать и подготовить армию, – заявляю я, хотя у меня нет ни малейшего представления о том, как собираются армии.

– Мы уже этим занимаемся, – отвечает отец. – И я сам их поведу.

– Нет, – внезапно осеняет меня. – Правда, отец, я без тебя здесь не справлюсь. Не оставляй меня наедине с Дадли, с Гилфордом и его ужасными родителями. Не бросай меня только с матерью и девочками и без своего сторонника в Совете. Мать не посмеет перечить леди Дадли, лучше не иметь компаньонки вовсе, чем такую, как Катерина, а Мария еще слишком мала. Мне нужен советник, чтобы был рядом со мной.

Отец задумался.

– Я знаю, что твоя мать предпочла бы, чтобы я лично не возглавлял войско, идущее против ее кузины, принцессы Марии. К тому же я не военный…

– Туда должен ехать Джон Дадли! – восклицаю я. – Это же его идея, к тому же это он четыре года назад усмирил восстание Кета[8]. Вот он и пусть едет.

– Успокойся, – говорит отец, замечая прилив цвета на моих щеках и повышенный голос.

Оглянувшись на мать и на моих фрейлин, он кивает матери, как будто веля ей подойти и успокоить меня.

– Я спокойна, – быстро отвечаю я. Мне все время приходится заверять в этом окружающих. – Мне просто нужно, чтобы меня окружала моя семья. У Гилфорда она есть: его братья работают для него, его мать здесь, при дворе, его отец затеял ради него всю эту историю. Зачем нам наполнять двор представителями Дадли, а тебя отсылать прочь, оставляя здесь только Катерину, Марию и мать?

– Я останусь, не нервничай. Господь с нами, и ты станешь королевой. Силы Джона Дадли схватят принцессу, даже если она успеет добраться до замка Фрамлингем и поднимет над ним свои королевские знамена.

– Леди Мария, – напоминаю ему я. – Всего лишь леди, и у нее не может быть своих королевских знамен. Они могут быть только у меня.

Перед отъездом из Лондона Джон Дадли устраивает грандиозный прощальный ужин, который воплотил в себе любопытную комбинацию греховного бахвальства и греховного страха. Его речи нельзя было назвать полными энтузиазма. Я прочла достаточно исторических книг, чтобы усвоить, что военачальник, собирающийся в поход на защиту своей веры и своей королевы, должен говорить более энергично и воинственно. Вместо того чтобы провозгласить о том, что его дело правое и что победа будет за нами, он сообщает всем, что рискует своей жизнью и репутацией, что наполнило умы присутствовавших беспокойством вместо уверенности.

Мы с Гилфордом сидим рука об руку, лицом ко всему залу, с гербовым балдахином только над моим креслом, которое стоит выше, чем его, и слушаем, как он угрожает Совету, говоря, что предаст их, если они предадут его. Это не речь цезаря перед великим походом, о чем я и говорю Гилфорду.

– Так и слушают его не римские трибуны, – язвительно отвечает он. – Тут нет ни единого человека, достойного доверия. Любой переметнется на другую сторону, если это покажется ему более выгодным.

Я собралась было объяснить ему, насколько он ошибается, как его отец поворачивается к нам с одним из своих выразительных ораторских жестов и начинает говорить обо мне. Он говорит, что я – королева, посаженная на трон вопреки моей воле, почти силой, ради своих подчиненных. Мы с Гилфордом моргаем и переглядываемся, как два совенка в гнезде. И ни слова о Божьем призвании? И о праве моего кузена передать корону в мои руки? И о законном праве моей матери, которое она переуступила мне, подчиняясь воле доброго короля? Отец Гилфорда делает мою коронацию результатом заговора, а не исполнением воли Всевышнего. А всех нас – участниками заговора и государственной измены.

Джон Дадли выступает на северо-восток, в Саффолк, а те, кто остается в Лондоне, приступают к государственным делам. Однако вся эта деятельность больше похожа на маскарад в ожидании новостей о том, что принцесса Мария заключена под стражу. Гилфорд больше не обсуждает своего титула или положения, но каждый вечер ужинает без меня, в парадной зале, восседая, подобно королю, под золоченым балдахином. Ему подают по пятьдесят блюд, которые он потом распределяет среди огромного количества придворных, которых он приглашает за стол, чтобы создать видимость своего величия. Иногда я злюсь от весьма странного ощущения, что он узурпировал уже узурпированную мною власть, этакий заговор внутри заговора, грех внутри греха. Он и его придворные, сплошь плуты и негодяи, много пьют и дебоширят. Я слышу их крики и пение во время ужина, который я делю со своими дамами в личных покоях. Мало того что они предаются греху обжорства, который способен навредить делу спасения бессмертной души, так они получают известия от отца Гилфорда раньше, чем они доходят до меня. Его брат, лорд Роберт, поднимает против леди Марии войска в Норфолке, а его отец, Джон Дадли, идет на нее из Лондона во Фрамлингем. Так и получилось, что за всеми новостями люди идут к мужчинам, во двор Гилфорда, а мой, женский двор легко избегают. И нельзя сказать, что до меня не доходят вести, все прекрасно знают, что должны обо всем мне докладывать. Вот только сначала вестники идут к мужчинам, чтобы рассказать обо всем им. Разумеется, я понимаю, что двор королевы обречен стать собранием дам, но как мне осуществлять королевское правление, если в центре внимания мужчин стою не я? Такого поворота событий я не предвидела. Мне казалось, что стоит мне заставить себя принять корону Англии, то я сразу обрету и власть. Теперь только я начала понимать, что королевскую власть еще надо уметь взять и удержать.

Подданные присягнули мне на коленях, но они не были готовы вести себя как верные подданные по отношению к женщине. Говоря по правде, я была слишком невысокой и худой, и даже с благословением Божьим на моем плече я не выгляжу внушительно. А эти мужчины не благонадежны.

В вечер того дня, когда Джон Дадли выдвинулся в поход, я узнаю о том, что Уильям Паулет, маркиз Винчестер, который так легкомысленно предложил корону Гилфорду, без моего разрешения удалился от двора в свое имение в Лондоне и что свекор Катерины, Уильям Герберт, пытается последовать его примеру. Я решительно не согласилась на такое неповиновение моей воле и воле Всевышнего и немедленно отправила посланца за маркизом с распоряжением вернуться на свой пост.

Я созываю Тайный совет и объявляю им о том, что отныне на закате буду закрывать ворота Тауэра и что каждый лорд член Совета должен быть на своем месте. Я также ожидаю от всех придворных дам, включая моих сестер, постоянного пребывания на службе. Это же правило относится и к моему мужу и его матери. Они сами возвели меня на трон в Тауэре, так пусть сами остаются рядом с ним и со мной. Только будучи вместе, со всеми святыми, мы сумеем одержать победу. А Джон Дадли, как неукротимый демон, домчится до леди Марии, чтобы пленить ее душу.

Незадолго до полуночи Уильям Герберт прокрадывается в мой приемный покой. Я ложусь поздно, и моя мать вместе со свекровью вынуждены пребывать со мной. Даже Гилфорд в этот день был с нами, для разнообразия трезвый. Следом за Гербертом в комнату вошел его бледный и немощный сын, а на полшага позади него шла моя сестра, Катерина.

– Вам придется остаться здесь, милорд, – резко говорю я. – Вы будете нужны нам здесь, как только станет что-либо известно о нашем деле. Нам может понадобиться созвать Совет в любую минуту.

Он кланяется, но ничего не говорит в ответ. Ему нечего возразить мне.

– А еще мне необходима компания сестры, – добавляю я. – Я не разрешаю вам увозить ее отсюда.

Я не удерживаюсь и бросаю взгляд на мать, чтобы узнать, согласна ли она со мной. Она кивает. Даже леди Дадли делает едва заметный жест согласия. Все понимают необходимость держаться вместе.

– Никому нельзя уезжать, – добавляет Гилфорд, как будто это еще не было ясно. – Этого желает мой отец.

Мы должны действовать вместе, и нам нельзя допускать разобщенности. Мы – солдаты небесного воинства и должны идти в ногу. Мы созываем Совет и решаем написать письмо лорду Ричарду Ричу, который присягнул мне, но теперь исчез, с напоминанием о его клятве верности. Графства Норфорлка стали колебаться в своей лояльности, и восток тоже стал сомневаться. Появились осязаемые опасения, что портовые моряки могут провозгласить Марию королевой. Совет созывает собрание и пишет письма, но позже, в тот же самый день в мои комнаты приходит Катерина и тянет меня за рукав, пока я пишу за столом, заставляя поставить на документе кляксу.

– Посмотри, что ты наделала! – восклицаю я. – В чем дело?

– Мы уезжаем, – тихо шепчет она. – Мне надо идти уже прямо сейчас. Так велел мой свекор. – Она показывает мне свою обезьянку, устроившуюся на сгибе ее локтя. – Мне надо посадить Мистера Ноззла в клетку. Ему тоже придется уехать.

– Никуда ты не поедешь. Я же сказала ему. И всем сказала. Ты же сама была здесь, все слышала. Вам всем придется остаться.

– Я знаю, что ты им сказала, – произносит Катерина. – Поэтому и пришла сейчас к тебе.

Я поднимаю на нее глаза и впервые вижу перед собой не постоянно раздражающую меня младшую сестру, часть такой знакомой жизни дома, в Брадгейте, как бледная роза, мимо которой я прохожу каждый день. Передо мной стояла реальная девушка, такая же реальная, как я сама, и так же реально страдающая, как я. Я вижу ее бледность и круги под выразительными глазами, в которых было напряжение и беспокойство. Но, даже увидев все это, я чувствую не сочувствие, а раздражение.

– Да что с тобой такое? Что ты смотришь на меня такими оленьими глазами?

– Они все едут с нами, – потерянно отвечает она. – Ну, если не все, то очень многие. И твой Совет, Тайный совет, они тоже едут с нами в замок Бенардс. Они договорились с моим свекром, Уильямом Гербертом, о встрече там. Так что они бросают тебя и воссоединяются с ним. Мне очень жаль, Джейн. Я не могу их остановить… – и она замолкает, опустив плечи.

Ну, разумеется, она не может остановить лордов от тех поступков, которые они считают для себя полезными.

– Я, правда, говорила им, что им не следует этого делать, – тихо сказала она.

– Но я же велела им оставаться здесь! И что они собираются делать в вашем доме?

– Боюсь, они собираются присягнуть леди Марии.

Я оторопело сморю на нее, не найдясь сразу с ответом.

– Что?

Она продолжает просто смотреть на меня.

– Мне тоже надо идти, – говорит она.

Это тоже понятно: она должна повиноваться своему юному мужу и его могущественному отцу.

– Я тебе запрещаю.

– А мы можем кого-нибудь попросить?

Нет, ну какая же она глупая!

– Кого попросить? О чем?

– Совета? О том, что нам делать дальше? Может быть, нам написать письмо Роджеру Эшему?[9]

– Ученому? Что, по-твоему, он может сделать? Тем более теперь, когда мой Тайный совет присоединился к твоему свекру, чтобы короновать папистскую принцессу!

– Не знаю, – всхлипывает она.

Ну конечно же, она не знает. Она вообще никогда ничего не знает.

– С ними должен поговорить отец, – шепчет Катерина. – С Тайным советом. Отец должен сказать им, чтобы они не ездили в замок Бейнардс и не обращались против тебя. Я не могу за него этого сделать.

– Ну, тогда скажи ему, чтобы он им это сказал! Зови его сюда, немедленно!

– Он не будет с ними говорить. Я уже его об этом просила. И мать тоже не будет.

Мы еще немного помолчали, неожиданно для меня объединившись пониманием того факта, что в жизни не всегда все происходит правильно и что святые не всегда идут на небеса ровной дорогой. Выходит, мы с ней обладаем не большей властью, чем наша сестра Мария.

Тем временем обезьянка Катерины, Мистер Ноззл, вытащила из ее кармана носовой платок и вложила ей в руку.

– Что же со мной будет? – спрашиваю я и только сейчас замечаю, что в ее глазах стоят слезы.

– Тебе, наверное, нельзя поехать с нами? – спрашивает она. – В замок Бейнардс, со всеми остальными? – она сглатывает слезы. – Чтобы извиниться перед леди Марией? И сказать, что все это было ошибкой? Ты можешь поехать со мной?

– Не будь глупой! – рявкаю я.

– Что, если мы с тобой скажем, что все это было большой ошибкой? А я подтвержу твои слова о том, что ты всего этого не хотела? Что тебя заставили?

Я вижу, как сжимаются ее пальцы, держащие жилет ее обезьянки, как будто она рассчитывала на то, что и ее питомец тоже согласится давать показания.

– Это невозможно.

– Я и не думала, что ты сможешь, – говорит она, качая головой, затем протягивает мне свой мокрый платок и молча уходит из комнаты.

Я оглядываюсь и замечаю, что в приемной не хватает нескольких фрейлин. Кого-то из них не было здесь еще с утренней молитвы. Выходит, мои ряды редеют: сторонники покидают меня.

– Чтобы никто из вас не смел уходить отсюда, – жестко объявляю я, и все головы поворачиваются ко мне. Можно подумать, они все планировали бежать из Тауэра, когда я выйду из комнаты. Как же они вероломны, как обманчивы их заявления о верности! Особенно коварны в вопросах веры именно женщины, и за это я их ненавижу. Вот только сейчас я против них бессильна. Не могу себе представить, как они могут жить вот такими, как они молятся? Ничего, Господь воздаст им за их вероломство по отношению ко мне, Его дочери. Жернова Господни мелют медленно, но неумолимо, и все эти дамочки со своими вероломными мужьями непременно получат свое.

Мы отправляемся на ужин как обычно. Гилфорд садится за стол рядом со мной на более низкий стул, чем мой, и с гербовым балдахином только над моей головой. Быстро глянув на придворных за столом, я замечаю, что больше не слышно веселых разговоров, и, похоже, все внезапно лишились аппетита. Я едва удержалась от того, чтобы пожать плечами. Они же все к этому стремились, так что теперь жалеть о собственных действиях? Разве они забыли, что этот мир – юдоль слез и что мы все – ничтожные грешники?

Вдруг двери в парадную столовую распахиваются и появляется мой отец. Вот только идет он странной походкой, будто у него внезапно разболелись колени. Я ловлю его взгляд, но он не отвечает мне улыбкой. Он идет прямо ко мне, и постепенно все замолкают, и комната погружается в напряженное молчание.

Когда он поравнялся со мной, его губы зашевелились, но я не слышала ни слова. Никогда раньше я не видела его таким, и поэтому сейчас у меня появилось предчувствие чего-то страшного.

– Отец? – говорю я.

Вместо ответа он внезапно протягивает руку и с такой силой дергает за край балдахина над моей головой, что древесина столбов, которые его держат, поддается с оглушительным треском.

– Отец! – уже кричу я, и тогда он набрасывается на меня.

– Это место принадлежит не тебе! Ты должна подчиниться фортуне, – внезапно заявляет он.

– Что?

– Ты должна снять королевские регалии и удовольствоваться скромной жизнью вдали от двора.

– Что? – повторяю я, но на этот раз просто стараясь выиграть время.

Судя по всему, мы проиграли, и отец решил устроить вот такое представление, целый маскарад вместо разговора с возлюбленной дочерью, чтобы досужие уши услышали и донесли, как он своими руками срывал гербовый балдахин. Или он не знает, что еще сказать в этой ситуации. Ну что же, я, в отличие от него, всегда знаю, что сказать.

– Я с большей радостью сниму их, чем надену, – отвечаю я. – Ведь только из послушания тебе и матери я совершила этот страшный грех.

Он смотрит на меня с выражением потрясения на лице. Можно подумать, с ним заговорил сам разорванный балдахин, ну или этот тупица Гилфорд, который таращится вокруг над моим плечом.

– Ты должна вернуть корону, – повторяет отец, как будто я с ним спорила, и с этими словами выходит из залы. Он не дождался моего ответа и не поклонился.

Я поднимаюсь со своего трона и тоже иду прочь от поверженного символа власти. Мои фрейлины следуют за мной в личные покои. Я замечаю, как одна из них задерживается, чтобы перекинуться парой слов со слугой моего отца.

– Помолимся, – говорю я, как только за нами закрываются двери.

– Прошу прощения, – вдруг раздается голос из-за моей спины. – Но ваш отец только что прислал слугу с извещением, что мы можем быть свободны. Можно я соберу вещи и поеду домой?

В моих комнатах стало гораздо тише, и до меня стали доноситься приветственные крики толпы по ту сторону ворот Тауэра. Отцы города велели наполнить фонтаны красным вином, чтобы каждый мошенник и негодяй мог напиться и кричать: «Господь, храни королеву!»

Я отправляюсь на поиски отца. Он должен знать, что мне делать дальше. Может быть, он отвезет меня домой, в Брадгейт. Но сначала мне долго не удается его разыскать: его нет ни в тронном зале, ни в королевских покоях, ни в приемных покоях и в комнатах Гилфорда, в которых в кои-то веки тихо. Даже Гилфорд присмирел и всего лишь играл в карты с полудюжиной своих приятелей. Увидев меня, они встают, а я спрашиваю Гилфорда, не видел ли он моего отца. Услышав отрицательный ответ, я не трачу времени на вопросы о том, почему он так бледен, что его так беспокоит и почему они с приятелями так непривычно тихи.

Я хочу найти отца. Его нет в Белой Башне, поэтому я выхожу на улицу и бегу по лужайке к часовне Святого Петра, чтобы посмотреть, не молится ли он в одиночестве перед маленьким алтарем. Не найдя его там, я еще долго бродила по Тауэру, пока не дошла до конюшен. Как раз в этот момент в воздухе разнесся звон колоколов часовни. Звонарь бил снова и снова, и это было не отбивание часа и не призыв на молитву, странная, непонятная какофония звуков, будто все колокола Лондона ударили сразу. Из-за стен Тауэра доносились людские крики и приветствия. Стаи воронья снялись со своих мест по всему Тауэру и взмыли в небо темным, недобрым каркающим облаком. Я прижала руки к ушам, чтобы заглушить жуткие звуки криков толпы, звона колоколов и пугающего вороньего грая.

– Да с чего весь этот за шум! – раздраженно крикнула я. Но я знала ответ на свой вопрос.

В конюшню я вбежала, как простушка из деревни: прижав руки к ушам и испачкав подол платья. И там увидела отца, садящегося на коня. Тогда я подошла к его лошади, трогая рукой ее поводья.

– Отец, что происходит, отец? – кричу я, чтобы пересилить колокольный набат. Тем временем ворота конюшни распахиваются и оттуда выбегает с полдюжины парней, оставив их нараспашку. – Ради всего святого, что происходит?

– Мы проиграли, – говорит он, наклонившись в седле, чтобы положить руку мне на голову, словно в прощальном благословении. – Бедное дитя. Это была великая затея, но мы проиграли.

Но я по-прежнему не понимаю его. Кажется, я вообще ничего не понимаю. Я оглохла. Видимо, в этом и было дело: я просто не слышала, что он говорил. Колокола так грохотали, вороны так шумели, что, должно быть, я не разобрала ни слова.

– Что мы проиграли? Я знала, что мы отступали. Я знала, что она защищала Фрамлингем. Там что, было сражение? Вой-ско Джона Дадли потерпело поражение?

– Никакого сражения не было. Она выиграла, не обнажив ни одного меча. Лондон провозгласил королевой Марию, – ответил он. – Несмотря на все то, что я сделал ради тебя. Поэтому они и бьют в колокола.

Моя рука падает с поводьев, и я отшатываюсь от огромного коня. Отец тут же принимает это как сигнал к отбытию. Без единого слова он пришпоривает коня, и тот скачками двигается к распахнутым воротам. Я бегу следом за ним.

– Что ты делаешь? – кричу я. – Отец! Что ты делаешь?

– Я один, – просто отвечает он, как будто это что-то должно мне объяснить.

– Что ты делаешь?

– Я собираюсь признать права Марии, а потом стану молить ее о прощении.

Я бегу, стараясь не отстать от его коня, но мне это не удается: я безнадежно отстаю. Ворота в Тауэр распахнуты, и сквозь них я вижу танцующих и обнимающихся людей, подбрасывающих в воздух монеты, людей, высовывающихся из окон, чтобы прокричать новости соседям, и все это происходило во время набата и вороньего гама.

– Отец, постой! Подожди меня! Мне-то что делать?

– Я спасу тебя, – обещает он, затем пришпоривает коня и вылетает в ворота, растворяясь в толпе еще до того, как кто-либо успел узнать в нем отца девушки, которая была королевой меньше двух недель.

Я просто стою и смотрю ему вслед. Он спасет меня, эта мысль должна меня успокоить. Он уехал, чтобы меня спасти. Мы потерпели огромное поражение, но отец уехал, чтобы все исправить. Я просто должна подождать его здесь, он вернется и скажет мне, что делать. Чем бы здесь ни занимались, а сейчас мне все те события еще больше кажутся ночным кошмаром, над которым, проснувшись, обычно смеешься, а потом в молитве говоришь о нем Богу, так вот, чем бы мы ни занимались, – этому пришел конец. Во всяком случае, я считаю, что это уже закончилось. Если поражение не окажется временным и все не вернется на круги своя.

Отец спасет меня, как и обещал. Джон Дадли что-нибудь придумает, у него всегда есть план. А мне стоит вернуться в свои комнаты и позаботиться о том, чтобы больше никто не уезжал. Мы не можем позволить себе отсутствие порядка, такого никто не должен видеть. Мы не станем лаодикийцами, народом, осужденным за безразличие, ни холодными, ни горячими. Нельзя позорить Господа нашего пред лицом врагов его. И мне надо выглядеть так, будто я уверена в своем земном отце не меньше, чем в Отце Небесном.

Мне начинает казаться, что меня сделали королевой на день, как клоуна в бумажной короне, а я сама поверила в то, что я – настоящая королева. Мой скипетр из мишуры оказался тяжелым, а мои обязанности – невыполнимыми. Теперь я уже сама думаю, что все это время я просто дурачилась, и, кажется, люди просто надо мной смеялись. Если это так, – то я умру от стыда. Я не вынесу, если меня сделают посмешищем. А раз так, то я должна вернуться в свои комнаты и велеть моим фрейлинам оставаться со мной, и чтобы двор Гилфорда был при нем. Поскольку гербовый балдахин был сорван моим отцом собственноручно, я не стану его восстанавливать.

Так и получилось, что я лишилась трона без единого слова протеста. Королевская печать куда-то исчезла, ключи от Тауэра пропали с крючка, на котором висели, и мои комнаты опустели.

А потом я обнаружила, что слишком поздно спохватилась со своими фрейлинами. Это как в Брадгейте в самом конце лета, я однажды перестаю видеть ласточек, до этого собиравшихся в стаи и круживших над стенами замка. И оказывается, что я даже не заметила дня, когда они улетели. Даже матери нет рядом, она тоже улетела, как блестящий стриж. Она уехала, даже не предупредив меня и забрав Марию с собой. Теперь мое мнение о ней стало даже хуже, чем о Катерине, потому что эта маленькая негодница хотя бы пришла ко мне, чтобы предупредить о своем отъезде.

В Тауэре остались лишь жены низшей знати, жена констебля Тауэра, которая живет здесь, и моя свекровь, леди Дадли. Всеми брошенная, она сейчас больше походит на призрак или на кита, выброшенного на берег приливной волной. Они сидит на своем стуле с пустыми, неподвижными руками: ни Библии, ни вышивки. Воплощение скомканных планов и разбившихся надежд.

– Есть ли у вас известия от вашего мужа? – требовательно вопрошаю я.

– Он сдался, – с трудом произносит она, словно давясь этими словами. – В Кембридже. Сдался тем, кто всего лишь накануне с гордостью называл его своим лордом.

Я быстро киваю, делая вид, что мне все понятно и что я ее внимательно слушаю, но это совершенно не так. Я никогда не читала книг, которые могли бы подготовить меня к происходящему и научить, как вести себя при подобных поражениях. Не думаю, что история вообще знала поражения, подобные этому. Во всяком случае, я не встречала никаких упоминаний о них в своих книгах. Чтобы полное поражение случилось еще до сражения? Чтобы не было никаких усилий в защиту? Была собрана сильная армия и вышла в поход. Но что случилось потом? Она просто тихо разошлась? Это все больше походило на сказку, чем на историю.

– Ну что же, тогда я поеду домой, – говорю я.

Мой голос звучит решительно, но в глубине души я надеюсь на то, что она велит мне ехать в ее дом в Лондоне или прикажет ждать здесь, пока не вернется мой отец, чтобы спасти меня. Но в ответ она лишь качает головой.

– Не получится, – говорит она. – Они закрыли ворота Тауэра. Неужели ты думаешь, что я сидела бы тут, с тобой, если бы могла уехать? Ты была королевой, а теперь стала пленницей. Ты запирала ворота, чтобы не дать своим подданным уехать, теперь они сделали то же самое с тобой. Ты больше не увидишь своего дома. Даст Бог, это удастся мне.

– Это мне решать! – взрываюсь я.

Потом встаю и выхожу из комнаты, чтобы отправиться в покои, занимаемые Гилфордом. В его комнатах оказывается почти пусто. Я останавливаюсь в дверях, потому что меня окатывает тошнотворным запахом портящегося мяса. В дальнем конце комнаты возле камина сидело несколько мужчин. Пара слуг собирала бокалы и грязные тарелки. Гилфорд в одиночестве сидит на своем огромном кресле, возле которого, покосившись, стоят шесты с его гербовыми флагами. Он очень походит на шута, изображавшего короля. Только сейчас его не окружает его собственный двор.

– Все уехали, – сказала я, когда он встал и поклонился, чтобы поприветствовать меня.

– Нам тоже пора ехать? – спрашивает он. – Моя мать сказала, что мы уже можем вернуться домой?

– Она сказала, что наши подданные заперли ворота и что твой отец арестован.

Он выглядит потрясенным.

– Я должен был его предупредить, – пробормотал он. – Или поехать вместе с ним. Если бы только я поехал с ним, бок о бок, как истинный сын!

– Ты пьян, – язвительно замечаю я. – И ты ничего не знаешь.

Он кивает, будто я только что сказала ему что-то интересное.

– Ты права, – отзывается он. – В обоих высказываниях. Я действительно пьян. И я правда ничего не знаю. – Он тихо смеется. – И я готов поклясться, что сегодня половина Лондона будет пьяна, и они тоже ни о чем не будут знать. И больше всего они не будут знать о нас, о Дадли.

Гилфорд пил несколько дней в своих комнатах в башне Бошамп, без своей свиты, без друзей. Только двое слуг поднимали его с постели по утрам и укладывали вечером. Ему тоже не позволяют выходить за пределы его жилища, из чего я делаю вывод, что он стал таким же пленником, как и мы, ожидающим помилования от леди Марии.

Его мать пребывала в молчаливом бдении в моих покоях, и ее общество нельзя назвать ни приятным, ни полезным. Я вернулась к своим книгам. Какое странное ощущение, когда тебе нечего делать.

Мне запрещено покидать Тауэр, ворота по-прежнему закрыты, но внутри крепости я могу гулять, где мне заблагорассудится: по лужайке до часовни, в комнатах для хранения документов, в садах и конюшнях. Мне нравится по вечерам прохаживаться по крепостному валу между башнями, смотрящими на воду. Прохладный воздух немного притупляет боль в животе, у меня все еще идет кровь, и я все еще не здорова. Что-то постоянно отравляет меня. Мне думается, что я не поправлюсь, пока отец не заберет меня домой, в Брадгейт. Мне стали сниться сны о том, что я лежу в своей спальне с окнами, выходящими на озеро, но вот я просыпаюсь и слышу гул города и низкие небеса и понимаю, что дом по-прежнему далеко.

Однажды я слышу грохот у ворот башни Байворд и выглядываю в окно, чтобы посмотреть на въезжающих. Ими оказываются около полудюжины заключенных, окруженных охранниками. Снаружи стены собралась толпа, и я слышу ее крики, которые стихают, только когда ворота захлопываются и запираются на замок. Спустя некоторое время я могу рассмотреть лицо заключенного, который шел первым. Господь Всемогущий, им оказался мой свекор, Джон Дадли. Он идет, гордо расправив плечи, держа шляпу в руке, и вскоре становится ясно, что другие заключенные оказываются его сыновьями. В этот момент я благодарю небеса, что среди них нет моего отца. Дадли были арестованы, но мой отец на свободе. Он непременно встретится с нашей кузиной, принцессой Марией, и объяснит ей, как все это произошло, попросит о моем помиловании. Я благодарю Бога, что во всем этом деле будут винить Дадли. Потому что это был их план, и это известно всем. Это они не скрывали своих немыслимых амбиций, и теперь они получат по заслугам.

Заключенных разделили: мой свекор отправляется в башню Святого Томаса, а сыновья были отправлены в башню Бошамп, чтобы разделить жилье и судьбу их брата, Гилфорда. Я наблюдаю за тем, как они спускаются вниз по лестнице, опуская головы, чтобы не удариться о низкие потолки, и не чувствую ни сочувствия, ни страха за их судьбу. Джон Дадли сопротивляется, пытаясь присоединиться к сыновьям, а самый младший из них, Генри, плачет. Наверное, Гилфорд будет рад снова увидеться с братьями, вот только он скоро узнает, что постоянное пребывание в опьянении и неведении никак не может помочь в его ситуации.

Подумав, что мне лучше вернуться в свои комнаты, я обнаруживаю, что вся моя одежда и книги были собраны и убраны и что теперь я буду жить в доме мистера Натаниэля Партриджа, тюремного надзирателя Тауэра. У него симпатичный домик, выходящий окнами на внутренние дворики Тауэра, с садами, а мне отведены хорошие, большие комнаты. Со мной по-прежнему три мои фрейлины и слуга. Меня эти перемены совершенно не трогают, о чем я и говорю мистеру Партриджу и его жене:

– Меня совершено не интересует демонстрация власти и богатства. Главное, со мной мои книги, и я могу молиться. Мне больше ничего не нужно.

Жена надсмотрщика быстро кланяется, правда, поклон этот гораздо проще, чем те, которыми она меня встречала до ареста Дадли. Сначала это меня ужасно сердит, но потом я вспоминаю о том, что это тоже показуха и демонстрация власти и что мне не должно быть до этого дела.

– Оставьте меня, – тихо говорю я. – Я буду работать.

Мне надо написать обо всем, что происходило со мной за эти дни, и отправить это письмом принцессе Марии. Мне кажется, что я должна объяснить ей, что моя коронация была не моей идеей, и если она готова игнорировать предсмертное желание моего кузена, покойного короля, то я готова снова стать простой подданной и не стану оспаривать ее права на корону. Господь мне свидетель, мы, Тюдоры, видели достаточно перемен при дворе, чтобы научиться их принимать. Ее собственная мать была подвергнута забвению и обвинена в заключении фиктивного брака, с лишением ее всех титулов. Да и она сама уже дважды за свою жизнь переходила из статуса принцессы к леди. Кому, как не ей, понимать, что и мой титул может быть присужден мне и отнят с равной легкостью и что тут моя совесть чиста.

На следующий день со стороны окон моей спальни я услышала суету. Прижав лицо к окну, я увидела молодого лорда Генри Гастингса, хилого мужа Екатерины Дадли. Судя по всему, он уезжал из башни Бошамп, где сидели братья Дадли. Генри смеялся, пожимал руку какому-то мужчине, который явно привез бумагу о его освобождении. Констебль Тауэра, сэр Джон Гейдж, тоже стоит рядом с ними, сжимая шляпу в руках. Совершенно ясно, что молодой Генри снова стал важной особой, а не узником, обвиняемым в измене, вместе с родней его молодой жены. Ну конечно же, принцесса Мария непременно проявит милосердие к своим друзьям, а Генри дружен с ее гувернанткой, Маргаритой Поул, которая умерла в том самом месте, где эти люди сейчас обмениваются наилучшими пожеланиями.

Должно быть, Генри весьма рад покинуть Тауэр, трагичное место для всей его семьи. Когда он выходил из ворот Тауэра, навстречу ему шел другой человек. Они прошли мимо друг друга как абсолютные незнакомцы, и я тогда подумала, что этот входящий будет незнаком и мне. Но потом я поняла, что Генри Гастингс, разумеется, не признается в знакомстве ни с каким человеком, который сейчас входит в Тауэр.

Мой муж сказал, что он пьян и ничего не знает, но дело в том, что пришли времена, когда в неведении пребывало большинство, и это же большинство предпочитало не признавать былые связи и знакомства. Теперь все, некогда гордившиеся знакомством с Дадли, будут делать вид, что никогда их не знали. Вот и Генри Гастингс будет игнорировать любого человека, входящего в Тауэр. Он и так оставил позади себя отца, который все еще был пленником Тауэра. Сейчас вообще небезопасно иметь знакомых или друзей, поэтому Генри проходит мимо идущего навстречу мужчины, незаметно изменяя свой путь, чтобы оказаться от него подальше, и отворачиваясь, чтобы не встретиться с ним взглядом.

Я улыбаюсь, наблюдая за этим представлением, затем пристальнее вглядываюсь в новоприбывшего. Сначала я не узнаю его: эта низко опущенная голова, медленная поступь, он похож сразу на всех, кто входит сюда последнее время. У них у всех потерянный вид, опущенные плечи, словно в попытке казаться ниже. Так кто же этот человек, бредущий в тюрьму? Кто-то из моих неудавшихся советников, кому сейчас приходится расплачиваться за свои прегрешения? Я вижу только его макушку и затылок, но мне почему-то кажется, что я точно его знаю. Что-то было очень знакомое в том, как он держал плечи и подволакивал ноги… И тут я вскрикиваю.

Я бью по толстому стеклу окна, колочу ладонями по деревянным ставням. Я кричу, но он не слышит меня. Этот сломленный человек, которого я сейчас вижу в окне, – единственный, кому я еще могу доверять.

– Отец! Отец! Отец!

Я прошу разрешения поселить отца в моих комнатах. Конечно, это глупость с моей стороны, потому что он больше не гость королевского дома, а я – не королева, чтобы распределять комнаты. Я нахожусь под домашним арестом, а он – заключенный, отправленный в камеру.

Теперь я понимаю, что вокруг меня изменилось решительно все. Отцу мало того, что не позволили жить со мной, мне даже запретили с ним видеться. Тогда я требую разрешения встретиться с матерью.

– Но ее даже нет в Лондоне, – неловко отвечает тюремщик Тауэра, мистер Партридж. – Мне очень жаль вам об этом говорить, ваше… – и он мнется, не зная, как ко мне теперь обращаться. – В общем, ее нет.

– А где же она? – спрашиваю я. – Вернулась домой?

– Нет, она не в вашем доме, – отвечает он, говоря медленно и тщательно подбирая слова. – Она отправилась к королеве, чтобы вымолить у нее прощение.

Нахлынувшая на меня волна облегчения чуть не заставляет меня расплакаться. Ну конечно! Она поговорит со своей кузиной и добьется помилования для отца. Хвала небесам!

– Она пришлет за мной и за отцом. И мы отправимся домой, в Брадгейт.

– Я очень на это надеюсь.

– А где королева?

Он застывает, как будто думая, что мне лучше об этом не знать.

– Она в пути, – осторожно отвечает он. – Она направляется в Лондон, не торопясь. Медленно.

– Я тоже хочу с ней увидеться, – смело говорю я. В конце концов, она же моя кузина! Когда-то я была ее маленькой фавориткой. Она знала, что я пребываю в иной вере, но все равно дарила мне красивые платья. Теперь я жалею, что не была мягче по отношению к ней, указывая на ее заблуждения. Но что бы между нами ни случилось, мы кровные родственники. Я должна с ней поговорить. Мне лучше объяснить ей все напрямую, без посредников. Я писала ей письма, но, наверное, мне стоит просто с ней поговорить и попросить прощения лично.

Тюремщик смотрит на пол, на свои ботинки, избегая поднять взгляд, чтобы не встретиться с моими глазами.

– Я передам, что вы просите аудиенции с ее величеством, – произносит он. – Но мне было сказано, что вас не отпустят.

– Это пока королева не пошлет за мной, – говорю я.

– Да, пока не пошлет. – Вот только в его голосе не было моей уверенности. А я лишь делала вид, что мне не страшно.

Тауэр, Лондон.

Август 1553 года

Я продолжаю смотреть в окно, как сиротка, но больше мне ни разу не удается увидеть отца. В Тауэр один за другим приходили люди моего такого недолговечного Совета. Они входили под стражей, но довольно быстро выходили свободными людьми. Ну конечно, королева демонстрирует свое милосердие. Почему нет? Она одержала верх над плохо продуманным бунтом и выиграла за счет всеобщего признания, которое она как еретичка никак не могла заслужить. Она должна только поблагодарить своих врагов, вместо того чтобы карать их, потому что они объединили страну для нее. Она присуждает им огромные штрафы, и каждый из них выплачивает ей по состоянию.

Я грустно думаю, что на самом деле у нее нет иного выбора, кроме как проявлять милосердие. Если она казнит всех, кто преклонил передо мной колено, то у нее просто не останется Тайного совета, потому что все дворяне Англии признали меня своей королевой. Помиловав их и обложив штрафами, королева хорошо пополняет казну, как это до нее делали ее отец и дед. Нет лучшего средства обеспечить себе верность вассалов, чем назначение штрафов и налогов в случае ослушания.

– Вашего отца отпустили, – говорит мне одна из моих фрейлин после утренней молитвы.

– Что? Откуда ты знаешь?

– Он ушел ночью, мне об этом сказала служанка Партриджей.

– Он бежал? – не понимаю я.

– Нет, его отпустили. Но он сам решил уйти тихо, еще до открытия ворот Тауэра. Малышка служанка подумала, что вы обрадуетесь, узнав, что он в безопасности. Она тоже сторонница реформированной церкви, как вы. Она очень гордилась тем, что именно она носит ему эль из пивоварни и его ужины. Она считает великой честью возможность услужить человеку, который рисковал своей жизнью во имя веры.

Я киваю враз отяжелевшей головой. Кивок, кивок, кивок. Затем я отправляюсь в уголок, который я отвела для молитв и чтения Библии. Опустившись на колени, я благодарю Отца небесного за дарованную земному отцу безопасность, за милосердие королевы и за настойчивость моей матери, великой женщины. Должно быть, за помилование мужа она пообещала все, что у нее было. И я очень рада тому, что ей удалось освободить отца. Теперь ему ничего не угрожает, это самое важное.

Я не позволяю себе задуматься, почему отец не захотел повидаться со мной перед уходом или почему меня не отпустили вместе с ним. Мои родители воспитывали меня в послушании, и я точно знаю, что они призовут меня, как только я им понадоблюсь, и тогда мы снова будем вместе, в нашем доме в Брадгейте. Его у нас никто не отнимет, никто не запретит мне вернуться в мою маленькую спальню, в наш удивительный сад, в леса, в библиотеку с сотнями книг. Одному Богу известно, как сильно я хочу вернуться туда.

Лето становится все жарче. В моей комнате холодно и сыро по ночам и невыносимо душно в середине дня. Мне разрешается гулять в саду перед домом Партриджей, и иногда мы с миссис Пратридж гуляем по стенам, выходящим на реку. В сумерки с моря дует свежий ветер, и, когда я ощущаю запах моря, мне становится немного легче, и я воображаю себя чайкой, расправившей крылья.

Сити затихает, и это не может меня не удивлять. Мне казалось, что божий народ не позволит пришествия католической королевы, что они поднимутся против нее. Однако, похоже, что комбинация принцессы Марии, стоящей за ней мощи Испании и ужасной силы Антихриста добилась того, что все мои советчики считали невозможным: возвела на реформистский трон Англии католическую принцессу. И никто тому не воспротивился.

Я провожу первую половину дня за чтением, а вторую – за письмом. Меня не смущает теснота моего жилища, мне нравится маленький садик рядом с ним, с воротами, выходящими на лужайку и белую башню, возвышающуюся над ним. Я могу жить в своем мире, как монахиня в келье. Я работаю над новым переводом Псалтыря и составляю письмо королеве, в котором доказываю свою невиновность. Мне кажется, что я просто должна объяснить ей, что если она отпустила всех моих советников, кроме Джона Дадли с сыновьями, то она может отпустить и меня. Она простила мою мать, права которой и позволили возложить на меня корону, хотя она сама ближе к короне, чем я. Она отпустила леди Дадли, мою свекровь, которая заставляла меня принять эту корону. Теперь ей следует отпустить и меня, это будет логично.

– Герцогиня Дадли была у королевы Марии, – как-то сказала Катерина, в один из нечастых визитов.

Она приносила мне чистое белье и отвары. У меня все еще болит живот, и я по-прежнему страдаю от кровотечений. Мистер Ноззл, устроившийся на ее плече, спрятал маленькое лицо в руках.

– Леди Дадли была у королевы Марии, но та отказала ей в аудиенции.

– Не может быть! – восклицаю я. Соскучившись по сплетням, я веду себя, как девка на рыбачьем причале. К тому же я ощутила неприличную гордость за семью. – Не может быть! Правда? А она знала о том, что королева приняла нашу мать?

– Разумеется. Ну, конечно же, наша мать королевских кровей и была фавориткой нашей королевы. А разве Дадли могут похвастаться королевской кровью? – Она улыбается.

– Нет, конечно, но Джон Дадли имеет герцогский титул.

Катерина качает головой.

– Это ненадолго. Я думаю, что он лишится и состояния, и титула.

– Но почему? Королева простила так много и так многим!

– Он совершил ужасное, – замечает Катерина. – Ты же знаешь, о чем я… – Она замолкает и смотрит на меня, расширив глаза, словно ожидая, что я, такая умная и начитанная, смогу угадать, о чем она недоговаривает. Она поднимает руку к плечу, на котором сидит обезьянка, и предлагает ей палец, за который та сразу хватается.

Я смотрю на нее с непонимающим выражением лица и вижу, как на ее голубые глаза наворачиваются слезы.

– Джейн! Ну ты же знаешь!

– Честное слово, я не понимаю, о чем ты говоришь, и не выпучивай на меня глаза, это мне ничего не говорит.

– Ну он же был предателем! – шепчет она. – Он пытался возвести на трон лжекоролеву. Это грех и преступление против короны, страны и Бога. Все говорят, что он должен умереть. За то, что он предатель. И тут дело не в том, что он кому-то что-то говорил или рассылал письма, как наш отец. Все дело в том, что он делал. Тут преступление было совершено не словом, а делом. Он даже повел вооруженную армию против королевы, а его сыновья провозгласили лжекоролеву силой своего оружия. Их всех казнят. Так должно быть.

Я по-прежнему непонимающе смотрю на нее.

– Казнить? Мальчиков Дадли?

Мне кажется невероятным, что эти пятеро молодых красавцев могут умереть. Не может быть, чтобы их отец, такой хитрый и расчетливый, не сможет договориться о помиловании. Мальчики слишком живые, а их отец слишком умен, чтобы умереть. Никто из них не может умереть.

– И тебя тоже, Джейн, – говорит она медленно, словно что-то объясняет нашей младшей сестре. – Ты же знаешь об этом, правда? Раз уж ты и была той самой лжекоролевой, которую они короновали. Дадли умрут за то, что короновали лжекоролеву, а ты и была той самой королевой, поэтому они говорят, что и тебя тоже надо казнить.

Я смотрю на свою хорошенькую сестру, единственную, посмевшую сказать мне в лицо эту страшную ложь.

– Нет, нет, они не могут меня убить. – Я настолько шокирована, что с трудом произношу эти слова.

– Вот и я о том же! – Она полностью со мной согласна. Мистер Ноззл тоже кивает маленькой головкой. – Я тоже думаю, что они не могут. Ведь не могут же? Вот только, Джейн, они говорят, что так и сделают.

Катерина – дурочка, и я знала об этом всю жизнь, поэтому я даже не стала с ней спорить. Какой смысл использовать цитаты и показывать ей страницы, которые она все равно не сможет прочесть? С тем же успехом я могу поговорить с ее обезьяной или котенком. Я знаю, что моим единственным проступком было послушание отцу и матери, а затем мужу и его матери. Это не измена. Это вообще нельзя считать преступлением. Таков мой долг, назначенный мне Господом: «Почитай отца твоего и мать твою, чтобы продлились дни твои на земле, которую Господь, Бог твой, дает тебе»[10]. Королева Мария, которая, как и я, училась у Екатерины Парр (хотя, по правде, мы все четверо учились вместе: Катерина, Мария, Елизавета и я склонялись над книгами), знает этот непреложный закон так же хорошо, как и я. Так что «мои дни продлятся» на этой земле, потому что я чтила своих отца и мать. И если меня казнят за то, что я почитала своих родителей, то это будет немыслимо и станет воплощенным отрицанием библейской истины.

Я заканчиваю свое письмо королеве, и, когда нахожу его полностью удовлетворительным с точки зрения риторики, грамматики и чистописания, я отправляю его. Я искренне верю, что она прочтет его, примет к сведению мои доводы и немедленно меня отпустит. Я прямо написала, что не имела ни малейшего представления о том, куда везет меня Мэри Сидни и с какой целью, и что, скорее всего, она и сама не знала конечной цели сего предприятия. У меня не было никакого желания надеть корону, и по-прежнему его нет. Когда меня убедили в правомочности и законности коронации, я сделала все, что от меня требовали, и не понимаю, какие могут быть ко мне претензии. Я должна была подчиниться родителям и в тот момент делала все, что виделось мне правильным, но меня нельзя обвинять в том, что я считала, что дело Божье лучше всего может выполнить именно королева, которая читает Слово Божье, блюдет его законы и не подчиняется Риму. Этого я не стала объяснять королеве, потому что знала, что она не согласится с моими доводами. Правдивое и праведное слово не всегда приятно, даже если и неоспоримо.

Мое письмо вышло длинным: я объясняла новой королеве, что мне советовали, а вернее, велели принять корону от тех, кто был поставлен надо мной и был много старше и влиятельнее.

«Приписываемая мне ошибка на самом деле не была совершена мною», – пишу я, как можно тактичнее, учитывая тот факт, что весь ее нынешний двор и ее советники некогда служили и мне. Без колебаний я виню во всем Джона Дадли, его жену и сына. Я даже упоминаю, что с тех пор, как меня вынудили жить с ними под одной крышей, я была больна и, скорее всего, отравлена.

Дожидаясь ответа королевы, я продолжаю работать над переводом. Я послала за новыми книгами, но сейчас мне с каждой просьбой приходится обращаться за разрешением, и крайне неприятно то, что многие книги мне сейчас недоступны. Дело в том, что Папа Римский назвал их запрещенными, и теперь никому нельзя их мне принести. Запрещенные книги! Они запрещают то, что образованные и просветленные люди написали о Слове Божьем. Вот так Антихрист и прокладывает путь в сердца людские, а политическая тирания находит поддержку у религии. Я не удивляюсь, когда мне все же не удается получить те книги, что мне нужны, и поэтому некоторые цитаты пишу по памяти, делая пометки на полях, чтобы проверить их, как только окажусь в своей библиотеке в Брадгейте.

Я стараюсь не обращать внимания на нарастающий шум, доносящийся со стороны Сити: крики, ликование и колокольный звон. Я точу перо и переворачиваю страницу учебника по греческой грамматике, который я читаю. Теперь среди криков я отчетливо различаю женские и юношеские восклицания радости. Мне не нужно подниматься на стену, чтобы понять, что было причиной этого ликования. Мне не очень хотелось видеть, как моя кузина триумфально входит в город через ворота Тауэра и освобождает своих фаворитов из заключения. Я просто надеюсь, что она не замедлит с моим освобождением.

Мне известно, что сначала обвиняемые должны предстать пред судом, затем будут осуждены и казнены, и лишь потом королева сможет простить меня. Вот только мне бы ужасно хотелось быть избавленной от вида лжесвященников и даже самого воплощения Антихриста, Стивена Гарденера, ярого врага реформ и королевы Екатерины Парр. Ведь он непременно отправится в часовню, чтобы отслужить молебен для предателей и перебежчиков.

Положив на пол подушечку, я встаю на нее коленями и, прислонившись головой к каменной стене, начинаю молиться о своей бессмертной душе, в то время, как этот дурной человек проповедует пастве, берет в руки дароносицу и производит языческие ритуалы там, где я сама недавно молилась. И мне не нужны были фигуры в цветастых робах, мельтешащие перед алтарем, размахивающие кадилом с благовониями и разбрызгивающие святую воду. Вот только никто не разделяет моих взглядов.

Джон Дадли отрекается от своей веры, исповедуется, унижается перед пекарским «телом Христовым» и вином, делая вид, что верит в символизм, и надеясь, что тем самым угодит королеве и заслужит еще пару лет своей ничтожной жизни, обменяв их на истинную благодать Господню. Хлеб из пекарни и вино из погребов, и этот бедолага еретик клянется, что вкушает от тела и крови Христовой. Это не вера, это предрассудки и колдовство. Он потерял свою бессмертную душу в попытках выторговать за нее свою жизнь. Но это не помогло, потому что его и еще двоих, сэра Джона Гейтса, который ему служил, и сэра Томаса Палмера, который был виновен не больше сотни других людей, отвели на Тауэрский холм и обезглавили, как простых преступников.

Я потрясена до глубины души. Я не могу оплакивать Джона Дадли, у меня нет причин по нему горевать. Мой свекор в последние дни обратился в католичество, а значит, предал истинную веру, моего кузена короля и мою, и это предательство гораздо хуже, чем государственная измена, в которой он признался. В конце своей жизни он принял неверное решение, попытавшись обменять свою веру на пару лет жизни, такое же плохое, как и относительно моей судьбы.

– Я, конечно, молода, – говорю я своей сестре, Катерине, которая приехала навестить меня без приглашения. – Но я бы не предала своей веры ради любви к жизни! Но ты можешь сказать, что у него была хорошая, сладкая жизнь и потому он так хотел ее сохранить…

– Нет, я бы не стала этого говорить…

– И вот он решил, что ему стоит пожертвовать своей душой, он совершит достойную сделку, ты можешь сказать…

– Да нет, честное слово, я бы так…

– Он был готов на все. Нет, в уме ему не откажешь, потому что ему пришлось бы жить в цепях, если бы ему оставили жизнь…

Она тщетно пытается меня остановить.

– Да не стала бы я говорить ничего подобного! – не выдерживает Катерина. – Но я могу понять, как отец таких красивых сыновей может не хотеть оставить их без своей поддержки и как он готов поклясться в чем угодно, чтобы сохранить себе жизнь.

– Господь говорит, что ежели кто откажется от него пред другими людьми, то Он откажется от того перед Отцом Небесным, – заявляю я.

– Но когда королева простит тебя, тебе придется помолиться с ней, – напоминает мне Катерина. – Я уже это делаю. Я сижу сразу за ней и просто копирую все, что она делает. Честное слово, Джейн, мне нет никакой разницы. Вверх, вниз, поклон и крестное знамение. Почему это так важно? Ты же не станешь протестовать против мессы? Ты ведь сделаешь все, что они тебе скажут? Поклонишься, когда тебе поднесут просвирку и…

– Это корм для свиней. Не просвирка, как ты это называешь, а корм для свиней, – заявляю я. Катерина же прячет лицо в ладонях и поглядывает на меня сквозь пальцы.

– Джейн! – шепчет она.

– Что?

– Ты договоришься до плахи.

– Я никогда не отрекусь от Господа своего, – торжественно объявляю я.

– Джейн… – повторяет она.

– Что?

– Я не хочу тебя терять.

И тут меня отвлекает шевеление в кармане ее плаща.

– Что у тебя там?

– Котенок Булавка. Я его принесла сюда. Подумала, что он может скрасить твое одиночество.

И она достает из кармана совершенно белого котенка с голубыми глазами. Он открывает крохотный рот, зевает и показывает розовый язычок. У него оказываются острые мелкие зубки и лапы, мягкие спросонья.

– Не нужен мне котенок, – говорю я.

Катерина выглядит разочарованной до неприличия.

– Разве он не утешил бы тебя? Уверена, он не еретик.

– Не говори глупостей!

Тауэр, Лондон.

Ноябрь 1553 года

Так называемая милостивая королева повелела, чтобы мы, пленники, отринувшие ее ересь, чтобы последовать за воскресшим Господом, прошли перед людьми так, как Он ходил перед своими современниками. Я знаю, что это представление позорит ее, а не меня. Я не боюсь суда за измену, я даже рада ему. Я могу свидетельствовать со скамьи подсудимых, я могу быть Даниилом, пришедшим на суд. Я готова.

Мне выпало предстать перед судом вместе с несколькими оставшимися заключенными в лондонском Гилдхолле, более унизительного и публичного процесса она не могла бы придумать. Но королева не осознает, что для меня эти испытания святы. Я почитаю за честь пройти от Тауэра до Гилдхолла и стыжусь этого не больше, чем стыдился Иисус, когда нес свой крест. Она думает, что отдаст меня на растерзание толпы, но для меня это испытание – мученичество. Я рада принять его.

На улицах между Тауэром и Гилдхоллом стоят охранники. Нашу процессию возглавляет палач с топором на плече, за которым идет архиепископ Томас Кранмер, богообразный священник, который дал нам молитвенник на английском и который переводил Псалтырь вместе с дорогой королевой Екатериной Парр. Он пребывал в Тауэре с того момента, как воспротивился мессе, насаждаемой королевой. Я хорошо его знаю, он был моим учителем, когда я занималась с королевой Екатериной. Я верю, что если этот человек идет за палачом, то Господь идет впереди всей процессии. Я горжусь тем, что иду следом за таким великим человеком. Я готова идти за ним до самих врат рая. Только вот, к сожалению, я иду не сразу за ним, потому что передо мной идет мой бледный и явно напуганный муж, потом я в сопровождении двух моих фрейлин, а потом еще два брата Дадли: Эмброуз и Генри. Эти двое хотя бы выглядят достойно и даже непокорно.

На мне черное платье и черный плащ с капюшоном, отороченные каймой. В руках у меня раскрытый молитвенник, и я читаю во время пути, хоть мелкий шрифт и сливается в сплошные полосы. По правде говоря, я ничего не вижу в книге, но это не имеет значения. Я знаю эти молитвы наизусть. Важно, чтобы люди видели, что я их читаю, чтобы знали, что я полагаюсь на слово Господа, произнесенное Его Сыном и записанное в Его Заветах, которые переводили мы с королевой Екатериной. Я не завишу от бормотаний первосвященников и долгих служб на латыни, как та, что приветствует меня в Гильдхолле. Я получила искупление верою Своей в слово Божье, а не благодаря крестным знамениям, нарядным ризам, благовониям и святой воде. И когда судьи входят, крестятся и шепчут «аминь», я понимаю, что на этом процессе будет сделано все, чтобы подчеркнуть: это католики судят реформистов, ложь оценивает истину, ересь противостоит Богу, овцы волкам.

На суде произносится много чуши людьми, которые прекрасно знают, что именно происходило, но не смеют в этом признаться, чтобы не клеймить свое будущее. Лгут все. Мне не дают слова, чтобы оправдаться, только чтобы признать свою вину. У меня нет ни малейшей возможности показать им силу Слова Божия.

Судьи, которые были так же виновны, как и обвиняемые, вынесли приговор: смертная казнь. Приговоренных дотащат волоком до места казни и там повесят, четвертуют и выпотрошат. И все это слишком напоминает мне казнь крестную, через распятие.

Местом казни выбран холм Тауэр Хилл, который им пора было уже переименовать в Голгофу. Я слушаю приговор без дрожи, потому что не верю в него. Чтобы ближайшего друга и наставника королевы Екатерины четвертовали за ересь? Ведь речь идет о Томасе Кранмере, который соборовал умиравшего короля Генриха. Это он составил и записал «Молитвослов». Разве можно его называть еретиком? Как может дочь его подруги казнить его через повешение и четвертование? Что же до меня, то мое положение еще хуже, хоть и не менее противоречиво.

Меня приговаривают к смерти либо через обезглавливание как изменницу, либо на костре как еретичку. Я слушаю их слова о казнях, которые они описывают, и на моем лице не двигается ни один мускул. Энн Аскью, женщина из простого сословия, была сожжена на костре на рынке Смитфилд за свою веру. Неужели они думают, что наш Искупитель, который поддержал ее, не поддержит меня? Неужели считают, что я не решусь на мученичество, как решилась она? Я-то решусь, но вот готовы ли к этому они?

Я верую. Мне думается, что, вынеся приговор, они будут долго откладывать его исполнение, а когда все утихнет и народ забудет обо мне, то нас всех просто распустят по домам. Томаса Кранмера, мужчин Дадли и меня. А смертельный приговор нужен для того, чтобы запугать остальных, принудить их к молчанию и подчинению. Это не моя участь. Я буду ждать, читать и молиться, я не стану бояться. Пройдет время, и меня отпустят домой, в Брадгейт, и там я буду сидеть за своим столом возле открытого окна, слушать птиц и вдыхать аромат свежескошенной травы в летних ветрах, а Катерина и Мария будут играть в прятки в лесу неподалеку.

– Я не боюсь, – пытаюсь объяснить я Катерине.

– Тогда ты безумна!

Я беру ее за руки, пока она пальцами теребит край одежды и корзинки, которую она держит на коленях. Я знаю, что там лежат фрукты, но она иногда покачивает ее, словно бы там лежал ребенок, племянник, которого она никогда не увидит.

– Я не боюсь, потому что знаю, что эта жизнь – всего лишь долина слез, через которую мы проходим, – с чувством говорю я ей. – «Блажен человек, которого сила в Тебе и у которого в сердце стези направлены к Тебе. Проходя долиною плача, они открывают в ней источники, и дождь покрывает ее благословением»[11].

– Что? – переспрашивает она. – О чем ты говоришь?

Я тяну ее к себе поближе, чтобы усадить рядом на подоконник.

– Я готова, – говорю я. – И я не отступлюсь.

– Моли королеву о помиловании! – внезапно восклицает она. – Все так делают. Тебе не придется отрекаться от своей веры, тебе просто надо сказать, что ты сожалеешь о своей роли. Она прочла твое письмо и знает, что ты не виновата. Напиши ей снова и скажи, что знаешь, что была не права, что ты расторгнешь брак и будешь ходить на мессу. А потом ты сможешь тихо жить в Брадгейте, и я стану жить с тобой, и мы будем счастливы.

– Превратности судьбы ты с удивленьем не встречай.

Пускай сейчас она тебе сулит одни печали,

Все измениться может, стоит времени пройти,

Но и вернуться может, к самому началу.

– О чем ты? – вскрикивает сестра. – Что ты сейчас говоришь такое?

– Это стихотворение, которое я сама написала.

Катерина в отчаянии ломает руки. Я пытаюсь обнять ее, но она вскакивает и идет к двери.

– По-моему, ты безумна! – говорит она. – Безумна, потому что не хочешь жить!

– Все мои помыслы сейчас о духовном, – поучительно заявляю я.

– Нет, это не так, – отмахивается она с внезапным сестринским озарением. – Ты ждешь, что она простит тебя без того, чтобы тебе перед ней извиниться. Ты думаешь, что сможешь победить там, где это не удалось Джону Дадли. Ты хочешь продолжать провозглашать и проповедовать о вере, чтобы все могли тобой восхищаться, как Роджером Эшемом и как этим невозможным человеком в Швейцарии.

Ее слова ударяют неожиданно больно. Я прихожу в ярость от оскорбления, нанесенного моему учителю, Генриху Буллингеру[12].

– Да ты просто завидуешь! – рявкаю я. – Ты перечисляешь великие имена, учения которых ты никогда не понимала.

– Чему тут завидовать? – она начинает кричать. – Вот этому? – и она жестом охватывает комнаты с низким потолком, вид на крохотный садик и стены Тауэра, видневшиеся за ним. – Ты в тюрьме, приговорена к смертной казни. Здесь нет решительно ничего, чему можно было бы завидовать! Я хочу жить! Я хочу быть замужем и растить детей. Я хочу носить красивые платья и танцевать! Я хочу жизни! И я знаю, что ты тоже этого хочешь. Никто не хочет умереть за веру в возрасте шестнадцати лет! Во всяком случае, в Англии! Когда ею правит твоя собственная кузина! Она же простит тебя! Она уже простила отца. Просто попроси у нее прощения и возвращайся домой, в Брадгейт. Давай жить там счастливо! Подумай о своей спальне там, о своих книгах! Подумай о реке, по которой мы катаемся на лодках!

Я отворачиваюсь от нее, будто она меня искушает. Мне легче думать о ней как о мирском искушении, этакой маленькой горгулье, а не как о моей маленькой хорошенькой сестре, с ее простыми желаниями и милыми глупыми надеждами.

– Нет, – говорю я. – «Ибо кто хочет душу свою сберечь, тот потеряет ее, а кто потеряет душу свою ради Меня, тот обретет ее»[13].

Когда она отворачивается к двери, чтобы постучать в нее, чтобы ее выпустили, я слышу, как она плачет. Ее не учили дебатам, как меня с детства, у нее есть начальное образование, но не академический ум. Вряд ли она сумеет меня в чем-либо убедить, моя глупая сестренка. Но я все же тронута ее слезами. Я бы утешила ее, если могла, но у меня есть призвание. Поэтому я не поворачиваюсь к ней, но напоминаю:

– «Ибо Я пришел разделить человека с отцом его и дочь со свекровью ее»[14].

– С матерью, – вдруг отвечает она сдавленным от плача голосом, утирая рукавом струящиеся по лицу слезы.

Я настолько удивлена, что беру ее за плечо и разворачиваю к себе.

– Что?

– С матерью, – повторяет она. – Там сказано «разделить человека с отцом его и дочь с матерью ее». Ты все напутала, потому что так сильно ненавидишь леди Дадли. И в этом ты вся, Джейн. Дело не в воле Божьей. Дело в тебе, ты хочешь отомстить Дадли. Ты надеешься, что королева простит тебя, а тебе не придется уступить ей в вопросе веры, и чтобы тогда Джон Дадли, который умер, отрекшись от своей веры, выглядел трусом и еретиком по сравнению с тобой.

Я вспыхиваю от ярости на ее простые выводы.

– Я истинный мученик, жертва твоей глупости! Ты ничего не понимаешь. Я вообще потрясена тем, что ты помнишь Писание, вот только ты передергиваешь его, чтобы меня в чем-то убедить! Уходи и больше не возвращайся!

Она смотрит на меня, и в ее голубых глазах вспыхивает искра тюдоровского нрава. У нее, как и у меня, тоже есть гордость.

– Ты не заслуживаешь моей любви, – заявляет она, следуя своей неуловимой логике. – Но я все равно тебя люблю, даже когда ты меньше всего этого заслуживаешь. Потому что я вижу, в какую беду ты угодила, даже когда ты слишком умна, чтобы ее заметить.

Тауэр, Лондон.

Февраль 1554 года

Я думала, что королева отпустит меня домой на Рождество, но двенадцать праздничных дней приходят и уходят, и пока все королевство вынуждено праздновать рождение Спасителя на мессах, которые служились на латыни, я прославляю Бога так, как и следует это делать христианину, с молитвами и в размышлениях. В моем Рождестве нет места языческим деревьям и маскарадам, чревоугодию и пьянству. На самом деле мне кажется, что я еще ни разу не проводила эти дни так хорошо, так правильно – в молитвах и чтении Библии. Не было ни подарков, ни пиров, и я всегда хотела провести это священное время именно так, но раньше у меня не было возможности побыть в такой изоляции и такой чистоте. Я так рада этому одиночеству и посту.

– Как же здесь невыносимо! – рыдает Катерина. Она приехала из нашего лондонского дома с подарками от отца и матери и новым плащом для меня из ее собственного гардероба. – Джейн, неужели тебе было никак не найти рождественского венка? Или рождественского полена, чтобы положить его в камин?

Она принесла с собой маленькую ручную малиновку и выпустила ее в комнате. Пичуга тут же примостилась на пустой каменной каминной полке и залилась трелью, словно удивляясь, что тут нет ни украшений, ни музыки.

Я даже не тружусь ответить ей, а просто смотрю ей в глаза до тех пор, пока не замечаю, что у нее начинают дрожать губы.

– Как же тебе тут одиноко!

– Вовсе нет, – говорю я, хоть и кривлю душой.

– Ну хорошо, если ты не скучаешь по матери, то по сестрам же ты точно скучаешь!

– У меня есть книги.

Вот только с ними не поговорить, даже на легкомысленные девчачьи темы.

– Ну, а я вот по тебе скучаю, – смело говорит она, подходит и обнимает меня, прижимаясь влажным лицом к моей шее. А потом разражается громкими всхлипами прямо мне в ухо.

Я не отталкиваю ее, а наоборот, прижимаю к себе еще крепче. Я не говорю ей «я тоже по тебе скучаю», потому что тогда мы обе зальемся слезами, а в этом совершенно нет никакого смысла. К тому же я проживаю свою жизнь так, как и положено ученице Всевышнего. Мне не должно по кому-либо скучать. Если у меня есть Библия, то у меня есть все, что мне необходимо.

Но я крепко ее обнимаю, как маленького щенка: это давало утешение, хоть и было бестолково.

– У меня есть секрет, который я хочу тебе рассказать, – говорит она, все еще прижимаясь щекой к моему уху.

– Говори.

Мы не одни, но моя фрейлина сидит на другом конце комнаты, возле окна, ловя свет для вышивания. Катерина может шептать мне на ухо, и та женщина просто подумает, что мы плачем вместе.

– Отец собирает армию. – Эти слова доносятся до меня едва слышным выдохом. Я с трудом разбираю их и стараюсь сохранить прежнее выражение на лице.

– Чтобы спасти меня?

Я изо всех сил делаю вид, что рыдаю на округлившемся плече Катерины, но сердце готово вскочить и запеть от радости. Я всегда знала, что отец не оставит меня здесь и что если матери не удастся убедить королеву Марию отпустить меня, то отец придет и вызволит меня силой. Я всегда верила, что они не оставят меня здесь одну. Я их старшая дочь и наследница короны Англии, не пустое место, которое легко занять чем-либо другим.

– Разве это не опасно? – спрашиваю я.

– Ой, нет, я думаю, что нет, – шепчет она в ответ. – Королева Мария сейчас непопулярна. Она стала никому не нужна, когда решила выйти замуж за испанского принца.

Мысли вихрем завертелись в моей голове. Я ничего этого не знала.

– Она выходит замуж?

– За Филиппа Испанского.

– И что, теперь против него готовят восстание? И меня посадят на трон на ее место!

– Наверное, – расплывчато отзывается она. – Должно быть, именно это они и запланировали.

– Это точно не восстание в пользу Елизаветы? – у меня внезапно просыпаются сомнения.

– Ой, нет, – говорит Катерина. – Елизавета стала католичкой. Она попросила королеву прислать распятия и чашу для причастия в ее часовню, а своего капеллана облачила в ризу.

Даже такая легкомысленная особа, как Катерина, не смогла игнорировать такие знаки.

– Скажи, ты точно уверена, что отец идет за мной?

Она кивает. Значит, этот факт она поняла точно.

– Да, я уверена.

Когда мы размыкаем объятия, ее глаза сияют, а щеки розовеют.

– Забери птицу с собой, когда будешь уходить. Ты же знаешь, я их не люблю, – предупреждаю я ее.

Ожидание спасения и осознание того, что твой небесный и земной отцы не забыли о тебе, наполняют сердце ощущением прекрасного приключения. И это ощущение озаряет и согревает мои дни, делая молитвы страстными, вместо покаянных и просительных. Я знала, я всегда видела, что народ Англии, обретя свободу читать, думать и молиться без посредников, никогда не вернется в рабство разума и души, в которое повергает верующих католическая церковь. Я всегда знала, что они поднимутся против Антихриста, как только поймут, что их вера была предана. Это был вопрос времени и веры. Я должна ждать и быть терпеливой, потому что Господь наш терпелив.

Более того, я могла бы предупредить королеву Марию о том, что муж захочет отобрать у нее корону, потому что именно это произошло со мной. Именно это попытался сделать Гилфорд сразу же, как меня объявили королевой. И наша кузина, одиннадцатилетняя Мария, королева Шотландии, тоже столкнется с тем, что ее будущий муж тоже будет стремиться узурпировать ее власть, как только достаточно повзрослеет. Господь поставил мужей над женами, и они будут присваивать положение своих жен, несмотря на то, что жена может быть королевой, а значит, муж должен подчиняться ей как верноподданный. Хоть королева Мария возрастом и годится мне в матери, но мне кажется, что я могу ей сказать о том, что таковы повадки мужчин. Они берут в жены женщину, положение которой выше, чем их собственное, и сразу же присваивают ее положение и саму женщину. Вот почему в этой стране не было правящих королев, только регенты на время отсутствия короля в стране. Вот почему в Тайном совете нет герцогинь. Если мужчина добивается положения, то оно полностью принадлежит ему. Если того же самого добивается женщина, то оно переходит ее мужу.

Вот почему королева казнила Джона Дадли, но пощадила меня. Она прочла мое письмо и поняла, что хоть корона и была наследована мной, но права на нее предъявил он, для своего сына. Она сразу догадалась, что беда была не столько в моем праве, сколько в жадности Гилфорда. Значит, я могла предупредить ее о том, что любой муж будет претендовать на ее власть и что подданные Англии никогда не примут испанского короля. Она правит неполных восемь месяцев, а уже успела разрушить свое положение. Мне жаль ее, но я не испытываю никаких сожалений о том, что мой отец собирает против нее армию. Так тому и быть, и все еретики могут погибнуть.

Я жду часа своего спасения, но он все не приходит. Я жду визита Катерины с рассказом о новостях, но и она не приходит. Внезапно мне запрещают гулять по саду и по плоским крышам строений Тауэра, не объясняя причин.

Дни становятся все темнее, со стороны реки тянет сыростью. Мне и без того не хочется гулять в саду, и я говорю об этом миссис Партридж. Сейчас в саду нет листвы, а трава превратилась в мокрое месиво. Нет нужды запрещать мне это делать. Я становлюсь узницей зимней погоды, а не воли королевы. Миссис Партридж, услышав мои слова, поджимает губы, но ничего не говорит.

Откуда-то со стороны Сити я слышу мужские крики и треск пистолетных выстрелов. Нет никаких сомнений в том, что это мой отец. Это он пришел за мной во главе своей армии. Мои книги аккуратно собраны на столе, а бумаги связаны вместе. Я готова идти.

– Что происходит? – тихо спрашиваю я у миссис Партридж.

Она тихо осеняет себя крестным знамением, словно пытаясь уберечься от неудачи.

– Да простит тебя Господь! – восклицаю я, замечая этот жест. – Что это за непристойные движения рукой ты совершаешь? Неужели ты и правда думаешь, что это от чего-то защитит? Может, стоит просто похлопать в ладоши, это уж точно отпугнет Сатану!

Она смотрит мне прямо в глаза.

– Я молюсь за вас, – просто отвечает она и выходит из моих комнат.

– Что происходит? – кричу я ей, но она закрывает за собой дверь.

Тауэр, Лондон.

Четверг, 8 февраля 1554 года

Ко мне пришел посетитель, Джон Фекенхем, идолопоклонничество которого выдавала длинная кремовая шерстяная ряса, повязанная на поясе кожаным пояском, и белый плащ с капюшоном, который тот сразу же при встрече со мной снял с квадратного раскрасневшегося лица. Ко мне пожаловал монах-бенедиктинец, бедный глупец.

Сначала ему приходится отдышаться после преодоления ступеней, ведущих в мои комнаты.

– Крутые, – умудряется выдохнуть он между жадными вдохами, а затем склоняет голову в поклоне. – Леди Дадли, я пришел поговорить с вами, если вы согласитесь меня принять.

Он говорит с явным акцентом, как у мясника или скотовода, совершенно не похоже на манеру речи моих учителей, получивших образование в Кембридже. Подумав об этом, я улыбаюсь. Надо же, пастух пришел с проповедью!

– Мне не нужно наставление и указание пути от слепца, блуждающего в потемках, – тихо отвечаю я.

– У меня для вас плохие известия.

Он на самом деле выглядит ссутулившимся, слово прогнувшимся под весом того, что он должен мне сообщить. Я вспоминаю об отце, который, должно быть, уже приближался ко мне во главе своей армии, и тут же испытываю укол страха. Надеюсь, с ним все в порядке. Но если с ним что-то случилось, не станут же они отправлять ко мне этого странного проповедника? Этого толстого еретика с круглым лицом и речью необразованного человека? Это же оскорбление!

– Кто велел вам передать мне эти известия? – спрашиваю я. – Кто отяготил вас, и без того не самого легкого человека, такой тяжестью?

Он снова вздыхает, словно он опечален не меньше, чем утомлен крутым подъемом.

– Я здесь не для того, чтобы препираться с вами, – говорит он. – Советник велел мне передать вам известие, и королева распорядилась освободить вас от суеверия, в котором вы выросли.

– Значит, освободить меня от суеверия, в котором я выросла? – холодно повторяю я.

– Да.

– И сколько у вас на это времени? – смеюсь я.

– Немного, – отвечает он очень тихо. – Ваш смертный приговор был утвержден. Мне очень жаль. Завтра вас казнят через обезглавливание. Так что времени у нас с вами совсем немного, леди Дадли.

Кажется, меня убили сами эти слова. Я не могу сделать вдоха, и даже мой вечно бурчащий живот вдруг затих. Мне даже кажется, что и сердце перестало биться.

– Что? Что вы сказали?

– Мне очень жаль, дитя, – мягко произносит он.

– Что? – я продолжаю смотреть в его широкое лицо.

– Вы и ваш муж Гилфорд будете казнены завтра.

Я замечаю в глазах его слезы. И эти слезы, его неловкость, его раскрасневшееся лицо и сиплое дыхание говорят мне больше, чем слова.

– Как вы сказали? Когда?

– Завтра, – тихо повторяет он. – Могу ли я поговорить с вами о вашей бессмертной душе?

– О, вы опоздали с этими разговорами, – отвечаю я. Мысли не слушаются меня, а в ушах раздается какой-то шум, в котором я со временем узнаю свой собственный пульс. – Сейчас уже так для многого поздно. Я не думала… не думала…

Главное, что я не думала, что моя кузина королева возжаждет крови. Видимо, ее ложная вера свела ее с ума, как происходит со многими.

– Однако я мог бы попросить их дать мне чуть больше времени, чтобы побороться за вашу бессмертную душу, – с надеждой говорит он. – Если скажу им, что мы с вами об этом разговаривали. Если заверю их в том, что вы близки к покаянию.

– Да, – отвечаю я.

– Хорошо.

Даже один день может дать отцу возможность успеть вызволить меня. Он ближе с каждым днем, я это знаю. Он не подведет меня, и я не подведу его. Он может сражаться в бою южнее по реке уже сейчас. И когда он перейдет этот мост, я должна буду дожидаться его здесь.

Тауэр, Лондон.

Пятница, 9 февраля 1554 года

Джон Фекенхем пришел на рассвете, как мы и договаривались, принеся с собой корзинку с хлебцами, вино, епитрахиль, свечи, ладан и всякие другие игрушки, с помощью которых можно запутать и смутить необразованных деревенских жителей или порадовать глупых детей. Я перевожу взгляд с его корзинки на его честное лицо.

– Я не собираюсь изменять своей вере, чтобы спасти свою шею, – произношу я. – Потому что я забочусь о своей душе.

– И я, – мягко говорит он. – И королева дала нам три дня на разговоры о горнем.

– Мне всегда нравилось читать и спорить о прочитанном.

– Тогда поговорите со мной сейчас, – просит он. – Объясните, что вы понимаете под словами «…сие есть Тело Мое, за вас ломимое; сие творите в Мое воспоминание»[15].

Я чуть не рассмеялась.

– Неужели вы считаете, что я не думала и не спорила о значении этих слов? Да я делала это почти всю свою жизнь!

– Я знаю, – спокойно отзывается он. – Я знаю, что вы были взращены в заблуждениях, моя бедная сестра.

– Я вам не сестра, – поправляю я. – У меня всего две сестры, и если бы у меня был брат, то сейчас бы меня тут не было.

До меня доносится стук со стороны поста на Львиных воротах и шум шагов нескольких мужчин. Кто-то входит в Тауэр. Я слышу окрик, требующий внимания, и звуки, говорящие о распределении по камерам. Должно быть, я выгляжу испуганной.

– Я бы хотела видеть…

Он не двигается со своего места, из чего я делаю вывод, что он знает, кого привели в Тауэр. Я бросаюсь к окну, чтобы посмотреть через сад, и в новоприбывших узнаю отца. Мой бедный отец стоял в окружении горстки своих людей, без оружия и флагов, без лошадей, явно потерпевший поражение. Я оборачиваюсь к Фекенхему.

– Мой отец снова арестован? – спрашиваю я. – Вы пришли сюда со словами назидания, но не сказали мне об этой новости? О единственном, чего я не знала и о чем должна была знать!

– Он снова пошел на измену, – прямо сказал монах. – Он и сэр Томас Уайатт попытались ворваться в Лондон во главе вооруженной армии.

– Чтобы спасти меня! – взрываюсь я неожиданной злобой. – Кто станет винить его в том, что он пытался спасти меня от смертной казни? Он же любит меня! Я всегда была его любимой дочерью, так же целеустремленна в деле служения Господу, так же люблю учение. Как может такой человек, как он, бросить свою дочь на смерть и не шевельнуть даже пальцем для ее спасения? Никто не смеет требовать подобного от него!

Между нами повисло недолгое молчание. Я стояла лицом к нему, раскрасневшаяся и с глазами полными слез, а он выглядел раздосадованным, как мясник, которого обманули на рынке. Потом он опускает голову, и на его щеках тут же появляется густой румянец.

– Он восстал не для того, чтобы спасти вас, – грустно сказал он, и его слова зазвучали в моей голове похоронным колоколом. – Не ради вас, моя дорогая. Он собрал армию, чтобы возвести на трон принцессу Елизавету. Именно из-за его восстания вас и казнят. Мне очень жаль, дитя.

– Он собрал армию в поддержку Елизаветы? – я не верю своим ушам. Я же рассказывала отцу, что за девица эта Елизавета. Зачем он пошел на все это ради нее, такой неустойчивой в вере и ненадежной?

– Именно так.

– Но почему казнят меня, если за Елизавету восстал мой отец? – шепчу я. Дальше вступает мой пытливый ум ученого: – Это же нелогично. Совершенно непоследовательно.

На губах монаха появляется грустная улыбка, говорящая мне о том, что он со мной согласен.

– Испанские советники королевы желают, чтобы после восстания против них не осталось ни одного живого причастного. Против ее королевского величества то есть, – поправляет себя он.

Мне нет до этого никакого дела. Самое главное для меня сейчас – отец.

– Так он не собирался меня освобождать? Даже не думал этого делать? Все это ради Елизаветы, не ради меня?

Фекенхем знает, что этот удар – самый страшный.

– Если бы не это, то вас бы отпустили, я в этом уверен.

Он видит, как опускаются уголки моих губ, как злые слезы наполняют глаза.

– Никто не знает наверняка, в чем именно состоял план их заговора, пока кто-либо из них не признается. Может, мы помолимся Отцу Небесному, который любит вас? Он всегда на вашей стороне.

– Да, – обреченно говорю я, и мы вместе преклоняем колена и молимся вместе, произнося молитву «Отче наш». Эту молитву дал нам сам Иисус, и он же объяснил нам, что Господь есть отец всем нам, живущим. У меня есть Отец Небесный, даже если земной предал меня. Брат Фекенхем молится на латыни, я – по-английски. Я не сомневаюсь в том, что Господь слышит меня. Как и в том, что он слышит и его.

Тауэр, Лондон.

Суббота, 10 февраля 1554 года

Отцу предъявят обвинения, и он предстанет перед судом за свое участие в заговоре. Это был серьезный и хитроумный план, который вполне мог у них получиться. Они собирались короновать Елизавету и выдать ее замуж за Эдуарда Куртене, нашего кузена по линии Плантагенетов, нашего родственника и брата по вере. Елизавета, разумеется, отрицает свою осведомленность об этом плане. Для такой хорошо образованной девушки она прекрасно умеет прикидываться ничего не знающей глупышкой, когда ей это удобно. Однако этот заговор означал, что теперь королеве Марии придется рассматривать всех сонаследниц престола как угрозу. Елизавету, меня, Катерину, даже малышку Марию или Маргариту Дуглас, королеву Шотландии, проживающую во Франции, – любую из нас могли предпочесть ей. У нас у всех есть права на корону, а значит, что мы все теперь подозреваемые в заговоре.

Меня настолько оглушили эти размышления, что я с облегчением оборачиваюсь на стук в дверь, чтобы встретить входящего Джона Фекенхема с робкой улыбкой на широком лице. Его светлые брови приподняты, будто он не уверен, что его тут рады видеть.

– Входите уже, – невежливо говорю я. А затем делаю глубокий вдох и выдаю подготовленную речь. – Раз уж мне были дарованы эти несколько дней для того, чтобы разговаривать с вами, хотя меня настолько мало беспокоит моя судьба, что я склонна воспринимать ее скорее как проявление Божьей воли в моей жизни и его безграничной милости.

– Вы подготовились к беседе, – замечает он, моментально понимая, что я вызываю его на дебаты, и кладет на стол свои книги. Затем он усаживается сам, словно знает, что битва за мою душу будет непростой.

Тауэр, Лондон.

Воскресенье, 11 февраля 1554 года

Матери и Катерине разрешено навестить отца, и моя сестра оставляет отца и мать наедине, они всегда предпочитали общаться именно так, и приходит в мои комнаты.

Она не знает, что мне сказать, и мне нечего сказать ей, поэтому мы сидим в неловком молчании. Она тихо плачет, заглушая всхлипы рукавом своего платья. Я не могу читать, писать или размышлять, пока она сидит так близко ко мне, глядя на меня своими полными слез глазами. Я тону в буре ее жалости, страха и горя, поэтому не слышу даже собственных мыслей. Такое ощущение, что я попала в бочонок для взбивания масла. Я чувствую, как все у меня внутри обмякает и обессилевает. Я не хочу так проводить последний день своей жизни. Мне хочется записать наш последний разговор с Джоном Фекенхемом и описать свой триумф над его ошибочным мышлением. А еще мне надо подготовить свою речь на эшафоте. Я хочу размышлять, а не чувствовать.

До нас доносится скрежет тележек, на которых подвозят древесину для строительства эшафота, и крики плотников, перебирающих свои инструменты. И каждый стук колеса тележки о камень мостовой, глухой звук падения бревен, треск и визг пилы Катерина воспринимает, вздрагивая и морщась. Ее хорошенькое личико побледнело, а глаза стали непривычно темными.

– Я умираю во имя веры, – неожиданно говорю ей я.

– Ты умираешь потому, что отец присоединился к заговору против коронованной особы, – взрывается она. – Тебя это никак не касалось!

– Это они так говорят, – спокойно произношу я. – Но королева отвернулась от тех, кто верит в Истинного Бога, нарушила свое же обещание позволить людям поклоняться Всевышнему так, как они того желают, отдала свою страну в рабство Папе Римскому и испанским идальго. Поэтому она так возненавидела меня, и из-за этого я и погибну.

– Я не стану слушать изменнических речей, – Катерина прижимает руки к ушам.

– Ты никогда ничего не слушаешь.

– Отец лишил нас всего, – говорит она. – Мы уничтожены.

– Речь идет о мирских благах, – отмахиваюсь я. – Они для меня ничего не значат.

– Брадгейт? Брадгейт ничего для тебя не значит? Ну зачем ты так говоришь? Это же наш дом!

– Тебе стоит подумать о доме Отца нашего Небесного!

– Джейн! – умоляет она меня. – Ну скажи мне хоть одно доброе слово, одно сестринское пожелание на прощание!

– Не могу, – просто отвечаю я. – Мне надо думать о путешествии, которое мне предстоит, и о чудесном месте, куда я в конце прибуду.

– Ты увидишься с Гилфордом перед его казнью? Он попросил о встрече с тобой. Ну, твой муж? Вы встретитесь перед отправлением в последний путь? Он хочет попрощаться.

Я нетерпеливо трясу головой в ответ на ее нездоровые сантименты.

– Не могу! Не могу! Я не принимаю никого, кроме брата Фекенхема.

– Монаха-бенедиктинца? – взвизгивает она. – Почему его, а не Гилфорда?

– Потому что брат Фекенхем знает, что я мученица, – выдаю я. – Из всех вас только он один, и еще королева, понимает, что я умираю за свою веру. Вот почему я принимаю только его. И вот почему он проводит меня на эшафот.

– Если бы ты только призналась в том, что все это не касается твоей веры! Это вообще никакого к ней отношения не имеет! Потому что все дело в отце и его восстании в поддержку Елизаветы! Тебе бы тогда не пришлось умирать!

– Вот почему я не хочу разговаривать с тобой или Гилфордом, – взрываюсь я во внезапной греховной вспышке гнева. – Я не хочу слушать человека, который видит эту ситуацию как неразбериху, устроенную глупцом, который своими действиями привел к смерти дочери! Да! Отцу бы следовало спасти меня! Но вместо этого он поехал за очередной пешкой для своих дворцовых игр, а его неудача стала для меня приговором!

Я охвачена горечью и гневом. Я задыхаюсь, кричу на нее и понимаю, что мне просто необходимо вернуться обратно в покой и просветление и держаться за них обеими руками до самого конца. Вот почему я не могу спорить о мирском с мирянами. Вот почему я не могу видеть ее и кого-либо другого. Вот почему мне необходимо размышлять, а не чувствовать.

Катерина смотрит на меня с широко раскрытым ртом и распахнутым глазами.

– Он уничтожил нас, – шепчет она.

– А я не хочу, чтобы это было моей последней мыслью, – шиплю я. – Поэтому я считаю себя мученицей во имя веры, а не жертвой глупости и обстоятельств. Я никогда не умру, и мой отец никогда не умрет тоже. Мы встретимся на небесах.

Я пишу отцу письмо. Еще с детства я знала, что он никогда не умрет, и теперь, собираясь в последний путь, я нисколько не сомневаюсь, что увижу его там, где этот путь окончится.

«Да утешит Господь Вашу Милость, …и хотя Богу было угодно забрать у вас двоих ваших детей, моего мужа и меня, молю вас, не думайте, что Вы их потеряли. Но верьте, что мы, покинув смертный сей удел, обрели жизнь вечную. А я со своей стороны как почитала Вашу Милость в этой жизни, так буду молиться о Вас в жизни загробной».

Тауэр, Лондон.

Понедельник, 12 февраля 1554 года

Две мои фрейлины, миссис Элен и Елизавета Тилни, стоят со мной возле окна, ожидая новостей о смерти человека, который восемь с половиной месяцев был мне мужем. Меня отодвигают от окна, держа меня за руки, за плечи, как будто я еще дитя, не готовое видеть правду жизни. Комендант Тауэра, Джон Бриджес, стоит в дверях с каменным лицом, стараясь ничего не чувствовать.

– Я могу посмотреть, – говорю я, пытаясь избавиться от чужих рук на своем теле. – Я не боюсь смерти.

Я хочу, чтобы они знали, что даже в долине зла и смерти я не знаю страха. Я хочу, чтобы они обратили на это внимание. Господь укрепляет меня, но, когда мимо нашего окна с грохотом проезжает тележка с холма Тауэр, где стоит плаха, я получаю сильнейший удар.

Я знала, что ему отрубили голову, но я даже представить не могла, что он может показаться настолько ниже, короче без этой головы, которая лежала в корзине, рядом с его окровавленным телом. Зрелище было щемящим, как на бойне, где великолепные животные превращались в кучу плоти, костей и шкур. Единственный мужчина, который был в моей постели, являвший собой и угрозу, и суливший большое будущее, лежал там, разрубленный на части, как книга с вырванными главами. Так странно видеть это красивое лицо в корзине, а растерзанное тело на окровавленной соломе.

К этому ужасу я оказалась не готова. Я всегда представляла себе смерть сияющим брегом, но никак не изрубленной кучей окровавленной плоти в грязной телеге, некогда бывшей таким знакомым юношей.

– Гилфорд, – шепчу я, словно стараясь напомнить себе его имя.

Одетый в черное палач, высокий капюшон которого делает его безликую голову гротескно большой, идет тяжелыми шагами к воротам. Тележка едет к часовне, а палач подходит к новой плахе на лужайке и останавливается там, сложив руки на топоре и опустив голову.

Вздрогнув, я осознаю, что он пришел сюда не в составе прощальной процессии Гилфорда: у него совсем другая цель. Он пришел, чтобы отрубить мне голову. Хоть я и считала, что готова к этому, мое сердце начинает лихорадочно биться. Пришло мое время. Как это несправедливо, нелогично и противоречиво: я тоже буду уничтожена, обезглавлена и разрублена на куски.

Я задерживаюсь, чтобы подписать молитвенник Джону Бриджесу. Надпись получается длинной, и я теряю счет времени. Слова бессмертны. «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог», думаю я. Кажется, я понимаю, что мое тело умрет, но слова останутся. Кровавое поругание тела Гилфорда потрясло меня, но я по-прежнему стараюсь держаться за мысль о бессмертии моей мысли.

Моя наставница, Екатерина Парр, хорошо знала это и встретила смерть без страха. Вот и я поступлю так же.

«Ввиду того, что вы пожелали, чтобы такая простая женщина подписала такую важную книгу, добрый господин комендант», – начинаю я. Мне очень понравилось это словосочетание, «ввиду того». Мне кажется, в нем есть какое-то сдержанное достоинство.

Я пишу целый параграф. Потом еще один. А потом пишу свое имя. Брат Фекенхем смотрит на меня и мягко произносит:

– Довольно писать. Время пришло.

Я готова. Я должна быть готова. Мне больше нечего писать. Я задокументировала наши беседы с братом Фекенхемом, написала письмо королеве, отцу, Катерине. Потом я написала прощальное обращение и закончила свою работу. На мне надето черное платье, а в руках я держу открытый молитвенник.

– Я готова, – произношу я, и ловлю себя на жалком порыве крикнуть: «Подождите! Минуточку! Я еще не все сделала! Еще мгновение! Еще один вдох! Еще один удар сердца!»

Джон Фекенхем идет впереди меня, а я несу перед собой свой молитвенник на родном языке и пытаюсь его читать, пока мы спускаемся вниз по узким ступеням, проходим сквозь маленький садик, через ворота, ведущие из сада на луг, на котором стоит эшафот. Конечно же, я не вижу слов на странице, никто бы не смог этого на моем месте. Но я снова демонстрирую всем, что я иду на смерть с молитвой. Екатерина Парр записала эти молитвы на английском, переведя их с латыни, а теперь я иду на плаху, держа в руках свидетельство своей праведности. Такова моя доля, это моя работа. Я готова за нее умереть. Я умру, держа эту книгу в руках.

Фрейлины за моей спиной всхлипывают, издавая странные булькающие звуки. Надеюсь, все видят, что я не плачу, как они. Пусть видят, что я молюсь по пути, полностью погруженная в благочестие, демонстрируя полную уверенность в воскрешении.

Все вместе мы поднимаемся на эшафот и распределяемся по своим местам. К эшафоту пришло совсем немного людей, чтобы засвидетельствовать мое мученичество. Я даже удивилась их малому количеству. И я начинаю говорить.

Я боялась, что мой голос будет дрожать, но он не дрожит. Я молюсь о милости Божьей и говорю всем, совершенно ясно, что я буду спасена милостью Всевышнего, а не молитвами священников и не платными мессами. Я прошу людей молиться обо мне, пока я жива, пытаясь показать им, что мне не нужны молитвы после моей смерти, потому что отсюда я отправлюсь прямиком в рай.

– Никакого чистилища, – добавляю я, но все и так знают, о чем я говорю.

Я читаю «Помилуй мя, Боже» по-английски, потому что Господь понимает и этот язык, и считать, что к нему можно обращаться только на латыни – предрассудок и заблуждение. Джон Фекенхем вторит мне на латыни, и мне думается о том, как прекрасен этот язык, как красиво он звучит именно сегодня, звеня и сливаясь со звучанием слов на английском, во влажном воздухе, пронизанном криками чаек. Я вспоминаю, что мне всего шестнадцать и что я больше никогда не увижу реку. Мне не верится, что я больше никогда не увижу холмов Брадгейта и тропинок, по которым когда-то гуляла Екатерина Парр, и моего старого пони, и запертого в клетку старого медведя.

Молитва длится на удивление долго, пронзительно долго, а когда она заканчивается, я удивлена тем, что мне приходится что-то отдавать: мои перчатки, носовой платок и молитвенник. Фрейлины должны подготовить меня к последнему выходу, чтобы я могла появиться там с королевским достоинством. Они снимают с меня мой черный плащ, отороченный тесьмой, и воротник.

Внезапно время ринулось вперед, и мне на ум стали приходить вещи, которые я хотела бы сделать, или сказать, или непременно увидеть перед концом. Я уверена, что должна произнести какие-то прощальные слова, воскресить в памяти какие-то моменты, но все стало происходить как-то лихорадочно быстро.

Я встаю на колени. До меня доносится ровный голос брата Фекенхема. На голову мне надевают мешок еще до того, как я успеваю посмотреть на чаек.

– Что мне делать? Где плаха, куда мне идти? – кричу я в панике, но тут кто-то берет меня за руку и ведет вперед, к чему-то большому, шершавому и округлому, и я принимаю неизбежность происходящего. Это действительно материальный мир, а плаха – самый материальный предмет, к которому я прикасалась. Я сжимаю на ней свои пальцы, ощущая древесину. Я должна положить на нее голову. Оказывается, мешок уже намок от слез, текущих из-под закрытых век. Должно быть, я плачу уже давно. Хорошо, что этого никто не видит. И что бы ни произошло дальше, я знаю, что это – не настоящая смерть, потому что я не умру никогда.

Книга II

Катерина

Замок Бейнардс, Лондон.

Весна 1554 года

«Отправляю тебе, добрая сестра Катерина, книгу, которая, хоть и не украшена золотым тиснением, содержит в себе сокровища, дороже драгоценных камней. Именно эта книга, о сестра, в которой записан Закон Божий, Его Заветы и Его воля, которую Он открыл нам, недостойным, и приведет тебя по пути вечной радости. И если ты раскроешь разум свой для нее и прочтешь, и с чистым сердцем станешь следовать ее слову, то она подарит тебе бессмертие и нескончаемую радость.

Она научит тебя жить и умирать, подарит тебе больше, чем печальное наследие отца земного, и это сокровище не отнимет у тебя ни один завистник, и не истребит никакой мор…

А когда придет время твоей смерти, возрадуйся ей, как радуюсь я сейчас, потому что я буду избавлена от страданий и вознесусь в мир лучший и, потеряв жизнь смертную, обрету вечное блаженство.

Прощай, добрая сестра, доверяйся только Господу нашему, кто никогда не подведет и всегда пребудет с тобою.

Твоя любящая сестра,

Джейн Дадли».

С растущим неверием я читаю эту проповедь, единственное прощальное слово от моей старшей сестры. Я перечитываю эти слова снова и снова, с каждым разом испытывая все больший гнев. Совершенно не понимаю, что она хотела, чтобы я сделала с этим ее дурацким письмом? Чего она хотела им добиться? Нет, если бы это я должна была умереть, то ни за что бы не написала такого письма малышке Марии. Ну надо же, написать такое! Как такие слова могут утешить?

Я перечитываю ее слова, но мои глаза так болят от слез, что я почти не вижу ее каллиграфического почерка: ни единого вычеркнутого слова, ни кляксы. Она не плакала над этим письмом, как плачу над ним я теперь. Ее рука не дрожала от исполненного чувства прощания со мной, ее маленькой сестрой, которая так любит ее и старается во всем подражать. Она не стремилась сказать мне о том, что любит меня, что думает обо мне, что ее сердце разрывается от мысли о том, что мы не повзрослеем вместе. Что никогда не превратимся в придворных барышень, хихикающих над признаниями кавалеров, и не станем престарелыми матронами, читающими сказки своим детям и внукам. Она обдумывала эти элегантные слова, укладывая их в абзацы, и записывала их с утонченной изысканностью ее образованного ума, без всяких колебаний. И каждое слово там о Боге. Бог! Как всегда.

И конечно, как только я прочла и перечитала это письмо, я поняла, как мне стоит с ним поступить. Не скомкать и кинуть в камин, как мне сначала в первом порыве боли и обиды хотелось сделать. Я сделаю то, чего она от меня хотела. И ей не пришлось даже мне об этом говорить, потому что она и так знала, что я это пойму. Вот ей и не пришлось осквернять ее священное послание практическими указаниями, потому что я знаю, чего она хочет, без ее слов.

Я должна отправить это холодное, неродное письмо ее так называемым важным друзьям в Швейцарию, чтобы они напечатали его и разослали всем остальным. И тогда все прочтут его и скажут: «Какое дивное благочестие! Ах, какая святая была эта девушка! Ах, какой добрый совет она дала своей маленькой сестре! Нет никаких сомнений, что такая вера направила ее прямо в рай! Как нам повезло знать ее!» А потом все станут восхищаться Джейн и цитировать это ее проклятое письмо. Его издадут в Англии, Германии и Швейцарии, как часть дивного наследия Джейн Грей, как доказательство того, что она была исключительной женщиной, память о которой будет жить в веках и чья жизнь будет служить примером для молодых.

А если кто-нибудь из этих людей вспомнит обо мне, то только как о глупой и легкомысленной девчонке, адресату последнего письма великой мученицы. Если бы Мария Магдалина пришла к пустой могиле в пасхальное утро и не заметила бы садовника, который и был Христом воскресшим, тем самым навсегда похоронив чудо Пасхи для всех христиан, – это была бы моя роль, второстепенного персонажа, портящего всю картину. Если бы Мария Магдалина споткнулась о камень и запрыгала бы, сжимая ушибленный палец, – это тоже было бы мое амплуа.

Все будут помнить святую Джейн, и никто не подумает обо мне: глупой сестре, получившей последнее письмо. Никому и в голову не придет, что я ждала и заслуживала другого письма, личного, каким и должны быть прощальные письма. И никто даже не вспомнит о маленькой Марии, которой не досталось даже сухой проповеди.

Если бы Джейн была жива, я была бы в ярости на нее. «Научит тебя умирать»? Это что за напутствия сестре, которая всю жизнь в тебе души не чаяла! Если бы она была жива, я бы прямо сейчас отправилась бы в Тауэр, сбила бы с ее головы этот черный капюшон и оттаскала бы ее за волосы за такое бессердечное письмо младшей сестре. За то, что она написала, что мне следует радоваться тому, что мы потеряли все деньги и наш семейный дом и что я должна ценить ее Библию больше драгоценностей. Как будто старая Библия и вправду может быть дороже нашего родного дома, нашего Брадгейта! Да кто в это поверит! Как могут не нравиться драгоценности и красивые вещи? Как будто она не знала о моей глупой любви ко всему хорошенькому и сто раз это не высмеивала, называя это мелочным тщеславием!

Но потом меня окатывает холодным ужасом, и я вспоминаю, что ее черный капюшон уже откинут и что ее головы уже нет на плечах, и если бы я вздумала дернуть ее за косу, то эта голова так и осталась бы в моей руке, раскачиваясь, как на веревке. И тогда я понимаю, что кричу, и прижимаю руки к своему жадно хватающему воздух рту, пока не утихнут выворачивающие меня наизнанку всхлипывания.

Я засыпают от жуткой усталости в своей кровати в тихом доме. Мой муж, Генри, не приходит ко мне в постель. Наверное, никогда и не придет. По-моему, ему запретили видеться со мной. Нам вообще не удавалось побыть наедине с момента триумфального возвращения королевы Марии в Лондон. Да эти Герберты наверняка спят и видят, как бы расторгнуть этот неудачный брак с сестрой казненной за государственную измену. Должно быть, они написали уже массу признаний о том, как они ничего не знали о семействе Грей. Этот брак был великолепной партией всего девять месяцев назад, тогда я была настоящим трофеем, а теперь – обуза и позор.

Я почти все время обитаю в своих комнатах, а когда выхожу на ужин и сажусь за общий стол с другими дамами, то стараюсь не поднимать глаз, чтобы никто со мной не заговорил. Я даже не знаю, как звучит сейчас мое имя. Я все еще Катерина Герберт? Или снова Катерина Грей? Я не знаю, кто я и что мне говорить, и поэтому предпочитаю все время молчать. Я бы помолилась за своего отца, но не знаю, какие молитвы нам теперь дозволены. Я знаю, что нам больше нельзя молиться на родном языке и еще категорически запрещается делать все, что не делается во время мессы. Я достаточно хорошо знаю латынь, чтобы понимать молитвы, мне просто странно обращаться к Богу на языке, который непонятен для большинства окружающих. Священник поворачивается спиной к пастве и совершает таинство Причастия так, словно это действительно большой секрет между ним и Богом, о котором никто не догадывается. Мне, с детства свободно подходившей к алтарному столу, к которому верующие свободно подходили за хлебом и вином, это было очень странно видеть. На мессах люди бормотали ответы, не будучи уверены в том, что обозначают эти странные слова. Теперь вообще никто не знает, что свято и что истинно. А я не знаю, кто я такая.

Отца отправили под суд, где снова признали виновным. Я надеюсь, что раз королева уже миловала его, то и в этот раз поступит так же. Ну, раз преступление то же самое? Зачем ей менять свое решение? Если измена была простительной в первый раз, что может сделать ее иной, когда она повторяется? Я не вижусь с матерью, поэтому не могу спросить у нее, надеется ли она спасти мужа, как сделала это прошлый раз. Я никуда не выезжаю, даже не выхожу из замка Бейнардс. Просто не знаю, можно ли мне это делать. Наверное, нет. Никто не приглашает меня с визитами, или прокатиться на барже, или вообще пойти куда-нибудь вместе. Никто не зовет на конные прогулки. Со мной вообще разговаривают только слуги. Я даже не знаю, пропустят ли меня стражники у замковых ворот, если я к ним подойду. Кажется, я – заключенная в доме моего мужа, нахожусь под домашним арестом и меня тоже обвиняют в предательстве. Но точно мне никто ничего не говорит.

По правде говоря, тут никто никуда не ездит. Только мой свекор, который наряжается в лучшие сюртуки и спешит в суд, чтобы присутствовать на публичных слушаниях по обвинениям тех же людей, которые несколько недель назад были его союзниками. А теперь они обвинялись в заговоре и измене и их вешали на каждом перекрестке Лондона. Саму Елизавету, сводную сестру королевы, наследницу и, насколько мне известно, самую скрытную из заговорщиц, тоже подозревали в измене и вполне могли обезглавить с остальными. Но раз они отрубили голову Джейн, которая никогда не рвалась к короне, то что их останавливает от казни Елизаветы, которая всегда жаждала власти и была крайне непристойной особой, тщеславной и скандальной.

Мне нельзя видеться даже с маленькой Марией, моей сестрой, которая живет с матерью в нашем лондонском доме, Саффолк Плейс. Я вообще вижусь только со своим свекром и так называемым мужем за ужинами и в часовне, где мы молимся по четыре раза за день, раз за разом шепча иностранные слова в свете лампад и свечей. Но и тогда они со мной не разговаривают, а свекор смотрит на меня так, как будто удивляется, что я все еще где-то рядом, и не понимает, что я тут делаю.

Я не даю им поводов для недовольства. Я набожна, как монашка-затворница, хоть и не по своей воле. Я же ни в чем не виновата! Меня родили и воспитывали в реформистских верованиях, и я изучала латынь за учебным столом, а не в церкви. Я могу читать на латыни, но молитвы мне пришлось запоминать со слуха, а псалмы и благословения для меня так же бессмысленны, как высказывания на древнеарамейском. Поэтому я не поднимаю головы и все время бормочу подобающие благочестивой девице речитативы. А потом кланяюсь и осеняю себя крестным знамением так же, как это делают остальные.

Если бы мое сердце не разрывалось от печали, мне было бы смертельно скучно. Когда перед заутренней службой мне тихо сообщили о том, что отца обезглавили вместе с другими заговорщиками, я ощущаю только безмерную усталость. Я не знаю, как мне молиться за него. Мне думается, что раз наша королева католичка, то его должны были соборовать перед смертью, а значит, нам надо пойти в аббатство и купить для него службы по отпеванию. Вот только где их покупать, мне непонятно, потому что аббатства еще закрыты, да и вообще, пойдут ли они ему на пользу, совершенно не ясно. Все равно Джейн сказала, что чистилища не существует.

От всех этих событий я чувствую только сильнейшую усталость и могу думать только о том, выберусь ли я отсюда когда-нибудь и стану ли снова счастливой. Наверное, это значит, как сказала Джейн, что я напрочь лишена плодов и даров Духа Святого. Когда я об этом вспоминаю, мне сначала хочется сказать Джейн, что она оказалась права и я действительно очень мирская девица, только не веселая, но потом я вспоминаю, что я уже ничего не расскажу Джейн, никогда, и это и есть причина моей грусти.

Невероятно, но наша мать, человек, который меньше всего в этом мире походит на ангела, сотворяет настоящее чудо. Она постоянно пребывает при дворе и вымаливает у королевы прощение для нас, оставшихся трех невинных жертв отцовских амбиций. Мать охотится за добрым сердцем королевы с неутомимостью волчицы, заметившей упитанного оленя, и в конце концов загоняет его и впивается в его теплое горло. Теперь, когда казнили Джейн и она не может больше быть невольным центром нового заговора, отец казнен и похоронен, королева соглашается вернуть нам один из наших домов, Бьюмэнор, возле парка Брадгейт, и весь прекрасный парк Лохборо, полный дичи, и нам снова позволяют жить в достатке.

– А как же медведь? – спрашиваю я мать, когда она рассказывает об этом неслыханном по щедрости жесте.

– Какой медведь?

– Тот, который в Брадгейте. Я его приручала. Мы возьмем его с собой в Бьюманор?

– Ради всего святого! Мы были в дюйме от плахи, а ты говоришь мне про какого-то медведя? Мы потеряли его вместе с Брадгейтом, гончими и лошадями. Они все перейдут новому фавориту королевы. Моя жизнь разрушена, сердце мое разбито горем, я потеряла мужа, а ты спрашиваешь меня о медведе!

Джейн бы не дала ей так легко отмахнуться и настояла бы, чтобы медведя забрали к нам в Бьюманор. А я не могу так. Мне не найти слов, и я не смогу объяснить ей, что медведь, как и Мистер Ноззл и любое живое существо, заслуживает внимания и любви. Мне хочется сказать ей, что и мое сердце разрывается от горя, но я не умею говорить, а ей неинтересно меня слушать.

– Иди к Гербертам, – огрызается она. – За своими вещами.

Бьюманор, Лестершир.

Весна 1554 года

У меня такое чувство, что мы успели добраться домой целыми и невредимыми, спрятали головы и коса прошла над нами. Мария, мама и я, Мистер Ноззл и Булавка, лошади и борзые теперь дома, хоть это и не тот дом, и в нем нет медведя. Но теперь мы живем рядом с парком, так недалеко от нашего прежнего дома, что видим его высокие трубы. Мы скучаем по нему, но радуемся, что остались живы, хоть и пребываем в постоянном напряженном состоянии, следя за тем, что говорим и что слышим. Мы в безопасности.

А еще нам очень повезло, гораздо больше, чем остальным. Отцу не довелось вернуться домой, и я больше не увижу сестру. Ее разрубленное на части тело похоронили в часовне, а наша кузина Елизавета попала в Тауэр в качестве подозреваемой в измене и участии в бунте, организованном Томасом Уайаттом и моим отцом. Только королева может сказать, выйдет ли Елизавета на свободу или тюдоровская кровь снова обагрит зелень лужаек Тауэра. Вот только она не торопится с вердиктом. Одно могу сказать: я сделаю все, чтобы туда не попасть. Ни за что. Никогда.

Я рада тому, что мы живем на безопасном удалении от Лондона, и жалею только о том, что мы не можем вернуться в Брадгейт. Я скучаю по книгам Джейн, по ее библиотеке, а Мистер Ноззл скучает по моей спальне, где на подоконнике у него была своя маленькая кровать. А еще я скучаю по бедняге медведю.

Я с радостью расстаюсь с холодным молчанием дома Гербертов, а потом узнаю, что мой брак был расторгнут и о нем можно забыть, как о том, чего никогда не было. Мы с Марией и мамой живем втроем, это все, что осталось от семьи в пять человек. Эдриан Стоукс, наш конюший, едет с нами в Бьюманор, нарезает за ужином мясо, окружает вниманием мать и добротой нас с Марией.

Я могу сидеть под деревом, где когда-то сидели за книгами мы с Джейн, и слушать соловья на закате, а моя мать может скакать верхом и охотиться, словно с нами не происходило ничего особенного, словно она не теряла мужа и дочь, а у меня никогда не было отца и старшей сестры.

Вот тебе и «печальное наследие земного отца». Я вспоминаю письмо Джейн и думаю о том, как поддразню ее тем, что мы вернули себе большую часть наших земель. Я обязательно спрошу ее, как она думает сейчас, что ценнее: старая книга или сотни акров земли? А потом я вздрагиваю и вспоминаю, что больше никогда не смогу сказать ей о том, что она была не права. Мне приходится напоминать себе об этом каждый день.

За те месяцы, что мы провели в Лондоне, Мария почти не выросла. Она по-прежнему крохотное, изящное дитя. Она научилась стоять, держась ровно и не показывая небольшое искривление спины, и теперь ее плечи находились на одной высоте, и она ходила и танцевала с точеной грацией. Мне кажется, что она просто прекратила расти из-за свалившихся на нас несчастий и теперь никогда не вырастет и не постареет. Совсем как Джейн. Обе мои сестры замерли во времени, одна осталась вечной невестой, а вторая – вечным ребенком. Вот только я ничего не говорю об этом Марии, потому что ей всего девять лет, и матери, потому что она всю жизнь топила мелких и больных щенков, которых приносили ей ее борзые.

Бьюманор, Лестершир.

Лето 1554 года

К середине лета матери удается добиться даже большего: меня и Марию приглашают ко двору, и мы втроем получаем возможность быть постоянными спутницами королевы, которая казнила мою сестру и отца. Мы возвращаемся ко двору желанными кузинами, но ни одна из нас, даже маленькая Мария, ни на мгновение не забывает о том, что нам надо быть постоянно начеку. Я стараюсь не думать о том, что сделала с нашей семьей королева, потому что иначе я просто схожу с ума. Мать ежедневно демонстрирует преданность ее драгоценной королеве и важность их родственных уз. Обращается она к ней не иначе как «моя дорогая кузина», чтобы никто не дай бог не забыл о том, что мы с ней родственники. Что в нас течет королевская кровь, но мы не требуем своей доли наследства.

Однако у нас есть еще кузины, о которых тоже никто не забывает: незаконнорожденная Елизавета, которая нынче пребывает под домашним арестом в Вудстоке, Мария Стюарт, проживающая во Франции и помолвленная с французским дофином, и Маргарита Дуглас, состоящая в браке с каким-то графом и пользующаяся самой большой милостью со стороны королевы благодаря своей часто и громко провозглашаемой любви к католицизму.

Наблюдать за тем, как кузины готовятся к ежевечернему выходу к ужину, не менее интересно, чем за костюмированным представлением. Елизавета должна быть здесь, занимать принадлежащее ей по праву место сразу за королевой. Она объявлена наследницей престола в завещании короля Генриха, и королева Мария не в силах это изменить. Она бы желала лишить ее этого права, но ей было сказано, что парламент никогда этого не одобрит. Почему парламент одобрил убийство Джейн, но не пожелал лишить Елизавету права наследования, известно только им самим и Всевышнему. Как бы то ни было, Елизавета была все еще под арестом, и, возможно, никогда уже не вернется ко двору.

Итак, королева занимает свое место, одна, во главе свиты своих фрейлин, маленькая приземистая фигура с квадратным добрым лицом, на котором появилось встревоженное выражение. Подождите! Вот и моя мать, вся увешанная драгоценностями, всегда в парчовом платье зеленого цвета, которое буквально кричало о том, что она – Тюдор. В линии наследников короны она следует за Елизаветой, а поскольку ее тут нет, то именно мать должна занять ее место сразу за королевой. Никто в процессии не смеет занять свои места, пока не выстроится тройка лидеров, и последней, совершенно неприглядным галопом, появляется леди Маргарита Дуглас, ранее известная как бастард Маргариты, королевы Шотландии, и ее двоеженца-мужа. Но этот титул уже в прошлом, потому что сейчас ее считают законным отпрыском королевской крови, по распоряжению королевы Марии, ну и Папы Римского, разумеется. Факт ее сомнительной родословной уже не имеет значения, самое важное – что об этом говорят. Так что если ее, дочь Маргариты, королевы Шотландии и старшей сестры Генриха VIII, признают законнорожденной, то она занимает место перед моей матерью, которая является законнорожденной дочерью Марии, королевы Франции, младшей сестры Генриха VIII. Но в своем завещании Генрих отдал предпочтение нашей линии, как и король Эдуард… поэтому вопрос о том, кто станет следующим наследником, остается открытым.

Как теперь разобрать, кто должен идти сразу за королевой? Точно, не я. И никто из остальной свиты, ожидающей ужина.

Дальше все сводится к молчаливой рукопашной. Леди Маргарет законнорожденная грубо отталкивает меня в сторону, чтобы пройти и встать передо мной, я же делаю шаг назад, изображая уважение и хорошие манеры. Она – фаворитка королевы Марии, верная подданная римской католической церкви, которая громко и часто заявляет о преданности и верности своей кузине, нынешней королеве. Это крупная женщина с густыми седеющими волосами, убранными под старомодное арселе. Всю свою жизнь она прожила вне милости старого короля, то и дело попадая в Тауэр и выходя оттуда, и за это время привыкла добиваться своего локтями. Рядом с ней я кажусь утонченной дочерью или даже внучкой. Я тонкая, изящная, мне тринадцать лет, законнорожденная дочь известной своей красотой королевы Франции из рода Тюдор. И я отступаю назад перед ней с легким терпеливым вздохом, выглядя при этом во сто крат более царственно, чем она, с бурчанием расталкивающая всех вокруг.

Они с матерью идут рука об руку, почти ноздря в ноздрю. Это зрелище захватывает не меньше ярморочных поединков на лужайках. Королева Мария оглядывается, улыбается, бросает слово одной, другой фрейлине из своей свиты, и порядок наконец устанавливается. Теперь можно идти на ужин.

Мария, самая крохотная фрейлина в мире, двигается рядом со мной так, будто мы – танцевальные партнеры. Мы с ней так хороши, что никто из присутствующих не говорит, насколько мы кажемся миниатюрными по сравнению со всеми остальными дамами. Обычно они посмеиваются над ней, гладят по плечу и говорят матери, что ей стоит настрелять дичи и накормить дочь мясом, чтобы она подросла. Никто не подозревает, что с ней что-то не так, а мать ничего не говорит. После того как она лишилась лучшей из своих дочерей, она больше не позволяет себе не ценить тех, что у нее остались.

Я замечаю, как Мария смотрит на Томазину, придворную карлицу, и как в ее глазах иногда проскакивает задорная искорка, как у шаловливого котенка, задумавшего прыгнуть на взрослую кошку. Томазина же, которая будучи уже взрослой, не доходила ростом и до четырех футов и ужасно этим гордившаяся, демонстративно Марию игнорировала.

Когда я впервые встретилась с Гербертами при дворе, с отцом и сыном, встреча прошла как с абсолютными незнакомцами. Мой брак был аннулирован и считался не существовавшим исходно, и эти двое не сказали мне ни слова. Граф Пемброк кланяется мне так, словно не может вспомнить, кто я такая. Его сын Генри склоняет голову с выражением легкого сожаления на лице. Я же игнорирую их обоих.

Мне нет до них никакого дела. Мне вообще нет дела до того, что происходит при дворе. Я снова стала юной леди, отпрыском королевского древа, и мое доброе имя и почти все состояние вернулось ко мне. Теперь мне даже сложно представить, что у меня была сестра по имени Джейн, потому что о ней никто не упоминает. Мы с Марией преданно служим Ее королевскому Величеству, а наша мать везде сопровождает ее как любимая кузина и гранд-дама. У меня есть собственные комнаты в апартаментах королевы, а Мария спит с другими девушками. Мы признаны как кузины королевы и легко заводим новые знакомства.

Я знакомлюсь с Джейни Сеймур, сестрой Неда Сеймура, того самого красавчика, с которым была когда-то обручена Джейн. Мне она понравилась сразу: она умная, начитанная, как Джейн, и даже пишет стихи и песни, но вместе с этим легка в общении и весела нравом. Она сразу же становится мне идеальной подругой, объединяя в себе миловидность, как у меня, и острый ум, как у Джейн. Она надеялась стать сестрой нашей Джейн и единственная во всем дворе не боится о ней говорить. Мы обе знаем, что такое потеря близкого, и это помогает нам сблизиться еще сильнее.

У нас с Джейни согласие во всем, и мы вдвоем молча не одобряем решение королевы о браке с мужчиной младше ее на одиннадцать лет и в тысячу раз ее красивее. Умопомрачительный красавчик, принц Филипп Испанский, прибывает в Англию в сопровождении свиты таких же темноволосых кавалеров, от вида которых у нас, девушек, замирали в груди сердца. И они так богаты! Немыслимо, невообразимо богаты! Нельзя винить девушек за то, что они выучивали пару слов на испанском, чтобы помолиться за то, чтобы один из донов, любой, обратил на них внимание. Их темные плащи вышиты серебряной или золотой нитью, не серебристой или золотистой, а нитями из настоящего серебра и золота, а на плечах они носят настоящие жгуты из золотых цепей, которые небрежно перекинуты за спину, словно шарфы. Их шляпы украшены жемчугами, а рубины они носили с такой легкостью, будто это были простые гранаты. А еще практически у каждого из них на груди либо под нижней рубашкой, либо гордо поверх одежды висело на цепочке по огромному страшному распятию. Глядя на это, я с улыбкой думаю о том, как вздрогнула бы Джейн от подобного открытого бахвальства как мирскими благами, так и еретическими верованиями. Вспомнив ореховые глаза сестры, ее лицо с возмущенным выражением и неодобрительно поджатыми губами, я снова чувствую, как сильно мне ее не хватает.

Девушки, прислуживающие королеве Марии, шепчутся о том, хотели бы они выйти замуж за кого-нибудь из этих красавцев идальго и навсегда уехать в Испанию, а я про себя думаю, что согласилась бы на это без раздумий. Бог мне свидетель, без секундного колебания. Меня не стали бы беспокоить вопросы о праведности и ереси, потому что я хочу танцевать и носить на пальце целое сокровище. Я хочу, чтобы меня любили, я хочу чувствовать себя живой, я хочу, чтобы у меня замирало и быстро билось сердце от наполненности этой жизни каждый божий день, отведенный мне Всевышним. И эти желания преследуют меня с того самого момента, как я поняла, как быстро может оборваться жизнь. «Научит тебя умирать!» О, этому искусству я уже научилась и теперь хочу только жить. Джейни Сеймур говорит, что мое сердце торопится жить так же, как и ее собственное, и что мы с ней похожи в этом стремлении жить как можно более яркой и наполненной жизнью. Мы молоды, и мы хотим получить все и сразу. Она говорит, что в этом и есть суть молодых и красивых, в отличие от того, как живет королева, которой уже почти сорок, и она двигается, как старая толстая кобыла, которую слишком долго не забирали с заливных лугов.

Королева венчается с Филиппом Испанским в Винчестере, и на этом празднике она делает из себя посмешище. Она бледна из-за волнений, и на ее квадратном лице застывает насупленное выражение ее отца, когда он о чем-то беспокоился. Она стояла так же, как он на этих ужасных портретах, расставив ноги под юбкой, со сварливым видом, как у курицы. Святые угодники! Ну какая же она целеустремленная старушка! И я понимаю, что она не виновата, ведь нельзя же женщину винить в том, что она стара и не красива, хотя лично я предпочла бы оставаться молодой и красивой и окружать себя подобными мне людьми.

Ну, в день своего венчания она выглядела как могла и одета была подобающим образом: в платье из золотой парчи, с рукавами, расшитыми бриллиантами. И с этого дня во дворе началось напряженное ожидание: сможет ли королева родить мужу наследника.

Дворец Хэмптон Корт.

Лето 1555 года

Переживая непростую беременность во время летней жары, королева Мария решает простить свою неверную сводную сестру и уступает уговорам мужа, принца Филиппа, выпустить Елизавету из-под стражи дворца Вудсток. И наша родственница появляется при дворе одетой весьма скромно, с крохотным арселе поверх рыжих волос, в протестанской черно-белой гамме, очаровательной и пышущей энтузиазмом, как и должно незамужней тетушке.

Она еще один персонаж в процессии, следующей за королевой, куда бы она ни пошла. Но, право слово, хоть Елизавета и стремится отстоять свое старшинство, может ли она в самом деле считать, что у нее есть шансы быть среди наследников королевской короны? Одно ее присутствие напоминает всем о расколе в вере, потому что все знают, что Елизавета – протестантка, как и моя покойная сестра.

Когда двор переезжает в Отлендс, моя мать возвращается домой в Бьюманор и, ни слова не говоря мне или моей сестре Марии, снимает траур и выходит замуж за нашего конюшего Эдриана Стоукса, который служил нам и ухаживал за нашими лошадьми и собаками сколько я себя помню. Мария говорит, что все дело в том, что у нашей матери не было больше денег, чтобы оплачивать его услуги, а без лошадей нам было никак нельзя. А мне кажется, что ей хотелось избавиться от имени Грей, которое мелькало на страницах почти каждого нелегального реформистского памфлета и было известно всему крещеному миру. А замужем за Эдрианом Стоуксом она может похоронить имя мужа-предателя и изменницы-дочери вместе с их телами и, как все остальные, делать вид, что их вовсе не существовало.

Для нее все складывается очень неплохо. Она становится миссис Стоукс, хоть я и знаю, что она всегда будет требовать, чтобы ее называли леди Фрэнсис и отвешивали низкие поклоны, как особе королевской крови. Вот только я по-прежнему леди Катерина Грей. Мария все еще леди Мария, и единственный шанс сменить наши имена – тоже выйти замуж, если кто-нибудь согласится нас взять. И ничто не может скрыть тот факт, что мы, вместе с Елизаветой, Марией Шотландской и Маргаритой Дуглас, – последние из Тюдоров. Каждая из нас имеет права на корону, каждая живет при дворе, ожидая результатов королевского поспешного брака и зачатия. И если королева не родит здорового младенца, подвиг, который ее матери удался лишь единожды, одной из нас выпадет стать наследницей престола.

Отлендский дворец, Суррей.

Лето 1555 года

Одному Богу известно, почему в жизни Тюдоров ничего не складывается гладко. Я, во всяком случае, не понимаю, почему так происходит. Королева Мария не получает такого желанного сына. Когда она отправляется в уединение для родов, у нее уже большой живот, и мы, ее фрейлины, милы и любезны с ней, когда сидим в ее присутствии и шьем детскую одежду. А когда мы выходим в свет, то поднимаем подбородки и заявляем, что не можем обсуждать деликатные дамские подробности с красавцами испанскими кавалерами. Я говорю, что такая девушка, как я, ни в коем случае не брошенная жена, не дама, чей брак был аннулирован в течение недель, не могу комментировать самочувствие королевы, потому как подобные сферы для меня, девственницы, остаются неизвестными. И эту в высшей степени приятную игру мы продолжали с седьмого месяца ее беременности до девятого. Потом, с гораздо меньшим убеждением, до десятого. Как могли, мы скрывали растущее беспокойство, говоря, что, должно быть, королева спутала даты и что роды могут произойти в любой момент, но даже я начинаю понимать, что тут дело неладно.

В это время Елизавета ведет себя как настоящая подлиза, стараясь очаровать фрейлин, проявляя внимание и заботу к лордам и самоотверженную опеку над возлюбленной сводной сестрой, обольщая при этом ее мужа, Филиппа Испанского, который явно видит в ней гарантию упрочения своего положения на тот случай, если его жена умрет при родах.

Я спрашиваю у матери, что происходит с королевой и почему она никак не родит, как это делают обычные женщины, и в ответ она взрывается резкой отповедью о том, что из всех глупых женщин мира я меньше всего должна спрашивать о том, почему не появляется наследник короны. Потому как с каждым днем, отдаляющим нас от рождения принца, она укрепляется в позиции первой законной наследницы короны, да и мое положение становится все лучше.

– А как же Елизавета? – шепотом спрашиваю я.

– Ты о той, кого собственный отец провозгласил бастардом? – она щелкает меня по пальцам руки кнутом для верховой езды.

Я расцениваю этот жест как верный признак того, что не получу материнского совета, и больше ни о чем ее не спрашиваю.

Через месяц живот у королевы просто исчезает, как будто это было просто брюхо глупой старой козы, дорвавшейся до клевера, и когда она выходит из уединения, мы прекращаем вообще комментировать тему деторождения. Для нее это мучительное время, потому что она без ума от Филиппа, а он вежлив и терпелив с ней, как только может быть мужчина со своей старой женой, которая вообразила себя беременной, чем выставила их обоих посмешищем для всего двора. Да и для всех английских придворных, так гордившихся плодовитостью королевы, и нас, слуг королевы, значимость которых так возросла за это время, эта ситуация крайне некомфортна. Но хуже всего наблюдать за тем, как ведет себя Елизавета. Она источает сочувствие, но теперь выходит к ужину прямо за королевой, как будто бы внимание, которым теперь осыпает ее Филипп, доказывает, что наследницей стала она, и все тут же забывают о наших с матерью правах.

В этих обстоятельствах, комических, возмутительных и непредсказуемых, я, к своему удивлению, осознаю, что унаследовала амбиции своей матери. Нет, я думала, что буду относиться к ним с презрением, потому что была свидетелем того, куда они привели нашу семью, но сейчас ловлю себя на том, что почти ненавижу каждого, кто говорит, что я не наследница короны, и начинаю участвовать в ежевечерней свалке из-за очередности выхода к ужину. И дело не в том, что я хочу стать королевой, мне бы не хотелось занимать место королевы Марии, – мне просто хочется быть ее наследницей. Мне нестерпима одна мысль о том, что кто-то еще может быть достоин короны.

Мне не нравится, что Елизавета может стать королевой. Просто невозможно представить ее на месте Джейн, да и все об этом говорят. Она же совершенно этого не достойна! Причем во всем, начиная от ее желтых волос, не таких золотых, как у меня, до ее кожи, землистой, как у испанцев. Она просто не годится на роль королевы Англии. Я бы с готовностью уступила свое место маленькому принцу, который был бы наследником Испании и Англии, рожденный в браке двух правящих монархов. Но я никогда не уступлю дедушкиному бастарду, тем более что никому не известно, правда ли то, что она его дочь. Ее мать прелюбодействовала с пятью мужчинами! Да Елизавета вполне могла быть дочерью королевского музыканта!

Однако оказывается, что во время пристыженного сожаления о том, что в королевской колыбели не появился принц Уэльский и на вторую беременность почти нет шансов, я не единственная, кто задумывается о своих правах. Я неожиданно обнаруживаю себя в центре внимания двух человек, двоих мужчин. Одним из них оказывается мой бывший муж, лорд Генри Герберт, который каждый раз, когда мы с другими девушками проходим мимо, поворачивается ко мне и тихо улыбается. Я же этой улыбки не возвращаю, награждая его взглядом, который я когда-то подсмотрела у Джейн, когда она во время чтения книги натыкалась на весьма сомнительное утверждение: скептически приподнятая бровь и взгляд немного свысока. Лично мне этот взгляд кажется очаровательным, и мне приходится толкать сестру Марию локтем всякий раз, когда она говорит, что я гримасничаю при виде Генри так, словно сожалею, что мы уже не женаты. Я говорю ей, что учитывая, что она едва доходит головой до верхнего края моего корсета, не ей судить о том, какое у меня выражение лица.

– Ты же ростом с королевскую карлицу, – жестоко говорю я ей. – Так что не надо говорить мне, что я гримасничаю.

– И совсем я не карлица, – твердо заявляет она. – И хоть я и родилась невеликой ростом, в моих жилах течет королевская кровь. Так что я совсем не похожа на Томазину. Все так говорят.

Я не могу рушить достоинство этой крохи.

– И кто же все эти люди, кто так считает?

– Я так считаю, – серьезно отвечает она. – И это самое главное.

Она никогда не беспокоилась из-за того, что родилась невысокой и не росла. Когда-то Джейн рассказала ей, что в какой-то языческой стране карликов почитали как богов, и она тут же исполнилась гордостью. Для человека, который так невысок ростом, она держит голову очень высоко.

Мне кажется забавным тот факт, что у меня была сестра, которая презирала плотской мир, и есть вторая, которая слишком мала, чтобы его желать. И между ними в этот мир родилась я, высокая и красивая и самая большая охотница до всех мирских удовольствий во всем нашем дворе.

– Кажется, ты снова хочешь за него замуж, – проницательно замечает Мария. – А я думала, что то, как они с тобой обращались, должно было навсегда отвратить тебя от Гербертов.

– Вовсе нет! – говорю я ей.

Вовсе нет. Потому что мы никогда не были женаты. Как и она никогда не была помолвлена. Наш брак был аннулирован и забыт, и я понятия не имею, почему он сейчас так мило мне улыбается. Если я ему так нравлюсь, то ему стоило оставить меня своей женой. Только для того, чтобы следовать велениям сердца, надо иметь собственное мнение и характер, чтобы воспротивиться приказам собственных родителей. Однако он совершил ошибку, расставшись со мной, а теперь видит, что я становлюсь центром внимания при дворе, и я с большим удовольствием думаю о том, что он сожалеет о своей слабости.

Но меня больше удивляет внимание второго мужчины, настоящего дворянина, испанского посла, графа де Ферья.

Я не глупа, чтобы поверить, что он внезапно влюбился в мой хрупкий стан, хоть он и говорит мне, что я напоминаю алебастровую статуэтку и что моя кожа так чиста, а волосы так светлы, что я похожа на ангела. Он говорит мне, что моя красота поставит на колени всю Испанию, что я выгляжу, как витраж с изображением ангела, сияющая и пронзительно прекрасная. Разумеется, мне это приятно, но я прекрасно понимаю, что дело вовсе не в моей красоте, хоть я и правда хороша собой. Их интересует мое родство с королевой и близость к обладанию короной. И если мною заинтересовался испанский посол, значит ли это, что на меня обратил заинтересованный взор испанский наследник, сам король-консорт Англии? Неужели он скрывает свой интерес ко мне бездумным флиртом с Елизаветой? Неужели меня готовят к престолу католики, как когда-то толкали туда же мою сестру Джейн реформисты? Значит ли это, что испанцы надеются, что после смерти королевы смогут провозгласить меня наследницей короны, чтобы Филипп мог на мне жениться и править Англией?

У меня достаточно ума, чтобы не спрашивать испанского посла об этом напрямую. Я представляю себе, как разыгрываются эти подковерные игры. Да и он сам ничего не говорит мне прямо, кроме того, как восхищен мною король Филипп, и пытается узнать у меня, как я расположена к Испании. Как твердо я придерживаюсь реформистских убеждений, – как моя сестра Джейн или примкнула сердцем к истинной Церкви?

Я скромно опускаю взгляд, улыбаюсь собственным туфлям и говорю, что королем Филиппом невозможно не восхищаться. В своей речи я старательно избегаю всего, хоть отдаленно напоминающего ересь или спорного, а себе пообещала, что больше никому не позволю собой помыкать. Я не буду ничьей марионеткой. Если у кого-то возникают мысли о том, чтобы короновать меня так же, как они сделали это с моей сестрой, то они узнают, что как только корона окажется на моей голове, то и она, и моя голова окажутся только в моем распоряжении, и я намерена о них позаботиться. Меня никто не втянет в заговор с узурпацией власти, если эту власть нельзя будет удержать, и я не дам втянуть себя в игру с погоней за моими правами наследницы. Я буду очень осторожной блюстительницей собственных интересов, и я ничем не стану рисковать ради вопросов веры. Если Господь желает увидеть меня королевой Англии, то Ему придется все для этого сделать Самому.

Однако, когда испанский посол переходит от лести и комплиментов к заговору, я начинаю внимательно слушать. Если испанцы сумеют убедить Марию назвать меня своей наследницей, то у меня точно все получится.

– Памятуя о верованиях вашей сестры, склоняетесь ли вы сами к традиционным религиозным убеждениям? – спрашивает граф де Ферья, источая голосом мед и патоку, которыми он поливает десерт на моей тарелке.

Я поднимаю взгляд сквозь ресницы на человека, который вот так предлагал мне отречься от всего, во что верила моя сестра, да и от нее самой.

– Разумеется, я разделяю верования королевы, – легко отвечаю я. – Мне пришлось учиться всему с самого начала и разучивать тексты мессы, потому что я выросла в доме, где все молитвы читались на английском. Но я была очень рада примкнуть к рядам истинно верующих. – Я на мгновение задумалась. – Я не еретичка.

Ну конечно нет. Королева, моя кузина, которая, занимая трон, по доброте своей обещала, что все могут искать Господа Бога своего так, как им заблагорассудится, потом казнила мою сестру Джейн за ее веру. А теперь она использует всю святую Церковь, чтобы мучить и сжигать братьев и сестер Джейн по вере. Но я не стану ее жертвой! Я не сяду в темницу за язык, на котором читаются молитвы. Я не позволю обезглавить себя только за то, что не поклонилась Духу Святому или забыла окунуть пальцы в чашу со святой водой, или еще за какую-нибудь мелочь, которые сейчас решают вопрос жизни и смерти для многих верующих. Теперь алтари спрятаны за перегородкой, чтобы священники творили обряды, полностью закрывшись от паствы завесой тайны. Сейчас в каждой нише стоит по статуе, и перед каждой из них горит по свече. Теперь в календаре масса дней разных святых, когда никто не работает, и посты, когда разрешается есть только рыбу. Множество практик и ритуалов, которые мне пришлось заучить, чтобы не выглядеть последовательницей реформ и сестрой опасной мученицы той же веры. Поэтому я кланяюсь, встаю на колени и вдыхаю ладан с самыми верными приверженцами истинной веры. И никто не посмеет назвать меня еретичкой за то, что я поворачиваюсь спиной к алтарю или не бью поклоны.

Я полна решимости следовать всем правилам. Я буду делать все, что меня просят, и добьюсь милости этой самой набожной из королев, а потом она выберет мне красивого мужа, которому я рожу хорошеньких сыновей. А потом я стану католической наследницей короны, у которой в колыбели будет сын, рожденный в истинной вере, и тогда королева непременно назовет меня своей преемницей. Это моя судьба.

И я не стану ей противиться, но и рисковать ради нее ничем не стану. Поэтому я улыбаюсь послу ее мужа, который окольными путями спрашивает, хочу ли я стать королевой, и делаю все, чтобы он понял, что в Англии нет другого человека, который подходил бы на эту роль лучше меня.

Вот только Маргарита Дуглас считает, что следующей королевой должна быть она. А маленькая Мария, королева Шотландии, живущая в своем французском дворце, тоже уверена, что она – лучшая из кандидаток, и французская армия готова поддержать ее притязания. И Елизавета, самая сомнительная из наследниц, не соответствующая роли королевы по закону, вере, своему образу жизни и самому факту своего рождения.

Елизавета Безутешная вздыхает во всех углах двора, как будто ее сердце разрывается на части от боли за заключенных за решетку священников и за мучеников, сгорающих на Смитфилде. Лживая Елизавета одевается очень скромно, как будто мы забыли о ее любви к богатым нарядам и роскошным украшениям. Да она – павлин, вырядившийся в черное!

Елизавета приходит на мессы и держит руки прижатыми к бокам, как будто ей будет невыносимо больно поклониться Духу Святому. А иногда она изображает обморок, и ее выносят из часовни, чтобы все видели, какие страдания она терпит за свою веру и как жестока к ней ее сестра, королева. Но потом хитрая Елизавета быстро приходит в себя, потому что почти сразу ее видят прогуливающейся в садах вместе с королем Филиппом, который не спускает глаз с ее опущенного вниз лица и ловит ее чуть слышный шепот.

По-моему, Елизавета затеяла сложную игру и рассчитывает на то, что королева, которая с каждым днем становится все более нездоровой и тихой, вскоре умрет, и тогда король Филипп женится на ней и сделает ее своей женой и королевой Англии. Пока его посол ухаживает за мной, сам король ухаживает за Елизаветой. Я вижу в ней девичью скромность, такую же напускную, как и моя, потому что мы обе стремимся к одной цели.

Мы с ней каждый день встречаемся на службе королеве и кланяемся друг другу с осторожной вежливостью, обмениваясь родственными поцелуями. Но я готова поклясться, что мы обе думаем: «Нет, ты дальше от трона, чем я! Что тебе пообещали? Если я стану королевой, то ты об этом узнаешь первой!»

Дворец Уайтхолл, Лондон.

Зима 1558 года

И поэтому я испытала сильнейший шок, когда при всех причинах выбрать меня, при завуалированной поддержке Испании, при моей истовой католической набожности, как только тоска и болезнь королевы принимают серьезный оборот, в самый последний момент, уже на смертном одре, она называет Елизавету своей преемницей. Елизавету! Половина страны счастлива за свою принцессу-протестантку, которая въезжает в Лондон и занимает свой трон, как будто у нее есть на это право крови.

После всего, что я сделала, чтобы доказать свою благона-дежность как доброй католички, Мария так меня подводит! Подводит свою так громко провозглашаемую веру, за которую уже столь многие приняли мучительную смерть. Она даже не вспоминает о своей другой родственнице, истинной католичке, Марии, королеве Шотландии, которая теперь замужем за Франциском Французским и имеет наглость провозгласить себя королевой Англии, словно моя семейная ветвь не стоит выше ее и ближе ее к короне. И она даже не упоминает о Маргарите Дуглас, хотя до этого обещала сделать ее своей наследницей. Нет, она обманывает нас всех и выбирает Елизавету. Елизавету, ее личного врага!

– Почему королева не выбрала тебя? – требую я ответа у матери, впервые вынуждая ее говорить со мной честно. Хотя мне не пришлось прилагать для этого особых усилий, потому что основную работу за меня сделали ее обида и горечь поражения. – Почему она не назвала меня?

Лицо матери тут же мрачнеет от приступа ярости. Сейчас ей придется изображать любящую кузину, прислуживая в комнатах Елизаветы, и она не ожидает от девицы, годящейся ей в дочери и имеющей все причины для неприязни к ней, особой щедрости и любезности. Мать вышла замуж за своего конюшего с целью показать королеве, что больше не имеет притязаний на корону и не собирается рожать наследника королевской крови, чтобы оспорить очередность наследования. Теперь она оказывается без имени и без права наследования, потому что Эдриан Стоукс – никто, и у них не выжило ни одного ребенка. Она сама понизила свой статус в угоду Марии, но теперь оказывается, что это пошло на пользу Елизавете, и мать просто уступила ей свое место.

– Да убери ты отсюда эту крысу! – срывается она на крик.

У меня появился новый щенок, хорошенькая мопсиха по имени Джо, которая следует за мной повсюду. Я наклоняюсь и аккуратно выставляю ее из комнаты. Джо скулит и скребется в дверь, но затем грустно садится на деревянный пол и дожидается моего возвращения.

– Королева Мария всегда ценила семейные узы, несмотря ни на что, – процедила она. – Она получила трон только по воле и завещанию отца и не считала себя вправе его нарушать. Он признал Елизавету и в завещании обозначил, что в линии наследования она идет второй. После своей сестры Марии. Мою линию он назвал наследной только в том случае, если у Елизаветы не будет наследников, вот королева и исполнила его волю.

Мать делает глубокий вдох, словно пытаясь справиться со злостью и прилагая такие немыслимые усилия, что я начинаю беспокоиться за ее здоровье.

– Она поступила в соответствии с традициями, с волей короля Генриха, благослови его Господь.

– Но как же я? – спрашиваю я. Кажется, я повторяю эту фразу всю свою жизнь. – Как же я?

– А тебе придется подождать, – говорит мать.

Можно подумать, что мне еще нет восемнадцати и я не сгораю от желания жить своей жизнью, пировать и танцевать на праздниках, носить красивые платья из королевского гардероба, флиртовать с молодыми людьми, которые внезапно стали появляться при дворе, который торопливо забывает гимны на латыни и учится читать Библию на английском.

– Но я не могу больше ждать, – рыдаю я. – Я жду еще с того дня, как отец назвал Джейн королевой. Я только и делаю, что жду, пока в моей жизни что-нибудь начнется, и что на этот раз эти начинания будут хорошими. Джейни Сеймур говорит…

– Я больше не хочу слышать об этой Джейн Сеймур, – резко обрывает меня мать. – Ты что, опять будешь у них в этом месяце? Неужели от тебя еще не устали?

– Нет, не устали, и да, я буду у них, если только ты мне не велишь быть с тобой при дворе, – отвечаю я, лишая ее права запретить мне встречаться с лучшей подругой. – Едва ли мы будем осыпаны милостями от Елизаветы и должны торопиться прибыть ко двору как можно раньше, чтобы ничего не упустить. Я вообще не вижу смысла быть там и ждать, когда друзья Елизаветы повыбираются из нор, в которых они прятались. И не хочу наблюдать за тем, как Елизавета будет заказывать новые платья, которые должны были стать моими.

– При чем тут платья, – говорит мать. – Платья здесь совершенно ни при чем.

И она снова ошиблась.

Дворец Ханворт, Мидлсекс.

Весна 1559 года

Вместо того чтобы наблюдать за тем, как Елизавета наслаждается королевскими сокровищами и восседает на троне, который некогда принадлежал Джейн и должен был принадлежать мне, я отправляюсь погостить с Джейни и ее матерью, леди Анной Сеймур, в их чудесный дом за городом. Я беру с собой Мистера Ноззла, Булавку и Джо, в Ханворте их все любят всей душой. Никто не велит мне сажать их в клетки.

Едва ли кто-нибудь скучает без меня при дворе, разве что Генри Герберт, чьи долгие взгляды теперь говорят мне, что он уже осознал, что совершил большую ошибку, позволив родителям разлучить его с королевской кузиной. Мой второй бывший поклонник ведет себя исключительно тихо, ожидая, чем закончится партия его хозяина, который осторожно выведывает, как поступит новая королева и примет ли его в браке, как обещала.

Я весьма сомневаюсь, что она вообще заметит мое отсутствие. Разумеется, все рады тому, что со двора исчезли все серьезные испанцы и страдающей королевы Марии больше нет, и двор наполнен молодыми и веселыми придворными. Елизавета же находится в самом центре этого бушующего водоворота, теряя голову от внезапно свалившегося на нее ощущения стабильности и собственной значимости. Ее везде сопровождает Роберт Дадли, деверь моей покойной сестры Джейн. Они ведут себя как влюбленные, внезапно получившие ключи от дворца. Они буквально ходят рука об руку и явно испытывают огромное облегчение. Должно быть, переход от комнат в Тауэре к дворцовым покоям кажется им настоящим чудом. Должно быть, они оба уже представляли, как положат голову на плаху, а сейчас они касаются щеками лучшего шитья на королевских наволочках. Ее мать была казнена, его отцу тоже отрубили голову. Они оба вырезали свои имена на стенах своей камеры в Тауэре и считали дни до своего суда. Должно быть, они и правда чувствовали себя как в раю, пройдя сквозь затененные ворота и оказавшись на дороге, ведущей ко двору. А вот моей сестре выпало путешествие в обратном направлении: из королевских покоев до плахи, и причиной ее заключения стал отец Роберта. Заговор в пользу Елизаветы стал последней каплей, решившей ее судьбу. И, наблюдая за их триумфом, я об этом не забываю. Это незаслуженная победа, и я не понимаю, почему они ее не стыдятся.

Однако такие мысли приходят только в мою голову, да и я стараюсь об этом не думать. Двор Елизаветы полон людьми, торопливо возвращающимися из Швейцарии или Германии, где они скрывались от инквизиции. Должно быть, лошади сбили себе все ноги на дорогах, ведущих сюда из Цюриха. Наша хорошая подруга, леди Бесс Кавендиш, овдовевшая и снова вышедшая замуж за богатого человека, убежденная лютеранка, снова возвращается ко двору. Мы возобновляем с ней дружбу, и она становится горячей сторонницей королевы Елизаветы. Возвращается из изгнания герцогиня Саффолк, молодая и прекрасная Екатерина Брендон, где она пребывала вместе со своим простолюдином мужем и двумя очаровательными детьми. Всем вдруг оказываются нужны любезности, хорошие должности и теплые места, и все эти люди внезапно оказываются лучшими друзьями самой одинокой девушки в Англии. Гувернантка Елизаветы, Кэт Эшли, оказывается рядом со своей хозяйкой после отбытого во Флитской тюрьме срока за измену. Елизавета больше не презираемая всеми бедная родственница, а протестантская принцесса, восстановившая в Англии реформы веры, героиня, какой не смогла стать моя сестра Джейн и какой никогда не смогу стать я сама. Меня же словно не существует. Никто не помнит, что я была сестрой королевы, которая хоть и пробыла на троне всего девять дней, но ее провозгласили все те, кто сейчас набился в придворные.

Елизавета не знает, что такое семья: она панически боялась своего отца, нервничала рядом со своим сводным братом, королем Эдуардом, который так любил Джейн, и со своей нелюбимой сводной сестрой, королевой Марией. Меня растила мать, которая ежедневно говорила нам о нашей королевской крови, а Елизавета росла одна. Ее матери не было в живых, отец брал в жены других женщин. Так что я совершенно не удивлена тому, что она приветствует меня без особой радости. Я тоже позволяю себе приподнять подбородок, выгнуть брови и разговаривать с ней, как с почти ровней. И тот факт, что я значительно превосходила ее в красоте и изяществе в дни ее так называемого королевского триумфа, стал моим единственным утешением. Она возмутительно тщеславна и отчаянно стремится слыть самой красивой женщиной двора, в Англии, да и во всем мире, но тут она наталкивается на препятствие в моем лице. Я стройна, а она одутловата; сияю глазами, в то время как она все время уставшая; весела, когда она все больше удручена своими постоянно растущими обязанностями и каждый день узнает о все новых поводах для страха. Я так же, как и она, прошла рядом со смертью, но у меня светлая кожа и яркие волосы, в то время как она смуглая и вульгарно рыжая. Я могу привести ее в бешенство, просто пройдя мимо, что я с удовольствием и делаю.

Мне только на руку то, что она слишком занята, оказывая поддержку протестантам в Шотландии, укрепляя и развивая реформу Церкви, борясь за то, чтобы ее называли Верховным правителем Англиканской Церкви. Можно подумать, что женщина может получить подобный титул! Так что она не успевает отреагировать на мои мелкие проявления неповиновения. А еще я очень рада, что у меня есть Ханворт, куда я могу сбежать, потому что моя мать страшно злится на меня и называет дурой за то, что я мучаю молодую и без того неспокойную женщину, только что взошедшую на трон. Только вот я полагаю, что этот трон принадлежит не ей, а Джейн и мне, поэтому считаю Елизавету тщеславной и амбиционной дочерью придворного лютниста и распутной девкой.

Она обещает в скором времени назвать своего преемника, но не делает этого. Ей следует назвать меня, но она избегает моего имени. И до тех пор, пока она не станет вести себя так, как подобает королеве, не выйдет замуж и не родит наследника короны или не назовет преемника, я ее уважать не стану. Ну, и она, без всяких сомнений, будет платить мне той же монетой.

– Как же ты права, – с сочувствием говорит Джейни Сеймур.

Она отворачивается и кашляет, прикрывая рот рукавом. От силы кашля сотрясается все ее тело. Но когда она оборачивается ко мне, на ее губах уже играет улыбка, а глаза блестят лихорадочным блеском. – Ты права, все знают, что она занимает не свое место, что она – незаконнорожденная, но никто не рискует встать на твою сторону. Все реформисты считают Елизавету своим лучшим шансом, а Марию Шотландскую не рискуют продвигать даже католики, она же наполовину француженка.

У меня на коленях сидит Мистер Ноззл, и я почесываю его толстый маленький животик, а он жмурится от удовольствия. Время от времени он тихонько зевает или просто молча смеется.

– Если бы я была замужем…

И я подумала о том, как Дадли планировали, интриговали и боролись за Джейн. Где бы я могла сейчас оказаться, если бы за моими плечами стояла влиятельная и могущественная семья, готовая на все ради меня? Если бы мой отец был еще жив? Если бы у меня был муж и его отец понимал, каков потенциал у нашего союза?

– Да, вот только Герберты не стали бы рисковать, играя против Елизаветы.

– Да я и не думаю о Генри Герберте, – солгала я, а Джейни, заглянув мне в глаза, закатывается звонким смехом, который заканчивается очередным приступом кашля.

– Ну конечно, не думаешь. Вот только ты по-прежнему наследница престола, и об этом его отец никогда не забудет. Сейчас-то он как вежлив с тобой!

– Мне нет до этого дела! – я вскидываю голову, усаживаю Мистера Ноззла поровнее, и он смотрит на нас серьезными глазами.

– Но замуж тебе придется выйти, – замечает Джейни, отдышавшись. – И Елизавета не станет искать тебе хорошую партию, потому что хочет, чтобы в этом дворе ухаживали только за ней. Она бы нас всех постригла в монахини, будь ее воля. А что придумала для тебя твоя мать, теперь, после того как королева Мария умерла, не назвав тебя наследницей, а Елизавета ничего тебе не обещает?

– Она надеется, что Елизавета к нам потеплеет, – отвечаю я. – Если бы Елизавета признала наше родство, то мне нашлась бы хорошая партия. Но она с очевидностью думает только о себе. А обо мне все забыли. Мне не нашлось даже места в королевских покоях, меня не пустили во внутренний круг. Можно подумать, что я – совершенно посторонняя, ожидающая королеву со свитой в приемном покое, как какая-нибудь просительница. Хотя мое место – в королевских покоях, как родственницы и наследницы короля. Королева Мария никогда бы не стала с нами так обращаться.

Джейни качает головой.

– Она просто завидует, – говорит она как раз в тот момент, когда открылась дверь в ее комнату и показался ее красавчик брат, Нед.

Просунув голову в дверь и увидев, что мы с Джейни одни, он вошел.

– Что за сети вы плетете сегодня, маленькие паучки? – спросил он, устраиваясь на маленьком сиденье у камина, между нашими креслами.

Я тут же ловлю себя на том, что выпрямляюсь, приподнимаю лицо к свету и поворачиваю его наилучшим ракурсом. Я обожала Эдуарда Сеймура еще с тех пор, как он был помолвлен с Джейн, и еще тогда говорила ей, что он был самым красивым юношей в целом мире, с самыми добрыми глазами. Вот только она меня не слушала. Теперь же я вижу его почти каждый день, и он подтрунивает надо мной с фамильярностью старого друга, но я по-прежнему считаю его самым красивым мужчиной в мире.

– Мы говорим о замужестве, – говорит Джейни, взглядом бросая мне вызов.

– Не о нашем замужестве, разумеется, – торопливо добавляю я. – Лично мне это совершенно не интересно.

– Ах, как жестоко с твоей стороны! – восклицает Нед, хитро мне подмигивая. – Если ты решишь прожить жизнь и умереть девственницей, при дворе разобьется не одно сердце.

Я хихикаю и заливаюсь краской.

– Ну конечно же, ей нужно выйти замуж, – говорит Джейни. – И за сына из лучшей семьи. Вот только за кого? Что скажешь, Нед?

– За испанского принца? – спрашивает он. – Разве испанский посол не ходит у тебя в поклонниках? Или французского милорда? Такая девушка, как Катерина Грей, наследница короны, к тому же такая красавица, может искать себе мужа на самых верхах!

– В самом деле! – восклицаю я, изо всех сил стараясь сохранить скромную мину, но на самом деле вне себя от восторга от этого во всех смыслах неприличного разговора.

– Ой, только не за испанца! Она вовсе не хочет уезжать в Испанию, – легко отмахивается Джейни. – И я ее просто не отпускаю. Одна должна выйти замуж за красавца англичанина, разумеется.

– Ох, я таких даже не знаю, – посетовал Нед. – Ни одного достаточно красивого. Ума не приложу, где их искать. Все мои друзья – мужланы да простофили, а я сам… – тут он замолкает и переводит взгляд прямо на меня. – Мою кандидатуру вы не желаете рассмотреть? Я наиприятнейшим образом хорошо сложен.

Я чувствую, как рдеют мои щеки.

– Я… Я…

– Ну что за вопрос! – Джейни слегка откашливается. – Ты что, предлагаешь ей руку и сердце? Смотри, потому что я буду свидетелем!

– Ну, в отсутствие более достойных кандидатур… – Его взгляд скользит по моим пылающим щекам, по губам. И я уже почти представляю, как он наклоняется ко мне с поцелуем, так близко он ко мне сидит и так горяч этот его взгляд.

– Все-то ты шутишь, – заставляю себя прошептать я.

– Только если тебе нравятся мои шутки, – отвечает он.

– Ну конечно, ей они нравятся, – говорит Джейни. – Какой девушке не понравятся шутки о любви?

– Хочешь, я напишу тебе стихотворение? – спрашивает он меня.

Он прекрасный поэт, и, если он напишет для меня стихотворение, я прославлюсь уже самим этим фактом. А еще мне кажется, что я вот-вот упаду в обморок от охватившего меня жара и пульсации в ушах. Мне не оторваться от его ясных улыбающихся глаз, которые продолжают смотреть на мои губы, как будто он действительно собирается приблизиться и поцеловать меня.

– Ты был на охоте? – неожиданно для самой себя спрашиваю я. – И как твой конь?

«Как твой конь?» Я, конечно, и до этого попадала в неловкие ситуации, но сейчас я страстно желала провалиться сквозь землю. Мне казалось, что в моей голове больше нет ни одной связной мысли, а губы вот-вот предадут меня. Я не смогла бы придумать лучшего способа дать ему понять, что не владею собой, когда он так близко.

Джейни бросает на меня таинственный взгляд, а Нед коротко смеется, словно видит насквозь все мои мучения. Потом он медленно поднимается на ноги.

– О, мой конь был очень мне полезен, – говорит он, глядя на меня сверху вниз. – Ну, знаешь, ходил рысью, галопом, когда было нужно. Он у меня очень хороший конь. Останавливался, когда я ему велел, что тоже было приятно.

– Да, я понимаю, – выдавливаю я.

Джейни наблюдает за нами с внезапным вниманием и интересом.

– Я зайду, чтобы сопроводить вас на ужин, – предлагает Нед.

Выпрямившись во весь рост, он выглядит просто великолепно: высокий, темноволосый, кареглазый, а брюки для верховой езды лишь подчеркивают его гибкость и стройность. Он запахивает куртку на тонкой талии, кланяется мне и своей сестре и выходит из комнаты.

– Святые угодники! Да ты в него влюблена! – тихо произносит Джейни и снова заходится кашлем.

Мистер Ноззл соскакивает с моих колен и идет в сторону двери, словно собираясь догнать Неда.

– Ах ты, хитрюга! Все это время я думала на Герберта, а ты любишь моего брата и ни словом об этом не обмолвилась! «Как твой конь?» Господь всемогущий! «Как твой конь»!

От смеха и от стыда я чуть не плачу.

– Ох, молчи, молчи! Хватит, ни слова больше!

– О чем ты только думала?

– Да я вообще не думала, – признаюсь я. – Я просто на него смотрела. А когда он смотрел на меня, у меня вообще думать не получалось.

Она прикладывает к сердцу руку.

– Ну что же, – говорит она, отдышавшись. – По-моему, ты сама только что ответила на свой вопрос. Ты выйдешь замуж за Неда, а я стану твоей сестрой. Мы, Сеймуры, далеко не последняя семья в Англии, даже твой отец сам выбрал Неда в мужья для Джейн. А теперь ты сама можешь выйти за него замуж, и представь, как счастливо тогда мы заживем! И я буду тетушкой маленького наследника престола! Никто не сможет оспорить твое положение, когда в твоей колыбели будет маленький Сеймур-Тюдор! Я думаю, что Елизавета станет ему крестной и назовет его своим наследником, пока не родит собственного сына.

– Елизавета сойдет с ума от злости, если мы поженимся, – с удовольствием говорю я.

– Вот уж точно. Но тогда ей придется взять тебя в свои покои как одну из своих фрейлин. И ты станешь для нее дважды кузиной. Нравится ей это или нет. И ей придется объявить твоего сына наследником, потому что все на этом настаивают. Ты только представь: мой племянник будет королем Англии!

– Миледи Хартфорд, – произношу я, пробуя титул на вкус, как будто прикладывая к себе отрез новой ткани, чтобы понять, к лицу ли мне цвет.

– Тебе подходит этот титул, – говорит Джейни.

Вся эта история начинается с простой шутки. За годы нашей дружбы Джейни и я дюжину раз сватали друг другу самых разных кавалеров, но сейчас, когда Нед выезжает с нами на конные прогулки, гуляет с нами в саду, сопровождает нас на ужин, комментирует карточную игру, когда мы сидим за игральным столом, и продолжает разговаривать со мной мягким, дразнящим голосом, я постоянно смеюсь, заливаюсь краской и с большим трудом нахожусь с ответом на реплики.

И постепенно, очень плавно, шутка перерастает в настоящее ухаживание, и я впервые в своей жизни понимаю, что по-настоящему влюбилась.

Разумеется, этот факт не ускользает от внимания двора. Не только Джейни постоянно говорит, какая из нас вышла бы красивая пара и как мы подходим друг другу ростом, сложением и красотой, – весь двор словно сговорился, чтобы оставлять нас наедине или постоянно направлять нас друг к другу.

– Его светлость в конюшне, – говорит мне слуга, стоит мне выйти из дверей в костюме для верховой езды.

– Леди Катерина в саду, гуляет со своим мопсом, – говорят ему, когда он возвращается из поездки по делам матери.

«Леди в библиотеке» или «Юные дамы вышивают в личных покоях», «Его светлость на молитве» или «Его светлость вернется к полудню» – все торопятся направить Неда ко мне, а меня к Неду, пока не оказывается, что мы день за днем проводим вместе. И всякий раз, как я вижу его, меня охватывает дрожь, как от первой встречи, а когда мы расстаемся, мне хочется бежать за ним вслед.

– Ты действительно его любишь? – шепчет Джейни, когда мы лежим в ее большой деревянной кровати. Вокруг нас опущены занавеси, а моя мопсиха, котенок и обезьянка уютно устроились вокруг нас.

– Трудно сказать, – осторожно отвечаю я.

– Значит, любишь, – удовлетворенно констатирует она. – Отпирайся сколько угодно.

– Вернее, мне не стоит об этом говорить, – поправляюсь я.

– Тогда точно любишь.

Эти ухаживания не ускользают и от внимательного взгляда матери Джейни и Неда, леди Анны Сеймур, и однажды утром она призывает своих детей в их личную часовню. Меня она не приглашает. Я уверена, что она запретит им обоим видеться со мной, и это означает, что нас ждет разлука. Меня отправят домой с позором. Она точно скажет им, что сестра Джейн Грей не должна флиртовать с ее бывшим женихом. Леди Анна – грозная женщина, весьма серьезно относящаяся к себе самой и своей репутации.

Возможно, ее второй брак и нельзя было назвать удачной партией, но ее первый муж был величайшим из государственных мужей Англии, вторым после короля, и она настояла на том, чтобы закрепить свой статус жены лорда-протектора. Она точно скажет своему сыну и наследнику, что уже договорилась о достойном браке для него, с девушкой из семьи, значительно более влиятельной, чем моя, и запретит ему ухаживать за мной.

– Так и было, – признается Джейни, прибегая из часовни обратно в спальню, которую мы делили, пока я у нее гостила. Она задыхается и прижимает руку к сердцу. – Я вернулась, как только смогла. Я знала, что ты захочешь узнать, что она там говорила.

Я снимаю с ее стула Булавку, чтобы Джейни могла сесть, и мне приходится подождать, пока на ее щеки не вернется румянец, а ее дыхание не выровняется. Как только речь возвращается к ней, она говорит:

– Она сказала Неду, что он не должен выделять тебя среди остальных девушек и что вы не подходите друг другу.

– О боже мой! – восклицаю я. Затем, упав перед Джейни на колени, я сжимаю в руках ее пальцы. – Я так и знала! Она меня ненавидит! И что он сказал? Он откажется от меня?

– Он был просто великолепен! – восклицает она. – Такой спокойный. Он говорил совершенно как взрослый и совершенно не волновался. Я никогда не думала, что он может вот так противостоять матери. Он сказал, что молодым людям не возбраняется проводить вместе время и что он не видит никаких причин избегать тебя, здесь или же при дворе. Миледи мать тогда сказала, что он не должен отдавать тебе такое явное предпочтение, на что он ответил, что королева не имела ничего против дружбы между ним и тобой, потому что ничем не выразила своего неодобрения вашей с ним дружбы, а она осведомлена о том, что ты сейчас проводишь здесь время.

– Он так и сказал? – я потрясена его уверенностью.

– Именно так. Причем совершенно спокойно.

– А что сказала на это мать? – нерешительно спрашиваю я.

– Она была весьма удивлена и сказала, что ничего не имеет против тебя и его дружбы с тобой, но не сомневается, что у королевы уже есть планы касательно вас обоих и в них точно нет сочетания вас браком. Она сказала, что королева не станет приближать к трону кузину, которая и так находится к нему слишком близко. И твой брак с Сеймуром ей совершенно не нужен.

– Ах, Елизавете нет до этого никакого дела! – восклицаю я. – И планов на меня у нее тоже нет. Она даже от этого отдельное удовольствие получает. Да она обо мне не вспоминает!

– В общем, вот, что ответил ей Нед! – завершила свою победоносную речь Джейни. – А еще он сказал, что пока вы двое пребываете под одной крышей, он не видит причин избегать твоего общества. Потом он поклонился и просто вышел.

– Вот так взял и вышел? – не поверила я своим ушам.

– Ну, ты же знаешь, как он умеет кланяться и выходить.

О да, он двигается как танцор, легко, расправив плечи, как мужчина, который привык, что с ним считаются. Так что я действительно хорошо представляла себе, как он умеет это делать.

Гринвичский дворец.

Лето 1559 года

Когда время моего визита подошло к концу, я сложила свои вещи и усадила любимцев: Булавку, мистера Ноззла и мопсиху Джо в специальные корзинки для переезда. Я готовилась вернуться ко двору, чтобы там жить с матерью и Марией в комнатах, гораздо меньших по размеру, чем были нам отведены при королеве Марии, обставленных подержанной мебелью и вещами, которые отобрал для нас королевский камердинер. Все правильно, ведь нынешняя королева не держит нас в фаворитах.

Мать заставляет Мистера Ноззла жить в клетке и жалуется на то, что Булавка рвет бесцветные шпалеры, развешанные по стенам. Я ничего ей не рассказываю о Неде, а он не прибывает ко двору, вопреки тому, что обещал. Я нисколько не сомневаюсь в том, что это его мать держит его в Ханворте. Если бы Елизавета признала наше родство и я заняла бы свое место кузины королевы и ее наследницы, то она тут же принялась бы поощрять наши с Недом чувства. А так она просто боится за свое будущее. Елизавета не дорожит семьей, и сейчас она изо всех сил старается убедить католиков в том, что не ищет себе наследника среди протестантов.

Моя мать больна и часто надолго уезжает со двора, и Мария сопровождает ее до Ричмонда. Теперь за спиной Елизаветы нет никакой борьбы, потому что мать растеряла боевой дух.

Единственный человек, который одаривает меня своим вниманием, – испанский посол, граф де Ферья, и он настолько очарователен, восхищен и доброжелателен, что я не нахожу в себе сил противиться желанию поделиться с ним своими новостями.

Я рассказываю ему, что уверена, что не смогу найти счастья в Англии, пока ею будет править Елизавета, а он так мило отвечал, что мне стоит поехать в Испанию с ним и графиней, где они представят меня знатным семьям, в которых есть красивые сыновья, вернувшиеся вместе с Филиппом на родину. А еще он рассказывает, что между Англией и Францией заключен новый договор и юная Мария, королева Шотландии, оказалась преданной собственной французской семьей ради мирного соглашения. Отныне она лишается права наследницы английской короны. И теперь, когда она выходит из игры, я становлюсь единственной наследницей престола.

Я смеюсь над его словами. Как мне теперь попасть в Испанию? Но я обещаю ему, что всегда буду прислушиваться к его советам, что он мой единственный друг и что я не выйду замуж, пока не посоветуюсь с ним. Вот только я не говорю ему о том, что мой выбор уже сделан.

Дворец Нансач, Суррей.

Лето 1559 года

Нед все не появлялся при дворе, и до меня дошли вести о том, что он нездоров и должен оставаться с матерью, чтобы та за ним ухаживала. Сеймуры вообще не отличались крепким здоровьем. По-моему, Джейни ни разу не чувствовала себя здоровой со дня нашего с ней знакомства, но раньше это не мешало ей пребывать при дворе. Лично я считаю, что им обоим было бы крайне полезно отправиться со двором в летнюю поездку и каждый день скакать верхом и дышать свежим воздухом. Я просто уверена в том, что им так было бы лучше.

Меня грызут подозрения, что Нед не появляется при дворе потому, что его прячет от меня мать. Как это несправедливо ко мне! Я же не сделала ничего, чтобы обидеть ее или ее сына! Это все Елизавета, потому что ее манера обращения со мной заставляет всех меня сторониться.

Она преследует меня сотнями мелких придирок. Она дает мне худшие комнаты, чем полагаются мне при моем статусе, и хоть я и иду на своем месте в процессии, но в ее присутствии она не оказывает мне никаких знаков внимания. Она никогда не приглашает меня на примерку красивых платьев из королевского гардероба, и она никогда не делает мне подарков. Фрейлинам платят крохотное довольствие, но они получают состояние в королевских подарках. Вот только я ничего не получаю от Елизаветы, и никому и в голову не придет предложить мне денег за то, чтобы я представила его королеве, потому что все знают, что она со мной не разговаривает.

Меня немного утешает, что когда Елизавета вынуждена заказать всем своим придворным дамам новые платья перед выездом в загородные замки, мое на мне сидит лучше, чем на всех остальных.

Ее сердечный интерес, конюший Роберт Дадли, может, уже и не помнит, что когда-то приходился мне деверем, но он не может не видеть, как я крепко сижу на своем сильном коне. Пусть я не нравлюсь Елизавете, но она никак не может скрыть, что я – самая красивая девушка при дворе, изящная в танце и потрясающе красивая в седле. Вдова моего дедушки, которая в дни своей молодости была первой красавицей при дворе, еще когда она была женой моего деда, Чарльза Брэндона, целует мой лоб и говорит, что при дворе со мной никто не может и близко сравниться красотой, как некогда никто не мог сравниться с ней самой.

Несколько недель мы путешествуем, а потом направляемся в дворец Нансач, сказочное местечко, раскинувшееся прямо над рекой. Им владеет вдовец Генри Фиц-Алан, граф Арундел, который помнит свой долг по отношению к семье своей первой жены, моей тетушки, и выводит меня на первый план всех развлечений, которые он приготовил для двора. Поэтому когда Джейни и Нед наконец присоединяются ко двору, они находят меня танцующей на праздниках, возглавляющей охоту на новом коне и заправляющей всеми летними развлечениями.

Ритм повседневной жизни притянул Неда ко мне, и мы стали встречаться в часовне и на завтраке, на охоте и на ужине, на балах и во время карточных игр. Каждый день во дворе происходило что-то новое.

Мой дядюшка Арундел организовал пьесы и маскарады, балы и пикники, скачки и турниры. Роберт Дадли принимает участие в каждом развлечении и становится центром каждого из них. От него невозможно отвести глаз: он излучает уверенность и успех как человек, чье состояние и доброе имя были восстановлены. И королева Елизавета самым бесстыжим образом в открытую влюблена в него. Она не сводит с него влажного взгляда, и на ее лице вспыхивает радость каждый раз, когда она видит его. Ее тянет к нему через всю комнату, если он далеко, и я вижу, как они ищут друг друга глазами, никого больше не замечая вокруг. Мне кажется, что только я могу по-настоящему ее понять. Я знаю, что она чувствует, потому что я сама чувствую то же самое.

А в то время, пока двор развлекается, в зале совета дворца старшие лорды созывают заседание Тайного совета. В королевстве было неспокойно, и из парламента ежедневно прибывали гонцы с известиями о том, что Елизавете следует незамедлительно вступить в брак с кузеном Филиппа Испанского или французским принцем. Или за любого претендента, который позволит ей приобрести сильного союзника и родить собственного наследника. Но Елизавета день за днем скачет стремя к стремени с Робертом Дадли, танцует с ним ночи напролет, и любой человек при дворе может подтвердить, что, кроме него, она никого не видит и не слышит.

Наконец она вынужденно соглашается с тем, что ей следует выйти замуж и что безопасность королевства требует от нее сделать выбор в пользу консорта-иностранца, а ради будущего королевства она должна родить здорового наследника. Однако во время этого разговора ее темные глаза следили за Робертом Дадли, который переходил от одной красивой девушки к другой, но неизменно оказывался возле своей королевы.

Все придворные наблюдали за этими ухаживаниями, и в этой пронизанной страстями атмосфере двора, где королева потеряла рассудок от любви к женатому мужчине, все обрели свободу флиртовать и даже прятаться в укромных уголках, чтобы обменяться поцелуями. Представителей старшего поколения, угрюмых сторонников скромности и сдержанности в поведении, вечно сетующих на падение нравов, королева напрочь игнорирует. Королева Англии продолжает выезжать бок о бок с мужчиной, который постепенно приобретает статус ее любовника.

Во всей этой кутерьме на нас с Недом никто не обращает внимания. Мы встречаемся в спальне Джейни, потому что она слишком больна, чтобы вставать с постели. Я прихожу туда, чтобы позаботиться о ней, а он, как добрый брат, навещает сестру. Пока она сонно улыбается нам со своих подушек, мы сидим на подоконнике, держимся за руки и шепчемся. Мы встречаемся в каждом уголке и в дверях каждой комнаты во дворце, обмениваемся несколькими словами, он целует мне руки, шею, рукава моего платья. Проходя мимо меня в галерее, он касается рукой моих пальцев, когда он играет на лютне и поет песнь о любви, то в первую очередь находит взглядом мои глаза, словно бы говоря, что посвящает эти слова мне. По вечерам мы играем в карты с Джейни и моей тетушкой Бесс, теперь носящей титул леди Сен Лу, а потом, когда объявляют парные танцы, мы с Недом идем танцевать. Все знают, что Нед Сеймур всегда танцует с леди Катериной, поэтому меня больше никто не приглашает, да и Неду больше никто не строит глазки. Даже престарелые дамы двора, его и моя матери и их востроглазые подруги, – все замечают, как хорошо мы смотримся вместе: оба высокие, красивые и оба носители королевской крови. Но никто не видит, как после окончания танца мы отправляемся в уголок танцевального зала, его рука обвивается вокруг моей талии и он разворачивает меня к себе, словно все еще танцуя, и прижимает к себе в крепком объятии.

– Катерина, любовь моя, – шепчет он. – Я без ума от тебя.

От его прикосновений у меня кружится голова. Я была бы близка к обмороку, если бы не его руки, поддерживающие меня. Я позволяю ему приподнять мой подбородок для поцелуя. Его губы теплы и настойчивы, и он умопомрачительно приятно пахнет туалетной водой и чистой одеждой. Он прижимается лицом к моей шее, и я чувствую, как он покусывает мочку моего уха. Я прижимаюсь к нему еще ближе, чтобы ощутить всем телом его сильные руки, широкую грудь и стройные сильные бедра.

– Мы должны пожениться, – продолжает говорить он. – Это больше не шутка.

Я не могу кивнуть, потому что в этот миг его губы прижимаются к моим. А когда он отпускает меня, я кладу руку ему на шею и возвращаю его обратно к поцелую.

– Будешь моей женой? – спрашивает он перед тем, как поцеловать меня снова.

Дворец Хэмптон Корт.

Лето 1559 года

Альваро де ла Квадра, новый посол Испании, в развевающейся епископской мантии появляется в саду, чтобы принести мне новости, словно мы с ним тайные заговорщики.

– Слава богу, я вас нашел! Король Франции скончался! – возглашает он.

– Святые небеса, – тихо произношу я.

Я не чувствую с ним себя так же свободно, как с графом де Ферья, хотя он, похоже, считает, что между нами есть какой-то уговор. Можно подумать, он унаследовал меня от предыдущего посла и это не приятельские отношения, а скорее союз.

– Помилуй его Господь, – отвечаю я послу. – Но я думала, что он просто получил ранения во время турнира.

Я прогуливаюсь по гравийной дорожке тисовой аллеи, ведя под руку тяжело опирающуюся на меня Джейни. Здесь нас должен встретить Нед, как будто случайно.

– Нет! Нет! Он умер! Умер! – восклицает посол де ла Квадра, не обращая на Джейни никакого внимания и беря меня за обе руки. – Они напрасно стояли в ночном бдении возле его ложа. Они сделали все, что было в их силах, но его уже было не спасти. Его больше нет, да помилует Господь его душу. Его сын, маленький Франциск, стал королем, а королевой будет Мария, ваша кузина. – Тут он заговорщицки понижает голос: – Подумайте, что это значит для вас!

И я стала думать. Мне не было известно, что французский король был настолько серьезно ранен. Мужчины все время получают ранения во время турниров, вот только кто из их участников решится не просто поднять руку на своего короля, но убить его? После этого события французский двор придет в хаос и на трон взойдет его сын, Франциск II. В результате моя кузина Мария Стюарт станет дважды королевой. Она уже была к этому моменту королевой Шотландии, а теперь вдобавок стала королевой Франции, и ее значимость взлетела до небес. Теперь она управляет огромной страной, которая твердо намерена расширять свое влияние. Понятно, что сам король будет поддерживать притязания своей жены на корону Англии и подкреплять их своей немалой армией. Каждый католик в этой стране предсказуемо поддержит католическую королеву Марию, а не протестантку Елизавету. А остальные будут поддерживать идею о том, что именно Мария и была единственной законной наследницей с чистой королевской кровью. Она была внучкой Маргариты, королевы Шотландии, сестры Генриха VIII, и ее первым мужем был король Шотландии. В отличие от Елизаветы, она была законнорожденной, и, что важнее всего, ее права была готова отстоять знаменитая французская армия.

– Королева Франции и Шотландии, – задумчиво произношу я.

Ну вот, девушка, обладавшая не большими шансами, чем были у меня, не упомянутая в завещании Генриха VIII, в отличие от меня успела стать королевой двух стран, хотя ей не исполнилось и двадцати одного года.

– Так что обстановка снова переменилась, – тихо говорит мне посол, отводя меня за руку в сторону от Джейни, которая поворачивается и идет в направлении дворца.

– Не понимаю, каким образом, – отвечаю я. – И мне надо вернуться во дворец вместе с Джейни Сеймур.

– Потому что сторонники королевы, Гизы, будут настаивать на том, чтобы королева востребовала трон Англии и положила конец реформам церкви. Им вовсе не нужен мир с Англией, как старому королю. Они хотят править Шотландией и вторгнуться в Англию с юга и севера.

Этот человек слишком многое взваливает мне на плечи, и я уже почти боюсь его тихого голоса, плетущего паутину теорий и заговоров.

– Ваше превосходительство, это не имеет никакого отношения ко мне. Я вообще не понимаю, зачем вам было так спешить ко мне с этими известиями.

В ответ он улыбается так, словно эти новости просто должны сделать меня счастливой.

– Я пришлю вам гонца, – шепчет он. – И мы за вами приедем. С сопровождением.

– Что? – переспрашиваю я. Этот разговор принял совершенно неожиданный поворот. – Каким сопровождением?

Его улыбка приобретает оттенок обещания, как будто между нами действительно заключен какой-то долгосрочный договор.

– Мы освободим вас, – говорит он. – От того гнета, под которым протекает ваша жизнь здесь.

Слава богу! Именно в этот момент я вижу Неда, быстро выходящего из соседней аллейки и резко останавливающегося при виде посла.

– О, я вижу, за мной прислали брата моей подруги, Джейни Сеймур, – громко объявляю я. – Простите, ваше превосходительство, но мне пора идти!

И я бросаюсь к Неду, который открыто берет меня за руку. Он едва дожидается, пока посол поклонится мне и оставит нас, чтобы подхватить на руки и поцеловать.

– Нед, что у них на уме? – испуганно спрашиваю я. – Он говорит, что они собираются освободить меня от бремени моей жизни здесь! Это что значит, они собираются меня убить?

– Они намерены похитить тебя и выдать замуж за испанского наследника, – напряженно произносит Нед. – Когда я тебя с ним увидел, то решил, что он убеждает тебя поехать с ним, я уже слышал об этих настроениях от человека, который только что вернулся из Мадрида. Да по всей Европе об этом уже говорят. Они снова хотят посадить на трон Англии союзника Испании, кого-то, кому они могут доверять. Старый король Франции мертв, и испанцы не собираются молча наблюдать за тем, как корона Англии достанется Франции. Они не позволят Франции расширить границы, и для этого они противопоставят тебя Марии Шотландской как наследницу короны Англии и вынудят Елизавету назвать тебя ее преемницей.

– Но я ничего не могу сделать! – тихо застонала я. – Елизавета должна будет избрать меня по своей воле. Я же не могу ее заставить! И я не могу стать врагом Франции! Они меня не заставят! И я не буду испанской ставленницей, чтобы они натравили меня на мою же кузину во Франции. Как же они не поймут, что я ничего этого не могу!

Он мрачно качает головой.

– Нет, похоже, дела обстоят еще хуже. Они не надеются, что смогут уговорить Елизавету назвать тебя своей наследницей, как не верят, что она сможет защитить страну от вторжения Франции. Они не позволят французской королеве взойти на престол Англии. Они явно решили взять тебя и провозгласить истинной наследницей короны, чтобы потом вторгнуться на территорию Англии и посадить тебя на трон.

– Нед! – вскрикиваю я. – Они не могут заставить меня пойти на это!

– Если бы твоя мать могла обратиться к Елизавете! И если бы она провозгласила тебя своей наследницей и дала нам разрешение на брак! Тогда бы я смог тебя уберечь!

– Я не пойду замуж за испанца, – лепечу я. – Не пойду! Не пойду! Я выйду только за тебя! – Я прижимаюсь к нему, и тут же меня уносит волной ощущений от его рук, обвивающих меня, его поцелуев на моем лице, его теплом дыхании на моей шее.

– Ах, Нед! – шепчу ему я. – Нам нельзя больше ждать. Эти известия все меняют! Не дай испанцам меня забрать! Я буду твоей женой. И я не позволю возвести меня на трон против моей воли, как они сделали это с Джейн. Я не умру, как она, так и не познав любви.

– Мы этого не допустим, – говорит он. – Они стоят друг друга, королева и этот испанский посол, твоя и моя матери. Они только и думают, что о короне, а до нас им нет никакого дела. Мы родились друг для друга. Нам суждено быть вместе.

Я таю у него в руках. Сейчас я хочу жить, и мне плевать на последствия. Я хочу быть любимой, я хочу стать его женой. Нед тихо стонет и увлекает меня в беседку. Я прижимаюсь к нему, в то время как он возится со своими штанами. Я поднимаю юбки, как шлюха на рынке, и меня это нисколько не смущает. Я не хочу ни о чем думать. Главное, что я не позволю себе умереть, не познав любви. Мне невыносима мысль о том, что я проживу еще хоть один момент без него. Он прижимает меня к себе, и сначала у меня перехватывает дыхание от внезапной боли, но потом из моей груди вырывается вздох удовольствия. Я прячу лицо у него на плече, не в силах справиться с нахлынувшими на меня ощущениями. Я не вижу и не слышу ничего, кроме нашего сбивчивого дыхания, затем глубокого вздоха, а затем – молчания.

У нас есть только краткое мгновение, чтобы побыть наедине. Как только я понимаю, где я и чем занимаюсь, мне приходится оторваться от него, украсть урывком поцелуй и опрометью броситься в свои комнаты. Там я торопливо меняю платье, торопя служанок, чтобы они побыстрее завязывали мой корсет и рукава, огрызаясь на тех, кто перекалывал арселе на моих волосах, чтобы потом бегом отправиться в комнаты Елизаветы и смешаться с остальными придворными в надежде, что никто не заметит моего опоздания.

Елизавета темным орлиным взглядом окидывает комнату в поисках жертвы, сначала скользит по моему раскрасневшемуся лицу, но потом возвращается к нему снова.

– Ах, леди Катерина, – вдруг произносит она, впервые за несколько месяцев обратив внимание на мое существование.

Я тут же опускаюсь в поклоне, стараясь загнать страх как можно глубже. Я любима лучшим из мужчин, я Тюдор, и я помолвлена. Ничем из этого она похвастаться не может.

– Я вижу, вы не утруждаете себя тем, чтобы следить за временем, – бросает она. – И в часовне я вас тоже не видела.

Все фрейлины тут же съежились от волны ее дурного настроения, образовав своими платьями коридор между мной и королевой. Все взгляды устремляются на меня. Я вижу усталое лицо сэра Уильяма Сесила, раздраженного и нетерпеливого из-за внезапного отвлечения на меня. Он главный советник Елизаветы, и его терпение подвергается серьезным испытаниям, когда она бранится со своими фрейлинами вместо того, чтобы заниматься государственными делами. Я вижу Роберта Дадли, который смотрит на меня так, словно мы не были знакомы, и тетушку Бесс, которая бросает на меня жгучие взгляды, словно недовольная моим поведением. А еще я вижу личико Марии, нахмурившееся из-за сочувствия и беспокойства за меня.

Как вероломны все эти люди! Моя сестра была королевой, и я на пять минут опоздала к королеве потому, что встречалась с мужчиной, которого люблю, достойным мужчиной, который готов защитить меня от врагов королевства, – а они ведут себя так, словно я шаловливая малолетка. А эта незаконнорожденная еще позволяет себе меня отчитывать! Но я снова опускаюсь в поклоне, прикусив язык.

– Прошу прощения, Ваше Величество, – говорю я как можно вежливее.

– Вы встречались с испанским послом в укромном месте? – спрашивает она.

Услышав, как королева выносит на публику такие тонкие вопросы, Уильям Сесил выгибает брови. Де ла Квадра, испанский посол, просто кланяется в дальнем конце комнаты, стараясь показать, что он ни при чем.

– Вовсе нет, – спокойно отвечаю я.

– Тогда с французским послом? – не унимается она. – Потому что до меня доходят слухи отовсюду, что вы недовольны вашим положением при дворе. Должна сказать, что ума не приложу, как я могу вас порадовать. К тому же, – и мне становится понятно, что она получает особое удовольствие от этих слов, – не понимаю, с чего это я должна вас радовать, учитывая тот факт, что это ваша сестра захватила мой трон.

Стоило ей заговорить о Джейн, как я забыла все свои страхи. Я почувствовала волну ярости, такую же жаркую и сильную, как недавняя волна страсти. Я не позволю этой рыжей узурпаторше оскорблять память моей сестры.

– Не тратьте ваших усилий на то, чтобы приносить мне радость, – холодно произнесла я. – Я всего лишь немного опоздала.

Она могла бы на этом и остановиться, у нее хватало и других забот, более серьезных, чем моя дерзость. Однако ее тонко выщипанные брови уже поползли вверх.

– Ну, в этом-то вы точно правы, – шипит она. – Я совершенно не обязана вас ублажать. Вы совершенно не годны для службы королеве. Что вы мне можете дать? Вы опаздываете и грубите, ваша мать вечно больна, а сестра так вообще не доросла до размера человека. Никто из вас троих не служит мне как настоящая фрейлина. Или мне стоит быть точнее и сказать «из вас двух с половиной»?

Не стоило ей подшучивать над моей сестрой, потому что я потеряла всякий контроль над собой из-за охватившей меня злости.

– О, не стоит делать что-то для меня, Ваше Величество! Вы еще столького не сделали для Дадли! Вот уж для кого вы не жалеете сил, – громко и внятно произношу я, глядя прямо в ее бледное лицо. Ее глаза стали расширяться от ужаса.

Бесс Сен Лу тихо вскрикивает, а Роберт Дадли изображает суровую мину. Мария прижала ладошки к губам и тоже широко распахнула глаза. Сама же Елизавета не издает ни звука, лишь только рука, в которой она сжимает веер, чуть подрагивает, выдавая ее усилия взять себя в руки. Она даже не смотрит на Роберта Дадли, но поднимает взгляд на Уильяма Сесила, который склоняет голову, словно желая нашептать что-то ей на ухо. Он может ничего не говорить, она и так знает, что если позволит себе гневный ответ, то тем самым развернет яркую вывеску над собором Святого Павла, и тогда все узнают, что именно я ей сказала. Сесил торопливо рекомендует ей отнестись к моим словам с пренебрежением, тем самым превратив мое оскорбление в шутку.

Она приоткрывает розовые губы и начинает громко смеяться, но смех больше похож на хриплое карканье.

– Какая вы, однако, смешная, леди Катерина, – выдавливает она и встает с трона, чтобы пройти в другой конец приемного зала и поговорить там с кем-то еще. Пусть этот человек обращается к ней с незначительным вопросом, но это позволяет ей сбежать от моего праведного гнева.

Еще даже не повернув головы, я ощущаю присутствие Неда рядом. Его глаза сияют от гордости.

– Виват, – тихо произносит он. – Виват, регина!

За оскорбление ее королевского величества я попадаю в ужасную немилость. Ни одна из фрейлин не рискует разговаривать со мной, тем более при свидетелях, а испанский посол кланяется мне на людях, но избегает лично. Никто не обращает на меня внимания, кроме Неда, моего любимого Неда. Если он любит меня, то мне нет дела до остальных.

Елизавета пребывает в худшем из настроений под влиянием известий о нашей кузине Марии Шотландской, получившей французский трон и поддержку королевской семьи, подкрепляющей ее претензии на английскую корону. Никто не смеет к ней приближаться, и только Роберт Дадли может отвлечь от снедающих ее страхов.

– Будь осторожна, – говорит моя сестра Мария, проявляя мудрость, достойную женщины гораздо более выдающегося роста. – Тебе нельзя обижать королеву. При дворе есть только одна женщина, которая может говорить ей правду и кто может призывать ее к ответу.

– Ты имеешь в виду увещевания Кэт Эшли? – смеюсь я.

На губах Марии появилась скорая улыбка.

– Господи, как бы я хотела, чтобы ты сама это видела, – говорит она. – Это было самое настоящее представление! Леди Эшли на коленях умоляла королеву не привечать Роберта Дадли так открыто, клянясь, что та рискует своей репутацией, напоминая, что если мужчина женат, то ему не пристало проводить столько времени в обществе королевы. А Елизавета заявляла, что если она любит сэра Роберта, то ничто на свете не сможет ее остановить.

– А вы-то все что ей говорили? – спрашиваю я. – Вы, фрейлины?

Этот разговор, о котором рассказывала сестра, произошел в спальне Елизаветы, когда она одевалась. Кэт Эшли, бывшая гувернантка королевы, единственная женщина, у которой хватило силы духа сказать Елизавете, что все королевство считает ее шлюхой, а Роберта Дадли – амбициозным прелюбодеем. И Марии повезло наблюдать эту сцену собственными глазами. Она держала в руках золотые шнурки, чтобы зашнуровать туфли Елизаветы, когда Кэт упала на колени, чтобы молить королеву не вести себя подобно базарной девке.

– А мы все молчали, потому что мы не настолько смелы и не настолько безумны, как Кэт Эшли, – спокойно ответила Мария. – У меня нет твоего взрывного характера, и я не такая безрассудная, как ты. Ты думаешь, что я скажу королеве, что ей не стоит бегать за мужчиной, которого она любит? Смогу перечить ей так, как это сделала ты?

– Он не свободен для любви, – чопорно заявляю я. – Как и она сама. Между ней и Дадли и нами с Недом есть большая разница. Она королева, которая должна вступить в брак в интересах королевства, а он уже женат. А мы с Недом оба молоды, свободны и благородны.

– Ты же не собираешься замуж за Неда? – требовательно вопросила Мария.

Я опускаюсь перед ней на колени, чтобы наши лица оказались на одном уровне.

– Ох, Мария, еще как собираюсь, – шепчу я. – Очень даже собираюсь!

Дворец Хэмптон Корт.

Октябрь 1559 года

Нед высится надо мной, восседая на красавце жеребце. Он одет в синий бархат, его куртка покрыта вышивкой из темно-синей нити, а бархатный берет отделан такой же темной лентой. Я стою возле конской головы, а у меня на плече покачивается Мистер Ноззл.

– Ну, как там конь? – спрашиваю я, и мы оба смеемся, вспоминая наши неуклюжие разговоры. Это было всего пару месяцев назад, сейчас же мы полны радостной уверенности.

Он едет в Чартерхауз в Шине, чтобы просить мою мать дать нам разрешение на брак.

– Не забудь напомнить ей, что Елизавета не может против этого возражать, – говорю я. – И еще передай ей, что я уже достаточно взрослая, чтобы решать за себя.

– Скажу, – заверяет он меня. – Не вижу причин, по которым твоя мать могла бы мне отказать, ведь они именно так хотели организовать судьбу своей старшей дочери. Если я был достаточно хорош для Джейн, то и для тебя подхожу тоже. И твоя, и наша семьи были и в фаворе, и в немилости, а теперь у тебя нет ни приданого, ни благосклонности королевы. Хотя для меня эти вещи не имеют никакого значения.

– Она не имела права так со мной обращаться, – с раздражением говорю я. – Потому что в глазах других людей я не совершала никаких ошибок. Испанский посол сказал, что кроме меня у Елизаветы нет других наследников. В любом случае, сейчас у меня все хорошо. Она настолько разозлилась на нашу кузину Маргариту Дуглас за то, что та отправила своего сына, Генриха, во Францию на коронацию, что уже готова простить мне мою грубость.

Нед улыбается мне, и моя голова тут же идет кругом.

– Теперь неважно, кого Елизавета любит или не любит. Мы наследники королевской крови, и она должна дать нам разрешение на брак. Ты ее кузина и Тюдор, а я Смеймур. Она не сможет запретить нам венчаться.

Дорога до Шина займет примерно час. Я тщательно проверяю упряжь и седло, поправляю ремни, как настоящая жена.

– Будь осторожен! – говорю я ему, хоть и знаю, что его будут сопровождать слуги в униформе семейных цветов.

Ему не грозит никакой опасности. Жизни Елизаветы действительно угрожают, а вот нам, другим членам королевского семейства, остается купаться в народной любви. Все помнят, что королева Джейн, умершая в родах, давших жизнь королю Эдуарду, носила добрую фамилию Сеймур. А наша семья, Греев, любима за нашу королеву Джейн, которую обычные люди считают святой. Это только Елизавета пытается убедить всех в том, что Джейн была не коронована и что она, Елизавета, – единственный живой Тюдор.

– Я вернусь послезавтра, – говорит он. – И уже через месяц буду называть тебя своей женой.

Я прощаюсь с ним, совершенно не заботясь о том, кто может нас видеть. Я не сомневаюсь в нем и ни на мгновение не сомневаюсь в том, что моя мать даст согласие на наш брак. Нед ей всегда нравился, и Сеймуры всегда были очень влиятельны. Его мать уже дала свое согласие, хоть и нехотя, поставив единственным условием то, что моя мать поговорит с Елизаветой. Нам ничего не может помешать.

Чартерхаус, Шин.

Октябрь 1559 года

Моя мать больна, ее всерьез беспокоит селезенка, что, признаться, неудивительно, учитывая ее мерзкий характер. Однако, как только она слышит предложение Неда, она приказывает мне и Марии присоединиться к ней и ее мужу, мистеру Стоуксу в Шине. Он говорит, что я сама должна сказать ей, хочу ли замуж за Неда.

Она принимает меня в своих покоях, как и надлежит принимать просителей дочери королевы. Мария входит туда следом за мной, как миниатюрная фрейлина.

Прием проходит официально, как и сама помолвка.

– Я хочу стать женой милорда Хартфорда, – говорю я ей.

Она поднимается с кресла и с улыбкой подходит ко мне, чтобы взять мою руку и вложить ее в руку Неда со словами о том, что рада тому, что я готова остепениться и завести семью.

Эдриан Стоукс, который стоял за ее спиной, как и полагается по его положению, потому что он не дворянин, но весьма достойный человек, тоже благословляет нас. Мы все соглашаемся с тем, что с королевой Елизаветой стоит разговаривать с большой осторожностью. Этим летом она поглощена страстью к Роберту Дадли, и на все остальное у нее не хватает ни времени, ни сил. Но стоит мне заикнуться о браке с кузеном покойного короля, как она обратит все внимание на меня и будет пристально следить за мной. Она весьма щепетильно относится к своему престижу, как и любой бастард, и боится за свой титул, как любой узурпатор. Мы ни в коем случае не должны показывать, что осознаем, что находимся в лучшем положении, чем она, в деле наследования короны. И нам остается только надеяться, что она не обратит внимания на тот факт, что я, Тюдор, желаю сочетаться браком с Недом, в жилах которого тоже течет королевская кровь.

Мы соглашаемся на том, что моя мать должна написать письмо королеве Елизавете и попросить у нее разрешения прибыть ко двору, чтобы испросить разрешения на мой брак при личной встрече.

«Граф Хартфорд явил добрую волю, прося руки дочери моей, леди Катерины, и я смиренно молю Ваше королевское Величество проявить милость свою и, ежели будет на то ваша высочайшая воля, даровать ей разрешение вступить в брак с вышеупомянутым графом».

Но что, если она мне откажет? Она достаточно злопамятна и завистлива, чтобы это сделать. Когда я делюсь своими тревогами с Недом, он берет меня за руку и обещает:

– Если она нам откажет, то мы поженимся тайно, и тогда все ее запреты пойдут прахом.

Письмо было составлено, Мария выступала в роли писаря, и мать собиралась переписывать его набело собственной рукой. Однако сначала она отправилась в постель, объяснив это тем, что все равно не может появиться при дворе с такими отеками и пока она так больна. И, разумеется, она не позволит Елизавете увидеть ее в тот момент, когда она так дурно выглядит. Поэтому нам придется подождать, пока ей не станет лучше.

– Что будет дальше? – спрашиваю я Неда.

– Я отправлюсь ко двору и приложу все усилия, чтобы это письмо приняли благосклонно, – говорит он. – У меня есть друзья, мы же влиятельное семейство. Я попрошу их, чтобы они замолвили королеве за нас словечко. Наши матери нас благословили, а больше нам ничего и не надо.

Виндзорский замок.

Осень 1559 года

Мы с Недом вернулись ко двору порознь, чтобы никто не заподозрил между нами заговора, но на этом наша решимость иссякла. Встрять в разговоры шепотом между Елизаветой и Робертом Дадли, чтобы отвлечь ее на вопросы, касающиеся нас и наших интересов, не представляется возможным. Перед нами целая очередь: иностранные послы с предложениями о браке, Уильям Сесил с ворохом бумаг и с надеждой убедить ее поддержать протестанских лордов из Шотландии, которые сейчас вооружали армию против французского регента. Теперь Елизавету следует величать Верховным правителем Англиканской Церкви, несмотря на то что она женщина. Я пытаюсь представить себе, что могла бы сделать моя сестра с такими возможностями помочь своей стране и реформе Церкви в Шотландии, и мне становится горько. В любом случае, у королевы для нас с Недом не находится времени, а прерывать ее занятия мы не решаемся.

Двор полнится нервными сплетнями. Елизавета настолько напугана французами и шотландцами, что не отпускает от себя Дадли ни на шаг, что не мешает ей принимать ухаживания сэра Уильяма Пикеринга и ежедневно говорить об эрцгерцоге Фердинанде, как будто она собирается выходить за него замуж. И кажется, словно вокруг все, начиная со стрижей и отяжелевших от плодов яблонь в садах до самой королевы, обрели свою вторую половину. Мы с Недом лишь одна из многих пар, целующихся в сумраке коридоров.

Шотландские лорды, сторонники реформ, поднимают восстание и свергают регента Марию Гизскую. Они обращаются за помощью к Елизавете, которая, испугавшись, разумеется, не решается пойти им навстречу. Если бы на ее месте была Джейн, то она бы немедля отправила на помощь шотландцам целую армию. Но хоть Уильям Сесил и спорил до хрипоты в зале заседания Совета, Елизавета отваживается лишь тайно отправить несколько кораблей с провиантом и оружием для лордов. Пока все спорили о том, достаточно этого или королеве стоит послать еще и армию, мы с Недом отходим на задний план, чтобы насладиться нашей любовью, получившей надежное укрытие от глаз королевы. О нас знают только наши сестры, Джейни и Мария, и они на нашей стороне. Джейни приглашает меня в свои комнаты, когда меня ждет там Нед, Мария стоит на страже, когда мы встречаемся на причале или в осеннем лесу возле Хэмптон Корта. Мы вместе катаемся верхом, следуя за королевой и ее любовником, а вокруг нас кружатся ало-золотые листья. Мы ходим за ними во время прогулок, следя за тем, чтобы нас разделяло приличное расстояние. За нами трусила Джо, а королева с любовником переговаривались шепотом, держась за руки. Она не разжимала пальцы, вцепившись в него во время этого кризиса.

Разумеется, у нее не хватает духа выполнить свой долг перед единоверцами. И, разумеется, только присутствие Роберта Дадли может дать ей достаточно сил, чтобы отвергнуть рекомендации Уильяма Сесила. Но меня это совершенно не заботит. Я влюблена, и меня интересует лишь, когда на осеннем небе звезды расположатся так, что королева будет в добром настроении, а мать почувствует себя достаточно хорошо, чтобы явиться ко двору и получить наконец разрешение на мой брак.

Наши тайные отношения, кажется, становятся известны только Уильяму Сесилу, старому советнику королевы. От внимания этого тихого и проницательного человека ничего не ускользает. Он то и дело молча улыбается мне или заводит вежливую беседу, сталкиваясь со мной в галерее, или когда равняются наши лошади. Он стойкий последователь церковных реформ и знает, что я была взращена в той же вере, что и моя сестра, и что я ей не изменю. Его жена, образованная и скромная женщина по имени Милдред, обожала Джейн, и мне кажется, что она ищет ее во мне. Его убеждения побуждают его призывать Тайный совет убедить королеву поддержать шотландских лордов и освободить Шотландию от влияния Папы Римского. Я знаю, что он ценит меня как наследницу короны протестантской веры и что он ходатайствует обо мне перед королевскими советниками, если не перед самой королевой. Он бы никогда не принял мою кузину, Маргариту Дуглас, которая лишь наполовину протестантка, и ни за что на свете не принял бы Марию, королеву Франции, потому что семья ее матери, Гизы, преследует и уничтожает реформистов с немыслимой жестокостью.

Дворец Уайтхолл, Лондон.

Ноябрь 1559 года

Когда от моего отчима Эдриана Стоукса приходит письмо, я нахожусь в обществе Джейни. Он написал, что моя мать при смерти и ей остались считаные дни, и что мы с Марией должны приехать не мешкая. Джейни крепко держит меня за руки, пока я смаргиваю скупые слезы, думая о том, что мне придется носить траурные черные платья и уезжать в ненавистный Чартерхаус и сидеть там, пока все остальные будут наслаждаться рождественскими празднествами.

– Тебе придется сказать обо всем сестре, – говорит Джейни.

Мария спит вместе с остальными девушками, и я отправляюсь на ее поиски. Они никогда не торопятся с подъемом, и я слышу их возню сквозь толстую деревянную дверь. Нет, старшей над девушками следует быть с ними построже: ее воспитанницам следует учиться достойному поведению при дворе, а не носиться по комнатам, как пострелятам, и не устраивать бои подушками, а судя по доносившимся до меня крикам и хохоту, там именно это и происходило.

Я стучусь в дверь и вхожу. Мария прыгает на кровати, брызгаясь на других девочек из кувшина для умывания, зажатого у нее в руке. Одна из девочек грозилась облить ее помоями, а все остальные просто носились друг за другом вокруг кроватей и по ним, по дороге срывая с них покрывала и отчаянно вереща. Им было очень весело. Если бы я не была такой взрослой и почти помолвленной, я бы непременно к ним присоединилась.

Но я пришла сюда с дурными известиями.

– Мария! – стараюсь я перекричать шум и киваю ей в сторону двери. Она спрыгивает с кровати и подходит ко мне, сверкая карими глазами.

Какая же она крошка, ростом не выше ребенка! Поверить не могу, что ей уже четырнадцать! Она уже давно должна быть помолвлена, но этого не произошло. Мало того, скоро она еще и лишится матери, которая могла бы договориться о достойной партии для нее. Правда, я не представляю, кто мог бы взять ее замуж. Да, в ее жилах течет королевская кровь, но здесь, при дворе Елизаветы, это достоинство становится недостатком. Я кладу руку на ее крохотное плечико и наклоняюсь к ее уху.

– Мария, давай выйдем. У меня плохие известия.

Она набрасывает накидку на ночное платье и выходит за мной в галерею. Как только Джейни закрыла за нами дверь, крики затихли, а подруга отошла от нас немного в сторону.

В этот момент я понимаю, что не знаю, что сказать. Передо мной стояла девочка, которая потеряла всю свою семью, еще не успев вырасти. Ее сестра и отец погибли на плахе, и вот теперь мать была при смерти.

– Мария, мне очень жаль. Я пришла сюда, чтобы сказать, что наша мать умирает. Мне написал Эдриан Стоукс. Мы должны немедленно ехать в Шин.

Она долго не отвечает, и я всматриваюсь в ее миниатюрное личико.

– Погоди, так ты знала, что она больна?

– Ну конечно, я знала. Во мне мало роста, но с умом у меня все в порядке.

– Я о тебе позабочусь, – неуклюже говорю я. – Теперь мы остались с тобой вдвоем.

– Я тоже о тебе позабочусь, – торжественно объявила она, как будто обладала каким-то влиянием, которое могло пойти мне на пользу. – Мы с тобой никогда не расстанемся.

Она так мила, что я наклоняюсь и целую ее.

– Я скоро выйду замуж, – говорю я ей. – И тогда у меня будет свой дом. И ты будешь жить со мной.

– Ну, это до тех пор, пока я не выйду замуж сама, – улыбнулась она.

Ох уж эта девчонка!

Чартерхаус, Шин.

Зима 1559/60 года

Наконец-то Елизавета уделяет нашей семье внимание, которого она достойна! Она окружает мою мать после смерти таким почтением, каким не удостаивала ее при жизни. Она устраивает грандиозные похороны в Вестминстерском аббатстве, с десятками плакальщиц и королевскими почестями. Весь двор был облачен в траур, а на щитах было написано ее имя.

Мы с Марией, в черных бархатных платьях, были главными плакальщицами. Над торжественно украшенным гробом герольд Кларенсо объявлял, что Всевышнему было угодно призвать «благородную великую княжну леди Фрэнсис, покойную герцогиню Саффолк». Если бы мать была жива, она была бы вне себя от радости, что королевский герольд объявил ее полный титул.

Джон Джуэл, хороший друг духовных наставников моей сестры Джейн, читает прощальную проповедь в реформистском стиле, и я думаю, что Джейн порадовалась бы, что нашу мать хоронили по традициям веры, ради которой она умерла. Невыносимо больно думать о Джейн, королеве, разрубленной на части и брошенной в подвалы часовни Тауэра, и смотреть на гроб матери, похороненной с великими почестями и гербовыми стягами над надгробием.

Все придворные дамы были в черном, от платьев до перчаток, и все это оплатила королева. Они идут за гробом, украшенным черной и золотой парчой.

Бесс Сен Лу берет меня за руку.

– Я очень любила твою мать, – говорит она. – Мне будет ее не хватать. Она была настоящей леди. Считай меня своим другом, Катерина. Я никогда не смогу заменить тебе ее, но я смогу любить тебя за нее.

На мгновение, увидев ее заботу, я почувствовала, что готова расплакаться, ведь у меня умерла мать. Но, если ты родился Тюдором, у тебя на самом деле нет родителей. Твоя мать становится твоей покровительницей, а твой ребенок – твоим наследником, и ты боишься подвоха от них обоих. Мне совершенно не нужно, чтобы тетушка Бесс рассказывала мне о том, какой влиятельной дамой была моя мать. Никто бы не назвал ее хорошей матерью, но в том, что двор наконец признает ее статус, есть свое утешение.

Но это еще не все.

Именно в этот момент Елизавета решает восстановить наши титулы как принцесс крови. Удивительно, но своей смертью мать сумела исполнить то, что считала делом своей жизни: заставить Елизавету признать нас как своих кузин, членов королевского семейства, присвоить нам титулы принцесс, тем самым сделав нас своими ближайшими наследниками. Да помилует Господь душу моей матери, но она сочла бы эту сделку достойной и оправдывающей ее жертву. Джейн умерла за права нашей матери, которые нам с Марией просто вручили.

Мы с Марией являем собой весьма величественных плакальщиц. Наши головы подняты высоко, словно на них уже надеты королевские венцы. Я оглядываюсь на Марию, чтобы убедиться в том, что она справляется с нашей новой ролью, и ободряюще ей улыбаюсь. Она держит спину ровно, и ее плечи расправлены. Она похожа на миниатюрную королеву.

После церемонии мы возвращаемся в Чартерхаус, а я горю от нетерпения поскорее вернуться ко двору, чтобы увидеть своими глазами, правда ли Елизавета собирается оказывать мне родственные почести, выделить мне подобающие комнаты и дать место в процессии. Сейчас я должна стоять сразу за ней, всего на шаг позади, и так будет до конца ее дней, после чего я взойду на трон. Наконец-то я смогу поговорить с ней о браке как кузина.

– Я выйду замуж сразу же, как закончится траур, – делюсь я со своим отчимом. – Нам следует просить разрешения прямо сейчас, пока двор еще в трауре, все дамы в черном и у Елизаветы прекрасное настроение.

Эдриан выглядит изможденным. Он искренне оплакивает смерть своей жены. В отличие от нас, ее детей, он действительно ее любил.

– Мне очень жаль, – с трудом произносит он. – Я разговаривал с лордом Хартфордом сразу после похорон. Теперь, когда вашей матери нет в живых, говорить с королевой должен именно он.

– Ах, вот как. Тем лучше. Что сказал Нед? – спрашиваю я, уверенная в ответе. У меня на коленях сидит мопсиха Джо, прижавшись боком к Булавке, и я нежно почесываю ее бархатные ушки. – Он хочет подождать, пока я не вернусь ко двору после траура? Или собирается поговорить с королевой сейчас, пока я здесь?

Эдриан качает головой, не отрывая взгляда от моего лица.

– Мне очень жаль, – неуклюже повторяет он. – Правда, очень жаль. И знаю, что ваша мать тоже бы об этом сожалела. Мне думается, что он не будет ничего делать. То есть он сам мне об этом сказал. Когда ваша мать выбыла из игры и некому стало отстаивать ваши интересы, его мать передумала благословлять ваш брак. Леди Сеймур не хочет разговаривать с королевой без поддержки вашей матери, и он сам не посмеет этого сделать. В общем, они отступились, оба.

Я не могу поверить в то, что только что услышала.

– Но она только что сделала меня принцессой крови! – восклицаю я. – Она признала меня как члена королевской семьи! Она окружила меня своей милостью, как никогда не делала раньше!

– В том-то и дело, – отвечает он. – Теперь, когда вы стали принцессами, она будет еще внимательнее относиться к вашим бракам. Она просто не даст вам выйти замуж за того, кто сам может претендовать на трон.

– За Хартфорда! – я уже почти кричу на него. – Она должна выдать меня замуж за Хартфорда! А вы должны добиться для меня этого разрешения!

Он лишь качал головой.

– Вы же знаете, что у меня нет никакого влияния при дворе. Я просто богатый простолюдин. Но я точно знаю одно: королева не позволит вам выйти замуж за лорда, который и сам может претендовать на корону. И она вообще не даст вам выйти замуж до того, как обвенчается сама, чтобы не рисковать. Вдруг вы родите сына, права которого на престол будут сильнее, чем у нее самой. И я понимаю, что Сеймуры тоже думают, что не стоит рисковать и дразнить ее.

– Да вы не понимаете ее! – восклицаю я. – Она не думает об этом, она ничего заранее не планирует! Единственное, чего она хочет, – это быть в центре внимания и держать Роберта Дадли как можно ближе.

– А мне думается, она, напротив, взвешивает все «за» и «против», – осторожно возражает он. – Мне думается, она внимательно за вами наблюдает и вряд ли допустит рождения наследника с серьезными правами на ее корону.

– Да не будет Елизавета за мной наблюдать! – восклицаю я.

– За нее это делает Уильям Сесил.

Заметив потрясение на моем лице, он лишь пожимает плечами.

– Он следит за всеми.

– Вы хотите сказать, что она не позволит мне выйти замуж, пока не выйдет замуж сама и не родит своего наследника?

– Определенно, – кивает он. – Иначе она позволит родиться наследнику с большими правами, чем ее собственный сын.

– Но на это могут уйти годы!

– Да. Вот только я уверен, что она не потерпит своеволия и соперничества.

– Значит, она просто меня уничтожит, – просто говорю я.

Он нахмурил светлые брови, пока размышлял над тем, что я имела в виду под «уничтожит».

– Надеюсь, что до этого не дойдет, – наконец произносит он. – Надеюсь, что вы были очень аккуратны и со своей репутацией, и с королевой.

Я вспоминаю о беседке, об острой боли вперемешку с исступленной радостью, о тихих всхлипах и губах, прижатых к его коже, о словах, произнесенных шепотом: «Теперь я твоя».

– Мы обручены! – говорю я.

– По традиции вы должны просить разрешение на брак у королевы, – мягко напоминает он. – Когда-то это предписывал и закон, но королева вполне может его восстановить. Как бы то ни было, Сеймуры сказали, что просить об этом браке не будут.

– А как же письмо матери, в котором она просила королеву разрешить нам с Недом пожениться? Давайте я передам его Елизавете, раз ни у кого не хватает смелости это сделать. Мы же можем сказать, что нашли его в ее бумагах, что это было ее последним желанием?

Тут его лицо темнеет.

– Что касается письма, – произносит он. – В общем, именно благодаря ему я узнал о том, что за вами наблюдают. Это письмо исчезло из ящика ее письменного стола. За вашей матерью следили специально приставленные шпионы, и кто-то из них украл это письмо. Так что ради своей безопасности, Катерина, забудьте об этом браке.

– Нельзя же вот так просто украсть письмо королеве! Нельзя рыться в чужих бумагах и брать все, что заблагорассудится! Кто решится на такое?

– Не знаю. И не знаю, зачем это было сделано. В любом случае, письма больше нет, и восстановить его мы не можем. Мне думается, тебе остается только забыть о нем и жить дальше.

– Но я не могу о нем забыть! – восклицаю я. – Я люблю его! Я дала слово, что выйду за него. Мы помолвлены!

– Мне очень жаль, – только и говорит он.

Но потом он произносит слова, которые ударили по мне больнее всего:

– Он тоже об этом сожалеет. Я точно об этом знаю, потому что это было видно. Ему очень жаль, что он больше никогда вас не увидит.

– Мы больше не увидимся? – шепчу я. – Он так сказал?

– Да, это его слова.

У нас в Шине становится очень тихо и мрачно. Из щелей между дверями несет холодом, и Мистер Ноззл дрожит от этого сквозняка, а Булавка не желает выходить на улицу: ей не нравится мочить лапы. Стоит мне выйти из комнаты, как Джо начинает скулить, словно бы вторя моему одиночеству. Ну что же, я хотя бы не пропустила никаких рождественских увеселений. Джейни пишет, что во дворце сейчас так же мрачно и неуютно, как при королеве Марии, потому что Елизавета умирает от ужаса, не в силах решиться отправить войска на поддержку шотландским лордам. Ну конечно, ей стоит это сделать. Это ее решение стало бы переломным моментом во всем этом противостоянии, и народ Шотландии получил бы возможность услышать благую весть. Однако Елизавета не решается следовать праведным путем, потому что боится регента Шотландии, Марии Гизской, матери Марии, королевы Шотландии, новой королевы Франции. Французы обязательно нападут, чтобы поддержать свою родственницу против восставших шотландцев, а как только они окажутся на землях Шотландии, что может помешать им отправиться на юг, на Елизавету? Моя сестра Джейн непременно отправила бы целую армию, чтобы сейчас поставить на место католическую регентшу.

Так бы поступил любой сильный правитель, но Елизавета ни во что не верит, поэтому ей чужды сражения за свою веру.

Но хуже всего то, что Уильям Сесил, истовый реформист, как и все члены моей семьи, заявил, что если королева не прислушается к его рекомендации поддержать нашу веру в Шотландии, то он не станет более обременять ее своими услугами, и удалился со двора вместе со своей женой, Милдред.

– Елизавета без него будет просто беспомощна, – говорю я Марии, читая ей эту новость.

Мы вдвоем сидели в комнатах матери, а ледяной дождь стучал в окна.

– Рискну предположить, что она может потерять корону, если французы все-таки выступят на нее.

– А они уже точно собираются напасть, да? Если она объявит им войну в Шотландии? Они ведь могут пересечь проливы и моря на юге и напасть со стороны Шотландии одновременно.

Я киваю, с трудом всматриваясь в торопливый почерк Джейни.

– Да к тому же у нее и армии-то нет, – говорю я. – Как нет и денег, на которые она могла бы ее собрать и вооружить. Только бы она не отправляла Неда в Эдинбург! – восклицаю я. – Посмотри, тут написано «Хартфорд»?

– Нет, – отвечает Мария. – Тут написано «Говард». Она пишет, что Елизавета отправляет своего кузена Томаса Говарда в Эдинбург. Неду ничего не угрожает.

Я складываю ладони на груди, словно в молитве.

– Господи, если бы я только могла вернуться ко двору и снова оказаться рядом с ним! Если бы я могла хотя бы увидеть его!

– Если французы нападут, то они сделают это, чтобы посадить на трон Марию, королеву Шотландии, а не тебя, – резюмирует Мария.

– Да не нужен мне этот трон! – с раздражением выкрикиваю я. – Почему мне никто не верит! Мне нужен только Нед!

Дворец Уайтхолл, Лондон.

Весна 1560 года

Я говорю, что мне трон не нужен, но ничего не могу поделать с внезапно вспыхнувшим во мне честолюбием, когда возвращаюсь в Уайтхолл. Меня внезапно принимают как почтенную даму и оказывают мне всяческие почести, как и следовало с самого начала.

Старшему советнику королевы, Уильяму Сесилу, удалось одержать верх в вопросе о поддержке шотландских протестантов, и он вернулся на свое место при дворе, продолжая настаивать на том, чтобы английская армия выступила в Шотландию. Он активно требовал отстаивать права протестантов, прекрасно отдавая себе отчет в том, что я тоже протестантка и наследница короны.

Он всегда раскланивается со мной и заводит краткую беседу, словно бы я внезапно стала ему интересна. Можно было подумать, что он внезапно представил себе двор без Елизаветы, в котором он мог бы быть моим советником.

Неожиданно для себя я стала фавориткой всего двора: любимая принцесса королевской крови, а не нищая приживалка, как раньше. У меня возникает странное ощущение, что я попала в знакомое мне место, но там внезапно все стало иначе.

Моя кузина, Маргарита Дуглас, нанесла смертельное оскорбление. Слуга ее мужа, Мэтью Стюарт, был схвачен в тот момент, когда напоминал французскому послу о том, что Маргарита – родственница королевы Франции Марии, а ее муж, граф Леннокс, – наследник трона Шотландии. Это очевидные факты, но Маргариту могли предупредить о том, что о подобных речах немедленно донесут королеве, которая непременно испугается и придет от них в ярость. Маргарите следовало бы сыграть на своих самых сильных сторонах: она была чрезвычайно проста в общении и в преклонных годах, и, возможно, Елизавета простила бы ей наличие королевской крови.

В общем, двор с изумлением наблюдает за тем, как Уильям Сесил получает распоряжение исследовать старинные документы, сложенные в архиве, и найти в них доказательства того, что Маргарита Дуглас, дочь сестры Генриха VIII, королевы Шотландии, по факту является незаконнорожденной. И тогда ни она, ни ее красавчик сын, Генри Стюарт, не имеют прав на корону Англии. Можно подумать, что ее репутация может быть хуже, чем репутация самой Елизаветы, мать которой обезглавили за прелюбодейство с пятью известными любовниками!

Я благодарю Всевышнего за то, что никто не может подвергнуть сомнению законность моего рождения. Я прямой потомок любимой сестры Генриха VIII, королевы Марии, которая вышла замуж за его лучшего друга Чарльза Брэндона, и теперь, когда я оказалась в королевском фаворе, все внезапно заметили мое сходство с моей бабкой. Люди стали говорить друг другу, что я дивно хороша, как и подобает принцессе рода Тюдор.

Роберт Дадли, которому удалось открыто перекочевать из приемных покоев в королевскую спальню и получить звание ближайшего друга королевы, ведет себя со мной учтиво, словно он и сам член королевского семейства. У наших семей достаточно долгая совместная история: он был деверем моей сестры, Джейн, и теперь он оказывается внезапно рад вспомнить об этом.

Неожиданно двор, в котором меня окружали одни незнакомцы или люди, отказывавшиеся признать знакомство со мной, оказался наполнен моими друзьями. Я уже была близка к тому, чтобы поверить, что меня все искренне любят, а некоторые даже обожают, и я уже даже начала говорить «моя кузина королева», как некогда это делала моя мать. Глядя на это, Мария тихонько смеется, прикрывая рот ладошкой.

Однако ни мое триумфальное возвращение ко двору, ни появление множества друзей, ни милости королевы не могут скрасить мою тоску по Неду. Молодой мужчина, который сам, по собственной воле, сблизился со мной и сделал меня своей любовницей, просил благословения своей матери и разрешения на брак у моей, теперь проходит мимо меня, как будто меня нет, а когда мы случайно сталкиваемся, то просто вежливо кланяется, словно нас связывают только общие правила этикета поведения с незнакомцами.

Первый раз, когда его холодный взгляд лишь вскользь касается меня, чтобы тут же перенестись на другой объект, мне кажется, что я вот-вот упаду в обморок от боли. И только Мария, оказавшаяся рядом со мной, моя кроха Мария, помогает мне удержаться.

Она так сильно щиплет меня за руку, что на этом месте остается синяк.

– Плечи расправлены, подбородок выше, – тихо говорит она мне.

Я с изумлением смотрю на нее, а она улыбается мне самой лучезарной улыбкой и продолжает:

– Ноги тверже. Держись. – И я сразу вспомнила отца, который учил нас держаться в седле.

Эти воспоминания помогают мне прийти в себя, и я с большим трудом иду вперед, держа руку на плече моей сестры. Вместе направляемся в часовню, и Мария поддерживает меня так, словно я была нездорова. А когда я опускаюсь на колени рядом с королевой, все мои молитвы устремляются к Всевышнему, чтобы он освободил меня от этой боли.

Мне горько осознавать, что Нед отказался от меня, чтобы не вызвать неудовольствия королевы, которая никогда не откажется от собственных удовольствий. Елизавета позволяет себе радоваться обществу любовника, а мне нельзя даже заговорить с мужчиной, которого я люблю. Я наблюдаю за тем, как она подзывает Роберта Дадли, чтобы он спустил ее с седла или протанцевал с ней весь вечер напролет, как она кладет голову ему на плечо, как манит его за собой в королевскую опочивальню, где их никто не смеет беспокоить. Я ненавижу эту женщину за ее эгоизм, за то, что она заботится только о своих радостях и совершенно не думает обо мне. Я виню ее в том, что потеряла мужчину, которого любила всем сердцем и что теперь мне грозит участь старой девы до самого смертного одра, в то время, как виновница всех моих бед бесстыже предается публичной интрижке.

Теперь она во всеуслышание объявляет, что выйдет замуж за эрцгерцога Фердинанда Габсбургского, как только он приедет в Англию. Она обещает, что заключит союз с Испанией и готова на все ради безопасности Англии. Всем вокруг ясно, что она лжет и что ее муж, кем бы он ни был, станет рогоносцем еще до того, как его корабль коснется английских причалов.

Испанцы поняли это только сейчас. Новый посол чувствует себя оскорбленным, и вся его прислуга приобретает угрюмый и насупленный вид. Уильяму Сесилу приходится очень непросто, пока он предпринимает все возможные усилия, чтобы сохранить дружеские отношения с этой великой страной и с помощью этого союза защититься от угрозы со стороны Франции.

Однажды вечером, когда мы идем вдоль реки к беседке, чтобы послушать там стихи, рядом со мной неожиданно оказывается испанский посол. Он начинает говорить, что эрцгерцог наслышан о моей красоте и с несравнимо большей радостью женился бы на мне, чем решился бы на длительный и исходно скомпрометированный процесс ухаживания за Елизаветой. И что может настать день, когда я стану королевой Англии и на моей стороне будет эрцгерцог, а в моем распоряжении – вся мощь Испании. Что я смогу стать влиятельнейшей эрцгерцогиней при английском дворе и средоточием чаяний католического мира.

– Мне не следует об этом говорить, – шепчу я.

Меня охватывает ужас от того, что посол решается на такие открытые разговоры со мной. Слава богу, нас никто не видит и не слышит, кроме кого-то из прислуги Уильяма Сесила, кто совершенно случайно попался нам навстречу.

– Ваше превосходительство оказывает мне слишком большую честь. Я не могу слушать подобные заявления без разрешения моей кузины, Ее королевского Величества.

– О, нет никакой необходимости говорить ей о нашем разговоре, – быстро отвечает он. – Я обращался к вам исключительно конфиденциально, чтобы вы поняли, какие возможности вам доступны. Если они вам интересны.

– Нет, они мне совершенно не интересны, – уверяю его я и говорю чистую правду.

Мне больше не нужна корона. Я хочу быть женой, а не злобной королевой – синим чулком. Мне нужен муж, и им должен быть только Нед. Я не вынесу прикосновения другого мужчины. Если я доживу до престарелого возраста, до целых пятидесяти лет, мне все равно не нужен будет никто другой.

Мы проходим друг мимо друга в галереях, на ужинах, по пути в часовню и сохраняем мучительное молчание.

Я знаю, что он все еще любит меня. Я вижу, как он смотрит на меня через всю часовню, когда я прикрываю лицо руками, и он не видит, как я наблюдаю за ним сквозь пальцы. Он выглядит так, словно заболел от тоски, а мне нельзя утешить его.

– Клянусь тебе, он любит тебя, как прежде, – горестно заверяет меня Джейни. – Он иссох уже весь, Катерина. Но наша мать запретила ему разговаривать с тобой и предупредила, что королева будет в ярости, если обо всем узнает. Нет, я не вынесу этого, я не могу смотреть, как вы мучаетесь в разлуке. Я теперь ему говорю, что он болен более страшной болезнью, чем я. А лекарство от нее у него прямо под носом! Это ты!

– Ах, если бы ваша мать только поговорила с Елизаветой! – отзываюсь я.

Джейни качает головой.

– Она не посмеет. Она сказала мне, что Тайный совет сказал Елизавете, что она должна найти тебе безопасного мужа, и немедленно. Сейчас, когда войска английской армии готовятся к сражению с французами на землях Шотландии, они ужасно боятся, что ты выступишь против нее или уедешь из страны. Они боятся, что испанцы подчинят тебя своему влиянию. Поэтому они хотят понадежнее упрятать тебя под венец с каким-нибудь безродным англичанином, который удержит тебя дома и понизит твои шансы на получение короны.

– Да не поеду я в Испанию! – в отчаянии восклицаю я. – Зачем мне это? Куда мне ехать? Единственный в мире мужчина, за которого я выйду замуж, живет здесь! Мне не нужен никакой эрцгерцог! И с какой стати я должна выходить замуж за безродного англичанина? С чего я должна терпеть такой позор?

Я в ужасе от известий Джейни, меня пугает перспектива быть выданной замуж за простолюдина и последующее забвение. Но мне становится еще страшнее, когда я узнаю, что шотландцы предлагают мне брак с моим кузеном, графом Араном, вышедшим в отставку ухажером Елизаветы. Они предлагают Англии дать им протестантскую королеву, чтобы восставшие лорды могли встать за мной и графом Араном и победить французов. Они хотят выдать меня за графа и сделать королевой Шотландии.

– Что мне делать? – спрашиваю я Джейни. – Неужели они лишились рассудка? Когда они прекратят искать мне партию среди самых немыслимых кандидатов? Она что, признала во мне принцессу только для того, чтобы с моей помощью заключить союз повыгоднее? Ты должна сказать Неду, что меня непременно похитят, если он не спасет меня.

Но Нед меня не спасает: он не может прийти мне на помощь. Ему запретила это его мать, а она не из тех женщин, которым можно не повиноваться. Поэтому он может только с тоской взирать на меня и проходить мимо.

Роберт Дадли для меня ничего не делает. Он тоже думает только о себе и Елизавете. Сейчас, в это опасное время, он находится рядом с ней каждый день, и мне иногда кажется, что, если только Елизавета отпустит его руку, она сразу же потеряет рассудок.

Разумеется, заговаривает со мной именно Уильям Сесил, который знает все обо всех.

Выходя после собрания Тайного совета, он мне низко кланяется и предлагает свою руку, чтобы прогуляться со мной по галерее, ведущей в комнаты королевы. Я слегка шевелю пальцами, показывая, что хочу освободиться от его прикосновения, но он продолжает мягко и тепло держать мою руку на своем локте, так что мы вместе с ним входим в ее покои. По решительно поджатым накрашенным губам королевы я понимаю, что один из них либо они оба решили, что меня следует держать поближе и для этой цели они придумали и поставили маленькую увертюру, которую я должна была для них исполнить.

– Ах, кузина Катерина! – восклицает она, повернувшись ко мне от Роберта Дадли, как будто я ее интересую гораздо больше, чем он. – Дорогая моя кузина!

Мой ответный поклон показывает максимум моего пренебрежения к ней, на который я сейчас могу отважиться.

– Кузина Елизавета, Ваше Величество, – произношу я в ответ на ее подчеркнуто родственное обращение.

– Проходи, посиди со мной, – говорит она, указывая на стул возле ее кресла. – Я едва видела тебя сегодня.

Это был далеко не единственный день, когда мое отсутствие ее не волновало совершенно, но она впервые пригласила меня посидеть с ней. Я быстро бросила взгляд в сторону Неда, чтобы понять, что он наблюдает за этим представлением, и заметила, что его лицо замерло, как будто он не рисковал даже улыбаться мне. Он даже опустил глаза. Надо же, как он боится разгневать королеву! А я ощущала себя, как мышь под лапой огромной толстой рыжей кошки.

– Ах, какая прелестная собачка! – восклицает Елизавета.

Я опускаю взгляд на Джо, которая прижалась к моим ногам так, словно испугалась, что я, подчиняясь придворному протоколу, подарю ее королеве, которая смотрит на нее без капли тепла во взгляде.

– Ах, я люблю Катерину как родную дочь, – произносит Елизавета, обращаясь к воздуху над моей головой. Даже она, великая лгунья, не отваживается посмотреть мне в глаза.

Все присутствующие принимают это заявление, не показывая удивления на лицах.

Но я замечаю жгучий интерес в глазах испанского посла.

– Она мне как дочь, – громко повторяет она.

Затем, словно осознав значение только что сказанных слов, она смягчает тон.

– Должно быть, ты очень скучаешь по матери, – говорит она уже мне.

– Очень, Ваше Величество, – с готовностью отвечаю я. – Она всегда заботилась обо мне и моей сестре, Марии.

– Ах да, Мария, – рассеянно говорит королева.

В это время, услышав упоминание своего имени, Мария выходит из группы фрейлин и кланяется, и королева кивает ей. Так, судя по всему, купаться в королевском внимании суждено только мне, Марию в число счастливиц не включают.

– Ты должна непременно мне рассказывать, если тебе одиноко или ты несчастлива, – тихо говорит она, наклонившись ко мне. – Я знаю, каково девушке жить без матери. Я знаю, каково быть одной при дворе, полном недоброжелателей.

Я бы справилась со своей ролью куда лучше, если бы знала, чего именно от меня ждут. Тем временем королева кладет свою тяжелую, унизанную перстнями руку мне на плечо, и я чувствую, как холодны ее пальцы. Мне остается лишь недоумевать, кому это все на руку. Я-то однозначно не вижу в происходящем ничего хорошего.

– Я не одинока в этом дворе, Ваше Величество, – робко подаю я голос, глядя на ее лишенное эмоций лицо. – Если у меня есть ваше расположение.

Ее рука сильнее сдавливает мне плечо.

– У тебя оно есть. Ты мне очень дорога. В конце концов, ты ведь моя ближайшая родственница.

Так вот в чем дело! Она вела эту беседу к тому, чтобы признать свое близкое родство со мной. Я ее наследница. И я следующая в очереди за короной. Она произнесла это публично и теперь не сможет отказаться от своих слов. Подняв глаза, я вижу, как внимательно за мной наблюдает Уильям Сесил.

Он все это уже слышал. Да нет, скорее всего, он написал каждое это слово и поставил каждый ее жест.

– Могу ли я обратиться к вам с прошением? – спрашиваю я, вглядываясь в ее темные глаза.

В них я не нахожу ни капли истинной нежности, что говорит мне о том, что королева заключает со мной сделку. Теперь мы были похожи на двух торговок на рынке.

– Проси, – снисходит она с натянутой улыбкой. – Проси, что тебе угодно, и увидишь, на что я готова ради верной и любящей кузины!

– Хорошо, – соглашаюсь я.

А в душе даю себе и Неду обещание не опускать руки.

Роберт Дадли целует мне руку со скрытой улыбкой. Как один фаворит другому. Уильям Сесил прогуливается со мной по галерее, чтобы рассказать мне о ходе войны в Шотландии, словно мне было важно об этом знать. Я понимаю, что он учит меня искусству управления государством, которое он постиг при четверых правителях. Он хочет, чтобы я поняла, что должна сыграть свою роль протестантской наследницы короны, которую сейчас носит королева-протестантка. Я должна осознать, что короли и королевы правят под руководством лордов, а лорды представляют интересы парламента. Мне необходимо понять, что положение Елизаветы сейчас крайне неустойчиво: половина страны еще так и не приняла реформ, а великие европейские силы уже готовы пойти на страну войной, воспользовавшись призывами Папы Римского. И как наследница королевы я непременно привлеку к себе их внимание, и они станут меня искушать, втягивать в заговоры и делать всевозможные обещания, о которых я должна незамедлительно ему сообщать. Мне ни в коем случае нельзя ставить Елизавету под удар. Я должна исполнить свой долг реформистки – наследницы короны.

Теперь проходящие мимо меня люди склоняются в более учтивых поклонах, и нам с Марией приписали больше прислуги. Совершенно внезапно оказалось, что мне необходим специальный человек, чтобы носил за мной мои перчатки. Мария выходит из неформального сообщества других девочек и переезжает со мной во много более просторные комнаты, чем были у меня прежде. Мы создаем свой маленький двор внутри двора, где мы с Марией получаем почести, достойные принцесс. Я наряжаю Мистера Ноззла в зеленую ливрею Тюдоров, а у Джо и Булавки появляются ошейники, расшитые зеленым шелком. На шее у Булавки теперь висит маленький серебряный колокольчик, и она спит на подушке из зеленого бархата. Где бы я ни появлялась, я оказываюсь в центре сосредоточенного и уважительного любопытства. Из королевского гардероба мне приносят чудесные платья из бархата и парчи.

Мой неожиданный взлет вызывает у меня массу вопросов, но рядом со мной нет никого, кому бы я могла довериться и попросить совета. Может ли так статься, что Елизавета решила подождать, пока Роберт Дадли не обретет свободу, чтобы за него можно было выйти замуж, и публичное обозначение меня своей наследницей – лишь ход, призванный выиграть время? Может быть, вскоре его жена скончается от неизвестной болезни или от старости и Елизавета наконец сможет пойти с ним под венец. Или она воспользуется своей властью Верховного правителя Англиканской Церкви, чтобы объявить брак своего фаворита недействительным? Теперь никто не станет жаловаться на ее поведение, после того, как она подарила Англии законного наследника, сторонника реформ, – меня.

И если так, то разве не в ее интересах позволить мне выйти замуж за мужчину, которого я сама выберу по своему сердцу: за английского дворянина, приближенного к трону и верного реформиста? Может ли статься, что мы с Недом неожиданно становимся исключительно удобным преимуществом для Елизаветы: оба члены королевской семьи, оба протестанты и однозначно способны к деторождению. И если я рожу наследника престола Англии, разве это не освободит Елизавету, чтобы она смогла и дальше предаваться удовольствиям? Может быть, она положит конец всем спорам, просто приняв моего сына и сделав Англии редкий подарок – здорового наследника рода Тюдоров? Хватит ли у меня дерзновения попросить у королевы Неда в качестве той любезности, которую она мне пообещала? Хватит ли у меня отваги призвать Неда в свои новые комнаты, чтобы поговорить с ним у всех на глазах?

Елизавета продолжает выделять меня своим вниманием, которое она изливает на меня в изобилии. Мое место теперь во главе стола придворных дам, а Мария – в противоположном его конце, на специальных подушечках на кресле. По вечерам только мне доверяется на хранение королевский веер, и только я несу ее перчатки, когда мы следуем к конюшням. У меня теперь новая лошадь, и, когда мы выезжаем на ястребиную охоту, на моем запястье сидит собственная птица. Я играю с ней в карты, а в часовне преклоняю колени для молитвы прямо позади нее. Безо всякого сомнения, за мной ухаживают, как за наследницей.

Испанский посол оставляет затею вести со мной тайные беседы, но его поклоны стали особенно учтивыми. Роберт Дадли стал улыбаться мне своей особенно соблазнительной улыбкой. Нед ловит мой взгляд из дальнего угла комнаты, и я понимаю, что он жаждет меня. Нет, в самом деле, если я могу просить королеву, мою кузину о чем угодно, то я точно могу сказать ей, что я хочу замуж за английского дворянина, чтобы потом вместе с ним стать ее пожизненными слугами.

– У меня есть для тебя сюрприз, – говорит Джейни. – Приходи ко мне.

Дело было в вечерний час, как раз перед ужином, и королеве помогают одеться другие дамы, наблюдая за тем, как прислуга шнурует ее корсет и держа в руках по предмету ее туалета: золотое украшение для волос, шкатулку с драгоценностями, веер. Каждая из них дожидается своей очереди, чтобы сделать шаг вперед и поучаствовать в ритуале вечернего облачения богини, чтобы она могла проследовать на свой ужин и флиртовать там с любым мужчиной, которому повезет привлечь ее непостоянное внимание. Я прислуживаю ей каждый третий вечер, а моя сестра, Мария, каждый четвертый вечер держит ее шкатулку с украшениями. Время от времени и Джейни перепадает честь подать королеве ее золотое украшение для волос, но сегодня мы с ней обе были свободны.

Как маленькие девочки, играющие в прятки со своей нелюбимой мачехой, мы проскальзываем мимо комнат других дам, и Джейни открывает дверь в свою спальню. Мы входим, и… я вижу Неда. Я замираю на пороге. Я отдаю себе отчет в том, что смотрю на него во все глаза, словно не верю, что он только что появился из моей мечты.

– Нед? – с удивлением произношу я.

Одним быстрым движением он пересекает комнату и заключает меня в объятия.

– Любовь моя, – говорит он. – Любовь моя, прости меня. Я больше не мог прожить без тебя ни единой минуты.

Я не колеблюсь ни мгновения. Во мне нет ни гордости, ни злости, и мои руки тут же смыкаются за его шеей, притягивая его голову вниз, губы к губам. Мы сливаемся в поцелуе. Этот его знакомый вкус, его запах тут же вызывают у меня дрожь. Мне хочется и плакать, и смеяться одновременно.

– Нед, – только и могу произнести я.

Поцелуй кажется бесконечным. Где-то вдали я различаю тихий стук затворяемой двери и понимаю, что это из комнаты вышла Джейни. И тогда ко мне приходит мысль, что мне следовало бы быть с ним холодной и колючей, заставить его на коленях вымаливать у меня прощение, но я лишь крепче смыкаю вокруг него свои объятия. Мне невыносима сама мысль о том, чтобы отстраниться от него, тем более оттолкнуть. Постепенно из моей головы улетучились все мысли и осталась одна страсть. Когда он чуть расслабляет свои объятия, я чувствую, что мое тело блаженно обмякло в его руках. Я слишком долго пыталась быть сильной и храброй, но теперь я наконец-то могу опереться о мужчину, которого люблю.

Он усаживает меня на подоконник. Мне хочется лечь на него, ощутить тяжесть тела Неда на своем, но мы просто садимся рядом. Он обвивает мою талию рукой, словно я так нужна ему, что он не может меня отпустить.

– Ты вернулся ко мне. – Это все, что я могу сказать. – Ты правда ко мне вернулся? Это не… Ты же вернулся?

– Ну конечно, – отвечает он. – Ты же моя любовь. Моя единственная любовь.

– Мне было невыносимо видеть тебя каждый день и не иметь возможности к тебе прикоснуться.

– И мне! Я все время наблюдал за тобой в часовне.

– Я знаю, – говорю я. – А я подсматривала за тобой и видела, что ты смотришь на меня. Я так надеялась… так молилась…

– Молилась о чем?

– Вот об этом.

Он берет мою руку и прижимает ее к своим губам.

– Это твое. Я тоже твой. И больше мы никогда не расстанемся.

– Но твоя мать…

– Я все ей объясню. Она меня не остановит.

– Но королева…

– Я все объясню и ей тоже. Мы поженимся, – решительно объявляет он.

И мое сердце начинает лихорадочно биться уже от одного вида его сурово сжатых губ. Мне хочется, чтобы он снова меня поцеловал.

– Я попрошу ее…

– Она благоволит к тебе, это она всем дала понять. И дело вовсе не в ней, вернее, не в ней одной. Это Сесил рекомендовал ей держать тебя поближе к себе, поэтому она стала такой любезной. Она просто боится, что ты выйдешь замуж за шотландца или испанца и тебя увезут из королевства.

– О боже, – шепчу я. – Не дай им нас разлучить!

– Никогда. Теперь, чтобы нам не смогли отказать, мы больше не будем спрашивать ни у кого разрешения. Мы просто поженимся и скажем об этом королеве, когда дело уже будет сделано. Мы всем об этом скажем, только когда будем венчаны, и они уже ничего не смогут с этим поделать.

– Королева будет в ярости, – напоминаю я.

Двор уже устал от знаменитой ярости Тюдоров. Если королева Мария замыкалась в себе, то Елизавета принималась кричать и швыряться вещами, и в такие моменты успокоить ее мог только Роберт Дадли. Кроме него говорить с ней и давать ей советы мог только Уильям Сесил, всех остальных она угрозами и криком заставляла молчать.

Но Нед, мой возлюбленный, мой жених, пожимает плечами, словно гнев королевы его не страшит.

– Да, она будет в ярости, но это пройдет. Мы уже видели, как она злилась на Кэт Эшли и как была в ярости на Сесила, пока он не покинул двор. Однако же он вернулся, а королева продолжает следовать его советам. Вот и с нами будет то же самое. Она покричит, мы удалимся от двора, она простит нас и восстановит при дворе в течение месяца. К тому же в ее интересах будет уже выдать тебя замуж, чтобы ты не была больше такой интересной фигурой для интриг. Сесил непременно говорил ей об этом. А Дадли посодействует смягчению ее сердца по отношению к влюбленным.

– Я очень хочу оказаться под защитой и в безопасности, – говорю я, подвигаясь к нему еще ближе. – Под твоей защитой. Ах, Нед, я так об этом мечтала!

– Я тоже о тебе мечтал, – шепчет он. – Я написал тебе стихотворение.

– Правда?

Он опускает руку во внутренний карман.

– Оно всегда со мной, – говорит он. – Я написал его, еще когда ты носила траур, и твои волосы сияли золотом на фоне черного, и твоя кожа светилась нежно-розовым. Ты была похожа на картину, на мраморную статую, облаченную в бархат. Я тогда думал, что больше никогда не смогу прикоснуться к тебе, что мы, как Троил и Крессида[16], навсегда разлучены судьбой.

– Прочитай его, – шепчу я.

Ах, наша любовь и правда достойна пера великих!

«Она вся в черном, – молвил он.

– Она, чей взор меня убил».

«Она вся в черном, – молвил я.

– И взор её наполнил горем душу мне».

Я шумно выдохнула от восторга.

– Можно я оставлю его себе? – спрашиваю я.

Никто никогда не писал мне стихов, да и Джейн тоже, хоть она и была знаменитой ученой и королевой. То есть для Джейн и в ее честь люди писали множество речей и проповедей, но мне было даровано настоящее стихотворение. Поэзия любви от сердца мужчины. Даже лучше: любовное стихотворение от очень известного поэта. Да какие проповеди сравнятся с этим!

Он кладет мне в руку листок бумаги, а я крепко прижимаю его к сердцу.

Гринвичский дворец.

Лето 1560 года

«Вот это – настоящая жизнь! – лихорадочно думаю я. – Вот что значит быть юной, красивой и живой». Именно на это я надеялась, когда вышла из Тауэра, оставив за его стенами сестру, жуткую смерть и бесславные похороны ее разрубленного тела. Вот такой должна была стать моя жизнь, и она такой стала: наполненной страстью, красками и счастьем, о котором я и не мечтала.

Мы с Недом по-прежнему молчим, когда встречаемся, и отводим глаза, но в часовне он мне подмигивает и самым сладким образом прижимает к себе, когда подсаживает меня на коня. И сейчас, когда смена фигуры танца поставила нас друг перед другом, я чувствую тепло его руки, когда он касается моих пальцев. Когда мы становимся друг напротив друга, он подходит ко мне так близко, что я чувствую, как его дыхание касается моего уха, а его ладонь на моей талии уверенно привлекает меня.

Мы тайно встречаемся, как некогда тайно друг от друга отстранились, и теперь, когда я отворачиваюсь и делаю вид, что не вижу его, мне с большим трудом удается сдержать сияющую улыбку. Надо же, как быстро я забыла, что совсем недавно все время хотела плакать.

Стоит лето, двор занят развлечениями, и никому ни до чего нет дела, как будто все строгие дворцовые правила поведения на время были приостановлены. Никаких ограничений, никаких воспоминаний о том, как «учиться умирать», потому что кажется, что смерти больше нет. Нет больше ни страха перед будущим, ни интриг о том, кто будет наследником короны, ни вопросов о плодовитости королевы или о том, начнется ли война. Есть только солнце и красивые наряды. И воспоминания о наших страданиях при королеве Марии изгнаны и забыты, как прошлогодние травы с дворцовых полов. Все, кто плел интриги против короны и друг против друга, уже мертвы, а мы, их дети, поклялись прожить свои дни в радости и веселье. Мы научились жить.

Уильям Сесил уехал в Эдинбург, чтобы заключить мир между шотландскими лордами и их французским регентом. Армия Елизаветы нерешительно, но все же двинулась вперед, чтобы принести нам мир. Теперь без Сесила Елизавета просто потеряла голову, словно считает, что раз он ее не видит, то никто не замечает ее поведения. Она живет с Робертом Дадли открыто, он приходит в ее опочивальню, как будто он ей муж, он смеется над ней, обнимает ее, и ему подчиняется двор, словно он уже стал королем-консортом.

Каждый день мы выезжаем верхом, пуская перед собой свору гончих. Роберт Дадли приводит своей любовнице роскошных лошадей, одна красивее другой, и они вдвоем ездят плечо к плечу. Каждый день эта пара обгоняет придворных и исчезает в лесах, возвращаясь только к ужину. Он проходит под роскошными навесами, которые слуги поставили на поляне. Столы накрыты изысканными угощениями, и по бокалам разлито вино. И даже к трапезе они открыто и бесстыдно выезжают вместе, сияя невыразимой радостью.

Все остальные придворные некоторое время следуют за гончими псами, потом направляют своих коней к реке, давая им напиться, или спешиваются, чтобы отдохнуть в тени, или просто ищут укромное местечко, чтобы пошептаться или урвать украдкой поцелуй.

Солнце палит нещадно, но поляна окружена свежей листвой дубов и берез, откуда беспрестанно доносится пение птиц, этих скромных лесных музыкантов. Ароматы дыма костров и жареного мяса смешиваются с запахом примятой травы там, где слуги кладут ковры и подушки, на которые мы и устраиваемся отдыхать, пить вино, рассказывать истории и читать стихи. Иногда мы поем старинные песни, а иногда Нед читает свои стихи. Но среди его творений никогда не звучат слова о женщине в черном, потому что они принадлежат только мне одной.

Мы придворные молодого, красивого двора, и только самым старшим и мудрым из нас не хватает терпения на круглосуточные пикники, в то время как мы возвращаемся под крышу только с рассветом, рука об руку, шепча друг другу обещания. Однако люди шепчутся и о титанических усилиях, прилагаемых Сесилом в Эдинбурге, и о том, что все может пойти насмарку, если Елизавета не даст Англии наследника. Однако радость и облегчение Елизаветы от предчувствия окончания войны делают ее легкомысленной. Она ощущает себя победительницей, приписывая себе достижение мира и ощущая себя неуязвимой. Она неосмотрительна и готова рискнуть всем ради любви.

Даже когда Тайный совет предупреждает, что придется иссечь языки народу по всему королевству, чтобы прекратить хождение молвы о том, что королева – шлюха Роберта Дадли. Но она по-прежнему выглядывает из окон своей спальни полуодетой и требует немедленно позвать к ней Роберта Дадли.

Все знают, что их спальни соединены дверью, и они спокойно могут ходить друг к другу по ночам. Все видят, как слуга Роберта Дадли стоит снаружи, возле двери хозяина, потому что королева уже пробралась в его спальню через потайную дверь.

Даже крестьяне, которые и знать ничего не должны о происходящем при дворе, уже говорят, что Елизавета без ума от своего красавца конюшего, и что они, должно быть, тайно женаты, и что его бедная прежняя жена уже сгинула где-то по приказу королевы, точно так, как исчезали жены ее отца, короля Генриха.

Потом до нас доходят известия о том, что умерла регент Шотландии, Мария Гизская, и что вместе с ней умерло и влияние Франции на Шотландию. Сесил возвращается в Лондон. Он заключил триумфальное мирное соглашение, но именно в это время Роберт Дадли решил пожаловаться на то, что не получил ничего за свою скоростную езду, от Ньюкасла до Эдинбурга и обратно. Теперь Елизавете нужно нечто большее, чем какой-то мирный договор: она требует тысячи фунтов компенсации, возвращения Кале и запрета Марии, королеве Франции, пользоваться королевской символикой на своем обеденном фарфоре. Ей нужно было все, от большого до малого. Она и Роберт стояли бок о бок как король с королевой и перед лицом всего двора встречали Уильяма Сесила градом упреков и претензий.

Окончание правления Франции в Шотландии должно было праздноваться как великая победа, но вместо этого Уильям Сесил, чье дипломатическое искусство и принесло эту победу, оказался сломлен неблагодарностью королевы. И он оказывается не в силах совладать со своим гневом от того, что теперь она прислушивается к советам Роберта Дадли. Двор тут же делится на два лагеря: тех, кто почитает Дадли восходящей и неугасимой звездой, мужем и будущим королем-консортом, и сторонников Уильяма Сесила, утверждающих, что ему должно воздать причитающиеся ему почет и уважение, которыми он пользуется по праву у старых лордов, в отличие от молодого отпрыска известной своими предательскими настроениями семьи.

Елизавета, объявив меня родственницей, которая дорога ей почти как родная дочь, перед лицом этого нового кризиса напрочь забывает обо мне. Она может думать только о том, что мужчина, заменивший ей отца, находится в конфликте с мужчиной, ставшим ей мужем. Весь двор уверен в том, что Сесил покинет королеву, а Дадли ее погубит. Ходят слухи, что существуют заговоры о том, чтобы убить молодого мерзавца. Королева позволяет себе не соглашаться с тем, что у народа есть право выбирать себе наследника. Но если шотландцам позволено отвергать свою королеву Марию, то почему англичане должны принимать Елизавету? И теперь в заботах о своем любовнике, своем будущем, о своем статусе она просто не находит времени на меня. Да у нее нет времени вообще ни на кого.

– А мне нравится, что обо мне забыли, – говорит моя сестра Мария. – Наверное, мне так просто привычнее. Ну, когда я для всех незаметна. Это просто значит, что я могу делать все, что мне захочется.

– А что же ты хочешь делать, малышка? – со смехом спрашиваю я, наклоняясь к ней, чтобы видеть ее тонкие черты лица. – Ты собралась шалить, как и половина двора? Мария, неужели ты влюблена?

Джейни недобро захихикала, как будто не допускала мысли о том, что Марию может кто-то полюбить.

– Забирай себе моего ухажера, – сказала она.

За Джейни ухаживал наш старый дядюшка, Генри Фиц-Алан, граф Арундел. Первой его женой была моя тетушка Екатерина Грей. Теперь он снова был свободен и богат и отчаянно стремился получить младенца королевской крови в свою колыбель и новый символ на свой герб.

– Не нужны мне твои обноски, – парировала Мария, взмахом изящной ручки отказавшись от такого богатого кандидата. – У меня уже есть поклонник.

Меня не удивляет это известие. Мария обладает всем шармом Тюдоров и добрым сердцем, и любой мужчина будет рад обрести эти качества в своей жене. Из нее точно получится жена лучше, чем из Джейни Сеймур, с ее хрупким здоровьем и неудержимо бьющей энергией. Крошка Мария – само воплощение радости в миниатюре. Когда она стоит перед рыцарем в полном облачении, то может любоваться отражением своего тонкого личика, шеи и изящных плеч в блестящем нагруднике. А если она сидит за столом на специально положенных на стул подушечках, то мужчинам очень сложно найти достойную соперницу ее красоте. А когда она сидит в седле, мне кажется, что она красивее меня. Она уже научилась держать спину ровно, у нее начались женские недомогания, так что я вполне допускаю, что у нее мог появиться поклонник. Да она могла и замуж уже выйти!

– Во дворе у всех дам есть романы. Я ничем не хуже других, – говорит Мария. – Почему я должна быть хуже других?

– Ох, да кто станет крутить с тобой роман? – продолжает насмехаться Джейни.

– А тебе-то что за забота, – парирует моя храбрая сестра. – У меня свои дела, так же как у Катерины есть свои. А я не позволю тебе вмешиваться в мои дела так, как ты вмешиваешься в ее.

– Я не вмешиваюсь. Я даю ей советы, – отвечает потрясенная Джейни. – Я ее самая близкая подруга.

– Ну, мне не надо давать советы! – заявляет Мария. – У меня уже есть подруга, и она более влиятельна, чем вы обе, вместе взятые.

Виндзорский замок.

Осень 1560 года

Я обожаю Виндзорский замок и эти заросшие травой спуски к реке, его огромный парк со стадами оленей, тихо скользящими между деревьями, и самим замком, разместившимся высоко над деревней. Мы должны праздновать день рождения Елизаветы с тем же размахом, что и Рождество. Роберт Дадли, как конюший, назначает распорядителя празднований и велит ему нанять музыкантов и певцов, танцоров и актеров, жонглеров и фокусников.

Там непременно должны быть поэты, чтобы воспевать красоту Елизаветы, и епископы, чтобы молиться о ее долгом и успешном правлении. Мы несколько дней должны праздновать рождение женщины, мать которой рассталась с жизнью на плахе за грех прелюбодеяния и отец которой не признавал ее большую часть ее жизни. Я с трудом сдерживаюсь от смеха, глядя, как Елизавета дает двору распоряжения для подготовки празднования своего дня рождения, тогда как еще были живы люди, которые помнили, каким горьким разочарованием стало ее рождение и как долго на нее никто не обращал внимания.

Роберт Дадли был повсюду: он стал настоящим королем двора, повелителем счастья королевы Елизаветы. Уильям Сесил же стал узником собственного молчаливого гнева. Добытое с таким трудом мирное соглашение с Францией давало свои плоды, вот только его творцу и автору не воздавалось никаких почестей. Никто не замечает его дипломатического триумфа, и он винит в этом скудный опыт Елизаветы и ее одержимость Робертом Дадли.

Распорядитель празднований ставит прекрасный танец, который надлежит разучить всем юным придворным дамам. Мы должны представлять различные добродетели. Мне досталась роль «долга», а Джейни – «чести».

Она чувствует себя достаточно хорошо, чтобы танцевать: лихорадочный румянец немного спал и глаза больше не мерцают болезненным блеском.

Марии надлежало изобразить «победу» и встать на самую верхушку башни, которая скроет ее крохотные ножки, и показать свою истинную красоту. Глава королевской охраны, высокий широкоплечий мужчина, вызван специально для того, чтобы подсадить Марию на верхушку этой башни. Здоровяк галантно кланяется ей, и рядом с ним моя сестра выглядит совсем как крошечная фея рядом с гигантом. Одно это приготовление было лучше всего представления. Она протянула ему свою маленькую ручку, которую он принял и осторожно поднес к губам, затем он аккуратно взял ее за талию и поднял наверх. Все, кто видел это, зааплодировали, и кто-то даже сказал, что мистер Томас Кейз, глава охраны, должен выставить стражника у ворот, чтобы самому прийти и поучаствовать в постановке. Мистер Кейз, роскошно выглядящий в тюдоровской ливрее, с улыбкой кланяется, а крошка Мария, рука которой все еще была в его ручище, с сияющей улыбкой поклонилась.

Нед тоже участвует в постановке, ему досталась роль «доверия», и в пару ему была поставлена Франсис Мьютас, которой досталась роль женского воплощения «доверчивости». Мне бы очень хотелось, чтобы она поменялась ролями со мной, но я не могу просить ее об этом, не открыв тем самым, что хочу танцевать именно с ним. Да и Неду самому не приходит в голову намекнуть ей, как бы ей подошла моя роль «долга». Мало того, ему, похоже, нравится ее компания. Даже закончив танец, они стоят рядом, и, когда мы все выходим на улицу, чтобы насладиться закатом и глотком эля, она выходит под руку с ним, а он подает ей бокал.

Танец удается наилучшим образом. Елизавета, восседающая на троне, с улыбкой наблюдает за тем, как мы танцуем перед ней, хотя я рискну предположить, что в тот момент больше всего ей бы хотелось быть в объятиях Роберта Дадли. А я сама точно предпочла бы танцевать с Недом, вместо того чтобы наблюдать за ним. Франсис Мьютас накрасилась, я в этом уверена. Она выглядит так нелепо, да еще липнет к Неду, словно улитка к листу. Я хмурюсь, когда встречаю его взгляд, чтобы дать ему понять, что я недовольна. Он же смотрит самым невинным взглядом, словно недоумевая, как может присутствие другой девушки, даже цепляющейся за его руку и заглядывающей в его лицо, меня расстроить.

Он видный молодой человек, с такой очаровательной улыбкой и ясным взглядом, и мне невыносимо видеть, как рядом с ним ошивается эта никчемная Франсис. А я раньше думала, что у нее хватит ума понять, что на самом деле он хочет быть со мной. Неужели она сама не видит, что танец был бы гораздо красивее, если бы с Недом танцевала я, а не она?

Я должна стоять рядом с троном Елизаветы, когда испанский посол де ла Квадра и другие послы приносили ей дары. Я должна всем видом демонстрировать, что мы с королевой пребываем в самых лучших отношениях. Я публично объявлена наследницей, а мирный договор Сесила доказывает, что Мария Шотландская отказалась от своих претензий на английскую корону.

Елизавета не забывает поворачиваться ко мне и одаривать меня улыбкой и взмахом руки приветствовать мою сестру. Моя теплая родственная связь с королевой так же поставлена и отрепетирована, как и наш поздравительный танец. Я стою на своем месте, чтобы показать всем, что Мария, королева Шотландии, больше не претендует на корону Англии, что я наследница престола и что в ближайшее время она выдвинет мою кандидатуру на заседании парламента.

Де ла Квадра низко кланяется королеве и подходит к ней ближе, чтобы поговорить, но меня не интересуют королевские заботы, потому что в этот момент я наблюдаю за Недом, который под руку с этой Франсис направлялся в дальний конец залы, где свечи отбрасывают на стены мерцающие тени, а влюбленные парочки ищут укромные уголки. Я не вижу его и не могу пойти на поиски. Это для меня становится настоящим испытанием, но тут я словно издалека слышу, как Елизавета говорит испанскому послу о том, что жена Роберта Дадли скончалась от язвы.

Эта новость настолько меня потрясла, что я отвлекаюсь от лихорадочного осмотра залы в поисках Неда и перевожу изумленный взгляд на Елизавету. Я правильно ее поняла? Она сказала, что леди Дадли мертва?

– Ну, то есть почти мертва, – поправляет себя королева. – Бедная женщина.

Де ла Квадра выглядит так же потрясенно, как и я.

– Что? – спрашивает он. – Что?

Зачем Елизавете говорить подобные вещи? Как это может быть, что женщина мертва в одно мгновение и «почти мертва» в другое? Неужели Елизавета позабыла об элементарных хороших манерах? Неужели она не осознает, что негоже любовнице объявлять о смерти брошенной законной жены своего любовника так, словно это нечто малозначительное? А потом еще и посомневаться, мертва она или нет. И если несчастная женщина все же мертва, то почему Роберт Дадли не дома, чтобы пошить траурные одежды и организовать ее похороны? А если она лежит на смертном одре, то почему он танцует на праздновании дня рождения Елизаветы, а не сидит возле своей жены?

Мне так хочется поскорее найти Неда и рассказать ему об этом удивительном разговоре, но как только заканчивается церемония с подарками, начинается бал, и я по-прежнему вынуждена находиться возле Елизаветы, которая теперь занялась перешептыванием с Робертом Дадли. И что бы она ему ни говорила, ее улыбка, с которой она смотрела на его губы, подсказывала мне, что ни смерть, ни болезни их не интересовали.

Неда нет среди танцующих пар, нет среди мужчин, которые наблюдают за танцующими дамами. Он не пробирается сквозь танцующих, чтобы оказаться поближе ко мне. Но мало того, что его нигде не видно: Франсис Мьютас я тоже не вижу.

Я остаюсь в западне возле трона Елизаветы, а Нед сам не подходит ко мне. Я не вижу его всю ночь, и, хоть двору привычно долго не спать, Елизавета празднует дольше всех: танцует, пьет за свое здоровье и, наконец, уводит нас из парадной залы.

Неда не было видно среди мужчин, пришедших поклониться королеве и пожелать ей спокойной ночи. В последнее мгновение Франсис Мьютас выскакивает из одной из ближайших галерей, растрепанная и зардевшаяся, чтобы присоединиться к уходящим на покой дамам.

Я бросилась на кровать в слезах в такой ярости, что мне было больно. Я уже забыла, что могу чувствовать такую боль, только в этот раз все было гораздо хуже. Сейчас я не просто потеряла Неда. Я дала ему обещание и все это время считала себя почти что его женой. Я крутилась на простынях всю ночь, и моя компаньонка сонно пробормотала:

– Вы приболели? Вам что-нибудь принести?

Я заставляю себя лежать неподвижно, но мое сердце колотится как безумное. Я слышу, как часы отбивают каждый час, с полуночи до пяти утра, и только тогда, под заливающие комнату рассветные лучи и гомон просыпающейся прислуги, я понемногу засыпаю.

В часовне я замечаю, что Елизавета выглядит так же, как я, словно не спала всю ночь. Вот только я не знаю, что может ее тревожить. Ей не о чем беспокоиться, потому что у нее есть все, о чем она мечтала. Ее соперница мертва или при смерти, ее день рождения празднуется по всему королевству, словно все подданные ее обожают, Роберт Дадли не отходит от нее ни на шаг, уверенный и улыбчивый, как настоящий жених. Вот только Елизавета его сторонится. А еще она просит послать за Сесилом. Вскоре они уже прогуливаются, склонив головы друг к другу и что-то тихо обсуждая. Когда она, дрожа, опирается на него всем телом, он призывает ее тверже встать на ноги. Происходит что-то очень серьезное, но я настолько занята поисками Неда, что не замечаю Елизавету и ее внезапные перемены настроения.

Придворные идут позади Сесила и Елизаветы, которых явно нельзя беспокоить, пока Сесил не кланяется и не отступает в сторону, и тогда его место занимает кто-то из просителей, чтобы представить ей свое дело. Уильям Сесил оказывается возле испанского посла, мы с Марией идем позади них. Они шагают медленно, что устраивает Марию, и я беру ее за руку.

– Я сама пойду, – отмахивается она от меня.

– Я знаю, просто хотела найти у тебя поддержку. Я очень несчастна.

– Тише, – черство одергивает она меня.

Она в открытую прислушивается к разговору, который ведется прямо перед нами. Я различаю голос Сесила, который слышен на фоне плеска воды. Он жалуется на Елизавету, а он никогда этого не делает! Он говорит испанскому послу, что собирается покинуть двор, что не хочет терпеть его больше ни одного дня.

– Ты подслушиваешь Сесила? – изумляюсь я. – Что он говорит? Не может быть, чтобы он снова покидал двор!

Мария отпускает мою руку и подходит чуть ближе к говорящим, в то время как я остаюсь позади. Никто не обращает внимания на Марию, ей стоило бы стать одной из шпионок Сесила. Она может спокойно пробираться через толпу, и никто ее не заметит.

Итак, некоторое время она следует за говорящими, затем останавливается и, словно в испуге, широко распахнув глаза, дожидается, пока я не поравняюсь с ней.

– Он сказал, что королева и сэр Роберт замышляют убить Эми Дадли, чтобы Роберт мог жениться на королеве, – тревожно зашептала она, почти давясь словами. – Это слова самого Сесила! Я слышала его! Он говорит, что они сейчас нарочно говорят о язве, чтобы королева могла выйти замуж за Роберта, но что королевство никогда не примет такого поступка.

– Не может быть, чтобы он так и сказал это де ла Квадра? – я вижу отражение собственного неверия на лице сестры. – Испанскому послу? Который передает каждое услышанное слово в Испанию? Зачем Сесилу это делать?

– Он именно так и сказал. Я не могла ошибиться.

– Но это совершенно не понятно, – качаю я головой.

– Но я слышала!

– Господи, неужели они действительно собираются убить Эми Дадли?

И опять я вижу отражение своих эмоций на лице Марии.

– Кому мы можем об этом сказать? Как их остановить? Если Сесил знает обо всем и ничего не делает!

– Но королева не может просто взять и кого-то убить! Даже свою соперницу! Такого не бывает!

– Сесил говорит, что это станет ее огромной ошибкой. Он говорит, что вся страна поднимется против нее, чтобы не дать убийце править собой. Он говорит, что уезжает домой.

Я ничего не понимаю. Неужели Сесил действительно покинет Елизавету? Ту королеву, которую сам же и сотворил? Неужели он оставит ее, позволив совершить преступление, которое погубит и ее королевство, и ее бессмертную душу?

И если он на это решится, если он так и сделает, то неужели он придет ко мне, чтобы предложить мне занять ее место на троне?

– Он говорит, что больше не станет давать ей советов, пока Роберт Дадли нашептывает в другое ее ухо, и что королевство никогда не примет Дадли как короля-консорта.

– Ну что ж, это чистая правда, – раздраженно говорю я, думая о том, как моя сестра отказалась короновать брата этого мужчины, Гилфорда, помня о предательстве его деда. – Членов семьи Дадли никто и близко к короне не подпустит.

– Но как он решился сказать это испанскому послу! – не могла успокоиться Мария. – Он сказал послу, что королева больше не пользуется доверием и что страна обнищала и ее ждут тяжелые времена. Клянусь, он сказал, что королева и Роберт собираются убить леди Дадли! Он так сказал! Он так сказал, Катерина! – Она странно качает головой, как будто пытается вытряхнуть воду из ушей. – Я поверить не могла, что слышу это. Сесил отрекался от королевы, и перед кем! Перед испанским послом!

– Это очень странно, – говорю я.

Но в следующий момент ко мне возвращается моя мука от потери Неда.

– Сейчас вообще происходят очень странные вещи, – горько говорю я. – Этот двор совсем погряз во лжи.

Должно быть, Мария не ослышалась, потому что Елизавета явно чем-то обеспокоена. Она избегает Роберта Дадли и почти все время проводит в своих покоях за закрытой дверью, куда допускает только своих фрейлин. Раньше ее любовник мог просто входить туда без приглашения, а теперь перед дверями в королевские покои стоит охрана, которая никого не пропускает внутрь. Королева объявляет подданным, что неважно себя чувствует, но она мечется по своим комнатам, как человек, сжигаемый тяжелыми думами, а не хворью.

Все воскресенье она проводит, как беспокойная кошка, переходя из одного места в другое. Рано ложится спать, сославшись на головную боль, но я думаю, что это ее нечистая совесть не дает ей покоя. Если хотя бы половина из сказанного Сесилом правда, то она благословила убийство невинной женщины. По-моему, одно это уже невозможно, но потом я вспоминаю о том, что ее матерью была Анна Болейн, а она, если верить слухам, убирала соперниц с помощью яда. Возможно ли, чтобы Елизавета тоже отравила свою соперницу? Неужели Елизавета способна убить человека? Завтра наступала моя очередь прислуживать королеве.

Елизавета выглядит бледной и сонной, впрочем, как и я сама. Я не могу отправиться на поиски Неда, потому что мне нельзя покидать присутствие королевы без особого на то разрешения. Франсис Мьютас сегодня тоже не видно, и они с Недом сейчас вполне могли наслаждаться компанией друг друга. Без свидетелей.

Одна мысль об этом разрывает мою грудь от боли, и я с трудом держусь на ногах, прислонившись к стене, сцепив руки и опустив глаза. В это время Елизавета ходит по своей спальне, двадцать шагов к одному окну, двадцать шагов к другому. Входит Роберт Дадли, но она говорит ему, что не желает кататься верхом. Ни утром, ни после полудня, поэтому коней можно расседлать и отпустить на поле. Двор сегодня никуда не поедет.

Дадли не спрашивает ее о причинах такого решения. И одно то, что он принимает его без протестов, говорит о том, что он знает, что происходит с Елизаветой, и разделяет ее чувство вины. Он просто кланяется и отправляет в конюшню слугу. Когда он поворачивается к слуге, я замечаю, что он бросает взгляд на его плечо, на мужчину, стоящего за порогом. Этот мужчина одет в цвета Дадли, и я понимаю, что он еще один из его слуг. С траурно мрачным лицом он делает шаг вперед и преклоняет колени перед Робертом. Я чувствую, что, стоя позади королевы, тоже начинаю дрожать, словно в ожидании дурных известий. Королева и сэр Роберт вместе принимают этого посланника.

Их руки так близко, что мне кажется, что королева борется с желанием вцепиться в любовника. Слуга передает Роберту письмо и очень тихо, так, что его слова могут слышать только королева, сэр Роберт и я, говорит, что сожалеет о том, что принес плохие известия: леди Дадли мертва.

Королева тут же бледнеет, приобретая почти желтушный цвет. Мне кажется, что она вот-вот упадет в обморок. Она замирает так же неподвижно, как часовой королевской стражи. Она потеряла дар речи. Я чувствую, как у меня тоже начинает кружиться голова. Я все же до последнего отказывалась верить в то, что она способна на такие поступки. Она и Роберт Дадли.

Королева вздрагивает, словно у нее подгибаются колени, и я делаю шаг вперед, чтобы взять ее под руку.

– Ваше Величество, – шепчу я. – Прикажете принести вам бокал эля?

Она поворачивается ко мне, но не видит меня, и я ежусь от ее пугающе пустого взгляда. Вот, значит, как выглядит лицо убийцы. Да укроет меня Господь от подобных взглядов. Оглядев комнату, я замечаю, что там появился Нед, который теперь тоже внимательно следил за королевой и ее любовником. Он робко улыбается мне со слегка озадаченным видом, но я отвожу взгляд. Я не могу сказать ему о том, что я знаю. И в такой страшный момент он меня подвел.

Роберт приближает губы к уху королевы и начинает ей что-то шептать. Она кивает и скованно отворачивается, чтобы выйти в присутственный зал и встать, опершись на трон. Я жду, что Роберт поклонится ей и объявит двору о смерти своей жены, но он ничего этого не делает. Королева тоже не произносит ни слова. Эти двое обмениваются долгим взглядом соучастников страшного преступления, а Уильям Сесил наблюдает за ними из глубины залы.

У меня возникает странное чувство, что эту сцену поставили, как пьесу, но я пока в этом не уверена. Мы с трудом проживаем этот день, объявление о смерти леди Дадли так и не звучит. Накрываются столы к завтраку и ужину, двор играет в игры и слушает музыку, а вечером его развлекают шуты. И все, кто не знают об этом печальном известии, смеются от души и аплодируют. Елизавета проходит через все это безжизненно, ведомая одной силой воли. Ее лицо непроницаемо, и она все время молчит. Я следую за ней по пятам. Мне кажется, что наступает конец времен, я потеряла единственного мужчину, которому могла доверять.

Через три дня после того, как Елизавета сказала испанскому послу о том, что жена сэра Дадли умерла от язвы, этому известию дают ход. Елизавета, восседая на своем троне в часовне в окружении рыцарских знамен и святынь, громко объявляет, что, к ее великому сожалению, Эми Дадли скончалась.

Те из придворных, кто слышал только, что она страдала от горя из-за того, что ее бросил муж, были потрясены этим известием. И только Мария и я, да еще Уильям Сесил и испанский посол задумались о том, почему королеве потребовалось так много времени на это объявление.

Елизавета обменивается взглядами с Сесилом. И по их осторожным выражениям лиц я понимаю, что они хорошо подготовились к этим событиям. Она склоняет голову, чтобы прислушаться к своему любовнику, но на ее лице не видно никаких эмоций. Дадли заканчивает говорить, кланяется и отступает назад, прочь от королевы, с опущенной головой, изображая скорбь по умершей жене.

– Мы сочувствуем вашей утрате, – по-королевски объявляет Елизавета. – Двор погрузится в траур, оплакивая смерть леди Дадли.

Легким жестом увешанной перстнями руки позволяет подданным разговаривать, и часовня тут же наполняется гулом, в котором читалось возбуждение, а не печаль. Здесь мало кто знал Эми Дадли, потому что Роберт, как и любой другой фаворит, никогда не привозил жену ко двору. Теперь он свободен, внезапным и удивительным образом. К нему подходят с выражением соболезнований, но на самом деле он принимает поздравления своей неслыханной удаче. Надо же, нелюбимая жена умирает в такой подходящий момент! Никто не сомневается, что перед ними стоит новый король-консорт. При дворе все считают, что совсем скоро королева сыграет свадьбу.

Ко мне подходит Нед. За его плечом я вижу, как Сесил, Дадли и Елизавета склоняют головы, обсуждая новые замыслы. Роберт Дадли выглядит больным, два других лица исполнены решимостью.

– Надо же, как повезло Дадли! – говорит Нед. – Теперь они точно поженятся.

– Они точно поженятся, – отвечаю я, но он не замечает моего намека.

– Странно, что королева объявила о ее смерти раньше, чем это сделал Роберт, – говорит Джейни, присоединившаяся к нам. – Ты же слышала ее, Катерина? Она же сама сказала, что леди Дадли болела язвой, но потом несчастная женщина неожиданно падает с лестницы.

– Она упала с лестницы? – переспрашивает Нед.

– А вот я слышала, как Сесил говорил совершенно другое, – заявляет подошедшая к нам Мария, но она говорит так тихо, что нам приходится наклониться, чтобы услышать ее.

– А что говорит Сесил? – спрашивает Джейни у Неда.

– Нед этого не слышал, потому что шел с Франсис Мьютас, а не с нами. Он был слишком ею поглощен, – резко отвечаю я. – Там были только я и Мария, Нед же сам решил выбрать другую компанию.

Джейни переводит взгляд с моего бледного лица на своего брата.

– Катерина, мы уже много лет дружим с семейством Мьютас. Мать Франсис служила нашей родственнице, королеве Джейн Сеймур. Она нам обоим добрая подруга.

– О, я не спорю, – пожимаю я плечом. – Ведь именно поэтому Нед танцует с ней, гуляет с ней и исчезает с ней на весь вечер, как раз тогда, когда он мне был больше всего нужен.

– Этого не было! – возмущенно восклицает он. – Да, я танцевал с ней, потому что нас поставил в пару распорядитель празднеств. Как, впрочем, и ты сама со своим партнером.

– Вот только я потом с ним не гуляла, не поила его элем, не проводила с ним остаток вечера в укромном уголке и не бегала за ним, делая из себя и тебя настоящее посмешище, – заявляю я в гневе. – Одному Богу известно, что здесь происходит. По-моему, двор сошел с ума, а тебя нигде не было! Это не я забыла о своих обещаниях. Это не я обесчестила их.

Нед бледнеет, и его глаза темнеют от гнева.

– Я тоже не делал ничего из только что сказанного. Вы не правы по отношению ко мне, мадам.

И вот это «мадам», сказанное мне так, словно я была стара и для него безразлична, лишает меня последних крох самообладания.

– Как ты мог, Нед? После всего, что ты мне говорил? После всех твоих обещаний! А я застряла возле королевы и все искала тебя глазами… но не находила. И не могла побежать на поиски и так и не увидела тебя перед уходом ко сну.

К своему ужасу, я слышу, как дрожит мой голос, и спустя мгновение уже в открытую плачу перед всем двором.

Мария тут же подходит ко мне и обнимает меня за талию, и мы вдвоем оказываемся лицом к лицу с Сеймурами, как будто они стали нашими врагами.

– Ты обвиняешь меня! – Нед побелел от ярости. – Так обвиняй сколько тебе угодно. Я ничем перед тобой не провинился, а тебе стоит больше доверять человеку, который готов ради тебя рискнуть всем.

– Да ничем ты не рискуешь! – кричу я ему. – Это я отвергла испанцев и шотландцев, оказалась в западне возле королевы и клялась, что ни за кого не выйду замуж! Одному Богу известно, на что она способна и как она расправилась со своей соперницей! Все это я сделала ради тебя, а ты для меня не делал ничего! Какой же ты лжец!

– Он не лжец, – быстро вмешалась Джейни. – Возьми свои слова обратно, Катерина.

– Нет лжец, если она так говорит, – вступилась Мария.

– А ты спроси Франсис, что он ей говорил, – бросила я Джейни. – У той самой Франсис Мьютас, вашей хорошей подруги. Спроси у нее, какими сказками он потчует ее. Заодно узнаешь, согласна ли она стать твоей невесткой, потому что я не буду ей никогда!

И я разворачиваюсь и убегаю от них в комнаты фрейлин, торопливо кланяясь трону на пути к выходу. Мне придется сказаться больной, чтобы объяснить свой уход без разрешения. И мне придется лечь в постель, но я как раз хочу там оказаться, чтобы проплакать там весь день.

Моя сестра говорит всем, что я отравилась недопеченным яблоком и что меня стоит оставить в покое. Она приходит ко мне, ведя за собой слугу с подносом, на котором лежит мясо и свежеиспеченный хлеб.

– Я не могу есть, – говорю я, поднимая голову с подушек.

– Я знаю, – отвечает она. – Это для меня. Но ты можешь присоединиться, если захочешь.

Она усаживается на стул возле кровати и подает мне бокал вина с водой.

– Ты порвала с Недом? – спрашивает она. – А то он ходит по двору с лицом красным, как свиная задница.

– Не будь такой вульгарной, – я делаю осторожный глоток. – Мать бы отшлепала тебя, если бы услышала.

– Да, а наша сестра Джейн закрыла бы глаза и принялась молиться о том, чтобы Господь даровал ей терпения, – смеется Мария. – Но что я могу, если он действительно так выглядит.

Она отламывает кусочек булки и протягивает ее мне. Я начинаю понемногу есть.

– Он ухаживает за этой Франсис Мьютас, – говорю я. – Я точно это знаю. Мое сердце разбито.

Мария выгибает свои идеальные брови.

– Ну, ты же все равно не могла выйти за него замуж, – говорит она. – Вы же так и не получили разрешения. А теперь еще эти ужасные известия из Оксфорда. Оказывается, леди Дадли ничем не болела. Она просто упала с лестницы и сломала шею. Мало того, по этому поводу будет проведено расследование!

– Она ничем не болела? Но все говорили… И королева сказала…

– Она упала с лестницы и сломала шею, – повторила Мария.

– Господи! А что может найти расследование?

– Ну, могут выяснить, что произошло на самом деле. Потому что ходят слухи, что она не сама упала, что ее кто-то столкнул! – произнесла Мария с набитым ртом. – А сэр Роберт должен удалиться со двора и принять траур. Он уезжает в свое имение в Кью, а Елизавета мечется по своим комнатам, как голодная волчица. Она не может видеться с ним, не может даже ему писать. Его подозревают в убийстве, и ей нельзя иметь с ним ничего общего. Она никуда не выходит и почти заточила себя в своих покоях. Двор ужинает без нее, и никто не знает, что делать дальше. А он, он уже почти изгой. Все говорят, что он убил свою жену ради того, чтобы жениться на королеве Елизавете, а некоторые добавляют, что королева обо всем этом знала.

Я прихожу в необъяснимую радость от мысли о том, что королева теряет своего Роберта так же, как я разлучаюсь с Недом.

– Конечно, она обо всем знала! В любом случае, она знала, что леди Дадли умрет! Но кто говорит, что Елизавета приложила к этому руку?

– Да сам испанский посол! – напоминает Мария. – А он слышал это от Сесила. Он всем рассказал. Она больше никогда не увидит Дадли, потому что сейчас все говорят, что она знала, что он собирается убить свою жену. И если расследование подтвердит, что он убийца, его казнят, и поделом!

– Они никогда не отрубят голову Роберту Дадли! – горько бросаю я. – Она не допустит этого! Кого угодно, только не его, не ее фаворита.

– Если он убил свою жену, то неважно, кто он, – объявляет Мария. – Потому что даже Елизавета не сможет пойти против законов этой страны. Если расследование в Оксфорде сочтет его убийцей, то она не сможет его помиловать. К тому же он едва ли будет первым из своего семейства, кто закончит свои дни на плахе.

Мария видит, как темнеет мое лицо, когда я вспоминаю о нашей сестре, которая в последние дни своей жизни подписывала письма как Джейн Дадли, и протягивает мне руку. – Я сейчас говорю не о ней. Я никогда не думала о Джейн как о Дадли.

Я качаю головой, неожиданно ясно вспомнив свою сестру и избалованного сынка Дадли.

– В этой семье вообще нет достойных людей, – горько произношу я. – Но Роберт был лучшим среди них.

Мы с Недом снова чужие друг для друга. Я думала, что он бросится ко мне не медля, чтобы молить о прощении, но он этого не делает. Мне так плохо без него, но я не могу заставить себя извиниться перед ним, особенно если не виновата. Я вижу, как он гуляет с Франсис Мьютас, как танцует с ней, и всякий раз, когда они попадаются мне на глаза, горечь и отчаяние накатывают на меня снова и снова. Я горю желанием наказать его за неверность, но пока я причиняю боль только себе.

Во дворе царит подавленное настроение. Кажется, в эти дни никому не весело. Дни становятся короче, листва теряет свои краски, и лето, которое, казалось, воцарилось на века, с каждым днем уступает свои позиции. Голубизна неба постепенно сменяется серой облачной мглой, в долинах вдоль берегов Темзы начинают дуть холодные ветра.

Елизавета не находит себе места без своего Роберта, которого по-прежнему нет при дворе. Он все еще пребывает в своем имении в Кью, нося траур и пытаясь справиться с обрушившимся на него позором. Он, как и все мы, ждет решения суда по делу о смерти его жены. Может быть, он вернется ко двору, он же Дадли. В конце концов, они могут пережить все, кроме казни. Вот только жениться на королеве он уже не сможет никогда. Даже если судья вынесет вердикт о том, что леди Дадли скончалась в результате несчастного случая, все будут считать, что этого судью подкупили, и никому не будет дела до того, правда это или нет. Сейчас приговора ожидала репутация Дадли, которая погибла так же безвозвратно, как и бедная жена сэра Роберта.

Битва за королеву была проиграна, и сейчас даже самому Роберту не приходит в голову мечтать о том, что народ, члены Тайного совета или сама королева сочтут его достойным советником или хотя бы придворным. Он замарал себя подозрениями в причастности к преступлению, и это оказалось фатальным для его карьеры придворного.

Уильям Сесил тихо празднует победу над старым соперником. Он успевает быть и сокрушенным и властным: королева должна выйти замуж за принца-реформиста, потому что Роберт Дадли замаран обстоятельствами смерти его жены.

Королева, совсем недавно так истово влюбленная, теперь, без своего возлюбленного, как безутешная вдова. Однако ее решимость сохранить положение королевы не позволяет ей потерять достоинство. Она ни словом не вспоминает о Роберте, а ее личико с поджатыми губками все время повернуто к Сесилу. Она слушает его и делает в точности то, что он ей говорит. Никто не сомневается в том, что теперь она выйдет замуж за того, кого он ей выберет, раз уж ее попытка выйти замуж по любви закончилась фиаско.

Я снова в фаворе, но не могу сказать, что это приносит мне радость. Елизавета сама не своя от невысказанной тоски по любимому мужчине, а я, следуя на шаг позади нее, не могу справиться со своими мыслями о Неде. Мне почти хочется сказать ей, что я понимаю ее боль, что я чувствую то же самое. Но потом я вспоминаю, что именно из-за нее мы с Недом расстались, и это желание пропадает.

Мы не обречены на страдания из-за своих грехов, мы можем выйти замуж. И она виновата в том, что я так несчастна. Одно слово этой женщины могло вернуть мне счастье с единственным мужчиной, которого я любила. Вот только она никогда не произнесет этого слова. Никогда. Она хочет, чтобы все страдали и были так же одиноки, как и она сама.

Виндзорский замок.

Октябрь 1560 года

Холодает, на лодке по реке ради удовольствия уже не покатаешься. Двор должен возвращаться в Лондон. Смерть Эми Дадли признают несчастным случаем. Роберта Дадли, который провел месяц в трауре и восстановил свое имя, допускают обратно ко двору. Весь мир следит за Елизаветой и ее любовником, которого считают убийцей, поэтому приветствует она его очень сдержанно, и Роберт Дадли присоединяется к придворным с несвойственной ему серьезностью.

Они обязаны быть вместе, все понимают, что тут ничего не поделаешь. Но о супружестве речь больше не зайдет: Уильям Сесил об этом позаботился. Именно он распространил слухи о том, что Дадли собирается убить жену, именно он поведал всем, что страна не желает видеть Дадли на месте короля. Неважно, правду он говорил или ложь – теперь весь христианский мир этому верит, а Елизавете и Дадли придется нести общее бремя позора.

В эти мрачные времена ко двору вызывают мою кузину Маргариту Дуглас. Бедняга уродлива, стара и к тому же католичка. Она здесь не для оказания почестей, за ней хотят понаблюдать. Елизавета, отчаявшись бесконечными допросами добиться правды от безумных советников Маргариты – двойного агента, прорицателя и священника, подавшегося в другую веру, – решила присматривать за ней при дворе. Они знают, что Маргарита обращалась к Марии Стюарт, но им неизвестно, что она предложила.

Стоило только этой женщине, известной католичке, которая должна бы стыдиться своего позора, попытаться влезть передо мной, протестантской наследницей, как тотчас снова возникают споры о первенстве. Я так опечалена потерей Неда, что даже не думаю сражаться – мне все равно. Какое же облегчение узнать, что Маргарет позволили вернуться домой в Йоркшир, хотя она все еще под подозрением, все еще католичка, такая же старая и уродливая.

Я принимаю решение написать Неду и сообщить, что не желаю его видеть, когда двор вернется в Лондон и окунется в привычный распорядок городской жизни. Знаю, это бессмысленно, мы ведь в любом случае встретимся, мы служим одной королеве, мы состоим при одном дворе. Мы будем видеться каждый день.

«Только я не хочу, чтобы вы танцевали со мной, сажали меня на лошадь, провожали в часовню или как-либо еще выделяли», – пишу я сухим тоном. На листок капает слеза, и я вытираю ее рукавом, лишь бы он не заметил, что я плакала над письмом. «Желаю вам счастья с Франсис. Сама я никогда не выйду замуж. Я глубоко разочаровалась в любви».

Думаю, получилось очень достойно. К письму прикладываю драгоценное стихотворение, что он написал для меня. Никогда его не забуду, помню наизусть каждую строчку. Я носила его в льняном мешочке рядом с сердцем, будто амулет, оберегающий от безысходности. Теперь же лучше вернуть стихи ему, освободив таким образом от всех клятв любви, от нашего многообещающего обручения, от участи Троила и Крессиды. Отправляю вестника с посылкой в лондонский дом Неда на Кэнон-Роу и говорю, что ответа ждать не надо. Какой тут может быть ответ?

На следующий день мы возвращаемся из часовни, когда Джейни подходит ко мне с письмом, скрепленным печатью Хартфорда.

– Это от Неда, – неловко говорит она. – Его вестник принес на рассвете. Наверное, он писал всю ночь. Приказал отдать тебе без промедления. Прошу, будь снова моим другом. Прочитай, пожалуйста.

– Что это? – спрашивает из-под моего локтя младшая сестра Мария. Ее глаза горят любопытством.

– Не знаю, – отвечаю я, но чувствую, что покраснела от удовольствия. Должно быть, он снова ухаживает за мной. Мужчина не просидит всю ночь за письмом и не станет отправлять его на рассвете, чтобы принять отказ. Значит, он любит меня. Хочет меня вернуть. Хочет постараться уговорить.

– Это Нед? – не унимается Мария и дергает меня за руку, чтобы посмотреть на печать. – Ого!

– Хватит тебе. – Я отхожу от процессии, которая сопровождает королеву на завтрак в большую столовую.

– Тебе нельзя опаздывать, – предупреждает Мария. – Она сегодня не в духе.

– Иди без нас, – говорит Джейни. – Если кто спросит, скажи, что я заболела и Катерина повела меня в мою комнату.

Мария дерзко закатывает глаза и следует за остальными фрейлинами. Мы с Джейни выходим через дверь в саду в холодный безлюдный внутренний двор. Я открываю письмо.

– Что он пишет? – интересуется Джейни. Ее голос звучит приглушенно – она зажала рот рукавом, чтобы не закашлять из-за сырого воздуха с реки.

Я поднимаю затуманенные глаза, но не вижу ее сквозь слезы.

– Пишет, что хочет немедленно на мне жениться, – шепчу я. – Как только двор вернется в Лондон. Говорит, нам не нужно больше ждать и он не станет слушать предостережения Уильяма Сесила или кого-либо еще. Роберт Дадли советовал ему положиться на время, но сам не положился, и это его погубило. Он не хочет больше ждать. – Расплакавшись, я хватаю ее за руки. – Джейни! Нед женится на мне!

Дворец Уайтхолл, Лондон.

Осень 1560 года

Собрание Тайного совета посещает королева с двумя придворными дамами, стоящими за ее троном, но мое присутствие не требуется. Я тихонько ускользаю из приемного зала и поднимаюсь к комнате фрейлин. Джейни ждет меня, и мы направляемся в ее личные покои справа от главного зала.

Она носится со мной, снимает чепец, причесывает мне волосы, опять прикалывает чепец.

– Это была просто ссора возлюбленных, – говорит она, – и ничего больше. Слава богу, все закончилось.

Я понимаю, что улыбаюсь, будто все вдруг перестало иметь значение.

– Он написал такое чудесное письмо.

– Настоящий поэт, – отвечает Джейни. – Обнажает свое сердце в словах. И эта Фрэнсис Мьютас ничего для него не значит.

– Не надо было брать ее за руку после танца.

– Он это осознает, – соглашается Джейни.

– А был ли он с ней на следующий вечер?

– Он ее даже не видел. Играл в карты со сквайрами. Он уверял меня в этом, и я сама видела. Ты просто заревновала.

– Я не ревнивая!

– Разве? – переспрашивает она, склонив голову набок.

Я смеюсь в ответ, хотя к горлу подступил ком.

– Джейни, во всем виновато это место, пропитанное ложью. И сплошная неуверенность, когда у тебя нет разрешения на брак и подходящего времени, чтобы попросить его! А теперь, когда Елизавета и Роберт Дадли разлучились навсегда и он вернулся ко двору, но не может быть с ней, так как все презирают его за убийство жены, а Елизавета боится даже заговорить с ним… может ли она снова быть счастливой? Нам не дадут разрешения на брак! Елизавета никому не позволит познать счастье, ведь она потеряла любимого навеки.

В ответ Джейни идет к двери и подзывает кого-то. Заходит Нед. Я встаю.

– Нед, – неуверенно обращаюсь я.

На этот раз он не заключает меня в объятия, не кружит так, что ноги отрываются от пола. Он официально кланяется, а затем говорит, словно заранее подготовил речь:

– Я давно испытываю к вам благосклонность. Полагаю, вы понимаете, что я говорю всерьез. Я буду рад, если вы согласны, на вас жениться.

Нед берет меня за руку. Я дрожу. Из кармана он достает кольцо и надевает его на безымянный палец моей левой руки. Это обручальное кольцо со сверкающим бриллиантом, изящно заостренным, который словно соединяет наши сердца своим ярким огнем.

– Каков ваш ответ? – шепотом спрашивает он. – Я нравлюсь вам? Вы примете мое предложение?

– Мне нравитесь и вы, и ваше предложение, и я буду рада выйти за вас, – серьезным тоном отвечаю я.

– Ты засвидетельствуешь наше обручение? – коротко просит он Джейни.

– О да! – удивленно говорит она. Джейни становится перед нами и смотрит то на меня, то на Неда.

– Я, Эдуард Сеймур, беру вас, Катерину Грей, в жены in futuro[17], — дает он обет. – И в доказательство даю вам это кольцо, кошелек с золотом и мое священное слово.

Я никогда раньше не присутствовала при обручении и не знаю, что надо делать. Смотрю на красивое лицо моего будущего супруга.

– Я, Катерина Грей, беру вас, Эдуарда Сеймура, в мужья in futuro, – повторяю я клятву за ним. – И в доказательство принимаю это кольцо, кошелек с золотом и ваше священное слово.

– Чему я являюсь свидетелем, – добавляет Джейни.

Эдуард кладет в мою ладонь небольшой мешочек с монетами в знак того, что доверяет мне свое состояние, а затем приподнимает рукой мой подбородок и целует в губы. В этот момент я думаю, что никогда не буду одинока или несчастна.

– Когда нас поженит священник? – шепчу я.

У Джейни опять есть план.

– Когда королева в следующий раз отправится на охоту, мы приедем к тебе домой, – предлагает она Неду. – Я отыщу священника.

– Проповедника, – уточняет он.

Моя сестра Джейн никогда не позволила бы отдавать меня замуж священнику старой веры.

– Конечно, – улыбаюсь я Неду. – Но только такого, кто нас не знает.

– Незнакомца, – поддерживает она, – чтобы никому не рассказал. Одним свидетелем буду я, а кто вторым? Твоя сестра?

Я качаю головой.

– Нет, ведь когда мы все скажем королеве, она будет в ярости, и я не хочу, чтобы Мария взяла на себя мою вину. Приведу свою горничную.

– Значит, скоро, – говорит Нед. – Как только королева отправится на охоту. Однако мы и сейчас уже муж и жена. Обручение связывает людей так же, как и законный брак.

Джейни улыбается.

– Побуду в комнате для прислуги, – предлагает она. – Сюда никто не войдет.

Она уходит и закрывает дверь. Нед запирает ее и отдает мне ключ.

– Я твой пленник. Можешь делать со мной все, что хочешь.

Страстное желание пульсом стучит в ушах. Я медлю.

– Я обещан тебе в мужья, – с улыбкой говорит Нед. – Ты действительно можешь делать со мной, что пожелаешь.

Я тяну завязки на воротнике его льняной рубахи.

– Хочу, чтобы ты это снял, – шепчу я.

– Хочешь, чтобы я разделся?

Я пылаю, словно в лихорадке. Скорее бы увидеть его голые плечи, грудь, тесьму на его бриджах. Посмотреть на его бедра, на подтянутые ягодицы. Лицо обдает жаром, когда Нед касается моей щеки и говорит:

– Слава богу, что я нужен тебе так же, как и ты мне.

Он сбрасывает рубаху, и я резко вдыхаю при виде его стройного торса. Подхожу ближе и прислоняю раскрасневшееся лицо к теплой нагой груди.

Нед снимает бриджи, под которыми нет белья.

– Приказывай мне, – шепчет он.

– Ложись, – говорю я, и он, голый, без стыда вытягивается на спине, а я медленно заползаю и укладываюсь сверху.

Дворец Уайтхолл, Лондон.

Ноябрь 1560 года

И нам остается только ждать, так что вместе мы испытываем и сладостную муку, и удовольствие. Каждое утро я надеюсь услышать, что Елизавета собирается в Хэмптон Корт или Виндзор на охоту, а может в Ньюхолл, в Бьюли – хоть куда-нибудь, лишь бы уехала! Но день за днем мы с Недом продолжаем сидеть в разных концах приемного зала и вынуждены вежливо кивать при встрече, будто мы просто друзья. Поговорить удается только во время вечерних танцев, и теперь наравне с растущей страстью нас переполняет и страх, поэтому мы не смеем шептаться по углам.

Увидеть его, урвать мгновение с ним – настоящая радость. Мучительно прекрасно просыпаться по утрам, когда за окном ясно и морозно, самая подходящая погода для охоты, и думать – уж сегодня Елизавета точно уедет? А когда она по-прежнему молчит, чудесная мука продолжается в виде танца с Недом; мы ускользаем на мгновение, чтобы поцеловаться, но не более. Ухаживает он страстно, и я познала восторг, который мне приносит его касание. Отсроченное желание, отложенная любовь – если и есть в мире нечто более прекрасное, чем его объятия, так это мысль о том, что я буду в его объятиях позже… но не сейчас.

Однажды вечером перед ужином, пока все ждут королеву, занятую долгим процессом одевания, Уильям Сесил, ее советник, подсаживается ко мне.

– Вы невероятно прекрасны, – говорит он. – Надо бы, чтобы тот испанец снова попросил вашей руки. Никогда не видел вас такой красивой.

Я опускаю взгляд. Я не дурочка, знаю, что Уильям мне друг, но прежде всего он защищает собственную веру, потом Англию и лишь затем королеву и всех остальных. Я видела, как он одержал победу над французами в Эдинбурге и над Робертом Дадли в суде, так что я даю себе зарок – не стоит недооценивать Уильяма Сесила. Лишь Господу и самому Уильяму известно, на что он готов пойти, чтобы удержать протестантскую королеву на троне Англии.

– Ах, милорд, вы же знаете, что я не хочу уезжать в Испанию или куда-то еще, – отвечаю я. – Мое сердце отдано Англии.

– Надежно ли вы его храните? – поддразнивает он, будто любимый дядя шутит с симпатичной племянницей.

– Просто так я его не отдам.

– Ну, он красивый молодой человек, и вы хорошо подходите друг другу.

Я едва скрываю удивление. Тихий советник, который, казалось, заботился лишь о государственных делах, не обращая внимания на глупых юнцов, заметил то, о чем не знал никто, кроме Джейни и Марии.

– Пусть я стар, но еще не слеп, – спокойно говорит он. – Однако не забывайте, что будучи наследницей королевы, вы обязаны просить ее разрешения на брак.

«Слишком поздно!» – радостно думаю я.

– Знаю, – даю я послушный ответ. – Вы замолвите за меня слово, сэр Уильям? Может, спросить ее сейчас?

– Всему свое время, – отзывается он, словно забыв о том, что юная страсть не терпит отлагательств. – Теперь она наконец-то понимает, что должна выйти замуж ради блага страны, что брак должен быть выгодным союзом, а не велением сердца. Когда королева обручится, она благосклоннее отнесется к вашему браку и браку других придворных дам.

– Трудно ждать, когда она так медлит, – замечаю я.

Уильям скромно улыбается.

– Нам всем тяжело служить королеве, которая не спешит выполнять свои обязательства, – говорит он. – И все-таки она их выполнит, выйдя замуж за подходящего человека, а вы уже выполните свои.

– Теперь ей не стать женой Роберта Дадли.

По легкой улыбке на лице Уильяма невозможно понять, о чем он думает.

– Действительно, – соглашается он едва ли не с сожалением. – И, слава Господу, он сам это понял, поэтому королева выйдет за принца Испании или Франции, а может, даже Швеции или Германии. После этого мы с вами, да и вся Англия, будем спать спокойнее по ночам.

– Собирается ли двор на охоту? – спрашиваю я, подумав о ночи.

– Да, завтра едем во дворец Элтем.

– Думаю, у меня имеется уважительная причина остаться. Зуб болит.

Уильям кивает в ответ. Несмотря на всю его проницательность, он забыл о том, что молодая девушка не упустит шанс провести время вне дома из-за какой-то зубной боли. Он слишком стар, чтобы понять – причина моих страданий кроется не в зубах, а в вожделении.

– Я передам Ее Величеству, – добродушно обещает он. – Держитесь подальше от сквозняков.

Кэнон-Роу, Лондон.

Декабрь 1560 года

Мы с Джейни ковыляем по берегу реки, держась друг за друга, чтобы не поскользнуться в слякоти. Нам показалось, что лучше всего будет добраться от дворца до дома Неда на Кэнон-роу через прибрежную полосу, тем более что она не затоплена приливом и там нас не заметят. Однако путь преграждает всякий мусор – обломки балок и кораблей, какие-то мерзкие отбросы, и мои туфли все в грязи, а Джейни держится за бок и тяжело дышит к тому времени, как мы добираемся до стен, окружающих сад Неда, и ступеней у ворот, ведущих к реке. Мы одни, только я и Джейни. Никогда раньше мы не выходили в Лондон без охраны, фрейлин, слуг и компаньонов. Я в восторге от этого приключения, Джейни тоже вне себя от радости. Мы даже не взяли мою горничную в качестве свидетельницы, а Марию отправили на охоту вместе с остальными придворными – она не знает, что я замышляю. Вдвоем, решили мы, будет безопаснее.

Нед стоит у ворот и поглядывает сквозь решетку, затем сам ее поднимает, и с его помощью я забираюсь вверх по зеленым ступеням, поросшим сорняками.

– Любовь моя, – вот и все, что говорит он. – Моя супруга!

Джейни идет за нами.

– Где священник? – спрашивает Нед. – Я думал, вы его приведете.

– Я попросила его встретить нас здесь. Разве он еще не появился?

– Нет! Я жду с самого рассвета, услышал бы, приди он рано.

– Мне надо вернуться во дворец к ужину, – предупреждаю я. – Иначе мое отсутствие заметят.

– Вы двое идите, – говорит нам Джейни, – а я пока отыщу священника.

– Но где ты его найдешь? – удивляюсь я.

Нед кладет руку мне на спину, направляя к небольшому дому.

– Пойду в церковь или к Кресту Святого Павла, если понадобится, – отвечает она, издав запыхавшийся смешок. – Вернусь, как только смогу.

Нед подготовил свою комнату к свадебному празднеству. Буфет заставлен готовой к подаче едой, в графине красное вино, рядом бокалы из венецианского стекла, есть легкий эль и даже вода. Всех слуг сегодня распустили. Его постель заправлена, расшитые простыни соблазнительно отвернуты. Он замечает мой взгляд и говорит:

– Полагаю, нам все же стоит дождаться Джейни?

– Вдруг они зайдут?

Нед смеется.

– Тогда не хотите ли бокал вина, графиня?

Услышав свой новый титул, я вся сияю и вспоминаю, как просила сестру Джейн молить Бога о том, чтобы он послал мне герцога. Видимо, она и правда молилась, а Господь ее послушал, ведь теперь у меня есть мужчина, который прежде был сыном герцога – его титул еще может быть восстановлен, прояви Елизавета благосклонность. Тогда я стану герцогиней королевских кровей.

– Благодарю вас, мой супруг милорд.

Он наливает вина мне и себе. Мы сидим у окна и разглядываем илистый берег, на который набегает прилив. Некоторые чайки парят в воздухе, другие покачиваются на волнах. Нед прижимает меня спиной к своей груди и обнимает. Никогда прежде мне не было так уютно и безопасно.

– Как же я счастлив, – говорит он. – Каждое мгновение с тобой – настоящий подарок.

– Для меня тоже. Я люблю тебя с самого детства и думала, что за тебя выйдет Джейн, моя сестра.

– Благослови ее Бог! Я все возмещу, – обещает Нед. – Ты никогда больше не познаешь одиночество и страх.

– Раз я буду твоей женой, раз мы станем единым целым, я точно не буду одинока или напугана, – отвечаю я.

Он достает что-то из кармана.

– Я заказал это кольцо для тебя. Сделал набросок для ювелира, как только мы обручились.

От удовольствия я издаю вздох, когда Нед разжимает кулак, чтобы показать свой изысканный подарок. Потайная пружинка открывает внешнее кольцо, показывая пять золотых звеньев, формирующих внутреннюю часть.

– И еще я написал тебе стихи.

Я в восторге. Все верчу подарок в руках, восхищаясь маленькой защелкой и тем, как переплетенные кольца появляются и снова исчезают.

Пять кружков – одно кольцо,

Тайной силой скреплено,

Сию мощь никому не сломать,

И время сможет это доказать.

– «Тайной силой скреплено», – повторяю я.

– Обещаю. Никому не сломать и не разлучить нас.

– Никому, – подтверждаю я, вкладывая свою ладонь в его.

Дверь распахивается без предупреждения, и в комнату влетает запыхавшаяся Джейни; с ней румяный рыжеволосый мужчина с бородой в черной мантии, отороченной мехом, как у швейцарских реформистов.

– Вот они, – говорит Джейни, показывая на нас широким жестом.

Мужчина, издав смешок при виде наших сжатых ладоней и приготовленной кровати, кланяется нам обоим. Нед подготовил молитвенник и теперь кладет обручальное кольцо – мое прекрасное кольцо, обладающее тайной силой, – на раскрытую страницу. Проповедник читает слова обряда, и мы повторяем за ним. Я ошеломлена: это не идет ни в какое сравнение с моим первым бракосочетанием в Дарем-хаусе с незнакомцем, когда и моя сестра Джейн против воли выходила за Гилфорда Дадли, после чего два дня длилось пышное празднование. Я едва разбираю бормотание проповедника, который говорит со странным акцентом, едва слышу собственное согласие. Все быстро кончается, и Джейни уводит мужчину из комнаты, отдав ему звонкую монету.

Она скоро приходит обратно.

– Хочу выпить за ваше здоровье, – говорит Джейни. – Мой брат и его супруга. Да благословит вас Бог!

– Да благословит Господь всех нас, – добавляет Нед и переводит взгляд на кольцо, которое я все кручу на пальце.

– Хорошо подходит? – спрашивает он.

– Идеально, – отвечаю я.

– А какие у вас будут дети! – пророчит Джейни. – И так близки к трону! Тюдоры по одной линии, Сеймуры по другой. Что, если у вас родится мальчик и станет королем Англии?

– А если и так? Как же нам этого добиться? – многозначительно откликается Нед.

– Поняла, уже ухожу! – смеется Джейни. – За меня не беспокойтесь, пойду почитаю книгу или поиграю на вёрджинеле, а может, стих напишу или что-нибудь вроде того. Но не забывайте, мы должны вернуться до ужина. Отсутствие Катерины непременно заметят.

Она выбегает из комнаты, закрыв за собой дверь. Мы остались одни, мой молодой муж и я. Нед аккуратно забирает бокал вина из моей руки.

– Идем? – вежливо предлагает он.

Будто в удивительном танце, я отворачиваюсь, и Нед развязывает шнуровку на корсаже, чтобы я могла снять лиф платья и остаться в сорочке. Затем снимает свой жакет, и теперь мы оба в белом вышитом белье. Я снова поворачиваюсь спиной, позволяя Неду справиться с лентами на поясе моей юбки, которая падает на пол. Делаю шаг в сторону, оставляя ее там вместе с нижним платьем.

С легкой улыбкой он развязывает свои бриджи и снимает их так, что остается в одной рубахе; за край он стаскивает ее через голову, и я вижу его целиком, вижу его тело во всей стройности. Нед смеется, услышав мой полный желания вздох, и стягивает с меня сорочку. Хотя я отворачиваюсь и прикрываю грудь руками, вдруг оробев, он берет мою ладонь и ведет к кровати. Залезает первым и тянет меня за собой; я проскальзываю меж прохладных простыней и дрожу, а потом он оказывается сверху, целует меня, и я забываю обо всем: о смущении, о холодных простынях, даже о бракосочетании и проповеднике. Я думаю только о Неде и чувствую только радость, впервые в жизни, от того, как его нагое теплое тело прижимается ко мне, от рта, шепчущего что-то мне сквозь волосы, до сплетенных ног.

* * *

Мы занимаемся любовью, потом спим, а просыпаемся снова переполненными страстью, будто никогда больше не заснем. Голова идет кругом от удовольствия, но тут, словно издалека, раздается стук в дверь, и я слышу голос Джейни:

– Катерина! Нам пора идти! Уже поздно.

Нед потрясенно смотрит на меня.

– Казалось, прошло всего несколько минут, – говорит он. – Который час?

Гляжу в окно. Я пришла сюда в ярких лучах морозного зимнего рассвета, а теперь виднеются желтые цвета садящегося солнца.

– Нед! Нед! Скоро закат!

– Какие же мы глупые, – снисходительно замечает он. – Иди сюда, моя графиня. Я побуду твоей горничной.

– Быстрее, – прошу я.

Натягиваю одежду, а Нед справляется со шнуровкой, смеясь над тем, как сложно все это застегивать. Волосы растрепались, и я хочу завязать их платком, положенным замужней женщине, но он говорит, что нельзя – надо хранить платок вместе с кольцами рядом с сердцем, пока нам не будет позволено рассказать всем о том, что мы сочетались браком и разделили ложе.

– Я буду носить мои кольца на цепочке на шее, – обещаю Неду, – и надевать на палец ночью, когда я одна в постели, чтобы мне снилось, будто ты рядом.

Он натягивает бриджи.

– Это случится совсем скоро, – дает он обещание. – Я уверен, что Роберт Дадли на моей стороне. Он нас поддержит.

– Уильям Сесил тоже. Так он мне сказал. А Елизавета простит нас, разве можно иначе? Кто посмеет заявить, что мы сделали что-то плохое? Наши собственные матери дали согласие.

– Нед! – кричит Джейни из-за двери.

Я подаю ему ключ, и он отпирает замок. У Джейни ярко горят глаза.

– Я заснула! – смеется она. – А чем вы тут занимались, я и так догадываюсь. Вид такой, будто вы умерли и попали в рай.

– Так и было, – тихо отвечает Нед.

Он помогает мне надеть накидку поверх плеч, и мы идем через небольшой садик к воротам у реки. Прилив омывает ступени, которые утром были сухими, и Нед окликает лодку-верейку – та разворачивается и плывет в нашу сторону. Нед сам открывает ворота и усаживает меня в лодку.

– До завтра, – страстно говорит он на прощание. – Завтра увидимся, а сегодня я не усну, потому что буду думать о тебе и прошедшем дне.

– Завтра, – повторяю я. – И каждое завтра до конца наших дней.

Украдкой попадаю во дворец через маленькую калитку в громадных двойных дверях, махнув мистеру Томасу Кизу, невероятно высокому королевскому привратнику, как бы извиняясь за то, что не дождалась церемонного открытия.

– Опаздываю! – кричу я ему и в ответ получаю снисходительную улыбку.

Джейни идет сзади, приложив руку к груди, и тяжело дышит. Я думаю лишь о том, как бы поскорее переодеться и попасть в покои королевы, откуда мы пойдем на ужин, но вдруг замечаю, что что-то не так, и тогда замираю и осматриваюсь.

Люди вокруг не спешат наряжаться, никто не идет в королевский приемный зал. Вместо этого все шепчутся по углам, у каждой оконной ниши.

В голову на мгновение приходит ужасная мысль – они говорят обо мне, они все знают. Ошеломленно переглядываюсь с Джейни, и тут, вырвавшись из тесной кучки дам, подбегает Мария.

– Где ты была? – спрашивает она.

– Что происходит? – в свою очередь интересуюсь я.

– Юный король Франции, – отвечает Мария, – он болел, страшно болел и теперь умер.

– Нет! – Происходящее настолько далеко от моего виноватого рывка в попытке успеть во дворец к ужину, настолько не сочетается с наполненным удовольствием днем, что я не сразу осознаю слова Марии. – Что-что?

Она трясет меня за запястье.

– Очнись! Король Франции мертв, а это значит, что Мария Стюарт теперь вдовствующая королева. Это уже не ее трон, и за ней не стоит французская армия. В колыбельке не лежит маленький дофин, и она не является самой могущественной женщиной христианского мира. Все снова меняется. Она больше не королева Франции, а лишь королева Шотландии.

Я бросаю взгляд на запыхавшуюся Джейни, которая прислонилась к каменной колонне.

– Значит, я наследница Елизаветы, и у меня больше нет конкурентов, – медленно произношу я.

– Елизавете нечего бояться Марии, когда она только королева Шотландии, – соглашение Сесила исключает ее из претендентов на трон Англии.

Я вижу блеск тщеславия в глазах Джейни и улыбаюсь ей.

– Да, ты наследница Елизаветы, – соглашается Мария. – Единственная наследница.

Дворец Уайтхолл, Лондон.

Декабрь 1560 года

Я живу словно в мечте. Дворец, наполняемый к зиме огромными ветвями елей и сосен, кажется мне прекрасной страной чудес, каждый день свечи зажигают раньше. Соорудили и «ветку поцелуев» из переплетенных прутьев ивы и зеленых лент с фигуркой малыша Иисуса в середине. Ее подвесили над дверью, ведущей в приемный зал, и мы с Недом умудряемся сталкиваться под «веткой», будто случайно, как минимум два раза в день – он берет меня за руки и целует в губы, желая хорошей зимы. Только нам двоим известно, что мы опьянены ароматом друг друга, что наши губы мягкие и нежные, что каждое прикосновение обещает дальнейшую встречу.

Подоконники украшены зелеными ветками и яркими свечами, от высушенных апельсинов идет сильный запах, который смешивается с ароматом сосновой смолы, – как в зимнем лесу. Каждый день мы репетируем танцы, и учитель ругается на меня, приговаривая, что я, наверное, влюбилась, раз ноги у меня идут не туда. Все смеются, и я от радости смеюсь вместе с ними. Как же хочется сказать, что это правда. Я влюблена, и моя любовь взаимна. Даже лучше: я замужем, я жена. Я пролила свет на страшную тьму, в которую погрузилась наша семья из-за смерти Джейн, и наконец освободилась от горя и чувства вины. Я уже не Грей, а Катерина Сеймур, графиня Хартфорд. Супруга одного из самых красивых и богатых юношей в Англии. Когда мы расскажем всем о нашем тайном браке, то станем главными при дворе, провозглашенными наследниками, все будут нами восхищаться.

Нед уводит меня в покои Джейни, и время от времени мы в спешке занимаемся любовью. Пусть у нас нет и минуты, мне все равно. Я так жажду его объятий, что не возражаю, если он берет меня, как девчонку из Саутуарка, прямо у стены, или если успевает лишь быстро поцеловать в темном углу.

Однажды Нед отводит меня к тихой оконной нише вдалеке от шумного двора и говорит:

– У меня кое-что для тебя есть.

– Прямо здесь? – кокетливо интересуюсь я и получаю в ответ теплую улыбку.

– Здесь, – нежно отвечает он. – Держи. – Нед подает мне пергаментный документ.

– Что это? – Я раскрываю его и читаю – это дарственная. Быстро просмотрев написанное, я понимаю, что он подарил мне земель на целое состояние.

– Твои наследные земли, – отвечает Нед. – С нами не было родителей или попечителей, чтобы составить брачный контракт, поэтому я даю тебе этот документ. Видишь свое имя?

Он записал меня, как «горячо любимую супругу». Я прижимаю пергамент к сердцу.

– За одни твои слова я уже люблю эту бумагу. А земли не имеют значения.

– Ничто не имеет значения, – соглашается Нед. – Ни земли, ни состояние, ни титулы. Ничего, кроме нас.

* * *

Двор получил очередные вести из Франции. Молодая вдова, моя кузина королева Мария, находится в глубоком трауре по своему юному мужу, но это не спасет ее от исключения из французской королевской семьи. Ей не суждено выйти за второго сына, ей даже не остаться во Франции. Елизавета ни капли ей не сочувствует, хотя наша прекрасная кузина потеряла мать, а теперь еще и супруга. Елизавету волнует лишь одно (я слышу это, когда стою за троном во время ее перешептываний с Уильямом Сесилом): как повлияет на шотландцев приезд Марии, если та решит вернуться в Шотландию? Восстанут ли они против новой королевы, как восстали против ее матери, или же под влиянием своих диких эмоций послушаются ее?

В любом случае, я стала важной для безопасности Англии. Сейчас ясно как никогда, что Елизавета должна назвать меня своей наследницей перед парламентом, чтобы не позволить кузине Марии заявить права на трон. Елизавета обращается ко мне с улыбкой куда более милой, чем обычно. Она не намерена давать кому-либо повод думать, что Мария, королева Шотландии, однажды станет Марией, королевой Англии. Называет ее «очень далекой родственницей», словно может изменить генеалогическое древо, в котором все мы являемся кузенами одинаковой степени родства.

– И Англия никогда не коронует католичку.

Судя по взгляду Сесила, он в этом не уверен.

– Самое подходящее время определиться с супругом, – замечает он. – Королева Мария непременно снова выйдет замуж, а вы же не хотите уступить ей поклонника.

– Хотите сказать, король Швеции Эрик предпочтет Марию, а не меня? – Елизавета широко распахивает глаза. – Вы правда так считаете?

Это самый опасный вопрос в мире. Елизавета, как второй ребенок в очереди на трон, полна страхов, и ей нужно знать, что все предпочитают именно ее.

– Мы не хотим, чтобы Мария Стюарт нашла влиятельного партнера, который потом заявится на наш порог, вот что я имею в виду, – разумно ответил Сесил. – Только если он не союзник, нужный нам. Она должна вернуться в Шотландию не принцессой Франции, Испании или даже Швеции. Если Мария все-таки приедет, то для нас будет лучше, чтобы она предстала вдовой, оставшейся без друзей.

– Такое возможно?

Сесил качает головой.

– Вряд ли, но вам, по крайней мере, следует первой выбрать среди величайших мужчин христианского мира. Нехорошо, если Мария ухватит кого-нибудь раньше вас только потому, что действует быстрее.

– Сомневаюсь, что она снова выйдет замуж, – отмечает Елизавета.

– Это не про нее! Мария прекрасно знает, что должна родить наследника шотландского престола, хочет она того или нет, – не отступает Сесил. – Ее вырастили с этой мыслью. Марии восемнадцать, говорят, она здорова и красива, так что наверняка способна к деторождению. Каждая королева понимает, что обязана дать стране наследника. Это долг монарха, его долг перед Богом.

– У меня есть наследница, – говорит Елизавета, улыбаясь мне через плечо. – Молодая и красивая наследница молодой красивой королевы.

Я с улыбкой делаю реверанс.

– Никто не отрицает законного положения леди Катерины, – с бесконечным терпением продолжает Сесил. – Однако страна предпочла бы мальчика.

Дворец Уайтхолл, Лондон.

Весна 1561 года

Становится теплее, и я могу видеть своего мужа вне дома – каждый день мы гуляем по маленьким пестрым садикам вокруг дворца. Птицы здесь совсем ручные, сидят на ветках с распускающимися почками прямо над нашими головами и поют, будто они так же счастливы, как и мы. Я вешаю колокольчик на свою кошку Булавку, чтобы уберечь птенцов, которые скоро появятся на фруктовых деревьях и живой изгороди.

Иногда Нед пробирается ко мне в покои, и тогда мои слуги исчезают, оставляя нас наедине. Бывает, Джейни отправляется вместе со мной в небольшой дом на Кэнон-роу и дремлет в залитой солнцем приемной, пока мы с Недом проводим полдня в кровати. Все мои мысли о нашей следующей встрече; ночью он в моих снах. Все время ловлю себя на том, что трогаю свою шелковое белье, провожу рукой по изящному кружеву, по блестящей парче, словно весь мир стал насыщеннее из-за моей страсти к Неду.

– Со мной точно так же, – говорит он, когда мы идем вдоль реки, чувствуя соленый запах прохладного морского ветра. – Я никогда так много и умело не писал, тем более так осмысленно. Такое чувство, что все теперь ярче. Мир приобрел новые краски, свет стал золотистее.

– Я так рада, что мы женаты и не должны мучиться, как они, – киваю в сторону королевы и Роберта Дадли – она касается ладонью его руки, и тот шепчет ей что-то на ухо. – Я бы не вынесла мысли о том, что мы никогда не будем вместе.

– Не думаю, что они часто расстаются. Вся страна сплетничает, а теперь королева еще и отказала в браке графу Аррана, и ни для кого не секрет, что отказала именно из-за Дадли. Я бы не позволил тебе вот так позориться. В Европе ее называют шлюхой королевского конюха.

Я качаю головой с подобающим хорошей супруге волнением.

– Но как же ужасно выходить замуж без любви! Я бы никогда не сочеталась браком, разлучись мы с тобой.

– Я тоже, – шепчет Нед. Пока никто не видит, он сжимает мою руку.

– Сегодня вечером ты прислуживаешь королеве? Или я могу зайти к тебе перед ужином?

– Можешь, – отвечаю шепотом. – Я помогала ей одеваться вчера, сегодня не нужно. Оставлю дверь незапертой.

Наступает время Великого поста, который лишь отчасти соблюдается двором Елизаветы, похоже, отказавшимся от этой традиции вместе со всеми католическими ритуалами. В соответствии с постом мы не едим мяса, но на кухне устраивают настоящий пир из любого вида рыбы, к тому же королева-протестантка не считает мясом домашнюю птицу и даже дичь с охоты. Не представляю, что подумала бы об этом моя сестра Джейн. Полагаю, она бы считала, что правила питания надо строго соблюдать, и выучила бы их досконально, включая запреты на такую еду, о которой никто и не слышал. Вот бы спросить у нее самой.

Даже сейчас, когда она уже семь лет как мертва, мне постоянно хочется то задать ей вопрос, то рассказать о чем-то. Что странно, я скучаю по ней больше, чем по матери. Смерть мамы я переношу легче, потому что она не стала неожиданностью, – у нас было время попрощаться, а еще потому, что, по правде говоря, ее нельзя назвать любящей доброй женщиной. А вот Джейн отняли у меня так внезапно и несправедливо, что я о многом не успела ее спросить. Тогда я еще не была женщиной, которой стала теперь. И несмотря на праведную страсть в ее учении и религии, Джейн была мне настоящей сестрой, мы вместе росли и играли. Думаю, теперь я совсем не та испорченная маленькая девчонка, которую она знала. Джейн полюбила бы меня, если бы мы взрослели вместе. В тот день на казни в Тауэре я потеряла не только сестру, но и наше будущее.

Не знаю, что бы она подумала о супругах, разделяющих ложе во время поста, и одна мысль о том, чтобы спросить ее, смешит меня. Мой вопрос поверг бы сестру в шок! Если бы только Джейн знала, куда привела меня любовь, если бы только могла полюбить сама. От ее слов «научись умирать» у меня болит за Джейн сердце. Хочется сказать: «Нет! Нет! Я научилась любить, и это похоже на чудо из другого мира, тогда как смерть – дело приземленное». Без ее совета я легко поддалась страсти и жажде жизни и решила спать со своим мужем что во время поста, что по святым дням, включая воскресенье. Мне все равно! Я буду с ним все сорок дней Великого поста – возможно, со сменой веры мы избавились не только от чистилища и исповедников, но и от греха.

– У тебя что, нет менструации? – спрашивает Джейни, когда я рассказываю ей о теологической борьбе с прежним учением церкви и моими новыми реформистскими предпочтениями.

– Нет, – пространно отзываюсь я. – Наверное, уже с декабря.

– Серьезно? – насторожилась Джейни.

– Да, все верно.

– Но уже почти март! – восклицает она.

– Да, но и у тебя тоже нет менструации, – замечаю я. – Последний раз у нас было в одно и то же время перед Рождеством, помнишь?

– Я же больна! – отмахивается Джейни. – Ты знаешь, что я болею и у меня часто не бывает месячных. Но это не важно! Для меня это ничего не значит. А вот ты хорошо ешь, ты здорова и недавно вышла замуж – и теперь у тебя задержка. Разве ты не понимаешь, Катерина? Возможно, ты беременна!

– Беременна? – ошеломленно переспрашиваю я.

– Как замечательно! – продолжает Джейни. – Если это мальчик, он станет следующим королем Англии! Только подумай!

Я повторяю в изумлении:

– Беременна?

– Я молилась об этом, и вот оно! Прошу, Господи, дай мне дожить!

– Почему ты можешь не дожить? – Ее слова лишь сбивают меня с толку. – Ребенок же родится в этом году? Или в следующем? Как это определить?

– Да какая разница! Ты должна сказать Неду.

– Должна, – соглашаюсь я. – Как же он отреагирует?

– Он будет в восторге, – уверенно заявляет Джейни. – Какой мужчина не обрадуется тому, что его жена носит под сердцем наследника трона?

Все происходит слишком быстро.

– Я не собиралась так скоро заводить ребенка, хотя бы пока все не узнают, что мы женаты.

– О чем же ты думала, ложась с ним в постель в любой подходящий момент? – Она смотрит на меня, как на дурочку, и я чувствую себя очень глупо.

– Но как понять, что это случилось?

– Ты прекрасно знала, что там у вас случается! – Джейни разражается грубым смехом.

Я краснею.

– Конечно, я понимала, что мы любовники, но не думала, что сразу получится ребенок. Нас у мамы было трое, а она многие годы проводила с отцом каждую ночь.

– Значит, благодари Бога за то, что ты не бесплодна, как все остальные Тюдоры.

Я этому рада, но наследник-Тюдор был для меня частью отдаленного будущего.

– Придется всем сообщить, что мы женаты. – Мое беспокойство нарастает. – Все узнают. Надо немедленно сказать, пока я не растолстела. Когда это произойдет?

– Если будет мальчик, тебе простят тайное бракосочетание, – предсказывает Джейни. – Если ты дашь Елизавете мальчика-Тюдора, наследника трона, тебе простят все. Боже, Сесил станет его крестным отцом! Какое утешение для всех нас! Сын и наследник Елизаветы. Ты спасительница Англии.

– Нужно рассказать Неду, – говорю я.

– Сегодня вечером после ужина приходи в мою комнату, пока не начнутся танцы. Я попрошу его заглянуть. Скажу, что болею и не хочу есть.

* * *

Джейни приготовила для нас свою собственную кровать, в камине горит огонь, перед ним на столике сервирован ужин на двоих. Она для нас просто ангел-хранитель. Нед тихо заходит, закрывает за собой дверь и смотрит то на сестру, то на меня, свою супругу.

– В чем дело? – спрашивает он. – Что происходит?

Тишину нарушает Джейни.

– Катерина хочет тебе кое-что сказать.

Я пытаюсь выдавить улыбку, но вся дрожу.

– Кажется, я беременна. Нед, ты ведь счастлив? Кажется, я беременна.

На его лице отражается беспокойство.

– Это точно?

– Вовсе нет! Я не уверена, – говорю не менее испуганно, чем он. – Джейни так решила. Я могу ошибаться.

– Очень даже уверена, – подхватывает Джейни. – У нее не было менструации в январе.

– Такое случается, к тому же я забываю их считать. Могу пропустить одну или две.

– Значит, это не точно? – переспрашивает Нед.

– Ты не рад? – Мои губы подрагивают. Хочу, чтобы он был в восторге, как Джейни, ведь я боюсь того, что нас в итоге ждет, и не знаю, что мы будем делать.

Нед пересекает комнату одним широким шагом, берет меня за руку и опускается на колено у моих ног, словно готовый к посвящению в рыцари.

– Конечно, рад, – говорит он, пряча от меня лицо. – Невероятно рад. Больше всего на свете я желаю, чтобы у нас родился ребенок, – и это замечательно, что все случится так скоро.

– Наследник трона, – напоминает ему Джейни. – Единственный мальчик-Тюдор в этом поколении. Сыновей Маргариты Дуглас я не считаю.

– Не факт, что будет мальчик. Может, я вообще не беременна, – повторяю я.

– Мальчик или девочка – какая разница. Я буду любить этого ребенка за то, что у него такая прекрасная мать. – Нед целует мою руку, затем встает и оставляет поцелуй на губах. Джейни тактично направляется к двери, но он ее останавливает.

– Подожди, Джейни, нам надо поговорить. К тому же мы теперь не сможем воспользоваться твоей постелью.

Нед улыбается мне, и я осознаю, что раз я ношу ребенка, мы не станем делить ложе до тех пор, пока я не пройду обряд благословления в церкви после родов. А до этого еще много месяцев.

– Я не уверена, – снова говорю я, не вынося мысли о том, что мы не займемся любовью, когда желание все так же переполняет меня, а я даже не могу точно сказать, что беременна. Может, нам не нужно соблюдать этот устаревший суеверный обычай?

– Конечно, – радостно отзывается Джейни. – И надо распланировать, что делать дальше.

– Придется все рассказать королеве, – говорит Нед.

– Когда начну толстеть, – добавляю я. – А до тех пор ведь можно и помолчать, да?

– Думаю, стоит сказать. И чтобы не шокировать, сначала поведаем о том, что мы поженились, а потом уже и про ребенка.

Я молчу. Мысль о том, что королева узнает о нашем браке, вызывает страх.

– Она должна быть довольна, – говорит Джейни. – Ей не нужно выходить замуж, если в королевской колыбельке появится наследник.

– Должна, – осторожно повторяю я. – А если она не обрадуется?

– Ой, и что она сделает? – бесстрашно спрашивает Джейни. – На время отстранит от двора? Тебе все равно надо будет уехать на время родов, и, если она прогонит тебя, сможешь отправиться в Ханворт, и мы с Недом явимся туда.

– Вдруг она будет в ярости…

– С чего бы? Мы всего лишь поженились без ее разрешения, – говорит Нед. – Это не запрещено с тех пор, как королева Мария аннулировала соответствующий закон. И она обязательно дала бы разрешение, если бы мы попросили. У Елизаветы не было повода отказать нам, так что и теперь она не должна злиться. Нас будут порицать за спешку, но в любви мы честны. Родители дали согласие! Почему бы ей возражать?

Ко мне возвращается смелость.

– Сообщим ей позже, – соглашаюсь я и после некоторой паузы добавляю: – Так когда именно?

– Надо подобрать момент. Давай сохраним все в тайне до окончания Великого поста, – предлагает Нед. – Может, на Пасху, когда двор придет в оживление, – музыка, танцы, театр масок. Елизавета любит маскарад и танцы. Скажем ей, пока она будет веселиться.

– Это хорошая идея, – говорит Джейни, немного кашляя. – На пасхальной неделе.

Не будь я так поглощена наблюдением за Недом, а именно попытками увидеть за наигранной радостью истинные чувства, что он испытал, услышав новость о ребенке, понять, страшно ему или нет, то я бы заметила, что Джейни выглядит бледнее обычного. Она откашливается в рукав, и на ткани остаются красные брызги крови.

– Джейни! – с тревогой восклицаю я.

– Ничего страшного, – успокаивает она. – Просто болячка на губе.

Назавтра Джейни слегла в постель, так что мы с Недом встречаемся в ее комнате без лишнего притворства. Каждый день мы заходим к ней после часовни, и сейчас я наконец понимаю, что она больна, что ее яркий румянец и оживленность были симптомами лихорадки.

Врачи говорят, что она поправится с приходом хорошей погоды, но я не возьму в толк, почему они так полны надежд, ведь солнце встает все раньше, птицы начинают петь, а Джейни не становится лучше. Как-то утром я иду в ее комнату сразу после службы, однако дверь закрыта, снаружи сидит ее фрейлина с красными глазами.

– Она спит? – интересуюсь я. – В чем дело?

Миссис Трифт качает головой, ее глаза наполнены слезами.

– Ох, миледи!

– Джейни! Она что, спит?

Фрейлина шумно сглатывает.

– Нет, миледи. Ночью ее не стало. Я послала за врачами и ее братом, он должен сообщить королеве.

Я не понимаю. Не смогу понять.

– Что вы имеете в виду?

– Ее не стало, миледи. Она умерла.

Я хватаюсь за холодную каменную раму двери.

– Но она не могла умереть. Я видела ее вчера после ужина и ушла, когда Джейни собиралась спать. Да, ее бросало в жар, с ней такое все время, но она от этого не умирает.

Женщина качает головой.

– Увы, бедняжка скончалась.

– Ей всего девятнадцать! – восклицаю я, как будто юный возраст означает, что она не может умереть. Уж мне ли не знать: моей родной сестры не стало в шестнадцать, а нашего кузена-короля в пятнадцать – он был болен, как и Джейни.

Миссис Трифт и я беспомощно смотрим друг на друга, отказываясь поверить в то, что Джейни больше нет.

– Что же мне делать без нее? – жалобно спрашиваю я, будто потерявшийся ребенок. – Как я пройду через все это одна?

– Что вы имеете в виду, миледи? – Она смотрит на меня с тревогой.

Я прислоняюсь лбом к резной деревянной двери, словно надеясь воскресить Джейни, раз она мне так нужна. Я потеряла сестру, потеряла отца, осталась без матери и вот теперь без лучшей подруги.

– Ничего, – шепчу в ответ. – Ничего.

* * *

Нед убит горем из-за смерти сестры. Она была его главным советником и самой восхищенной поклонницей. Она первой слушала его стихи, а потом сама читала их ему, предлагая изменить некоторые слова. Она сказала Неду, что я люблю его, еще до того, как узнала об этом от меня. Она была его другом, его доверенным лицом – и моим тоже.

– Это Джейни нашла священника! – вспоминает Нед.

– Это она вселяла в меня храбрость, – подхватываю я.

– Благодаря ей мы поняли, что наша любовь не знает страха.

– Не представляю, что буду делать без Джейни, – говорю я, думая о дворе, полном врагов и притворных друзей с двуликой Елизаветой, самой главной притворщицей, во главе.

– Уильям Сесил предлагает мне ехать во Францию, – замечает Нед, – чтобы присутствовать на коронации нового короля. Это большая честь, но я не хочу сейчас уезжать.

– Не бросай меня! – тут же восклицаю я. – Любимый, ты не можешь меня оставить! Как я буду здесь без вас обоих?

– Джейни советовала поехать. По ее словам, расположение Сесила дорогого стоит. Его дружба поможет нам, Катерина. Он сообщит королеве о нашем браке.

– Да, наверное, – неуверенно соглашаюсь я. – Но сейчас я об этом и думать не могу. Не могу мыслить, как придворный подхалим, когда Джейни только что не стало!

– Надо распорядиться насчет ее погребения, – с грустью говорит Нед. – Уже отправил известие матери и еще раз поговорю с братом. Уильяму Сесилу отвечу, что поеду, если получится, а пока я не уверен.

– Я приду на похороны, – решаю я. – Все знают, что я любила ее, как сестру.

– Ты была ей настоящей сестрой. И она была так счастлива, что вы породнились благодаря нашему браку.

* * *

Устроили пышные похороны. Елизавета заставляет весь двор погрузиться в траур по Джейни, признавая таким образом, уже посмертно, их родство через короля Эдуарда, которым в жизни она по большей части пренебрегала. С горечью я думаю о том, что Елизавете не нужны кузины, не нужны наследники – она хочет, чтобы все родные умерли, как и ее мать. Однако роскошные похороны она любит и хоронит родственницу с невиданными при жизни почестями.

Мать Неда приезжает на погребение дочери, однако своего второго супруга низкого происхождения оставляет дома. Мне вдруг приходит мысль, что я могу поговорить с ней, с этой женщиной, выходившей замуж по любви, без разрешения, прямо как я. Но в своем горе она крайне сурова. Не заливается слезами, не обращается ко мне, как к невестке, которую она могла бы иметь, даже с сыновьями не разговаривает. Просто занимает свое место в процессии, совершает траурные действия с таким видом, будто хочет оказаться в любом другом месте, только не здесь, и в спешке покидает двор.

У Неда нет времени ни на что, кроме планирования похорон, заказа коляски для гроба, репетиции хора в Вестминстерском аббатстве. За гробом следуют почти три сотни скорбящих, включая меня, и во мраке величественной церкви я замечаю, что бледное напряженное лицо Неда полнится горем. Он смотрит на меня, будто почувствовав мой любящий взгляд, и улыбается, печально и едва заметно. Затем хор начинает петь выбранный им псалом, и Джейни находит вечный покой в семейном склепе, который находится рядом с нашим. Меня утешает то, что она лежит рядом с моей матерью, хотя тут же в голове всплывает мысль о моей сестре Джейн, похороненной частями в часовне при Тауэре.

После похорон Нед уезжает вместе с матерью в Ханворт на несколько недель, откуда присылает ответ лишь на одно из моих писем. Говорит, что молится за душу Джейни и помогает маме собрать ее одежду и всякие мелочи. Я сразу пишу и обещаю присмотреть за птичками-коноплянками, которых она держала в Ханворте. Нед снова не отвечает.

Дворец Уайтхолл.

Лондон, весна 1561 года

Пока я жду его возвращения ко двору, никого не удивляет моя тихая скорбь. Всем известно, что мы с Джейни были близкими подругами, и подозрений о том, что я еще и скучаю по Неду, не возникает. Единственная новость за это время состоит в том, что моя кузина Маргарита Дуглас отправила своего миловидного сына во Францию, чтобы передать соболезнования от их семьи по поводу смерти французского короля. Как будто кому-то есть дело до семейства Леннокс! При этом ходят слухи, что она заставила сына сделать предложение овдовевшей королеве. Если Марии Стюарт нужен еще один симпатичный маменькин сынок взамен скончавшегося, то она его с легкостью получит. Правда, я думаю, что она хочет в мужья настоящего мужчину, а не какого-то простачка. Тем более все ее кузины предпочитают уважаемых людей: Маргарита Дуглас просто боготворит своего супруга, графа Леннокса; любовь Елизаветы к авантюристам навлекла на нее позор; я же и рассматривать бы не стала кандидатуру мужчины, которого не могу искренне уважать.

Через несколько дней после похорон я замечаю кровь на своей льняной ночной рубашке. Наверное, это запоздавшая менструация. Крови немного, и спросить не у кого. Вот бы Джейни была рядом. Она помогла бы посчитать дни и удостовериться, что это действительно менструация, что никакого ребенка вовсе и не было. Из-за неуверенности я чувствую себя очень глупо, а посоветоваться с какой-нибудь мудрой взрослой женщиной нет возможности. Нет у меня и подруг с кучей детей, а спрашивать совета у тех, кто может что-то узнать, например у старух, которые складывают ночные рубашки в королевском гардеробе, я не стану, потому что они страшные сплетницы при дворе, который только сплетнями и живет.

Вернувшись, Нед первым делом спрашивает меня именно об этом. Он привез мне клетку с коноплянками, и я с радостью отношу птиц в свою комнату и вешаю на крючок у окна, чтобы на их красивые крылья в пятнышках попадало солнце.

– Катерина, любовь моя, оставь их пока, – просит он меня. – Мне надо с тобой поговорить.

– Пойдем в сады, – предлагаю я.

Я иду немного впереди, и мы направляемся к нашему любимому регулярному саду, где узкие гравийные дорожки вьются вокруг низкой изгороди. В окруженном стеной саду полно садовников, ровняющих гравий и постригающих кусты.

– Не здесь! – раздраженно восклицает Нед. – Идем к фруктовым деревьям.

Ветви усыпаны белыми и розовыми цветками, будто снегом. Пчелы, как беспокойные доярки, спешат от одного бутона к другому. Услышав крик кукушки, я пытаюсь разглядеть ее серую спинку. Мне нравятся кукушки. Я часто их слышу, но редко вижу.

– Послушай, Елизавета выдала мне паспорт для поездки во Францию, – спешит сообщить он и показывает подпись с причудливой «Е» и прочими росчерками. – Но я не поеду, если ты беременна. Если ты действительно носишь нашего ребенка, я останусь, и мы вместе сообщим королеве.

Встреча с Елизаветой без поддержки Джейни внушает чуть ли не больший ужас, чем возможный отъезд Неда.

– Не знаю, – говорю я, отвлеченная кукованием, которое звучит совсем близко, – должно быть, птица прямо над моей головой, среди ветвей. – Я не могу быть уверена. По-моему, у меня была менструация сразу после того, как Джейни… – Вымолвить слово «похоронили» оказывается выше моих сил.

Нед сжимает мою ладонь.

– Я не уеду, если ты не позволишь.

– Видимо, ты хочешь поехать, – с раздражением отзываюсь я. – Париж, Реймс и все такое.

– Конечно, я хотел бы увидеть эти города и посетить коронацию нового правителя Франции. Я хочу познать мир, – честно говорит он. – И нам не повредит уверенность Сесила в моей надежности. Да, для меня это замечательная возможность, и все же я останусь здесь, если ты ждешь малыша. Я обещал, что не брошу тебя. Я твой, Катерина, и буду твоим до самой смерти.

Я качаю головой. Мне так страшно признаваться во всем Елизавете, и я уверена, что Джейни ошибалась и никакого ребенка нет. Похоже, этой скорбной весной я потеряла все: и мою лучшую подругу, и вероятность родить от ее брата, который теперь и сам уезжает.

– Малыша нет, да и, наверное, никогда и не было.

– Разве женщина не может точно понять?

– Я не знаю, что должна чувствовать! – восклицаю я. – Мне страшно, мне очень грустно из-за Джейни, и я не хочу представать перед Елизаветой – вот и все. Я не ощущаю, что поправилась или что-то в этом роде.

Нед смотрит на меня так, словно я должна знать все эти тайны, словно любой девушке это дано от природы, а мне нет, из-за чего я чувствую себя глупо.

– Как это понять? – спрашиваю я. – Знай все, что мы женаты, можно было бы посоветоваться с твоей матерью или акушеркой. Я не виновата.

– Конечно, не виновата, – спешит согласиться он. – Да и я тоже. Просто было бы лучше, если мы точно знали. Если бы ты знала.

Кукушка кричит прямо над нами – я поднимаю голову и вижу ее чудесную полосатую грудку.

– Ты вообще меня слушаешь? – в пылу добавляет Нед.

– Можешь съездить и поскорее вернуться, – угрюмо отвечаю я. – За месяц, пожалуй, все равно ничего не изменится. Людей только удивит, что ты упустил такой шанс.

– Посылай за мной, и я сразу вернусь, – обещает он. – По любой причине. Как только ты попросишь, я приеду, где бы я ни был. У меня новый слуга, он будет втайне передавать наши с тобой послания. Его зовут Глинн. Запомни и отнесись к нему с доверием, когда он придет, хорошо?

– Запомню, а ты дай обещание, что посетишь коронацию и сразу уедешь домой, – прошу я. – И не будешь бегать за овдовевшей королевой, как этот глупый юнец Генри Стюарт, сын Маргариты Дуглас.

– Обещаю. Это всего на пару недель.

– Тогда ладно, – с сожалением разрешаю я. – Поезжай.

Из-за спины он достает небольшой свиток и кошелек с золотом.

– Это для тебя, – ласково говорит Нед. – Для моей дорогой супруги на случай любых расходов во время моего отсутствия. А вот мое завещание. Я оставляю тебе земель на тысячу фунтов. На тысячу!

– Ох, не надо! – Я опять заливаюсь слезами при мысли о Джейни, которая умерла ночью, одна, даже не попрощавшись со мной. – Не надо. Я не хочу ничего от тебя унаследовать. Просто хочу жить с тобой. Все, кого я люблю, умирают, а теперь ты уезжаешь!

– В любом случае храни его в надежном месте. – Он сжимает документ в моих руках. – Я вернусь в течение месяца и заберу у тебя свиток.

Гринвичский дворец.

Лето 1561 года

Двор так занят развлечениями, что едва замечает прощание Неда с королевой. Это любимое время года Елизаветы, и каждый день у нас то балы, то пикники, то охота. Мы выезжаем из дворца Гринвич, чтобы поохотиться на заливных лугах у реки. Вечерами гуляем в садах и наблюдаем за тем, как ранние стрижи и ласточки летают вокруг высоких башенок и устремляются вниз к воде, ныряя в собственное отражение. С тихим плеском они разлучаются со своей зеркальной личностью.

Елизавета все так же влюблена в Роберта Дадли; она не в силах отказаться от его вытянутой руки, приглашающей на танец или прогулку, не в силах противостоять его угрозам уехать в Испанию, если она не будет советоваться с ним, как с мужем. Он восстановил свое положение, потерянное со смертью жены, но лишь у королевы, а не у всего двора. Страна никогда не воспримет Дадли как ее супруга, так что Елизавета вынуждена вести игру: обещать ему достаточно, чтобы держать при себе, не раскрывая при этом никому, какие именно обещания она дает Роберту. Думаю, ее обман намного серьезнее, чем мой, он больше смахивает на предательство. Мне хотя бы не приходится врать Неду, хотя всем остальным я говорю неправду.

Уильям Сесил добр и внимателен ко мне, как никогда раньше, словно опасается, что Роберт Дадли заставит Елизавету выйти за него, и тогда страна обратится ко мне, ее наследнице. Народ скорее примет такую королеву, как я, чем любую женщину, которая замужем за кем-то из рода Дадли.

– Вы очень бледны, – ласково обращается ко мне Уильям Сесил. – Вам так не хватает вашего дорогого друга?

Я едва не открываю рот от удивления, решив, что он говорит о Неде, но потом понимаю: Сесил имеет в виду Джейни.

– Да, сильно по ней скучаю, – выдавливаю я.

– Молитесь за нее. Я не сомневаюсь, что она попала прямо в рай. Нет никакого чистилища, из которого молитвами можно спасти душу, но когда просишь о счастье друзей в раю, это утешает. Тем более Господь все слышит.

Я не рассказываю, как яро молюсь о том, чтобы Нед скорее вернулся. Лишь потупляю взор в надежде, что Сесил отпустит меня в покои королевы. Там никому нет дела до того, как я выгляжу. Елизавете я даже больше нравлюсь бледной и тихой.

– А по ее брату, графу Хартфорду, тоже скучаете? – лукаво интересуется Сесил.

Слышать подобный тон от серьезного человека так удивительно, что я быстро поднимаю взгляд. Он с улыбкой смотрит на меня свысока, темные глаза вглядываются в мое лицо. Я чувствую, что краснею, а он это заметит и все поймет.

– Конечно, – отвечаю я. – Мне не хватает их обоих.

– Ничего не желаете рассказать королеве… или мне? – осторожно намекает Уильям Сесил.

Не стоит дразнить меня по этому поводу.

– Вы говорили, что нужно дождаться подходящего момента.

– Все верно, – честно признает он. – И сейчас не лучшее время.

Я крепко сжимаю губы.

– Значит, я поговорю с ней, когда вы позволите.

* * *

Я наберусь мужества поговорить с королевой и вызову Неда домой, чтобы вместе предстать перед ней, как только Уильям Сесил скажет, что момент подходящий. А до тех пор она вызывает у меня оцепенение от страха. Я не осмеливаюсь поведать Уильяму Сесилу, насколько далеко мы зашли без его разрешения и поддержки Роберта Дадли. Конечно, Нед был уверен, что и Сесил, и Дадли обо всем догадываются, – да любой согласился бы, что симпатичный юноша вроде Неда и красивая принцесса вроде меня обязательно влюбятся друг в друга, если позволить им проводить каждый день вместе. Поэтому, наверное, я скоро признаюсь, в надежде что Уильям Сесил примет мою сторону.

А вдруг этот его дразнящий тон наоборот намекал на то, что я не должна выходить замуж за Неда? Вот бы он выразился пояснее еще до того, как мы сочетались браком, разделили ложе и Нед уехал.

Что еще хуже, по утрам я стала чувствовать тошноту и не могу есть мясо, особенно с жиром, до самого вечера. Желудок сразу скручивает, и это странно, ведь после службы и поста я всегда прибегала к завтраку голодной. Сестра Джейн называла меня прожорливой, а я смеялась и отвечала… сейчас уже неважно, что я говорила, потому что я больше никогда не смогу ей это сказать, и теперь с трудом засовываю в себя даже хлеб с молоком. Большая часть моей порции достается мопсихе Джо, которая сидит у меня на коленях. Кажется, грудь тоже стала теплее и чувствительнее. Я не уверена, но спросить по-прежнему не у кого, хотя, думаю, это есть признаки беременности. И что же мне делать?

Леди Клинтон, моя тетушка Елизавета Фицджеральд, любившая мою сестру Джейн, останавливает меня в галерее и замечает, что без друзей Сеймуров я выгляжу печальнее. Она ждет от меня ответа. Из-за ее спины появляется леди Нортгемптон и прямо в лицо говорит мне, что если я влюблена в Неда Сеймура, то лучше бы рассказать все королеве, и та прикажет ему сделать меня порядочной женщиной. Они стоят бок о бок, подруги Елизаветы, ее доверенные лица, парочка гарпий, как будто знают все, как будто мой драгоценный секрет можно сравнить с их жуткими заигрываниями во время прошлого правления, в давние годы, когда они были молодыми, симпатичными и сентиментальными.

Щеки горят от стыда, когда они отзываются о нас с Недом как о самой обычной парочке глупцов, которые держатся за руки в дальнем углу двора. Они не могут знать, они не поймут, что мы сильно любим друг друга и в любом случае уже женаты.

– Если он пообещал жениться и оставил тебя, надо доложить королеве, – шепчет леди Клинтон. – Все видели, что вы были неразлучны, и вдруг он уехал. Я поддержу тебя.

Меня ужасает мысль о том, что они считают меня распутной женщиной. Считают дурочкой, брошенной неверным любовником. Как же это злит! Я наследница трона Англии! И сестра Джейн Грей! Неужели я опустилась бы до того, чтобы спать с мужчиной, который не является моим мужем, а потом просила бы тетушек вернуть его домой? И все же я не могу сказать им, что мы женаты и Нед уехал с моего позволения. Не могу довериться ни одной из двух старых гарпий (которым как минимум тридцать) и сообщить, что я замужняя женщина, ждущая ребенка. Сдерживаю гнев и с улыбкой говорю, что просто очень сильно скучаю по Джейни. Они принимают слезы ярости за скорбь и обе соглашаются, что она была чудесной девочкой, какая ужасная потеря. Неда мы больше не упоминаем.

* * *

Похоже, все с радостью наслаждаются летом, кроме меня. Все флиртуют, только не я. Елизавета и Роберт Дадли открыто проявляют чувства – они повсюду ходят вместе, иногда даже держатся за руки на людях. Она обращается с ним как с супругом и равным себе, и всем известно, что если кто-то хочет получить денежную выплату, содержание или прощение за какой-то проступок, то слово Роберта Дадли будет не менее весомо, чем слово королевы, ведь она разделяет его мнение, как будто собственного у нее нет, а ее язык служит лишь для облизывания его страстных губ.

Он гордится своим положением. Елизавета выдала ему огромные суммы денег и право на обложение налогом прибыльных торговцев. Титулом герцога она пока его не одарила, но гладит Дадли по щеке, приговаривая, что его семья снова поднимется высоко. Теперь никто не вспоминает о том, что меньше года назад жена Роберта умерла при крайне подозрительных обстоятельствах и все винили его. Не вспоминают и про его отца, что был казнен за предательство, как и дед. А я помню, ведь это мою сестру отец Роберта Дадли посадил на трон и довел до эшафота. Все остальные при дворе ведут себя так, словно Дадли происходит из величайшего рода, всеми любимого и всегда пользовавшегося доверием.

В стране, конечно, царят другие настроения. Я получаю тайные послания от людей, уверяющих меня в том, что, если начнется восстание против Елизаветы и ее любовника-изменника, они поддержат меня, но почти не читаю их. Сразу отдаю их Уильяму Сесилу, а тот тихо говорит:

– Какое счастье для Ее Величества иметь такую верную наследницу. Она любит вас за это.

Мне хочется резко ответить, что я не замечаю проявлений ее любви, или спросить, любит ли она меня достаточно, чтобы позволить быть счастливой. Может, ее любви хватает лишь на то, чтобы держать меня в мучительной неуверенности?

И хотя все знают, что я наследница, Елизавета по-прежнему не назвала меня таковой в акте парламента, а теперь, когда Мария Стюарт объявила о своем возвращении в Шотландию, многие говорят, что именно ее Елизавета назначит наследницей, чтобы заключить мир с Шотландией, Францией и самой Марией.

– Вашего друга Неда хорошо принимают в Париже, и он сообщает, что Мария Стюарт не подпишет мирный договор и намерена вернуться в Шотландию, чтобы сохранить свои притязания на английский престол, – рассказывает мне Уильям Сесил. – Он стал для меня прекрасным осведомителем во французском дворе. Неда приветствовали там как принца. Вместе с моим сыном Томасом он встретился со всеми важными людьми и поведал очень много о неизвестных мне тайнах двора.

– Когда они возвращаются домой? – Я стараюсь сохранять тон легким и обыденным.

– Скоро, я надеюсь. Эти двое юношей и так уже потратили немало денег, – отвечает Сесил, ничего мне толком не сообщив.

Мне надо знать, что Нед скоро приедет. Я пишу ему, а не получив ответа, беспокоюсь, что он позабыл о своих обещаниях, что влюбился в другую. Я даю распоряжение впускать слугу Глинна в мои покои в любое время, но он не появляется. Снова отправляю письмо Неду, в котором говорю, что по-прежнему ни в чем не уверена, хотя тошнота понемногу проходит, и мне начинает казаться, будто я все это придумала. На это послание он тоже не отвечает. Следующая менструация не приходит, и я точно поправилась. Корсаж завязываю все свободнее, потому что живот, честное слово, становится больше с каждым днем. И все же я не могу поверить, что внутри меня ребенок. Много месяцев прошло с тех пор, как мы с Недом разделяли ложе и он страстно водил рукой по моим гладким бокам. Это было полгода назад – так давно, что мне не верится в существование малыша, однако я не перестаю тревожиться, что все-таки беременна.

Моя фрейлина, миссис Ли, замечает, что у меня увеличилась грудь и располнела талия, и я спрашиваю, как женщине понять, что она ждет ребенка и насколько быстро он появляется после брачной ночи. Она в таком ужасе от моего вопроса, что пугает меня; вытаращив глаза, миссис Ли шепчет:

– Миледи! Как не стыдно, миледи!

Я беру с нее обещание хранить все в тайне. Она многие годы служит моей фрейлиной и должна знать, что я не дала бы себя обесчестить. Сообщаю миссис Ли, что вышла замуж, показываю ей кольцо и платок замужней женщины. Говорю, что в моей шкатулке с драгоценностями хранится письмо Неда с предложением руки и сердца, а также завещание, в котором он меня называет своей супругой. Объясняю, что ребенок станет следующим наследником трона, а она рассказывает, как посчитать срок: десять месяцев с момента последней менструации. Еще можно определить, мальчик это или девочка, в зависимости от того, как ребенок лежит в животе и хочется ли мне сладкого или соленого. Если в первые месяцы страдаешь от морской болезни, малыш не погибнет в море. Если я уберу из комнат своих животных, он станет благородным человеком. Думаю, в основном это просто чушь, но других сведений у меня и нет.

Придется рассчитывать на миссис Ли. Она поможет мне посчитать, когда родится ребенок, если он вообще есть, поможет скрыть мою тошноту. По ее словам, ничего сложного в этом не будет, только вот сейчас ее сестра больна, и миссис Ли нужна родным на сенокосе. Я отпускаю фрейлину на неделю, но после этого она исчезает.

Просто исчезает – и все! Она так и не возвращается, хотя служила мне много лет. Теперь я понимаю, что у меня действительно неприятности. Если уж миссис Ли пропадает без предупреждения, покинув двор и прибыльную службу из-за моей тайны, значит, это опасное бремя. Я заплатила бы целое состояние, лишь бы она осталась и помогла мне, отдала бы ей кошелек с золотом, что доверил мне Нед, но миссис Ли предпочла оказаться подальше отсюда. Вероятно, она считает, что я либо страшно опозорена, либо нахожусь в серьезной опасности – в любом случае она не хочет иметь со мной дело, и я снова сама по себе.

Вот бы кто-нибудь помог мне решить, что делать! Я еще раз пишу Неду под прикрытием английского посла в Париже, хотя и не знаю, находится ли он в Париже до сих пор. Сообщаю, что с коноплянками все в порядке и что мопсиха Джо так забавно предана мне, словно знает, что ее хозяйке нужен друг. Она теперь спит в моей кровати, и стоит мне пошевелиться, как Джо подходит и нюхает мое лицо. Еще я рассказываю Неду, что королева и Роберт Дадли ведут себя, будто молодожены в первые головокружительные месяцы брака. Что миссис Ли сбежала и мне не с кем посоветоваться. Говорю, что не знаю, в каком я точно состоянии, но я была бы намного счастливее с ним рядом. Не хочу показаться жалкой – еще подумает, что умоляю его вернуться домой, – но я и правда чувствую, что осталась наедине со своей тревогой и без супруга, когда он мне больше всего нужен.

Ответ не приходит.

Понимаю, на это могут быть десятки причин, и все же боюсь, что Нед забыл меня или полюбил какую-нибудь французскую католичку. Вдруг он приглянулся прекрасной вдове королеве Марии, и она заберет его в Шотландию в качестве короля-супруга, а я его больше не увижу? Отправляю очередное письмо, но несмотря на все мои ожидания, ответа не получаю.

– Мой мальчик вместе с вашим другом Недом Хартфордом собирается в Италию, – замечает Уильям Сесил, как будто это хорошая весть. – Если только мы не вызовем их домой. Что скажете, леди Катерина? Позвать их обратно и лишить развлечений?

«Прикажите им вернуться!» – хочется ответить мне, но вместо этого я смотрю на свои туфли, завязанные бантиком, и чувствую, как зудящий живот под гладким корсажем крепко прижимается к его косточкам.

– О, передайте, пусть наслаждаются поездкой! – великодушно отзываюсь я. – Нам тут и так хорошо, правда?

По глубокой линии, что залегла меж бровей Уильяма Сесила, как и по притворному тону разговора, с которым он присоединяется к легкомысленной болтовне придворных, можно понять, что ему здесь не очень-то хорошо. Он опасается возвращения Марии Стюарт в ее королевство. Он боится, что Елизавета передаст свой трон другой королеве, словно в Эдеме не было Адама, словно женщины могут назначать себе наследников – и тем более женщин. Ему ненавистна мысль о том, чтобы трон Англии достался католику, ведь он потратил всю жизнь на достижение мира в этой стране как в протестантском королевстве, а вот Елизавету завораживает близость ее прекрасной кузины. Сесил подозревает в королеве Шотландии Марии – или любой другой католичке – врага по религии, намеренного испортить дело всей его жизни. Однако он знает, что достиг предела власти. Он не может заставить королеву считать свою кузину Марию противником. Не может убедить ее выйти замуж за подходящего почитателя. Он не в силах принудить ее к рождению ребенка, и Елизавета не подарит стране сына. А вот я, боюсь, подарю. Мне очень страшно от того, что я скоро стану матерью королевского наследника, и никто об этом не знает. Да и сама я не уверена.

На мгновение я думаю, не рассказать ли Сесилу всю правду. Он осторожно уводит меня от других леди и спрашивает:

– Может, послать за графом Хартфордом? Он нужен вам здесь, леди Катерина?

Я откидываю голову назад и весело смеюсь, как Елизавета, когда она хочет казаться беззаботной.

– Господи, нет! – заверяю его. – Я не нуждаюсь в мужчине и уж тем более в графе!

Мы катаемся по реке, Елизавета восседает на троне на своей королевской барже, рядом с ней музыканты, а люди наблюдают за происходящим с берега. Сопровождает ее, как всегда, Роберт Дадли; все придворные дамы, включая меня, разместились на палубе – красивые, избранные. Никто не замечает отсутствия Джейни, только я одна скучаю по ней. Моя сестра Мария словно изящная куколка на высоком стульчике. Она подмигивает мне. Похоже, Марию вообще ничего не волнует. Я думаю, может, рассказать ей о своих страхах насчет ребенка и бросившего меня мужа, но затем вспоминаю, что она моя младшая сестренка. Джейн, старшая, всегда пыталась оградить нас от несчастья и пошла на эшафот, ни словом не обмолвившись о сомнениях или страхе; она даже написала мне письмо с лучшим советом, что могла дать, учитывая обстоятельства. Я хочу быть такой же хорошей сестрой, как Джейн. Я не стану обременять Марию своими тревогами.

На огромной барже послы, графы, лорды пьют великолепное вино и беседуют. Роберт Дадли наклоняет свою темноволосую голову к Елизавете и шепчет что-то ей на ухо, а она с улыбкой поворачивается к нему. Их чувства настолько сильные, настолько яркие, что я вдруг перестаю думать о ней как о самой трудной из моих кузин и просто сочувствую ей как молодой влюбленной женщине. По повороту головы, по тому, как Елизавета цепляется за резные подлокотники трона, чтобы не тянуться к Дадли, я вижу, что она жаждет его любви. И понимаю ее. Мне знакомы эти ощущения. Я отвожу взгляд, пока она не заметила излишнюю осведомленность в выражении моего лица.

– Зрелище и правда постыдное, – кто-то тихо говорит мне на ухо. Оказывается, это лорд Пемброк, некогда бывший моим тестем, стоит рядом и наблюдает за тем, как я смотрю на Елизавету.

– Ох, не знаю. – Я принимаю невинный и несведущий вид.

– Что ж, благослови тебя Господь за это, – продолжает мужчина, выгнавший меня из своего дома, даже не попрощавшись.

Мария улыбается и кивает мне со своего высокого стула, как бы советуя сделать хоть что-нибудь из этого малообещающего материала.

– Мы скучали по тебе в доме Герберта, – напыщенно сообщает он. – Мой сын жалеет о расставании с прекрасной юной супругой.

Мне нечего сказать в ответ на этот неожиданный поток вранья. Округлив глаза, я продолжаю молчать – посмотрим, к чему он клонит.

– Я знаю, он тебе нравился, – намекает Пемброк. – Детская влюбленность, очень прелестно. Может, ты снова проявишь к нему расположение? Теперь ты знатная леди, которую, скорее всего, ждет великое будущее, но нельзя забывать и о привязанностях юности.

Мне так многое хочется отрицать в его словах, что я кладу руку поверх корсажа, где на него сильнее давит живот, и чувствую легкий трепет. Опускаю голову.

– И вот, собственно, мой сын Генри, по-прежнему влюблен, – заключает его отец и отходит в сторону, чтобы пропустить вперед, как участник театра масок пропускает партнера по танцу, Генри Герберта, который выглядит намного здоровее, чем бледный мальчишка в день нашей свадьбы. Он красив, улыбчив и, вероятно, по уши влюблен в меня.

– Я такого не ожидала, – говорю ему, когда Пемброк удаляется, чтобы преклонить колени перед Елизаветой.

– Простите меня, – вдруг извиняется Генри. – Вы же знаете, что я не хотел оставлять вас. Все случилось так быстро, что невозможно было понять, как поступить правильно. Я был болен, и мне пришлось повиноваться отцу.

Я ненадолго прикрываю глаза. Вспоминаю тот ужас и хаос. Осознание, что мы потеряли Джейн и ее уже не спасти.

– Все верно, – натянуто отвечаю я.

Прекрасно помню, как стремительно они бросили меня, словно я жгла им руки. Действительно, никто из нас не знал, что делать, и уж тем более мой неуверенный юный супруг.

– Я не ожидал, что нас разлучат, – искренне говорит он. – Думал, наши клятвы настоящие, а мы станем мужем и женой. Я не представлял, что нас можно разлучить.

Да, я мечтала о нем, как девочка мечтает о самой идее иметь супруга. Не забуду волшебство и красоту бракосочетания, мое искусно сшитое платье и двухдневное празднование. Не забуду, что Генри был сильно болен, но все равно пытался идти рядом со мной к алтарю позади Джейн и Гилфорда Дадли. Не забуду и Джейн, натянутую, как струна лютни, – она не знала, что ей делать, не знала, какова воля Бога, она боялась коронования, но с мужеством прошла через это.

Я улыбаюсь при мысли о своей упрямой сестре.

– Да, я все помню.

Генри принимает улыбку на свой счет.

– Вы теперь наследница королевы… – начинает он.

– Она еще не назвала меня таковой парламенту, – предупреждаю я, краем глаза поглядывая на трон, – Дадли едва не втиснулся на ее кресло. Они едва ли не сплелись, как змеи, и Елизавета практически сидит у него на коленях.

– Вы же единственная наследница-протестантка, – добавляет Генри. – И наиболее любимая страной. Она назвала вас преемницей перед всем двором.

Я наклоняю голову.

– Если бы нам предстояло жениться… – тихо говорит он мне. – Если бы нам предстояло жениться снова и у нас родился бы сын, он стал бы королем Англии.

Его слова вызывают у меня странное ощущение – живот вдруг сжимает, как от приступа тошноты или скопившегося воздуха. Неужели это ребенок зашевелился, услышав призыв на трон? Как у Елизаветы в Евангелии? Спасите меня, святые и грешники! Раз это были движения малыша, значит, мне нужно немедленно выйти замуж! И Герберт вполне подойдет. Подойдет лучше всего, тем более он сам пришел ко мне, а его отец хочет, чтобы мы опять поженились – Елизавета вряд ли будет против. Мы были отличной парой тогда, будем и сейчас. Герберт желает этого, его отец тоже, и королева не может запретить… а мне нужен супруг. Одному Богу известно, когда вернется Нед. Лишь Дева Мария знает, почему он не отвечает на мои письма. Как и я, она искала мужчину, который станет отцом ее ребенка. Как и я, она знала, что нельзя быть слишком разборчивой. Я должна сочетаться браком с кем-нибудь, если ребенок шевелится во мне.

Удивительно, что Герберт ничего не замечает, потому что толчки в животе очень сильные. Я протягиваю к нему руку, но он не знает, что мне просто надо за что-то ухватиться.

– Да, нас и правда связывают радостные воспоминания, – наобум говорю я.

По моему бледному лицу стекает пот, он наверняка это заметит. Герберт берет мою ладонь.

– Я не переставал думать, что мы женаты. Все время считал вас своей женой.

– Я тоже, я тоже, – соглашаюсь я, вдруг с ужасом представив, что ребенок родится прямо сейчас, у всех на виду. Нужно пойти в дальнюю часть баржи, где-то присесть и стиснуть зубы, молясь о том, чтобы эта водная прогулка скорее закончилась и я могла бы вернуться в свою комнату. Не могу же я разродиться здесь, перед всем двором! На барже, на королевской барже! В моем лучшем платье!

Он опускает голову и показывает мне что-то на своей ладони. Это мое прежнее обручальное кольцо, сохранившееся с того далекого дня бракосочетания.

– Вы примете его в знак нашей помолвки? – шепчет Герберт.

– Да! Да! – Я едва не выхватываю кольцо из его рук, лишь бы он побыстрее ушел.

– И еще я отправлю вам мой портрет.

– Да-да, хорошо.

– А вы пришлете мне свой?

– Конечно, только сейчас прошу меня извинить…

– Мы снова помолвлены.

– Помолвлены.

* * *

Какая же я глупая. Эти мощные толчки были вовсе не родами – просто ребенок шевелился, но кто же знал, что ощущения при этом такие ужасные, будто сейчас умрешь? В Библии ничего подобного не говорится. Но теперь, когда со мной это случилось, я знаю наверняка. Я точно беременна, отрицать это больше нельзя. Теперь тряска в животе происходит часто. Малыш двигается сам по себе, так что иногда я просто лежу в постели и вижу, как мой раздутый живот шевелится и что-то в нем подпрыгивает, словно под ночной рубашкой у меня спрятан котенок. Против котенка я бы не возражала, я знаю, что с ним делать, но внутри меня ребенок, которого мне не позволено рожать и растить. Его зачатие тоже было противозаконным, и все же, хочу я того или нет, разрешено это или запрещено, он появится на свет. Словно страшная неодолимая сила, словно туча, мрачная и зловещая, что покрывает небо над открытой местностью.

– У тебя все хорошо? – спрашивает Мария с непосредственностью младшей сестры. – Раздулась, как королева, когда ей нездоровится, да еще и злая в последнее время.

Как же хочется рассказать ей, что я влюблена в Неда, но от него нет вестей. Что он собирался уехать на пару недель, а не возвращается уже несколько месяцев. Вот бы поделиться тем, что мы женаты, но он оставил меня, и теперь я беременна и не могу даже пожаловаться на отношение Неда ко мне, ведь наш брак был тайной, а наличие ребенка – еще более страшный секрет, который я больше не в силах скрывать. Когда-нибудь он все равно родится, и тогда тайна станет явью – я буду опозорена и паду низко, как проститутка, которую секут прямо у телеги.

– Плохо себя чувствую, – с несчастным видом отвечаю я. – Ужасно плохо. Ах, Мария, если бы я могла сказать, насколько мне плохо.

Она залезает на сиденье у окна, ее маленькие ножки болтаются в воздухе.

– В жар не бросает?

– Нет-нет, это не болезнь, – противоречу я самой себе. – Просто мне плохо.

– Ты скучаешь по Неду?

– Ничего подобного.

Мария хмурит свое милое личико, как будто совсем меня не понимает.

– У меня есть друг, тайный друг, чье имя я тебе не скажу, но его существование я не отрицаю. – Она предлагает мне свой секрет в обмен на мой. – Он говорит, что любит меня, а я люблю его. Больше я ничего не расскажу – просто знай, что я умею хранить тайны, я взрослая женщина, хоть и очень маленьких размеров. Ты можешь поведать мне, что любишь Неда, и я добавлю это в список секретов. Можешь поделиться со мной.

При мысли о том, что сестра окажется в той же страшной ситуации, что и я, у меня вырывается легкий стон отчаяния.

– Не говори о нем, кем бы ни был этот твой тайный друг. И не разговаривай с ним. Не храни его тайну, забудь его. Не смей о нем мечтать. А если он захочет жениться, скажи, что не выйдешь замуж без разрешения королевы.

– Она никогда не позволит мне вступить в брак, – отмахивается Мария, угрюмо пожав плечами. – Испугается, что я рожу наследника престола. Елизавете не нужен принц Тюдор ростом в четыре фута[18].

Мысль об этом так пугает, что я удивленно спрашиваю:

– Разве у тебя не родится нормальный малыш?

– Кто знает? – Мария снова пожимает своими округлыми плечами, настоящая миниатюрная кокетка. – Кто знает, как это случается? В любом случае, мне надо выбрать высокого поклонника, чтобы уравнять шансы.

– Мария, какие поклонники! Не смей даже шутить об этом! Поклянись, что ты не станешь искать себе пару. Что положишь конец своему секрету.

– Это все из-за Неда? Вы с ним тайно поженились?

Я закрываю рот сестры рукой и бросаю на нее гневный взгляд.

– Больше ни слова. Серьезно, Мария. Молчи. У меня нет никакого секрета, и у тебя их тоже не должно быть.

Она убирает мою руку.

– Ну и ладно, – равнодушно говорит Мария. – Я не блоха в твой постели – не надо меня давить. Но и сплетни не распускаю. Я сохраню твою тайну, которая не существует. – Она двигается к краю сиденья у окна и спрыгивает на пол. – Правда, Генри Герберт тебе не пара, попомни мои слова. Он человек ненадежный, действует по ситуации и подчиняется отцу, а отец его заботится лишь о благополучии их семьи. Сейчас они думают, что парламент объявит наследницей тебя, а не королеву Марию, и ты взойдешь на престол после смерти Елизаветы. Поэтому они вьются вокруг тебя, якобы проявляя любовь. А это вовсе не так.

– Никто меня не любит, – печально отзываюсь я.

Мария берет мою ладонь и подносит к своей щеке.

– Я люблю, – говорит она. – У меня большое сердце. По крайней мере, больше, чем у Генри Герберта.

– Мне не на кого надеяться, кроме него, – безрадостно замечаю я.

– Ты действительно собираешься за него замуж? – недоверчиво спрашивает Мария. – Потому что я хочу предупредить тебя, что он всему двору показывает твой портрет и говорит, что вы помолвлены. Люди меня спрашивали, но я все отрицала.

Ребенок шевелится, как бы не соглашаясь. Я издаю едва слышный вздох.

– Я не посмею отказать ему.

– Он дал тебе кольцо? – интересуется Мария.

– Да, с той нашей свадьбы. Он сохранил его. Еще подарил браслет и кошелек с золотом в подтверждение своей искренности. От отца Генри я получила брошь, принадлежавшую его матери.

– Спроси у королевы разрешения на брак во время поездки, – советует Мария. – Когда мы уедем из Лондона и Елизавета сможет целыми днями – и ночами тоже – быть рядом с Дадли, ее настроение улучшится. Или, может, обратиться к Дадли, пусть он попросит за тебя? Этим летом его самого переполняют чувства, так что он на стороне любви в ее противостоянии с миром. Осторожность ему неведома, он хочет поскорее склонить Елизавету к браку. Проси, если, конечно, ты этого хочешь. Я вот не понимаю, зачем тебе это.

– У меня даже вещи не собраны, – некстати отвечаю я. – Никак не могу найти корзинку Мистера Ноззла, в которой он путешествует.

– Я тебе помогу, – говорит моя удивительная младшая сестра. – Хватит плакать. Скоро приедет Нед и вернет тебя – или же ты выйдешь замуж за Генри. В любом случае у тебя будет дом и супруг. Кто-то будет любить тебя такой, какая ты есть. Я, по крайней мере, люблю. Чего же еще ты хочешь?

Королевская поездка. Дорога на Уонстед.

Лето 1561 года

Мы уезжаем из Лондона и в первую ночь останавливаемся во дворце Уонстед, где нас встречает гордый хозяин, лорд Ричард Рич, так спешно бросивший Джейн. Роберт Дадли показывает, чтобы тот отошел в сторону, снимает королеву с ее лошади и переносит через порог, словно это его дом, а Елизавета – невеста. Королева смеется от радости, Ричард Рич выдавливает тонкую улыбку.

Слуги распаковали наши вещи и драгоценности, но в Уонстеде все такое прекрасное, что мы будем пользоваться их бельем, а также золотыми и серебряными тарелками. Елизавета осматривает богатые парковые насаждения вокруг величественного дома таким взглядом, что становится ясно – завтра двор поедет на охоту. Мне придется найти отговорку, потому что после дороги в десять миль до Уонстеда я почувствовала мучительную боль – едва могу ровно стоять, когда мне помогают слезть с лошади. Нестись галопом за гончими я точно не сумею.

– Вам письмо. – Один из слуг Рича в ливрее кланяется и подает мне конверт с моим именем.

– Письмо?

Я не сразу беру его – сначала просто смотрю с растущей внутри надеждой, а затем медленно и удивленно протягиваю руку. Кажется, что кто-то принес мне ключ от тюрьмы беспокойства.

Наконец-то Нед написал мне, наконец-то. Возможно, он отправил это послание с побережья и уже вернулся в Англию – тогда сейчас он едет на север, чтобы найти меня. Я так рада его письму, что забываю о возмущении по поводу долгого молчания. Это не важно. Совсем не важно. Если Нед вернется ко мне, я разорву помолвку с Генри Гербертом и мы во всем признаемся королеве. Все будет хорошо. Как сказала малютка Мария, невероятно мудрая для своих лет, чего еще мне хотеть, кроме дома и супруга?

Но тут я замечаю, что это не почерк Неда и не его печать. Все надежды рушатся. Я покидаю людный конный двор, откуда конюхи выводят лошадей на изобильные луга, и ступаю в сад. На каменной скамье в тени деревьев я смогу дать отдых моей разболевшейся спине и прочитать письмо.

Прислал его Генри Герберт, и оно отвратительно.

«До сих пор я вел жизнь, полную добродетели, и не намерен, теряя достоинство, провести остаток жизни со шлюхой, имя которой на устах почти каждого мужчины…»

Лист бумаги едва не выскальзывает у меня из рук. Я готова упасть в обморок, я задыхаюсь от ужаса. Читаю письмо еще раз. Он называет меня шлюхой, говорит, что меня обсуждают все мужчины. Сердце бешено стучит, а ребенок, наоборот, угомонился, как будто оскорбления в адрес матери его ошеломили.

– Нед, – печально шепчу я.

Поверить не могу, что он не вмешается и позволит такому кошмару случиться со мной. Поверить не могу, что наша любовная связь окончится катастрофой: внутри меня растет ребенок, Генри Герберт – не кто-нибудь, а Генри Герберт! – обвиняет меня в развратном поведении.

«Вы пытались завлечь меня греховным искушением, замаскированным под льстивую дружбу, однако (слава Господу) я так чист, что вы хитростью лишь выманили у меня несколько памятных подарков, скрывая и свою, и его мерзость».

Он знает, что я беременна. Неда не упоминает, но быстро найдутся те, кто запятнает его доброе имя вместе с моим. Нужно вернуть Герберту его подарки, умоляя держать все в тайне. Он в ярости из-за моей попытки обмануть его, и, честно говоря, я не стану заявлять, что он не прав, а я совсем невинна. Не могу винить его за негодование. Я собиралась выйти за Герберта и за его именем скрыть свой страшный позор. И, конечно, в глубине души я понимала, что это не сработает. Возможно, я родила бы еще до того, как мы пошли бы к алтарю. После свадьбы пришлось бы сразу все рассказать, и тогда Герберт злился бы не меньше.

Однако я уже стала бы его женой, а ребенок носил бы его имя, и я получила бы хоть и временное, но пристанище. Что еще мне было делать? Я думала, что быть замужней на момент родов – это спасение. У ребенка появилось бы имя, у меня – супруг. Теперь меня ждет позор при рождении малыша, а юноша, которого я хотела заполучить в мужья и при этом обмануть, называет меня шлюхой.

Опускаю голову на ладони и плачу, уткнувшись в его жестокое письмо. Я правда не знаю, что мне делать. Не представляю, как мне сейчас поступить. Ребенок вдруг переворачивается и начинает сильно давить на живот, поэтому нужно поспешить в уборную и пописать. Боже, какое мучение. Худшего и придумать нельзя, но именно это со мной и происходит. Я была так счастлива в качестве жены Неда и подруги Джейни, королевской наследницы и сестры святой, а теперь я низко пала. Совсем низко. Так низко, что сомневаюсь, смогу ли я снова встать с колен.

* * *

Фрейлин из покоев Елизаветы легко убедить в том, что мне нездоровится. Утомленное выражение лишает мое лицо девичей миловидности, ночами не сплю, потому что малыш начинает толкаться, едва я ложусь в кровать. Под глазами залегли темные круги, чудесную кремовую кожу портит россыпь прыщей. Со стороны может показаться, что это дизентерия. Я опухла, словно от водянки, постоянно болят спина и промежность. И каждый день, прислуживая королеве, я вынуждена стоять и стоять, пока она сидит, прохаживается или танцует. Мне приходится делать реверанс с прямой спиной и улыбаться. Это похоже на длительную пытку самым жутким приспособлением в Тауэре – лучше бы уж признаться во всем и получить наказание, чем врать и терпеть бесконечную боль. Подними они меня на дыбу, и то не было бы так плохо.

* * *

Поездка продолжается, мы движемся от одного чудесного дома и гостеприимного хозяина к другому; Елизавета крайне счастлива – Роберт Дадли все время рядом, они танцуют вечерами напролет и спят в соседних комнатах. Они напоминают юную влюбленную пару: флиртуют и смеются, играют в азартные игры и вместе катаются на лошадях. Они счастливы, как когда-то были я и Нед, пока Елизавета не отправила его за границу, приговорив меня к одиночеству и позору.

Я пишу одной из горничных, оставшихся в Вестминстере, с просьбой залезть в мой сундук в хранилище с драгоценностями, достать коробку с моими украшениями и отправить мне все то, что я получила в подарок от Генри Герберта. Надо вернуть ему дурацкий портрет и медальон с локоном волос. Деньги я потратила, так что их возместить не получится.

Дворец Пирго, Эссекс.

Лето 1561 года

От горничной ни слова – боюсь, она не получила мое письмо или не может найти вещи, а может, случилась еще какая путаница. Еще до того, как я пишу следующее письмо, в котором прошу поторопиться и делать как велено, двор прибывает в новый дом моего дяди Джона Грея в Пирго. Он трогательно гордится величественным дворцом, дарованным ему королевой. Желая разделить и со мной ее расположение, Грей назначает меня на важные роли в развлечениях Елизаветы, хочет, чтобы я руководила танцами, и не понимает, почему я ускользаю от ее внимания.

– И выглядеть ты стала хуже, – недовольно замечает он. – В чем дело, девочка моя? Ты располнела. Нельзя переедать, пока тебя не назовут королевской наследницей и не утвердят в парламенте. Королева не терпит обжор. Нам всем нужна симпатичная наследница, которая сможет родить детей. А ты выглядишь утомленной.

– Знаю. Простите, – кратко отвечаю я.

Я вдруг думаю, не рассказать ли ему о том, что я погрязла в грехе куда более серьезном, чем обжорство, но при взгляде на его точеные черты лица не рискую признаться, что очередная племянница Грей оказалась не по ту сторону престола.

– Что это там у тебя под накидкой? – вдруг интересуется он.

– Моя кошка Булавка.

Милая белая кошечка не вызывает у Джона Грея улыбку.

– Какая нелепость, – говорит он. – Держи ее подальше от моих гончих, иначе они ее разорвут.

– Письмо для леди Катерины, – объявляет слуга и подает мне послание с гербом Пемброков. – Посыльный ждет ответа.

– Неужели? – Голос дяди сразу становится радостным. – Это от Генри Герберта? Его отец недавно говорил со мной. Вроде как хочет восстановить вашу помолвку. Открывай его, девочка.

– Лучше я прочитаю его потом, – говорю я.

Во рту пересохло. Он смеется.

– Да не стесняйся меня. – Грей начинает обсуждать со слугой приготовления к ужину для королевы, а я тем временем вскрываю печать и разворачиваю одну страницу.

«Мадам, требую без промедления с этим посыльным отправить мне письма, подарки и мой портрет, иначе, говорю откровенно, о вас станет известно во всем мире, как мне, слава Господу, и многим другим стало известно о вашем распутстве».

Меня едва не тошнит. Я снова перечитываю его слова. Герберт же знает, что я в поездке, – неужто думает, что я повсюду вожу с собой его портрет? Бедный глупец, наверное, именно так он и считает. Сколько же в нем тщеславия. Сколько бестолковости. Я рада, что мы не поженимся, хотя что же я буду делать, если Генри не возьмет меня замуж и объявит шлюхой?

– Все хорошо? – интересуется дядя. – Выглядишь не очень счастливой. Небольшая размолвка?

– Все в порядке, – с трудом выдавливаю я ложь.

Если не вернуть Генри его письма и он объявит меня любовницей Неда, я потеряю расположение королевы, и вместе со мной падут мой дядя и все родные. Мария будет вынуждена покинуть двор – куда же она пойдет? Нам перестанут платить жалованье как придворным дамам, мы больше не получим ни подкупов от просителей, ни подарков от Елизаветы. Мой крах разрушит всю семью. Где же родится этот малыш и кто будет его обеспечивать?

– Все в порядке. – Я обнажаю зубы в безрадостной улыбке. – Все в полном порядке.

– Прекрасно, прекрасно, – с оживлением отзывается Грей. – Может, попросим у королевы разрешения на ваш с Генри Гербертом брак, пока она гостит здесь? Если сегодня все пройдет хорошо и она будет в хорошем настроении, а? Видела бы ты, каких размеров мой марципановый замок! Лишь бы только донесли с кухни, не уронив! Иначе у меня сердце в пятки уйдет. Пора отдавать тебя замуж, юная Катерина.

– Не спешите. – Я сглатываю подкатившую к горлу желчь. – Прошу вас, не надо пока говорить об этом с королевой. Милорд Генри злится на меня из-за кое-какой мелочи. Мне нужно отправить ему подарок. Вот бы только послать мою горничную в Вестминстер, чтобы она нашла его.

Грей смеется.

– Ах, молодые влюбленные! Сами создаете себе трудности! Отправь ему засушенную розу из моей изгороди, и этого будет достаточно, вот увидишь. А я поговорю с королевой, когда та будет в хорошем настроении, как только ты мне кивнешь.

– Хорошо, – глупо соглашаюсь я. – Молчите, пока не заметите кивок.

Он хлопает меня по плечу.

– Иди и переоденься в свое самое красивое платье. Мы устроим Ее Величеству такой прием и такое веселье, чтобы она запомнила на все время своего правления.

– Уже иду, – послушно отвечаю я. – Спасибо, дядя. Большое вам спасибо.

– И отнеси своих животных в конюшню, – просит он. – А то они перепачкают все в моем доме.

Я держу Булавку в коробке для перевозки, потому что она ужасно непостоянная и запросто может уйти, а вот собачку Джо и обезьянку Мистера Ноззла мне удается протащить в свои покои и дать им немного прогуляться. Благослови Господь этих существ, ведь они единственные во всем мире, кто любит меня. Я не собираюсь оставлять их в конюшне, что бы ни говорил мой дядя.

Выдерживаю вечер, как уставший старый актер, с сосредоточенностью лунатика играя роль любимой дядиной племянницы и второй после Марии Стюарт кузины, которой королева отдает предпочтение, ее названной наследницы. Не представляю, что мне делать. Не знаю, кто бы мог мне помочь. Не могу остановить Генри Герберта, который сообщит о моем позоре отцу, а затем и всему двору. Сомневаюсь, что чертовы подарки (если я найду их и отправлю вовремя) заставят его замолчать, ведь его гордость и тщеславие сильно задеты. И вот я думаю: ежели Герберт выскажется и опозорит меня, королеве сразу станет об этом известно, потом узнают Уильям Сесил, Роберт Дадли, леди Клинтон и мой дядя, а также Кэтрин Брэндон, моя неродная бабушка, и тетя Бесс Сен Лу – все, кто в прошлом проявлял ко мне благосклонность, возненавидят меня за распутство и вранье.

Надо рассказать все человеку, который может быть моим другом и встанет между мной и королевой. Надо выбрать кого-то из этих двуличных льстивых приспособленцев, заботящихся только о себе. Надо найти того, кого можно обременить моей страшной тайной и надеяться, что он поддержит меня.

Может, Уильям Сесил? Он лучший советник в том, что касается обхождения с королевой, и он на моей стороне как протестантской принцессы и наследницы. Он настроен против католиков, поэтому предпочтет меня, а не Марию, королеву Шотландии, или Маргариту Дуглас. Я единственная принцесса-протестантка. Он обещал поддерживать мою позицию. Но с ним поделиться нельзя. Просто нельзя. Я не смогу посмотреть в эти карие глаза, грустные и доверчивые, как у спаниеля, и сказать, что месяцами лгала ему, что я вышла замуж втайне, разделила с супругом ложе, а теперь он уехал – неизвестно куда вместе с сыном Сесила, – бросив одну на растерзание гневной королеве. Это чересчур. Я не заставлю себя такое произнести. Мне слишком стыдно признаваться человеку вроде Уильяма Сесила.

– Ты как? – сестра Мария вдруг выглядывает из-за моего локтя. – Вся позеленела.

– Тошнит. Не смотри. Не хочу, чтобы на меня смотрели.

– Да что с тобой творится? – спрашивает она. – Нервная, точно подкидыш.

Я пытаюсь сморгнуть внезапно навернувшиеся слезы.

– И все время плачешь! – недовольно добавляет Мария. – Нед тебя бросил?

– Да, – отвечаю я, и это слово камнем вываливается из моего рта, когда я осознаю правду. – Он обещал писать, но так ничего и не прислал. Говорил, что уедет на пару недель, а пропал на месяцы. Не отвечает на мои письма, я даже не знаю, где он сейчас. Так что, да, он меня бросил. Он уже давно меня оставил, и я не представляю, что мне без него делать.

– А что Генри Герберт? – напоминает сестра.

– Он в ярости из-за того, что я люблю Неда. Он все узнал.

Мария поджимает свой милый ротик.

– Разве они вообще нужны тебе для счастья?

– Мы были обещаны друг другу, – говорю я. Даже теперь не могу сказать сестре всю правду. – Я чувствую себя в опасности.

Мария смеется, глядя на меня снизу вверх.

– Ради всего святого! Наша родная сестра пошла на плаху из-за слова Божьего. Вот это я понимаю опасность. Она умерла, потому что дала обещание Господу и не хотела от него отрекаться. Ты хочешь разрушить свою жизнь из-за какого-то маленького обещания? Обещания любви мужчине? Да забудь о нем! Откажись!

– У Джейн все было иначе, – возражаю я.

– Конечно! И мы должны стараться не походить на Джейн. Надо искать в жизни радость и удовольствие. Если смерть Джейн чему-то и научила нас, так это тому, что жизнь – настоящее сокровище, а каждый день – дар, который нужно ценить. Отступись от своего слова! Возьми назад свое обещание!

– Она не этому хотела нас научить. – Я вспоминаю про ее «научись умирать».

– Не думаю, что она вообще была хорошим учителем или примером, – напрямик говорит Мария.

Я так ошеломлена, будто увидела мопсиху Джо ходящей на задних лапах. Понятия не имела, каково мнение младшей сестры обо всем этом. Мне всегда казалось, что она слишком мала, чтобы понять случившееся с Джейн, и, к своему стыду, я думала, что из-за небольшого роста все споры и обсуждения проходили мимо Марии.

В ее темных глазах сверкает раздражение, потом она улыбается.

– Нужно найти собственную философию и жить своей жизнью, – заявляет она. – И ничего не бояться.

Она отходит от меня, и кто-то приглашает ее на танец. Мария становится в ряд с другими девушками в два раза выше нее, однако ни одна из них не может похвастаться такой же красотой или мудростью. Я думаю о ней, такой миниатюрной, но ничего не страшащейся, и понимаю, что не могу признаться королеве. Не могу погубить Марию.

Пожалуй, я расскажу все нашей тете Бесс, леди Сен Лу. Она не самая добродушная женщина в мире, зато любила мою мать и обещала мне дружбу. На похоронах матери сказала, что я могу обратиться к ней. У нее огромный опыт – тетя Бесс замужем в третий раз, а ее детям я уже и счет потеряла. Она должна разбираться в признаках беременности и знать, когда ждать родов. Должна понимать, что любовь может привести туда, куда, вероятно, не следовало бы отправляться. А еще она подруга и доверенное лицо Елизаветы. Если Бесс хорошо воспримет мои новости, то наверняка сможет за меня поведать о случившемся королеве и все уладить.

* * *

Я приняла решение, но не могу найти подходящий момент и нужные слова. Не осмеливаюсь заговорить, пока мы находимся в доме моего дяди, – боюсь его опозорить. Если Елизавета разозлится, ее гнев падет на всех, а я не желаю, чтобы и Грей попал под поток злобы, который она выплескивает, когда считает, что с ней обошлись несправедливо. Поэтому я жду приезда в Ипсвич, а королевская процессия медленно продвигается на восток день за днем, встречая на пути повышенную влажность и летние ураганы (как-то ночью из-за мощной грозы зашатались дымоходы на крыше, и все подумали, что настал конец света). Появляется боль, новая боль, прорезающая тело от промежности до ребер, и я думаю: Господи, меня разрывает пополам, надо рассказать тете Бесс и вызвать врача, иначе я умру из-за этой тайны, когда ребенок выскочит из меня.

Дом Мистера Мора, Хай-Стрит, Ипсвич.

Лето 1561 года

Я жду ночи, хотя этим летом придворные так веселы и беспечны, что Елизавета ложится спать только около полуночи. Когда наконец-то наступает тишина и слуги укладываются на стол на козлах в большом зале в доме горожанина или же сидят у огромного камина, укутавшись в накидки, я оставляю Джо храпеть на моей подушке рядом с Мистером Ноззлом (кошка спит в корзинке) и пробираюсь в покои Сен Лу. Стучу в дверь, и, когда тетя Бесс спрашивает, кто это, на цыпочках захожу внутрь.

Она сидит на кровати в ночной рубашке и читает Библию при свече, колпак завязан под подбородком. Слава богу, спит она одна. Будь здесь кто-то еще, я бы не вымолвила ни слова. Ее супруг опережает передвижения двора. Он возглавляет королевскую охрану и является главным виночерпием, а также должен убедиться в том, что жилище для следующей ночевки превосходит высокие требования Елизаветы. Поэтому Бесс, вышедшая замуж всего два года назад, разлучена с супругом, чтобы Елизавета вместе с любовником могла наслаждаться величайшей роскошью, которую способен организовать сэр Уильям Сен Лу. Все мы суетимся вокруг нее, этой королевы со сложным характером, как будто забывшей о том, что она выросла в маленьком доме, радовалась потрепанной одежде и не имела ни титула, ни друзей.

– Кто это? – спрашивает Бесс, а заметив меня, улыбается. – А, Катерина, дорогая моя. Что стряслось? Тебе нездоровится?

Я закрываю за собой дверь и подхожу к кровати.

– Тетя Бесс… – начав, я замолкаю, потому что не могу ничего сказать. Не могу вымолвить и слова.

– В чем дело, Катерина? Что такое, милая? – снова спрашивает она и смотрит на меня с беспокойством. Будь у меня мать, которая смотрела бы так же на свою дочь, я бы все ей рассказала.

– Я… я…

Она щурится.

– Что? У тебя неприятности?

В ответ я раздвигаю в стороны тяжелые складки халата. Под ними – белая льняная ночная рубашка, обтягивающая располневшую грудь и вздутый живот. Бесс замечает его округлость – тут не ошибешься, – видит, как выпирает пупок, несмотря на все мои попытки скрыть его.

Тетя зажимает рот обеими руками, и ее карие глаза округляются в безмолвном крике.

– Боже мой, что ты натворила? – шепчет она.

– Я замужем, – безнадежно заявляю ей.

– За кем? За Генри Гербертом?

– Нет, нет, я лишь пообещала ему, потому что была в отчаянии, но он обо всем знает.

– Господи!

– Я вышла замуж за Неда Сеймура.

– Неужели?

– Да. Но он уехал и не пишет мне.

– Он отказывается от брака?

– Не знаю. Надеюсь, что нет.

– Он знает о ребенке?

– Мы не были уверены. Джейни знала.

– Какой от этого толк? – гневно спрашивает леди Бесс. – Она мертва, а Нед пропал. Кто-нибудь еще в курсе? Уильям Сесил?

– Нет, нет, я не осмелилась сказать ему. Да и леди Клинтон тоже, и я…

– Так какого черта ты рассказываешь мне? – шипит она, по-прежнему прижимая руки к лицу. – Какого черта ты пришла сюда?

– Думала, вы мне поможете.

– Ни за что! – решительно отвечает тетя.

– Но леди Сен Лу, а как же моя мать… ваша давняя дружба? Вы обещали мне…

– Я любила твою маму, и она была добра ко мне, когда я выходила за своего второго супруга в вашем доме и за третьего тоже. Заметь, дитя мое: выходила замуж. Открыто. Мать убила бы тебя, лишь бы не видеть в таком состоянии и без мужа. Она не попросила бы меня помочь тебе, она прогнала бы тебя со двора куда-нибудь в деревню и молилась бы о том, чтобы ребенок родился мертвым и ты могла бы скрыть свой позор.

– Леди Бесс…

– У меня нет таких средств, – заявляет она категорично, как генуэзский банкир, отказывающий в ссуде. – У меня нет ни средств, ни возможности поддержать тебя в этой ситуации. Ни у кого нет. Тебе придется уйти.

– Мне не нужны деньги…

– Еще как нужны, – говорит она. – Вместе с домом, супругом и покровителем, который объяснит все королеве. Я не обладаю ничем из вышеперечисленного и вряд ли рискну тем, что имею, ради глупой девчонки вроде тебя.

Я начинаю тихонько плакать.

– Но мне некуда идти… – Я не ожидала, что она разозлится. – Куда я пойду? Тетя Бесс, прошу вас! Может, вы куда-нибудь меня отправите? Разве мне нельзя побыть в вашем доме?

Она опять прикрывает рот, чтобы заглушить вскрик.

– Чтобы наследник-Тюдор, да еще и наполовину Сеймур, родился в моем доме? Она же решит, что это заговор! Нет! Нет! Ты что, не слышишь? Елизавета вышвырнет меня со двора, если узнает, что мы вообще говорили, что мне обо всем известно. Уходи. Уходи сейчас же и никому не сообщай о нашей беседе, потому что я все буду отрицать.

– Так что же мне делать? – не унимаюсь я.

Она тянется за свечкой, стоящей у кровати, и тени начинают плясать по ее напуганному лицу.

– Спрячься где-нибудь, роди ребенка, отдай его – или выброси, если придется, а затем возвращайся, будто ничего не произошло, – советует леди Бесс. – И никому ни слова о том, что говорила со мной. Я ни за что не сознаюсь.

– Дорогая тетя Бесс, умоляю вас! Пожалуйста, не гасите свечу!

Слышится выдох, и комната погружается во мрак.

Не веря в происходящее, я стою в темноте, после чего, спотыкаясь, иду к двери.

* * *

Я ложусь в свою постель, но не сплю. Ребенок снова шевелится и, похоже, опустился ниже, потому что живот не выпирает так высоко. Может, он умер и съежился? Было бы только к лучшему. Но нет, он начинает толкаться так сильно, что ни о какой смерти и речи быть не может.

Кроме того, меня вдруг накрывает волной любви к бедному малышу. Я не хочу, чтобы он умирал. Не могу желать ему такого. Когда леди Сен Лу сказала мне надеяться на мертворожденного, я подумала, что она чудовище. Что она невероятно жестока. Я не отдам несчастного малютку и уж точно не стану душить его или выбрасывать в канаву. До конца моих дней буду помнить, как погасла свеча и я оказалась в темноте. Как она могла? Однако нет смысла страдать из-за леди Бесс, когда надо думать о том, что мне делать и куда идти.

Я вытираю глаза и привстаю в кровати. Надо сейчас же что-то предпринять: живот будто сжало в тисках от боли; видимо, что-то происходит. Хотя тетя Бесс ясно дала понять, что ничем не поможет, она все-таки подсказала мне решение – покинуть двор и родить ребенка втайне от всех, возможно, отдать его какой-нибудь заботливой семье и вернуться обратно. Когда Нед приедет домой, если он вообще приедет и все еще будет любить меня, если все это было страшной ошибкой, мы попросим у королевы разрешения на брак, объявим, что мы муж и жена, и покажем ребенка, нового наследника престола.

По крайней мере, Роберт Дадли будет счастлив. У Елизаветы появится наследник мужского пола, которого она сможет назначить на трон, а сама выйдет замуж за Дадли. Уильям Сесил тоже обрадуется протестантскому наследнику в колыбели. Только надо найти место для родов, где все останется в тайне.

Вот бы вернуться в мой прежний дом в Брадгейт, но там все меня знают, и известия быстро дойдут до Елизаветы. Или в Ханворт, поместье Неда, однако его мать не желала поддержать наш брак, когда мы просили ее благословения, и вряд ли радушно примет меня одну, да и Джейни там уже нет. Я не осмелюсь явиться туда без приглашения и сказать матери Неда, почему мне нужно пристанище. Не могу заставить себя признаться во всем дяде, опозорившись в его новом доме. Мне нужен кто-то с обширными угодьями и несколькими домами, где я могла бы спрятаться до рождения ребенка. Мне нужен тот, кто заплатит кормилице и подкупит людей, чтобы держали язык за зубами. Тот, кому хватит смелости укрыть меня от королевы, рискуя навлечь на себя ее гнев ради наследника-протестанта.

Думаю, это могут быть либо Уильям Сесил, либо Роберт Дадли – ни у кого другого нет, как выразилась леди Бесс, «средств», так как все мы здесь скряги, зарабатывающие себе репутацию. Я не смогу обсуждать ухаживания и тайные обещания с Уильямом Сесилом. Этот почтенный старик разговаривает со мной тоном любящего дядюшки. Скорее уж сознаюсь своему родному дяде Грею, чем Сесилу. К тому же он уже спрашивал меня, а я нагло врала ему прямо в лицо в течение всей этой долгой беременности, и он мне это припомнит. А вот Роберт Дадли всегда был добр ко мне. Он подружился с Недом и признает мою важность как наследницы престола. Он сумел восстановить репутацию после убийства жены, сейчас двор безгранично ему доверяет. Дадли владеет десятком домов, что подарила ему королева, и уж наверняка сможет укрыть меня в одном из них, правда? Решив, что поговорю с ним утром, я опять ложусь и пробую заснуть.

Верчусь снова и снова. Нет смысла лежать в постели. Напряженно переваливаюсь с одного бока на другой, точно выбросившийся на берег кит, но никак не могу удобно лечь, потому что ребенок с силой давит на сердце, прямо дыхание перехватывает, и упирается в живот – нужно еще раз вставать, чтобы сходить на ночной горшок. Мысли путаются, в ушах стучит, будто от ощущения опасности. Я не усну, пока не признаюсь Дадли, и он не пообещает мне убежище. Уверена, он долго спит по утрам. Пойду к нему сейчас же и все расскажу, отдам свою судьбу на его милость.

Целеустремленность доводит меня до его двери, и я тихонько стучу. Мне тут же открывают, как будто ждали – Тамворт, слуга Роберта, выглядывает в коридор.

– Леди Катерина! – негромко восклицает он и, схватив меня за руку, затаскивает внутрь. – Не стойте тут, кто-нибудь вас заметит.

Я закрываю за собой дверь и вижу, что кто-то ворочается в большой кровати с балдахином.

– О, добро пожаловать! – слегка посмеиваясь, говорит Дадли, отбрасывает покрывало и встает рядом с кроватью совершенно голый, словно в ожидании любовницы. Увидев мое изумленное лицо, он отшатывается назад и натягивает постельное белье вокруг пояса. Обнаженные плечи смотрятся широкими, грудь крепкая и мускулистая. Интересно, кого же он ждал, лежа голым в кровати, – такой красивый, темноволосый. Не могу не заметить, что он прекрасно сложен, и, пожалуй, любая женщина обрадовалась бы, проведи ее Тамворт (видимо, привыкший исполнять эту обязанность) к постели такого мужчины.

– Можешь идти, Тамворт, – кратко приказывает ему Дадли. – Жди снаружи, следи за дверью.

Тамворт набрасывает поверх ночной сорочки накидку и выходит в коридор, где, судя по звуку, садится на скрипучий стул, чтобы охранять наше уединение. Он явно знает, что делать.

Роберт бросает взгляд на другую дверь в его спальне.

– Говорите потише, – просит он.

– Там комната королевы? – Поверить не могу, что даже в поездках их устраивают в смежных спальнях – видимо, не зря ходят слухи.

– Неважно. Просто потише. – Он тихо подходит к двери и запирает ее с помощью смазанного засова. – Что вам нужно, леди Катерина? Вы не должны здесь находиться.

– У меня неприятности, страшные неприятности, – говорю я.

Дадли кивает.

– Что случилось?

Не знаю, с чего и начать.

– Мы с Недом Сеймуром обручились втайне от всех.

Его темные глаза не отрываются от моего лица.

– Безрассудство, – кратко отвечает он.

– А потом так же поженились.

– Безумие. – Он сужает взгляд.

– Затем он уехал во Францию и теперь в Италию с Томасом Сесилом.

Роберт молча смотрит на меня.

– И я беременна.

– Бог ты мой, – изумленно реагирует он.

– Знаю. – Мой голос дрожит, но я хотя бы не плачу.

Наверное, слез уже не осталось. Я пала ниже некуда: делюсь своим позорным секретом с любовником королевы, явившись к нему в спальню после полуночи. И это мой единственный шанс как-то пережить череду ужасных событий.

– Уильям Сесил в курсе?

Так вот оно как. Я стала пешкой, которую разыгрывают великие игроки.

– Нет, я пришла к вам. Только к вам.

– Что ж, не стоило ко мне приходить, – резко заявляет он. – Уж точно не по такому вопросу.

– А к кому же? – спрашиваю я. – У меня нет друзей, я сирота. – Ловлю неодобрительный взгляд его темных глаз. – Нет старшей сестры, с которой я могла бы посоветоваться, – напоминаю я человеку, чьи интриги привели к смерти Джейн. – И отца нет. – Тоже, кстати, благодаря вам.

Он обходит комнату, надевает льняную рубаху через голову и натягивает бриджи для верховой езды, чтобы прикрыть наготу.

– Надо было давно обратиться к королеве.

– Да, но теперь я не могу к ней пойти, – возражаю я. – Думала, может, вы позволите мне пожить в одном из ваших домов, каком-нибудь небольшом и далеком, где я родила бы ребенка.

– Конечно, нет, – отвечает Дадли. – Ты не представляешь, какой разразится скандал. Все подумают, что это мой ребенок, или что это королева приехала тайком рожать бастарда от меня. Ты опозоришь королевскую власть. Подумала ли ты… – Он перебивает свои слова бранью. – Нет, ни о чем ты не думала.

Он прав. Не подумала. Я уже не способна размышлять.

– Худшего момента и подобрать нельзя было, – говорит он практически себе под нос. – Королева Шотландии возвращается в Эдинбург, даже не подписав мирный договор…

– Он родится, – решительно заявляю я. – Независимо от того, взойдет ли королева Шотландии на трон или нет, ребенок, родится. Мне надо куда-нибудь уехать.

Дадли проводит рукой по кудрявым темным волосам.

– Когда?

Я смотрю на него.

– О чем вы, сэр Роберт?

– Ребенок, когда он должен родиться?

– Точно не знаю, – говорю я. – Думаю, скоро.

– Скажите на милость! – Дадли забывается и повышает голос. – Ты должна хоть примерно знать. Когда вы поженились и разделили ложе?

– В декабре, в его доме. – Я с улыбкой вспоминаю, как мы с Джейни пробирались по скользкой грязи к поместью Неда.

– Значит, в следующем месяце.

– Точно?

– Вроде того. Обычно это около девяти месяцев.

– Правда?

– Разве ты не знаешь? О господи! Ты не ходила к акушерке?

Я не могу признаться, что мы с Недом спали вместе еще до свадьбы.

– Как я могла к ней сходить?

Поняв, насколько я одинока, Дадли вдруг перестает злиться. У меня нет матери, к которой можно обратиться за советом, сестра умерла, подруги взамен Джейни так и не нашлось. Я пала так низко, что была вынуждена обратиться к нему.

– Ну конечно, – тихо откликается он. – Бедная распутная девчонка.

– Я надеялась, вы мне поможете, – смиренно прошу я. – Ради моей сестры Джейн. Она вышла за вашего брата по задумке вашего отца. С тех пор все у нас идет не так.

Жестом Роберт прерывает меня.

– Больше ни слова о ней. Тебе не приличествует упоминать ее имя – в таком-то положении.

– Я замужняя женщина, – непоколебимо отзываюсь я. – Она не осудила бы меня за брак по любви.

– И где же твой муж?

– Я же сказала, что не знаю, – запинаясь, отвечаю ему.

– Ни весточки?

Я качаю головой.

Роберт Дадли падает в кресло у камина, но не предлагает мне присесть. Я держусь за высокую спинку другого кресла. Раздумывая, он берет со столика нож, вертит его туда-сюда, и от лезвия отражается свет.

– Скажи мне правду. Это ребенок Неда, без сомнений?

– Без сомнений, – отвечаю я, сглатывая обиду.

– И он признает его своим, вернувшись домой?

– Отрицать он не сможет.

– У тебя имеются доказательства вашего брака?

В ответ я показываю цепочку – на ней кольцо с бриллиантом с помолвки и обручальное, состоящее из пяти звеньев.

– Вижу, кольцо есть, – сухо замечает Роберт. – Кто был свидетелем?

– Джейни. Но она умерла.

– Кто-нибудь еще ведь присутствовал?

– Только священник.

– Нормальный священник, со своим приходом?

– Джейни его знала.

Дадли кивает.

– И у тебя есть письма от Сеймура. А деньги он тебе давал? Документ на владение землей?

С гордостью сообщаю, что храню письмо с помолвки и завещание, в котором он называет меня супругой и наследницей.

Роберт снова отвечает кивком. Я добавляю:

– И стихотворение.

Он кладет руку на лоб и потирает глаза, будто стараясь не засмеяться.

– Это неважно. Послушай меня, Катерина. Я не могу отправить тебя в убежище – так станет только хуже, да и мне достанется. Я передам королеве все, что ты мне рассказала, и ты должна будешь предстать перед ней. Она сильно разозлится. Тебе нельзя было выходить замуж без ее позволения, ведь твой супруг, как наследник престола, крайне важен для безопасности королевства. Однако дело сделано, и слава богу, потому что могло бы быть и хуже. К счастью, он не испанский шпион и не католик, не имеет претензий на Шотландию. Он реформист, из хорошей семьи и пользуется благосклонностью. Если у тебя родится мальчик, на королеву перестанут так давить.

– Имея наследника-протестанта мужского пола, она могла бы выйти за кого пожелает, – замечаю я.

– Могла бы, – соглашается Дадли, обратив на меня свой темный взгляд. – Но не тебе об этом говорить. Не пытайся умничать – вполне очевидно, что ты не умна. Итак, сейчас ты пойдешь в свою комнату, а утром умоешься, оденешься, уложишь волосы и будешь ждать, когда я пришлю за тобой. Я разбужу королеву пораньше и все ей расскажу.

Я едва не возражаю, что никто не смеет будить королеву и заходить в ее покои, пока она не позволит, однако потом вспоминаю про смежные двери. Вероятно, Роберт Дадли может появляться у нее, когда ему захочется.

– Передадите ей, что мне очень-очень жаль? – тихим голосом прошу я. – Мы с Недом полюбили друг друга. Мои чувства не изменились, и я всегда буду любить только его. Я не хотела обидеть королеву. Я ни о чем не думала, кроме своей любви.

– Очень постараюсь все объяснить. Правда, сразу могу сказать, что она не поймет. А теперь ступай.

* * *

Все утро я жду в своей комнате вызова к Елизавете. Меня тошнит от страха. Месяцами меня тошнило по утрам из-за ребенка, а сейчас тошнит из-за страха перед королевой. Почувствую ли я себя когда-нибудь снова здоровой? А счастливой? Вспоминаю свою бедную сестру, которая ждала вестей от сестры этой королевы, решавшей, жить ей или умереть – как странно, жестоко и непостижимо, что ей пришлось погибнуть за свою веру, а я теперь до смерти напугана из-за любви, и что мы никогда не сможем поговорить об этом. Я подарю жизнь ее племяннику, который никогда не увидит свою тетю.

В полдень Пегги, одна из придворных дам, засовывает голову в мою комнату и говорит:

– Она спрашивает тебя. Мы сегодня плаваем по реке. Не самый подходящий день, чтобы отсиживаться тут!

– Ей нужна я? – Сразу вскакиваю со стула, не обращая внимания на головокружение.

– Просто интересуется, где ты. Я сказала, что ты проспала, но лучше бы тебе самой показаться.

Смотрюсь в свое зеркало из чеканного серебра и в мягких тонах отражения вижу красавицу: кремовая кожа, золотистые волосы, темные глаза.

– Идем, они уже рассаживаются, – вредным голосом добавляет Пегги.

– Она хочет, чтобы я тоже отправилась в плавание?

– Я ведь так и сказала!

Спешу за ней к причалу. Не верится, что Елизавета будет расспрашивать меня, плавая по реке. Я думала, она отправит за мной, как только Роберт Дадли поговорит с ней. Не понимаю, что происходит. У Елизаветы было плохое настроение с самого прибытия в Ипсвич. Город страстно поддерживает реформизм, а королева жаждет возвращения прежних церковных традиций. У священников здесь есть жены, Елизавете же по нраву представители духовенства, давшие обет безбрачия и одетые в роскошные мантии. В ней как-то нелепо смешивается протестанство и католичество, она не относится к своей вере всерьез, как Джейн. Ей пообещали показать театр масок на воде, чтобы отвлечь, так что нам нужно занять места на судах, где мы будем обедать и смотреть представление, подготовленное для увеселения королевы.

Роберт Дадли находится рядом с ней и никак не реагирует на мой обеспокоенный вопросительный взгляд. Ждать от него помощи явно не стоит. Елизавета наклоняет голову в ответ на мой реверанс, но к себе не подзывает. Она не выглядит злой или благожелательной, она просто холодна, как обычно. Словно никто не рассказал ей о моем положении. Может, Дадли действительно промолчал, струсив в последний момент? Едва заметным жестом из-за трона он показывает мне молчать и ничего не предпринимать, поэтому я снова приседаю и отхожу.

Судно становится на якорь и покачивается на волнах прилива, натягивая стальной трос. Это отвратительно, корабль шатает одновременно из стороны в сторону и вверх-вниз. Намного хуже, чем на барже. К горлу подступает желчь, во рту чувствуется соленый привкус.

– Приступим к обеду, – говорит Елизавета, будто понимает по моему бледному лицу, что я не протяну этот день без тошноты. – Ах, устрицы!

Королеве подают знаменитые колчестерские устрицы, и, глянув на Роберта Дадли, она спрашивает:

– Правда ли это, что они возбуждают похоть в излишне доверчивых людях?

– И не только в излишне доверчивых, – отвечает Дадли, и вместе они смеются.

– Возможно, чистым женщинам, вроде леди Катерины и меня, не нужно их пробовать? – Слуга, поняв намек, тут же предлагает огромное блюдо и мне. Под пристальным взглядом ее темных глаз приходится взять одну устрицу.

– Зависит от того, нравится ли вам вкус, – объясняет Роберт. – Я вот просто оторваться от них не могу.

Елизавета смеется и шлепает его по руке, когда он тянется за очередной раковиной, но продолжает следить за мной. Нельзя не съесть то, что даровала королева со своей тарелки, поэтому я подношу устрицу ко рту. Запах водорослей и вид липкой раковины… я этого не выдержу. Понимаю, что не смогу ее проглотить и опозорюсь перед всем двором. Рот наполняется горячей соленой желчью, живот крутит.

– Bon appétit! – Королева желает мне приятного аппетита, не сводя глаз с моего позеленевшего лица.

– И вам, Ваше Величество, – говорю я, затем открываю рот, выливаю в него содержимое раковины и глотаю. Захлопываю рот, как ловушку, и держу зажатым.

Елизавета хохочет с такой силой, что хватается за руки Роберта, чтобы не упасть.

– Ну и лицо! Съешь еще! – восклицает она. – Давай!

* * *

Поговорить с Робертом Дадли наедине удается только вечером после часовни. Я подхожу поближе, когда мы занимаем места в большой столовой.

– Вы сказали ей? – спрашиваю я.

– Сказал, но она не хочет это обсуждать до возвращения в Лондон, – отвечает он, глянув в сторону главного стола, за которым в поисках Дадли вертится медная голова королевы. – Прошу извинить.

– Она не злится? Она простит меня?

– Не знаю. Заявляет, что не хочет говорить об этом до Лондона. А ты как думаешь?

* * *

Я не представляю, что думать, – знаю лишь, что с каждым днем поездки роды все приближаются, и, если верить Роберту Дадли, единственному, кто имеет хоть какое-то мнение по данному вопросу (надо же было найти такого специалиста), ждать их стоит в сентябре. Слава богу, к тому времени мы уже вернемся в Лондон, и тогда королева скажет, что мне делать. Нет ничего хуже этого ежедневного испытания в дороге, этих несчастных развлекательных вечеров и боязни быть раскрытой.

Дворец Уайтхолл, Лондон.

Лето 1561 года

Мне разрешается опередить королевскую процессию и вернуться в Лондон. Никто не объясняет почему, но я полагаю, это любезность, которой для меня добился Роберт Дадли, хотя он молчит, а королева весела, словно ей ничего и не сообщали. Немедленно отправляюсь в королевское хранилище, чтобы найти подарки, оставленные Генри Гербертом в знак любви, однако сундучка, в котором я держала важные бумаги – письмо о помолвке от Неда, его прекрасное завещание и любовные письма Герберта, – нет на месте.

– Вы взяли их с собой! – говорит моя горничная. – Сказали, что они крайне ценны для вас, и взяли их в поездку.

– Я же писала Табите и просила поискать их здесь, а она сказала, что не нашла. Со мной писем не было. Мы их не брали.

– Я уверена, что складывала их, – озадаченно отвечает она. – Все ваши драгоценности целы?

– Мои драгоценности с этим никак не связаны! – восклицаю я. – Четко помню, что просила тебя взять коробку с бумагами и отнести ее слуге, отвечающему за гардероб, чтобы тот хранил все в сокровищнице.

– А, вы про эту коробку! – Лицо горничной вдруг проясняется. – Да, я отнесла ее, как вы просили.

– Ну так пойди и найди теперь. Почему ты сразу ее не принесла? – Внезапно обессилев, я опускаюсь на кровать и слышу громкий стук в дверь. Вскакиваю на ноги и сама открываю. Снаружи стоит капитан дворцовой стражи и несколько самих лейб-гвардейцев.

– Леди Катерина Грей.

– Разумеется, – резко отзываюсь я. – Кто меня спрашивает?

– Вы арестованы. Мне приказано сопроводить вас в Тауэр.

– Что? – Я не в силах осознать, что он говорит.

– Вы арестованы. Вам придется последовать за мной в Тауэр. Можете взять с собой трех женщин из прислуги – они пойдут за нами и понесут все необходимые вам вещи.

– Что?

Глава стражи заходит в комнату, не ответив на мой вопрос, кланяется и вытянутой рукой показывает, что я должна выйти в коридор. Ребенок вертится под тесным корсажем. Послушно иду туда, куда мне велено. Капитан кладет руку на мою поясницу, и я отшатываюсь. Не перенесу ничьих касаний. Я не желаю, чтобы его тяжелая ладонь оказалась рядом с моим животом, в котором вдруг толкается малыш, заставляя меня едва слышно охнуть.

– Прошу сюда, – говорит он, думая, что я сейчас закричу. – И не поднимайте шума.

Этого я точно делать не собираюсь. Слепо слушаюсь его, точно корова, которую бьют меж глаз на бойне. Мои фрейлины собрались стайкой испуганных куриц у входа в приемный зал и смотрят на меня в ужасе, будто на больную чумой, от которой надо держаться подальше, но я едва их замечаю. Я ослеплена собственным потрясением.

– В Тауэр? – говорю я себе под нос, но слова кажутся бессмысленными.

Капитан идет впереди, а его гвардейцы – сзади. Смахивает на сцену из театра масок. Я следую за ним. А что еще мне делать? Я ведь не понимаю, что происходит.

– Мне надо взять моих птиц, – вдруг заявляю я. – И собачку. Еще у меня есть кошка и обезьяна, очень ценное животное.

– Ваши горничные принесут их, – мрачно отвечает глава стражи, глядя на меня через плечо, чтобы удостовериться, что я не отстаю. Я иду по его стопам, и через уединенные сады он выводит меня из дворца к реке. Осматриваюсь в поисках того, кто мог бы передать сообщение от меня, но кто же? И что я скажу?

– Это из-за испанцев? – спрашиваю я. – Я с ними не общалась и передала Уильяму Сесилу все то, что они мне говорили.

Мы молча направляемся через ворота к пирсу. Королевский привратник Томас Киз выпускает нас и низко кланяется мне всем своим огромным торсом.

– Миледи, – с уважением говорит он.

– Мистер Киз, – беспомощно отзываюсь я.

Глава стражи ведет меня к причалу, где стоит баржа без опознавательных знаков. Он протягивает руку, помогая мне спуститься по ступеням, и я ступаю осторожно, не забывая о своем огромном животе, перевешивающем вперед. Забираюсь по тропу и сажусь в задней части баржи. Навес закрывает меня от полуденного солнца и от всех, кто может наблюдать за происходящим из дворца. Может, Уильям Сесил попал в немилость, как это бывало с советниками короля Генри, и мне не стоило упоминать его имя?

– Я также подчиняюсь Роберту Дадли. И никогда не предам королеву и ее веру.

– Мне было приказано сопроводить вас. Больше я ничего не знаю, – говорит капитан.

Команда вскинула весла, а когда баржу оттолкнули от пирса, все одновременно опустили их в воду. Старший отбивает один удар по барабану, и они тянут весла на себя – баржа дергается вперед, отчего я подскакиваю на своем месте. Снова и снова мягко бьет барабан, и баржа качает меня в своем ритме. В воде отражается яркий свет солнца, ребенок тяжестью давит изнутри. Я страшно боюсь, хотя не знаю, чего нужно бояться. Вот бы Нед был рядом. Как же мне хочется, чтобы Нед сейчас оказался рядом.

* * *

Впервые в жизни мне нечего сказать – из меня не вырывается ни крик протеста, ни поток слез, ни хоть одно словечко. Я оторопела от шока. Там, где Елизавета опустилась на колени, рыдая от жалости к себе, – хотела, чтобы сказанные ею слова непременно записали, – я молчу. Схожу с баржи, опираясь на протянутую мне руку. Иду тихо, как испуганный ребенок, куда бы меня ни вели. Вверх по каменным ступеням и через садовую калитку к парадному входу в Дом коменданта, главное здание маленькой, обнесенной стеной деревушки, в которой имеется монетный двор и арсенал, сокровищница и дворец, а также тюрьма и место казни.

Мне помогают подняться по узкой лестнице в просторную спальню в передней части дома, и, когда я опускаюсь в кресло, гвардейцы выходят, тихо прикрыв за собой дверь. В замке поворачивается ключ. Поворачивается легко, без лишнего скрежета – он хорошо смазан и часто используется. Я лишь очередной заключенный.

Дом коменданта, Тауэр, Лондон.

Лето 1561 года

Когда утром я просыпаюсь, то в маленькое решетчатое окно вижу площадку, где построили эшафот и обезглавили мою сестру. Если присмотреться, слева можно разглядеть часовню – там ее отрубленную голову захоронили рядом с ее тонким укороченным телом. Я сплю в кровати, принадлежавшей Джейн, когда она была королевой, я лью слезы в ее подушки. Сижу в ее старом кресле. Гобелены на стенах раньше висели в ее спальне.

На другой стороне территории Тауэра, за Белой башней, располагаются конюшни (отсюда их не видно), где она держала за поводья лошадь отца, умоляя не бросать ее. Слышу, как лязгают ворота, что открывались для него в тот день. Это место коронации, предательства и смерти моей сестры. Отец тоже здесь похоронен. И сюда же решила заточить меня исключительная в своей жестокости Елизавета.

Эта бессердечная машина никуда не спешила. Улыбалась мне в путешествии, приветственно махала толпам по пути. Проявляла ко мне благосклонность перед испанскими и французскими послами. Ничего не сказала – даже Роберту Дадли, – когда услышанные от него известия возродили ревнивую ненависть. Она всем дала понять, и мне в том числе, что я по-прежнему являюсь ее наследницей, как и до признания Дадли, что я ее кузина, ее фрейлина, фаворитка, девушка, к которой она относится, словно к дочери. Более того, она вела себя, как будто Роберт вообще ей ничего не сказал, как будто она ничего не слышала ни от Бесс Сен Лу, ни от Дадли.

Она позволила мне раньше вернуться в Лондон и тогда, действуя легко и проворно, тайно и без возражений, арестовала меня и заперла в этих трех комнатах с видом на площадку для казни – стоит только выглянуть в окно, как в голове сразу всплывает смерть сестры.

Конечно же, Елизавета не собирается меня обезглавливать. Я не настолько боязлива, чтобы представлять ситуацию хуже, чем на самом деле. Она разгневана, но я не совершила никакого преступления. Пусть меня держат здесь, в скромных условиях, вместе с моими питомцами и горничными, пока не родится малыш и пока не вернется Нед – тогда мы сможем вместе попросить ее прощения и освободиться. Будем спокойно жить в Ханворте до тех пор, пока она не забудет или не простит меня. В худшем случае королева станет обращаться со мной как с нашей кузиной Маргаритой Дуглас – с подозрением и неприязнью. Как и она, я воспитаю моего сына-Тюдора и посмеюсь украдкой.

Нравится ей это или нет, мой сын будет следующим королем Англии, все мои права перейдут к нему. Елизавета могла бы смягчить свое отношение ко мне, ведь если у нее будет наследник, никто не заставит ее выходить замуж. Однако будучи бесплодной женщиной из династии тиранов, она лишь сильнее разозлится на более юную и красивую кузину, которая совершила то, что ей было не под силу. С Елизаветой не угадаешь. Неизвестно, что у нее на уме. Я и представить не могла, что она лишит свободы женщину, готовящуюся стать матерью, только за то, что она сочеталась браком с любимым мужчиной.

Елизавета устанавливает свою власть, и вся страна вместе со мной понимает, насколько она влиятельная и безнравственна. Я не сомневаюсь, что она такой же безжалостный деспот, как и ее отец, но вряд ли до рождения моего сына королева устроит мне что-то похуже этого позорного заключения. Она хочет унизить меня, и ей это удалось. Из-за нее я и правда опустилась очень низко.

– О нет, она замышляет кое-что пострашнее, – говорит моя сестра Мария, забираясь на высокий стул и откидываясь на спинку. Ее короткие ножки торчат перед ней.

– Что может быть страшнее? – спрашиваю я.

Хотя двор вернулся в Лондон, Мария – моя единственная посетительница, и ее сопровождает женщина, которая определенно следит за нами и докладывает обо всех наших разговорах. Больше ко мне никто не приходит. Горничным позволено обслуживать меня, мне прислали мои наряды, тарелки с семейным гербом и серебряные вилки, а еще клетку с коноплянками Джейни. В корзинке мопсихи Джо возятся с полдесятка щенят, за которыми она присматривает, а кошка Булавка тем временем наблюдает за самой Джо. Мистер Ноззл снова и снова обследует стены и камины трех комнат: от гобелена к каминной полке, от стола к полу и опять наверх. За него я переживаю больше, чем за себя, ведь Мистер Ноззл любит залитый солнечным светом сад, а в этих комнатах темно и душно днем и холодно ночью.

– Королева решила, что готовился заговор, – тихо говорит Мария. – Думает, что это испанцы организовали вашу с Недом женитьбу, чтобы сместить ее с престола, сделав тебя королевой, а его – королем-консортом, и вырастить твоего сына наследником, соперничающим с французским кандидатом – королевой Шотландии.

Я изумленно смотрю на сестру.

– Безумие. Нед – верный протестант, а я сестра Джейн Грей! Кто может подумать, что мы обратимся в католичество ради престола Англии? И к тому же заодно с испанцами!

Раздается стук в дверь, и подслушивающая нас женщина отвлекается.

– Но так и есть, – шепчет Мария. – Потому что сама Елизавета именно так бы и поступила. Пошла бы на все, чтобы стать королевой. Она не понимает, что не все одинаковы. Она бы ни за что не вышла замуж по любви, вот и не верит в твой рассказ.

– Кто-то должен объяснить ей, что я ничего подобного не замышляла! Например, Роберт Дадли. Или Уильям Сесил, он подтвердит, что я докладывала ему обо всех разговорах с испанским послом!

Мария качает своей маленькой мудрой головой.

– О господи, все намного хуже! Теперь она подозревает их обоих. Роберта Дадли, потому что он знал о твоем браке…

– Но я сама ему призналась! А он сообщил ей на следующий же день!

– А Нед во Франции и направляется в Рим. Ей кажется, что он едет с донесением Папе.

– С ним Томас Сесил! Неужто Уильям думает, что его родной сын перешел в католики?

– Как я и сказала, при дворе творится настоящий кошмар. Она все твердит, зачем еще им надо было ехать в Рим, если не на встречу с Папой? Знал ли Сесил? Может, это его план? Дела плохи.

– Только если в любых действиях подозревать предательство.

Шпионка возвращается на свое место и смотрит то на меня, то на Марию, боясь, что пропустила нечто важное. Мы отвечаем ей милыми улыбками.

Мария кладет свои маленькие руки на колени.

– Именно это она все время и подозревает, – говорит она, внимательно глядя на меня. – Особенно в своих кузинах.

Я встаю и натягиваю просторное платье поверх живота, чтобы она увидела, насколько он большой. После позорного ареста я перешла на свободную одежду, и теперь всем видно, что мне скоро рожать.

– Я похожа на женщину, готовую сбежать в Испанию? На женщину, ведущую предательскую армию против королевы Англии?

– Мне так не кажется, – спокойно отвечает Мария. – Я поговорю с Сесилом.

– Не надо. – Я очень боюсь, что ее арестуют как соучастницу заговора. Раз им хватило безумства схватить меня, то и Марию тоже обвинят. – Ничего не делай. Просто оставайся при дворе и служи королеве как можно лучше. Старайся вести себя нормально. И не приходи ко мне в ближайшее время.

– Ты не хочешь меня видеть?

Вижу, что она обиделась.

– Не хочу подвергать тебя опасности. Еще одна Грей в Тауэре? Нет уж, спасибо, двух достаточно. Мы обе не виновны, как и Джейн. Я не желаю, чтобы тебя заперли в этом месте, где убили Джейн и мучили меня.

Она двигается на край стула и соскальзывает на пол. Идет к окну, становится на цыпочки, чтобы увидеть площадку, на которой казнили ее сестру.

– Я не сомневаюсь, что она в раю, – непоколебимо заявляет Мария. – Не сомневаюсь, что ты вышла замуж по любви, а не ради трона. Такова наша судьба – поступать, как кажется правильным, независимо от мнения остальных.

Закрываю глаза, чтобы не видеть эту площадку.

– Согласна, Джейн в раю. И я действительно выходила замуж по любви и до сих пор люблю его. Конечно, надо жить по совести, но прошу тебя, будь очень осторожна в своих поступках и своей вере, будь аккуратна с друзьями.

– Я осторожна, – говорит ничего не страшащаяся Мария. – Уильям Сесил позволил мне навестить тебя, и я должна буду рассказать ему, как ты тут. Я одновременно его шпион и твоя сестра. Наверное, все за кем-то наблюдают.

– Можешь все ему сказать. Скрывать мне нечего. – Ловлю любопытный взгляд женщины, которая пришла вместе с моей сестрой. – Скрывать мне нечего, – повторяю я.

– Знаю. Я попрошу Уильяма Сесила, чтобы тебя отпустили в Ханворт. Твой малыш Сеймур должен родиться там, в доме Неда, и быть крещен в его собственной часовне.

Тауэр, Лондон.

Осень 1561 года

В тесном комендантском домике жарко и нечем дышать, меня не выпускают ни в сад, ни даже на плоскую крышу Тауэра, где я могла бы хоть глотнуть свежего воздуха и посмотреть на закат.

Каждый день сэр Эдуард Уорнер, комендант Тауэра, приходит ко мне и спрашивает, кому было известно, что мы с Недом влюблены и женаты, кто засвидетельствовал помолвку и бракосочетание, кто побудил нас пойти на это и держать все в тайне.

Он задает одни и те же вопросы снова и снова, а Мистер Ноззл тем временем скребет лапами каменные стены, с несчастным видом дергает за истрепанный край и уныло раскачивается на нем, будто это веревка от колокола и он отбивает поминальный звон.

Я много раз повторяю сэру Эдуарду, что мы двое юных влюбленных, что свидетелем была Джейни и никому больше не было известно об этом, кроме, пожалуй, слуг и, конечно, священника. Комендант аккуратно все записывает и говорит, что священника найдут, и мне остается лишь надеяться, что он подтвердит мои слова. Подтверждение можно найти в моей коробке с документами, говорю я, которая хранится в королевской сокровищнице, – ее обязательно отыщут, если постараются. Я напоминаю, что уже поведала все Роберту Дадли, и сэр Эдуард отвечает, что записал это. Он спрашивает, что я рассказала Бесс Сен Лу, и я запинаюсь, вспомнив о темноте, накрывшей меня после того, как она задула свечу.

– Бесс Сен Лу? – робко повторяю я.

– Ее задержали для допроса, – тягостно отвечает он. – Более того, я сам расспрашивал ее о том, какую роль она играет в этом заговоре.

– Боже мой, она тоже замешана?

Комендант кивает.

– Подозревается в организации предательского заговора вместе с вами.

– Сэр Эдуард! Это большая ошибка! Я лишь сказала ей, что беременна, и просила о помощи, ведь Бесс дружила с моей матерью! Господь видит, что мы ничего не замышляли. Она выгнала меня из комнаты и крикнула, что я зря пришла. Даже говорить со мной не пожелала.

Он медленно записывает все сказанное мной, слово за словом. Я прикусываю губу от нетерпения.

– Сэр Эдуард, честное слово, это всего лишь история любви и, возможно, глупости, но когда я увижу Неда…

– Граф Хартфорд уже возвращается домой из Франции, – сообщает он.

Колени вдруг слабеют, и я нащупываю кресло позади себя, чтобы опуститься в него.

– Мне нужно присесть, – шепчу я. От одной мысли о встрече с Недом перехватывает дыхание. Я и забыла, какие у нас серьезные неприятности. Могу думать лишь о том, что он едет ко мне. – Он направляется домой?

– Его вызвали на допрос.

– Спрашивайте у него что угодно! – радостно восклицаю я. – Он подтвердит мои слова.

– Обязательно спрошу, – сурово продолжает комендант. – Ведь его привезут сюда. Он тоже арестован.

* * *

Неда приводят в сумерках, под покровом темноты, и я слышу топот тяжелых сапог под окном. Вместе с ним стражи ведут много узников: плачущая женщина, склонив голову, цепляется за руку мужчины, сзади кто-то плетется, выкрикивая протесты, другого мужчину взяли под мышки. Их около десятка, и все они арестованы.

Я не сразу понимаю, кто эти люди. Затем с растущим ужасом осознаю, что Елизавета приказала арестовать Неда, его слуг, брата, невестку, моего отчима Эдриана Стоукса, моих слуг, горничных из королевской спальни, слуг Бесс Сен Лу – всех, кто знал меня, задержали для допроса. Королева преследует нас, как ее отец преследовал семью Поул, до последнего мальчишки. Сокровищницу обыскали на предмет моей коробки с бумагами, в моих покоях все перерыли. Все привезенное Недом из Франции конфисковано, его лондонский дом обыскан от подвала до чердака. Используя всю мощь своей огромной шпионской сети, Елизавета устроила масштабную операцию по искоренению широко распространившегося заговора. Агенты Сесила ищут связь между сторонниками моей сестры Джейн, союзниками Испании, врагами Елизаветы и теми, кто предпочел бы законного наследника престола провозглашенному бастарду. Елизавета убедила себя в том, что протестанты организовали заговор в Англии и Испании с целью возвести меня на трон и не дать Марии Стюарт, которая может передать страну своей французской семье, снова стать королевой.

Стражи, окружающие Неда, останавливаются у ворот комендантского дома и заходят, исчезая из моего поля зрения. Я думала, его приведут в мои комнаты, и поэтому бросаюсь к двери, будто могу распахнуть ее, а потом вспоминаю, что я заперта, и отхожу в сторону. Одергиваю струящееся платье – боюсь, Нед будет в шоке, увидев мой огромный живот. Ему нравился изгиб тонкой талии. В последние дни беременности я покажусь ему уродиной, да? Приглаживаю волосы, расправляю чепец. Сажусь в кресло, затем опять встаю и подхожу к камину. Я готова выбить дверь – так мне не терпится увидеть его.

Вдруг раздается ужасный звук: они идут по каменным ступеням наверх, мимо моих комнат. Мимо моей двери, даже не заглядывая ко мне, идут на верхний этаж. Вскрикнув от досады, я бегу к выходу и прижимаю лицо к двери, пытаясь узнать шаги Неда и его дыхание. Наверху слышно, как они заходят, бросают сумки, тяжелые деревянные стулья скребут по каменному полу, затем хлопает дверь, со скрежетом поворачивается ключ в замке, и стражи идут вниз.

Он надо мной. Если Нед топнет ногой, я услышу. Если я закричу, будет слышно ему. Долго стою на месте, подняв лицо к потолку, и даже щенята скулят, словно тоскуют по Неду. Вот бы услышать хоть слово от моего супруга, который наконец вернулся домой.

* * *

Теперь у меня каждый день странные спазмы, и живот выступает вперед с такой силой, что мне кажется, ребенок готов появиться на свет.

– Вы хотите, чтобы я умерла при родах, как Джейн Сеймур? – в отчаянии спрашиваю я у сэра Эдуарда. – Я так больше не могу.

Вид у него встревоженный.

– Если бы вы только сознались, – говорит он. – Сознайтесь, и я отправлю вас к вашему дяде или в Ханворт, там будут акушерки.

– Я не могу сознаться в том, чего не совершала.

Плачу от боли и жалости к себе. Я попала в совершенно безвыходную ситуацию – разве можно доказать королеве из рода Тюдоров, что ей нечего бояться? Всем монархам-Тюдорам казалось, зачастую беспричинно, что они в смертельной опасности. Королю Генриху повсюду мерещились воображаемые враги, и от страха он убивал хороших друзей и советников.

– Я вышла за благородного человека по настоящей любви. Я требую встречи с моим мужем. Хотя бы сообщите ему, что я здесь, внизу, и что скоро буду рожать.

Стучат в дверь. Конечно, сердце тут же подпрыгивает, словно это может быть Нед, внезапно освобожденный и явившийся спасти меня.

– Вы ожидаете послания? – с подозрением спрашивает сэр Эдуард.

– Я ничего не жду. Лишь надеюсь на милосердие.

Он кивает стражу, стоящему у двери, и тот отпирает дверь. Это один из слуг коменданта.

– Чего тебе, Джеффри? – рявкает комендант.

Слуга кланяется. В руках у него небольшой букет из поздних роз – красных роз.

– Для юной леди, – сообщает он. – От графа Хартфорда.

Алые, как геральдическая роза Ланкастеров. При дворе Тюдоров никто не дарит белые. Я протягиваю руку к букету, а сэр Эдуард встряхивает его – вдруг выпадет записка. Пытаясь найти ее, он перебирает цветы один за другим, спрашивая, что значат для меня красные розы, являются ли сигналом. Я отвечаю, они означают лишь то, что Нед думает обо мне, запертой этажом ниже. Мы снова под одной крышей, чего не было уже много месяцев. Он знает, что оставил меня беременной, знает, как я страдала в его отсутствие. С помощью цветов Нед говорит мне о любви.

– Вот и все. Он поэт. Цветы для него вместо слов. Розами он сообщает о том, что все еще любит меня. Красные розы – символ настоящей любви.

Даже будучи тюремщиком и шпионом Елизаветы, сэр Эдуард все же не может скрыть того, что он тронут.

– Что ж, можете оставить их. – Он наконец-то отдает мне букет.

– Спасибо, – благодарю я. – Это самые лучшие цветы за всю мою жизнь. Передадите Неду, что я счастлива снова быть с ним рядом, пусть даже в тюрьме, в которую когда-то заключили обоих наших отцов? Я по-прежнему люблю его и не жалею о том, что он полюбил меня и позвал замуж, – я никогда об этом не пожалею, так и скажите ему. Каждый день я молюсь, чтобы мы снова были вместе, как и планировалось, мужем и женой.

Комендант качает головой.

– Я передам, что вам понравились цветы, – говорит он. – Остальное не запомню.

– Почему бы вам не записать? – смеюсь я над нами обоими. – Вы же пишете обо всем, что я говорю и делаю.

Засунутые за ленту, цветы Неда украшают мою широкую талию. Я вплетаю их в волосы, кладу бутон под подушку, а последний зажимаю между страницами Библии на Песне Соломона, псалме о любви. Я простила его, словно он и не уезжал. Простила за то, что оказалась в этом опасном месте. Я люблю Неда. Его суждения верны. Он мой супруг, и мы не сделали ничего плохого.

* * *

Снова приходит Мария.

– Ты уверена, что это благоразумное решение? – Я наклоняюсь со своим большим животом, чтобы поцеловать ее в щеку.

– Мне позволили прийти. Надеются, что в разговоре со мной ты упомянешь что-нибудь обличительное, – без какого-либо возмущения отвечает Мария, показывая на служанку, которая делает реверанс и стоит у двери, ловя каждое наше слово.

– Но как ты сюда попала?

– Пешком. Мистер Томас Киз, королевский привратник, пришел с нами. Он ждет внизу, чтобы отвести меня обратно.

Я не обращаю внимания на шпионку Елизаветы. В любом случае все в Тауэре докладывают обо мне, ни одна моя фраза не остается незамеченной. Каждый день допросы, они слушают даже, как я молюсь. Пусть слушают сколько хотят – я говорю лишь о том, что люблю своего мужа, как мне и полагается.

– Ее Величество в добром здравии? Я прошу у Господа хорошего самочувствия для нее.

– Боюсь, нет. Она очень утомлена из-за всех этих страхов по поводу заговора. Даже не ест. Уверена, что ее хотят свергнуть. Шотландский посол прибыл в Лондон с целью убедить Елизавету назвать Марию, их королеву, своей наследницей – вместо тебя. Конечно, это было бы страшной ошибкой. На нее давят со всех сторон.

Я склоняю голову и кротко отвечаю:

– Пусть поступает, как сочтет нужным. Однако наш род, идущий от сестры короля, его наследницы, род коренных англичан, принадлежащих к реформированной вере, имеет больше всего прав на трон.

– Она должна поступать, как пожелает, – соглашается Мария. – Правда, Елизавета сказала шотландскому послу, что назвать наследника – все равно что укрыться погребальным саваном. Сказала, правитель не может любить собственных детей.

Я ловлю взгляд Марии, невероятно чистый. Одним губами проговариваю: «Что за безумие!» – и она согласно кивает.

– Вот бы я могла попросить у нее прощения и заверить в том, что ей нечего бояться, – говорю я специально для подслушивающей женщины. Мы все понимаем, что ничьи слова не помогут Елизавете избавиться от подозрений и страхов. – Я совершила опрометчивый поступок ради любви. Считала бы меня глупышкой, ладно, но никак уж не врагом.

– Она сомневается в каждом, – говорит Мария. – Взяла под стражу всех Сеймуров и даже нашего бедного отчима Эдриана, который за нас не в ответе и понятия не имел, чем ты занимаешься при дворе. Ей даже кажется, что Уильям Сесил знал о вашем браке и поддержал его.

Я искренне поражена – как Елизавета может не доверять человеку, который служит при ней советником с ее юных лет?

– Она хочет удостовериться, что Уильям Сесил думает только о ней. Конечно же, он ничего не знал. Стал бы он отправлять Неда за границу, тем самым повергнув меня в отчаяние, если бы содействовал нашему браку и зачатию ребенка?

– Я так и сказала. – Мария кивает женщине, как бы предлагая ей непременно доложить об услышанном. – И королева в курсе, что я тоже ничего не знала.

– Все держалось в секрете, – бесхитростно подтверждаю я. – Мы хотели пожениться тайно, вот и сообщили о наших планах только Джейни. Я устала повторять одно и то же.

– Утомительное дело, – замечает сестра. – Тебя спрашивают каждый день?

– Каждый божий день мне приходится вставать и снова отвечать на вопросы о том, что мы сделали, как познакомились и кто об этом знал.

– Тебя заставляют стоять?

– Мучить благородную леди они не смеют, – усмехаюсь я, – однако беспокойства причиняют немало. Зато теперь ко мне приходит акушерка, и, по ее словам, со мной все в порядке.

– Она не сказала, когда родится ребенок?

– Точно не сказала. Да и никто не знает. Вроде бы скоро.

Женщина у двери зашевелилась, и Мария говорит:

– Долго оставаться нельзя. Разрешили только прийти и проверить, что у тебя все хорошо и есть все необходимое.

– Мне надо увидеться с моим мужем. Надо повидать королеву.

Мария слегка надувает губы и поводит плечами. Мы обе понимаем, что это сказано только из-за шпионки. Сестре позволили принести мне немного яблок, но не свободу.

– Я приду на следующей неделе. – Она соскакивает с кресла и смотрит на моих питомцев. – Щенят кто-нибудь выгуливает? Запах стоит ужасный.

– Почти и не пахнет, – говорю я. – А если и пахнет, это все ров. И я надеюсь, комендант выпустит меня в сад, и тогда я погуляю с животными. Если он не позволяет мне жить в комфорте, пусть нюхает.

* * *

Дни тянутся долго, в комнате жарко и душно. Я играю со щенятами, посвистываю коноплянкам, выпускаю их полетать, а потом зову обратно к своей руке. Мистер Ноззл печально скребет у основания каменных стен, но потом начинает скакать по стульям, перелетая с одной резной спинки на другую. Он прыгает на стену, держится за нее тонкой черной рукой, затем бросается ко мне.

– Как же ты отнесешься к малышу? – спрашиваю я. – С ним нельзя щипаться, надо быть добрым…

Я прислушиваюсь к движениям Неда и иногда слышу его шаги. Он посылает мне небольшие подарки, а еще каждое утро и вечер топает ногой в знак любви. Отправлять записки ему не позволяют, и нас обоих все еще постоянно допрашивают. Слышно, как они проносятся по лестнице наверх и спускаются обратно через час. Видимо, хотят доказать, что мы вместе строили заговор против королевы, однако к концу месяца лорды, которых Сесил посылал для допроса, похоже, устали от всего этого не меньше меня. По отдельности мы рассказываем одну и ту же историю – простую правду, и они вынуждены поверить, что это был брак по любви, что мы лишь двое молодых влюбленных, которые не устояли друг перед другом и подумать не могли, будто королева увидит в нас врагов. Это действительно было ясно всем с самого начала. Лишь испуганная Елизавета разглядела здесь заговор. Только хладнокровная Елизавета будет искать объяснение там, где остальные видят молодость, юную страсть и легкомыслие.

Тауэр, Лондон.

Осень 1561 года

Вопросы заметно меняются. Они больше не спрашивают, кто знал о наших планах, с кем мы дружили при дворе и как часто я встречалась с испанским послом. Теперь сосредоточились на другой тактике: кто присутствовал на помолвке, кто засвидетельствовал бракосочетание. Задают вопросы о слугах – кто готовил мясную нарезку, которая была в спальне Неда? Кто подавал вино? Что за священник нас женил? Спрашивают и про Джейни.

– Получается, вы не знали этого так называемого священника? – допрашивает меня сэр Эдуард. Коллегия их троих мужчин позволила мне сесть, так как я жаловалась на усталость, да и вообще мне скоро рожать и время близится к вечеру.

– Как я и сказала в первый раз.

– Он не был приписан к какой-либо церкви?

– Вряд ли. Джейни убежала и привела его.

– Откуда привела?

Да, в ответ на такой вопрос звучит неправдоподобно.

– Не знаю. Думаю, она пошла туда, где читают проповеди, например, к Кресту Святого Павла. Просто привела его, он зачитал службу, и Джейни заплатила ему десять фунтов.

Мужчина у края стола поднимает голову.

– Где она взяла десять фунтов?

– Я не знаю! – нетерпеливо отвечаю я. – Может, у нее были, а может, Нед дал ей.

– Откуда вам вообще знать, что это был церковный священник? – высокопарно спрашивает сэр Эдуард.

– Потому что на нем была меховая мантия, как на швейцарском священнике, ясно? – с дерзостью откликаюсь я. – Потому что он пришел с Джейни, когда она искала его. Потому что принес Библию и зачитал венчальную службу. Потому что сказал, что он священник. Что еще, мне надо было спросить документ, подтверждающий его статус? С чего бы мне сомневаться? Почему вы вообще сомневаетесь?

Они обмениваются неловкими взглядами, и я понимаю, что им было приказано испытать новую линию допроса вопреки их собственному желанию.

– А кольцо?

Я гордо протягиваю руку, показывая, что на безымянном пальце левой руки красуется кольцо с заостренным бриллиантом, которое Нед подарил мне на помолвку, и обручальное из пяти звеньев. После свадьбы я носила их на цепочке на шее, теперь же они на моем пальце.

– Это от него. Я не расставалась с ними с самого дня свадьбы. – Прижимаю кольца к губам. Допрашивающие потупляют свои грозные взгляды.

– Как насчет предложения руки и сердца в письменном виде и завещания, оставленного графом перед отъездом во Францию, где он называет вас супругой? – продолжает сэр Эдуард.

Он знает, что эти бумаги не при мне. Все в курсе – они пропали. Моя глупая горничная думает, что отнесла коробку с документами в хранилище вместе с остальными вещами, которые я хотела надежно уберечь в Лондоне на время путешествия с королевой. Но когда она пошла забрать их, бумаг на месте не оказалось, а после этого меня арестовали, и теперь никто не может их найти.

– Они лежали вместе с другими документами, – говорю я. – Если бы меня пустили в мои покои, я бы обязательно их нашла.

– Ваши комнаты обыскали, – сообщает он мне, как преступнице. – И коробки в хранилище тоже. Никто не обнаружил бумаги, подтверждающие ваш брак.

Я показываю ему мой натянутый живот.

– Думаю, вполне очевидно, что я замужем.

Сэр Эдуард откашливается.

– Брак может оказаться недействительным, – смущенно говорит он, – если обряд не был совершен настоящим священником. Граф и его сестра могли хитростью заманить вас, позвать мнимого священника, так что вы не более замужняя дама, чем… – Он прерывается, будто ему в голову не приходит пример другой незамужней женщины, лишенной девственности, хотя, держу пари, думает он о королеве.

– Сэр Эдуард, вы превышаете свои полномочия, – тихо заявляю я. – Конечно же, я замужем. Я леди Сеймур, графиня Хартфорд, и не забывайте о том, что я королевских кровей. Никто не вправе усомниться в моих словах.

Он опускает голову, эти допросы даются ему не легче, чем мне.

– Прошу прощения, я лишь имел в виду, что у нас нет доказательств.

– Мне доказательства не нужны, потому что я была там, – настаиваю я. – Моя подруга Джейни ни за что не обманула бы меня таким образом. Зачем ей так поступать, если она действительно хотела, чтобы мы поженились? Ее брат – мой настоящий супруг. С чего бы ему предавать меня? Он желал брака по чести, по любви. Так мы и поступили. Сами его спросите.

– Мы спрашиваем. – Последний в ряду мужчин за столом отрывается от своих записей. – Правда, кроме него нам больше некого спросить. Свидетелей, кроме его сестры, которая умерла, у вас нет, того священника найти мы тоже не можем, письменных доказательств не имеется.

– Тогда вам остается поверить на слово мне и графу Хартфорду, – с гордостью предлагаю я. – И этого было бы достаточно любому жителю Англии. Брак двух людей, заключенный перед Господом, действителен перед самим Богом и перед законом. Вы знаете это не хуже меня. Нам даже не нужен был священник, мы просто решили позвать его, чтобы он зачитал венчальную службу – а дай мы клятвы сами перед Господом, брак все равно был бы законным. Нам не требовался свидетель, Бог и так видел, что это хороший брак. Вот что мы сделали. Для меня этого объяснения достаточно – как должно быть и для вас и для всех тех, кто просит вас задавать мне такие вопросы.

* * *

Беседа так меня утомила, что, когда они уходят, топая по лестнице и жалуясь друг другу на отсутствие результата, я ложусь в кровать и сплю до самого утра. На завтрак фрейлина подает мне хлеб с мясом, легкий эль, немного слив, но еда в меня не лезет. Я беспокойно хожу из одной комнаты в другую, глядя на реку и зеленую площадку. Ребенок притих и явно опустился ниже, отчего я чувствую себя еще более громоздкой и неуклюжей.

Новая линия допроса меня озадачила. Неужели решили признать мой брак недействительным, раз не доказали наличие заговора? Но зачем позорить меня? И кто поверит, что молодой человек вроде Неда, заботящийся о своей чести, мог бы так поступить? Кто поверит, что молодая женщина, сестра праведницы Джейн, вышла замуж без протестантского проповедника?

Пока я смотрела на реку и кружащих чаек, вдруг появилось ощущение, будто все мои внутренности перевернулись – ощущение настолько сильное, что мне кажется, я сейчас умру. Хватаюсь за спинку стула и шумно выдыхаю. Боль такая мучительная, что кричать нет сил. Подбегает фрейлина и тут же отскакивает, так как на каменный пол выливается поток красной воды. Мистер Ноззл прыгает на гобелен и карабкается по нему вверх, щенки залезают в коробку и скулят. Понюхав жидкость, кошка Булавка уходит и трясет лапой.

– О боже, ребенок готов родиться! – кричит фрейлина. – Воды отошли, а вы не в уединенном месте!

Боль уходит так же быстро, как пришла, и я едва не смеюсь при мысли о том, что можно считать Тауэр неуединенным местом. Конечно, я должна бы находиться в темной комнате с двумя акушерками, двумя фрейлинами, парой служанок, кормилицей и няньками, готовыми укачивать появившегося на свет малыша, а также супругом, расхаживающим между часовней и столовой. Конечно, все не так. Но ничто не помешает этому ребенку родиться.

– Скажи коменданту Тауэра, чтобы послал за акушеркой и чтобы сообщили графу Хартфорду, – прошу я, едва не плача от ужаса, что мне придется пройти через это без помощи матери, сестры или любой другой любящей женщины. – Пусть молится за меня и за малыша.

Она колотит в дверь, и проходит целая вечность, прежде чем раздаются медленные шаги стража, поднимающегося по лестнице.

– Выпустите! Мне надо к сэру Эдуарду! – кричит фрейлина в ответ на бормотание охранника из-за плотной двери. – Она рожает!

Я кое-как добираюсь до угла, где на стене висит простой крест, а перед ним раскрыта Библия. Опускаюсь на колени и произношу молитву. Жду, когда снова придет боль, и молюсь за то, чтобы мы с малышом были в целости и сохранности, молюсь, чтобы поскорее пришла акушерка. Нам нужен хоть кто-то, знающий, что делать.

Когда акушерка стучит во внешнюю дверь и бежит по ступенькам, я слышу, как начинает барабанить в дверь мой муж Нед, моя любовь.

– В чем дело? Что происходит?

Его крики доносятся даже сквозь толстую деревянную дверь.

– Нед! Нед! Он скоро родится! – кричу я в балочный потолок.

Мистер Ноззл прыгает в мою незаправленную кровать и прячет голову под подушку. Нед быстро пересекает свою комнату, и до меня доносятся приглушенные вопли, словно он прижимает губы к каменному полу своей камеры, отчаянно желая, чтобы его слова достигли моих ушей.

Сквозь каменный пол, холодный и толстый, я не слышу, что он говорит, но это и не важно. Я знаю, что Нед любит меня, знаю, что он будет страшно переживать, пока я не пришлю весточку о том, что со мной и ребенком все в порядке. Забегает акушерка, за ней хлопают дверью, закрывают ее на засов, а я тем временем нахожу хоть какое-то утешение в том, что Нед всего на этаж выше меня, стоит на коленях, прильнув лицом к каменному полу, ждет первого крика своего ребенка и молится за свою жену, терпящую невероятную боль.

* * *

Муки длятся долго, хотя акушерка заверяет, что для первого малыша это довольно быстро и что она помогала женщинам, чьи роды заняли несколько дней. Я пытаюсь заткнуть уши, лишь бы не слушать ее мрачные предсказания и жуткие истории о смерти при родах и мертворожденных младенцах, когда фрейлина перебивает акушерку и говорит:

– Но у ее светлости все идет хорошо!

– Леди Катерина старается как может, – согласно кивает старая ведьма.

Вытерпев очередной приступ боли, я поправляю ее:

– Леди Хартфорд. Я графиня Хартфорд.

– Как скажете, миледи, – говорит она, отводя взгляд.

Неужели попытки опровергнуть наш брак дошли до того, что и ей приказали не называть меня по титулу супруга?

Я не могу ясно мыслить, разум затуманен болью и страхом – во время схваток я хожу туда-сюда, а потом ложусь в кровать и отдыхаю. Такое чувство, что меня разрывает пополам, ужасное ощущение, что меня четвертуют, отказав в милости повешения. Я думаю о Джейн, которая встретила свою смерть совсем рядом от этого места, думаю о мучениях, что она испытала, когда опустился топор. Может, и я умру в Тауэре, как моя сестра, как мой отец? Остается надеяться лишь на то, что после этих страданий я увижу их в раю.

* * *

Акушерка, наблюдавшая за тем, как я ходила, а потом останавливалась и стонала от боли, схватившись за стул, убирает свое веретено и говорит:

– Сейчас пойдет. Приготовьтесь.

– Что мне делать? – в исступлении спрашиваю я. – Что теперь?

Она издает короткий смешок.

– Надо было раньше этим поинтересоваться, леди Катерина.

– Леди Хартфорд, – сквозь зубы, едва не на последнем выдохе, настаиваю я. – Я жена графа Хартфорда.

Акушерка грубо толкает меня на четвереньки, и я, точно рожающая кобыла, со стоном тужусь и отдыхаю по ее команде. За этим следует крайне странное ощущение, что-то скользящее и извивающееся, после чего она говорит:

– Благослови и помоги вам Господь, это мальчик.

* * *

Мой малыш, виконт Бошан, будет назван Эдуардом в честь отца и его предков. Этот род восходит к Эдуарду III и дальше. Так как оба его родителя королевских кровей, ребенка должны бы встречать торжествами и залпами пушек, чтобы о его появлении на свет знали во всем христианском мире, но его просто уложили в постель рядом со мной, и никто нас даже не навещает. Мальчика относят в часовню Тауэра и крестят в купели, которая стоит прямо над гробницами его родных. Там похоронены его тетя и его дедушка Грей. Как и дед по линии Сеймуров. Обряд крещения проводится даже не священником, а сэром Эдуардом, комендантом Тауэра, тюремным надзирателем малыша, потому что забытая Богом Елизавета, глава Церкви Англии, не позволит рукоположенному священнику благословить душу новорожденного, который приходится ей родней. От этого мне хочется плакать. Как же низко, как низко она пала! Не пустить священника к невинному малышу. Она пала ниже некуда.

Тауэр, Лондон.

Зима 1561/62 года

Я не могу быть несчастлива, ведь мой мальчик гукает в колыбельке и улыбается при виде меня. Он забавнее любого домашнего питомца и при том довольно очаровательный. Даже Мистер Ноззл понимает, что среди нас появился принц, и относится к нему с тем же восторженным удивлением, как и мои фрейлины, которые то бегают за отрезом ткани, который я подкладываю на плечо (малыш срыгивает после кормления), то держат его машущие ручки и крошечные пухленькие ножки, пока я снимаю с него пеленки.

Я кормлю его сама, точно крестьянка, и смеюсь при мысли о том, что Елизавета со всей ее жестокостью подарила мне величайшую радость в жизни. Родись маленький виконт в королевском дворце, где его появление на свет считалось бы достойным, его немедленно забрали бы у меня и мы жили бы раздельно. Его держали бы в королевской детской, а я следовала бы за двором, куда бы тот ни направился, даже если поездка занимает несколько недель. Для малыша я стала бы чужой, а его первую улыбку увидела бы кормилица. Но раз я нахожусь в заключении и мой невинный сын тоже, мы здесь словно птицы в клетке, вместе поем и чистим перышки, как радостные коноплянки Джейни.

Ночью он прижимается ко мне, спит у меня на руках. Я привыкаю просыпаться и слушать его тихое частое дыхание. Иногда малыш лежит так неподвижно, что я прикладываю ухо к его крошечному носику, желая убедиться, что он жив и здоров, что утром он откроет свои голубые, как колокольчики, глаза и улыбнется мне.

Все говорят, что он хороший мальчик. И правда, он никогда не плачет. Только все боятся, что я его избалую, потому что я беру его на руки, как только малыш зашевелится, ношу его с собой из одной комнаты в другую, усаживаю его на колени, когда читаю или пишу, прикладываю к пухлой груди, едва он утыкается личиком в лиф моего платья. Молоко идет с легкостью, и меня переполняет любовь. О таком счастье я не могла и мечтать. Я не представляла, что можно любить ребенка так сильно, что его появление на свет вызывает восторг, а его жизнь кажется чудом, и ничто, ничто не заставит меня жалеть о случившемся.

Мы зовем его Тедди. Каждое утро я вывешиваю в окно синюю ленту, чтобы его отец, глянув вниз, понял – с сыном все хорошо. Вот бы он увидел, каким красивым растет наш мальчик. Вот бы увидел, что у нас, как и предсказывала Джейни, получился невероятно прекрасный малыш. От меня ему достались светлые волосы и утонченные черты, от Неда – вытянутое стройное тело. Он отлично подходит в принцы. Он и есть принц. Наследник Елизаветы и следующий претендент на трон Англии, независимо от ее признания.

Малыш не получил рождественских подарков от двора, которым однажды будет править. Меня навещает только Мария, она приносит небольшую музыкальную шкатулку – из большого приемного зала в Хэмптон Корте.

– Я украла ее, – откровенно заявляет сестра, заводит шкатулку и ставит перед Тедди, который не обращает на игрушку никакого внимания.

– Мария!

– Я не считаю ее владелицей королевских сокровищ, – напрямик говорит Мария. – Они скорее твои, а не ее. Раз тебя игнорируют как наследницу из-за рождения внебрачного ребенка, то почему я должна служить королеве, которая, как всем известно, является шлюхой Дадли? К тому же рожденной от шлюхи Болейн.

Я бросаю взгляд на дверь, но сегодня с Марией не послали шпионов.

– Вот именно, со мной пришел только Томас Киз, королевский привратник. Он был так добр, что проводил меня, и сейчас ждет внизу.

– Он не подслушивает? – тревожно спрашиваю я.

– Киз не шпионит за мной. Он настоящий друг. – Мария залезает на невзрачный стул и качает головой. – Все снова поменялось. Никто не следит. Их больше не волнует, что вы скажете. Они признали, что вы действовали по любви и нет никакого заговора. Допросы окончены, и всех пленных, кроме тебя и Неда, отпустили.

От радости я соединяю ладони.

– Брак признали? Нас выпустят?

– Нет, я подозреваю, что они намерены объявить его недействительным и опозорить тебя.

Неудивительно, что я разочарована. Думаю, я знала, чего ждать, когда в прошлом году сменили линию допроса. Однако имея сына на руках и мужа под одной крышей, я почти не волнуюсь о том, что говорят люди. Я знаю правду, и мне, как и Господу, известно, кем мы с Недом приходимся друг другу. Кому есть дело до слов Елизаветы? Как только нас освободят, мы сможем снова пожениться, и кто тогда будет переживать по этому поводу?

– То есть брак признают недействительным и тогда она отпустит нас?

Мы обе понимаем, кого я имею в виду под словом «она» – Елизавету. Это чудовище занимает все мои мысли. Одна тюдоровская королева забрала мою сестру, другая намерена лишить меня доброго имени.

Мария отвечает едва заметным жестом, как бы говоря: «Может, да, а может, нет».

– Она на все пойдет, лишь бы держать тебя взаперти, но у нее кончаются доводы. О допросах Сеймуров, тети Бесс и вас с Недом доложили на Тайном совете, и всем ясно, что вы тайно женились по любви. Они искали священника, что поженил вас, но не нашли. Хотя вряд ли поиски были такими уж усердными. В любом случае, вы обменялись клятвами и у тебя есть кольцо. Это тайный брак. У матери Елизаветы было примерно так же. Тайный совет несколько дней ждал обвинений или упоминания закона, который вы нарушили, но она молчит.

– Почему?

Милое лицо Марии перекосилось от злобной усмешки.

– Потому что она боится, – шепчет сестра. – Страшно напугана. Одна половина страны – католики – предпочла бы видеть в качестве королевы Марию Стюарт, другая, протестантская половина выступает за тебя, так как ты замужем за англичанином и родила наследника. Никому не нужна бесплодная королева, тем более влюбленная в женоубийцу.

Я раскрываю рот, услышав от Марии такое суровое описание Елизаветы и ее любовника Роберта Дадли.

– Все так и есть, – не стесняясь, подтверждает она. – И разве можно винить народ? Страна процветает не больше, чем при Марии, мира тоже не достигли. Теперь нам угрожают и Франция, и Испания, а королева отказывается выходить замуж ради того, чтобы приобрести союзника. У всех свои предпочтения среди наследников, а Елизавета сказала лишь, что мы не можем стать наследницами из-за отца, казненного за измену стране, а Маргарите Дуглас не стать королевой, потому что ее родители не состояли в браке. Остается только Мария – королева Шотландии, но Елизавета не хочет объявлять ее наследницей! Люди хотят знать, чего им ожидать, кто станет следующим королем. Если она им не скажет, они примут решение сами.

Я смотрю на колыбельку.

– Тедди, – коротко отвечаю я. – Это должен быть Тедди. Я наследую трон от Елизаветы, а Тедди – мой сын.

– Конечно, – подтверждает Мария. – Всем это известно. Поэтому Тайный совет и не может согласиться с ее решением держать тебя в тюрьме ни за что. Как знать, может, ты родила будущего короля Англии. Помнишь, как это было, когда королева Мария приблизилась к Лондону, а весь двор Джейн бросился к ней, чтобы сказать, что они ошиблись? – Она резко смеется. – Что им очень-очень жаль?

– И я тоже, – вспоминаю я. – Во всяком случае, мой свекор и муж тогда тоже побежали к ней.

– Мама, отец – все просили у нее прощения. Меня тоже потащили, чтобы я сделала реверанс. Этого и боится Елизавета. Логично, что все хотят поддерживать дружеские отношения с наследником. Поэтому никто не смеет выступить против тебя, пока нет точного подтверждения тому, что ты никогда не унаследуешь престол, а королева молчит. – Мария наклоняет голову. – При этом никто не смеет говорить с тобой, опасаясь ее гнева.

– Она не может лишить меня трона, – говорю я.

– Даже не пытается. Елизавета плетет интриги против нас в частных беседах, однако выступить перед парламентом или даже перед Тайным советом не решается. А вот Тедди…

– Его можно оставить без наследства только одним способом – признав его бастардом, – медленно заканчиваю я.

– Вот именно. Таким и будет следующий шаг этой злобной тюдоровской ведьмы. – Мария наклоняется над колыбелью, как добрая фея из сказки, желающая побороть гадкую противницу. – Она постарается объявить этого невинного малыша бастардом, который не может стать наследником. Только так она, сама будучи внебрачным ребенком, сможет вычеркнуть его из претендентов на трон.

* * *

Мария права. В феврале, когда окна покрыты ледяными узорами изнутри и рано темнеет, сэр Эдуард стучится ко мне и заходит с поклоном.

– Ваша светлость, – обращается он, избегая называть меня по девичьему или замужнему титулу.

– Сэр Эдуард?

– Я пришел сообщить о том, что завтра вас вызывают на допрос в Ламбетский дворец, где вас допросит сам архиепископ.

– И о чем он будет меня спрашивать?

– О фальшивом браке, – смущенно отвечает сэр Эдуард тихим голосом.

– Я ничего об этом не знаю, – ледяным тоном говорю я.

В руках у него бумаги с королевской печатью и размашистой подписью Елизаветы.

– Здесь это называют фальшивым браком.

Я улыбаюсь ему, желая, чтобы и сэр Эдуард увидел всю горькую иронию.

– Справедливый предстоит допрос, верно?

Он опускает голову.

– Вашего мужа тоже вызывают, – негромко добавляет он. – Только отправитесь вы по отдельности и не увидите друг друга.

– Передайте, что я люблю его, – прошу я. – И скажите, что я никогда не отрекусь от него, от нашей любви и нашего сына.

– Вашей любви, говорите? – переспрашивает сэр Эдуар.

– От моей любви и нашего брака, – устало добавляю я. – Никто не заставит меня отрицать правду.

* * *

Мэтью Паркер, удостоенный чести получить звание архиепископа Кентерберийского в награду за то, что стал одним из немногих священнослужителей, решившихся поддержать Елизавету, был среди тех, кто возвел на трон мою сестру Джейн, но я не жду, что он отнесется ко мне одобрительно, пренебрегая мнением королевы. Он женился, как только священников освободили от обетов безбрачия, однако сомневаюсь, что Паркер встанет на защиту моего брака. Он был назначен Елизаветой и не подведет ее. В архиепископском Ламбетском дворце я получу не более справедливое отношение, чем на Тайном совете.

А вот жители Лондона на моей стороне. Когда баржа вырывается из ворот, закручивая потоки темной воды, и идет вверх по течению, я вижу людей, которые замирают у берегов и присматриваются к судну. Поверх холодных серых вод до меня доносятся их едва слышные крики.

Для встречи с архиепископом было специально выбрано такое время, чтобы избежать огласки, но нас подгоняет прилив, баржа плывет быстро, с ледяным ветерком, и весть о том, что леди Катерина, молодая жена красавца Неда Сеймура, наконец-то вышла из Тауэра и едет в Ламбет, распространяется еще скорее. Когда гребцы выносят весла плашмя, чтобы поравняться с причалом у дворца, все на коноводном судне толпятся у ближайшего к моей барже борта, а с берега и пристани меня встречают радостными криками.

Я встаю, чтобы меня было видно, и машу рукой.

– Миледи, прошу сюда, – нервно говорит мне управляющий дворцом архиепископа, но он не может запретить мне улыбаться толпе и выражать признательность за их приветствия.

– Ничего не бойтесь! – кричит кто-то.

– Благослови Господь вас и вашего крепкого малыша!

– Боже, храни королеву! – вступает еще кто-то, не сообщая, кого конкретно имеет в виду.

Взмахом руки я словно забираю эти слова с собой и захожу в мрачную арку дворца так медленно, чтобы все понимали – я пленница, идущая на допрос, я молода, мне всего двадцать один год, и я красива. Я всегда была и останусь законной наследницей королевы Англии, сестрой праведной королевы Джейн, и теперь все начинают считать меня таковой.

Ламбетский дворец, Лондон.

Зима 1562 года

Я знала архиепископа Паркера, когда он был всего лишь капелланом при Джоне Дадли, свекре Джейн. Он регулярно встречался с другими реформистами, чтобы обсудить теологию, а Джейн переписывалась с ними. Полагаю, он никогда и не замечал меня. Я была совершенно неважной младшей сестрой, однако я помню его при дворе Джейн, когда ее возвели на трон, помню, как быстро он перекинулся от протестантской королевы к католической – несмотря на все свои обещания. Тогда я была не высокого мнения о нем как о наставнике и теперь не особо ценю его, как архиепископа.

Ему хватает наглости заставить меня ждать в кабинете, а когда он все-таки появляется, с Паркером заходит темнолицый писарь, который садится за стол, не спросив моего разрешения, и обмакивает кончик пера в чернильнице, готовый записать все, что я скажу.

Не заметь я, что за мной прислали простенькую баржу, не соответствующую моему статусу, не обрати я внимание на холодную приемную и равнодушное приветствие от человека, некогда считавшегося другом и единоверцем моей сестры, я бы по одному наклону пера писаря поняла бы, что это не беседа между духовным наставником и молодой женщиной, имевшей неосторожность рассердить вздорную королеву. Это допрос, и архиепископ точно знает, какого доклада от него ждут. Правда, он еще не знает, что я ни за что не отрекусь от моего честного брака и любимого мужчины, не позволю объявить мое дитя, виконта, внебрачным ребенком Неда Сеймура.

Архиепископ Паркер бросает на меня серьезный взгляд.

– Лучше расскажи мне все об этом фальшивом браке, – добрым тоном обращается он. – Покайся, дитя мое.

Я делаю вдох перед тем, как ответить, и вижу, что на его лице мелькает надежда. Если он вернется к Елизавете и доложит ей, что я признала себя незамужней, она будет довольна его работой и продолжит игнорировать полускрытое присутствие верной супруги архиепископа, хотя королеве ненавистна идея женатых священников. Если он сообщит ей, что в Тауэре находится всего лишь маленький нездоровый бастард, значит, Елизавете не надо спешить с замужеством и беременностью. Если заверит ее, что у протестантов нет сына и наследника, королева сможет сказать королеве Шотландии, что будущее английского трона еще не решено, и будет дразнить Марию надеждой на мирный договор и престол.

– Покаюсь, – мило отвечаю я, и писарь макает перо в чернила, громко дыша. – Хотя полагаю, милорд, вы соглашались с моей сестрой Джейн в том, что беспокойной душе следует обращаться напрямую к Господу? – Сделав паузу, чтобы мои слова записали, я продолжаю: – Как бы то ни было, я признаю, что полюбила юношу благородного происхождения и наши матери знали о нашей любви и намерении пожениться. Они собирались просить разрешения у королевы, но моя мама умерла. Признаю, мы обручились при свидетеле и также сочетались браком при свидетеле и священнике, но без позволения королевы. Признаю, мы делили ложе как супруги. Признаю, что у нас родился красивый мальчик, рыжеволосый и своенравный, как все Тюдоры. Признаю, что не понимаю, почему меня держат в заключении и почему вызвали каяться перед вами.

Начавшийся вот так оживленно, допрос продолжается весь день, писарь марает страницу за страницей, пока архиепископ спрашивает у меня все то, о чем я уже много раз говорила. В наших поступках явно нет ничего незаконного. Они надеются лишь на то, что я сломаюсь и совру ради свободы. К концу дня архиепископ выглядит бледным и уставшим, я же вся румяная от ярости. Он требует от меня лжи под присягой – я отказываюсь. Более того, я презираю Паркера за попытку силой заставить меня, недавно пережившую роды молодую женщину, назвать моего ребенка бастардом, а мужа – подлецом.

– На сегодня все. Мне нужно молиться, вам же, мадам, задуматься о своем упрямстве, – нерешительно говорит он.

Я киваю ему, будто разрешая уйти, и поворачиваюсь в сторону выхода.

– Да, молитесь, – советую я архиепископу.

– Жду вас снова послезавтра и надеюсь, что вы расскажете, как все было на самом деле, – добавляет он.

Я замираю у двери, которую держит для меня открытой страж, – он прекрасно все слышит и может передать мои слова всему Лондону, если пожелает.

– Я уже рассказала вам всю правду. Ни завтра, ни когда-либо еще мои слова не изменятся. Я вступила в честный брак, и мой сын является виконтом Бошаном.

Тауэр, Лондон.

Зима 1562 года

Прижавшись щекой к холодному стеклу и еще более холодному свинцу витража в доме коменданта, я вижу ступени, ведущие от зеленой площадки к водным воротам, и жду, замерзая, с раннего утра до восхода солнца. Наконец страж ведет Неда к барже.

Мой любимый, мой единственный зажат среди четырех охранников – двое идут спереди, еще двое сзади, как будто они думают, что он сбежит и оставит меня с ребенком в заточении. Я так и подозревала, что его повезут к архиепископу Паркеру сегодня, на следующий же день после моего допроса, и, когда Нед скрывается из виду, я подхожу к Библии, кладу на нее замерзшее лицо и молюсь, чтобы он оставался верным мне.

Конечно, даже оставаясь верным, можно совершить промах, который позволит архиепископу признать нас виновными. Если Нед позабыл об отороченном мехом наряде священника или его иностранном акценте, его рассказ не совпадет с моим. Если, защищая мою репутацию, будет отрицать, что мы спали вместе до брака, они ухватятся за эту ложь. Разойдись наши слова хоть в чем-нибудь, женитьбу признают недействительной, а все рассказанное выдуманным с целью сохранить лицо.

Я не могу не опасаться подобного исхода. Это ведь было так давно! Прошел целый год, да и то мы виделись урывками и все время спешили. Я потеряла бумаги, а Нед даже не узнал, как звали священника. Умерла Джейни, наш единственный свидетель и друг. Вполне вероятно, что Нед забудет какую-нибудь деталь, тем более его так внезапно вызвали домой из путешествия по Франции, Бургундии и Италии. Зато у меня хранятся два кольца, а полученные от него стихи я помню наизусть. Кто поверит, что все это выдумка? Однако правда никого не волнует. Цель у них одна – объявить моего сына внебрачным ребенком, чтобы отправить меня вместе с Недом и Тедди куда-нибудь подальше, опозоренных и забытых.

Неда держат там весь день. Привозят его обратно уже в темноте и не ведут в комендантский дом. Я жду, что он зайдет в ворота, и держу у окна свечу, чтобы помахать ему. Но сначала я не вижу ничего, кроме покачивающегося пламени от факелов стражей, идущих от темной арки к высокой Белой башне, суровой на фоне ночного неба. И вот появляется Нед, он останавливается, выходя из арки, опускает капюшон и смотрит прямо в мое окно. Я высовываю свечу из окна, чтобы муж увидел крохотный огонек, трепещущий на ветру, и понял – это для него. Я верна ему и не сомневаюсь в его верности.

Неда подгоняют, и он, помахав мне рукой, идет мимо комендантского дома, мимо моей двери, направляясь через зеленую лужайку к угрожающего вида башне. Поднимается по ступеням, входит, за ним с грохотом закрывают дверь – видимо, он все-таки что-то сказал или же обвинители придумали нечто такое, что позволило им отправить Неда в камеру в королевской тюрьме. Он больше не под домашним арестом в комендантском доме как почтенный лорд. Теперь он в Тауэре, где держат и пытают предателей.

В течение четырех дней нас возят к архиепископу и обратно, и каждый раз после встречи с Недом он спрашивает меня об очередной детали – то реальной, то выдуманной, – которую я не могу припомнить или вообще не знаю. Внутри нарастает беспокойство, а первоначальное сопротивление уступает место страху. Я умоляю архиепископа Паркера понять, что мы женаты, что вступили в брак по совести, перед Богом. Прошу поверить, что раз я называю Господа нашим свидетелем, значит, я не вру. Разве я стану упоминать Его имя всуе, будучи сестрой Джейн Грей? Тон моего голоса меняется от презрительного до умоляющего. Архиепископ уже выглядит не встревоженным, а вполне довольным человеком, получающим нужные ответы. Писарь водит пером все быстрее. Не представляю, что будет дальше.

Тауэр, Лондон.

Лето 1562 года

Ничего не происходит. Как это ни мучительно, мне просто приходится ждать. Я думаю о сестре, которая, находясь в доме Партриджей, все ждала и ждала прощения королевы Марии, надеясь, что Ее Величество будет вынуждена простить и освободить Джейн – а потом явился священник и сказал, что на следующее утро ее ждет смерть. Бывает, мне снится, что я и есть Джейн, и я просыпаюсь в слезах, потому что мое ожидание окончено и на рассвете меня отведут на площадку для казни. Но потом я поворачиваюсь в постели, тянусь к малышу в колыбельке, покрасневшему от плача и голодному, прикладываю его, нетерпеливо трясущего ножками, к груди и кормлю, зная, что рядом со мной сильное невинное существо, которое нельзя убить. Однажды я выведу этого малыша на свободу.

Младшая сестра Мария приносит мне корзинку свежей спаржи.

– Кое-кто угостил меня своим урожаем, – пространно объясняет она, водружая корзину на стол. – Подумала, может, повар коменданта приготовит ее тебе с маслом.

– Обязательно приготовит, спасибо, – благодарю я и наклоняюсь, чтобы поцеловать. Мария залезает на сиденье у окна.

– Вот там держат Неда? – спрашивает она, показывая на окошко Белой башни, на котором развевается синий шейный платок.

– Да. По утрам он вывешивает платок в знак того, что с ним все хорошо, и я делаю то же самое, – отвечаю я. – Белый платок означал бы, что Нед болен. Если платка вообще нет, значит, его отпустили.

Она кивает, не решаясь задать вопрос о том, что станет символом плохих новостей. Никто в Таэуре не хочет к такому готовиться. Только моя сестра Джейн с храбростью дожидалась смерти и даже написала мне письмо о том, что надо научиться умирать.

– Двор уезжает из Лондона, – сообщает Мария. – И я тоже. Она обращается со мной вполне неплохо. Как будто я вовсе не связана с тобой, но при этом и не родня ей. А просто одна из фрейлин. Остальные ей нравятся сильнее, даже карлице Томазине достается больше внимания. Я всегда при ней и обедаю с придворными дамами. Королева почти не разговаривает со мной и едва меня замечает. Однако с другими она обходится еще хуже.

– С кем же? – интересуюсь я.

– С нашей кузиной Маргаритой Дуглас, например, – тихо отвечает сестра. – Ее подозревают в измене и держат под домашним арестом в Чартерхаусе в Шине.

Я зажимаю рот рукой.

– Еще одна кузина под арестом? И в нашем прежнем доме?

– Говорят, она пыталась женить своего сына Генри Стюарта на Марии королеве Шотландской.

– Это правда?

– Скорее всего. Почему бы ей не попытаться? Чудесный вариант для него и подходящий для нее, а для нас английский король-консорт в Шотландии лучше, чем какой-нибудь француз.

– Арестовали всю семью?

– Кажется, ее мужа держат здесь, в Тауэре. А вот сын исчез.

Я хватаюсь руками за голову, едва не дергая волосы.

– Что? Это просто безумие.

– Знаю, – мрачно отзывается Мария. – Елизавета с ума сходит от страха, как и ее отец. А мне приходится служить ей и ездить, куда ей вздумается.

– Если бы ты только могла ускользнуть, – шепчу я.

Мария качает головой.

– Это используют против тебя. Нет, я отправлюсь в путешествие с Елизаветой и буду делать вид, что всем довольна.

Я накрываю ее ладони своими.

– Куда вы поедете в этом году?

– На север. Остановимся в Ноттингеме, и еще она устраивает представление театра масок. Все в нем участвуют, и я в том числе. Играю ангела мира на качелях. Постановка называется «Британия и король». Будет идти три дня.

– Боже мой.

– В самом начале появляется Афина на единороге, – продолжает сестра. – Наверное, она ее и сыграет. Затем две женщины на лошадях, добродетели Благоразумие и Умеренность. На следующий день появляется Мир. В последний побеждают Зло, и мы все поем.

Мария описывает это с таким суровым видом, что я не в силах сдержать смех.

– Уверена, представление будет замечательное.

– Да, львы, слоны и все такое. Но смысл именно в единении двух женщин, в их дружбе. А также в том, что британские короли не выбираются, а наследуют трон по крови.

– Что она имеет в виду? Это что-то вроде намека на Марию Стюарт?

– Елизавета пытается сказать, что они обе являются британскими монархами и могут править вместе: Мария на севере, а Елизавета на юге. Мария станет сестрой-королевой и наследницей. Она фактически обещает ей трон. Говорит, он передается по наследству ближайшему родственнику. Собственный выбор, религия или завещание тут якобы ни при чем.

Я пересекаю маленькую комнату тремя широкими шагами, пока не упираюсь в стол.

– Наконец-то она решилась в открытую отречься от меня.

– Это все еще не отречение и не совсем открытое, – гневно возражает Мария. – На представлении не будет обычных зрителей. Без классического образования постановку даже не поймешь, мне пришлось половине фрейлин объяснять ее смысл. Елизавете не хватает смелости заявить об этом во всеуслышание. Наняла подхалима Паркера, чтобы тот сделал за нее всю работу, добавляет намеки в спектакль. Она дает понять двору, что ты не являешься ее наследницей, что ты опозорена, а твой сын бастард, но сказать об этом стране королева не решается.

– О боже, Мария, неужели архиепископ объявил мой брак недействительным?

– Так и есть. А бедного малыша признал внебрачным. – Мария с мрачным видом кивает в сторону колыбели, где спокойно спит мой ни в чем неповинный сын, у которого украли титул. – Прости его Господь. Она надеется, что никто не окажет поддержку женщине, поддавшейся похоти, и не вступится за бастарда. Тебя обесчестили, а его лишили наследства. Неда, естественно, выставляют подлецом.

Я прижимаю к подбородку одного из щенят, чтобы успокоиться.

– Архиепископ лжет, – кратко отзываюсь я.

Мария кивает.

– Всем это известно.

На мгновение в комнате воцарилась гнетущая тишина.

– А мне еще танцевать в ее гадком спектакле, – яростно бросает Мария. – В первый день я среди свиты Афины, в последний сижу на качелях и танцую для Мира. Она понимает, что делает, посылая намек католичке Марии в виде моего танца. Использовать меня, сестру Джейн Грей, как послание надежды католической наследнице престола Англии!

– Она знает, что делает, – соглашаюсь я. – Елизавета сама избавилась от страха перед нами. Уверена, что ты никогда не родишь сына, а моего, объявленного бастардом от распутной матери, никто не поддержит.

– Да, она победила, – пренебрежительно говорит Мария. – Мы даже не строили против нее заговора, а она отнеслась к нам как к злейшим врагам. – Маргарита Дуглас лишь мечтала вслух о будущем своего сына, но и ее назвали предательницей. Наша королева – не самая приятная родня. В близости с ней нет ничего хорошего. Как думаешь, сейчас, окончательно унизив, она тебя отпустит?

Я встаю и иду к окну.

– Что ты делаешь? – спрашивает Мария, когда я открываю оконную створку.

– Вывешиваю черную ленту, – тихо отвечаю я. – Как знак плохих вестей. Потому что теперь никто не потребует моего освобождения.

* * *

Двор покидает Лондон, и я представляю, как сестра сидит на качелях в образе ангела мира и танцует для Елизаветы в представлении, сообщающем Марии Стюарт о том, что она – католичка, француженка – станет наследницей королевы, а о нас все забудут. Мне тяжело находиться здесь, в Тауэре, когда любимый человек томится в заключении всего в ста ярдах от моего окна, но моей сестре, пожалуй, еще сложнее – приходится улыбаться женщине, которая мстит и мне, и ей, и любому, в ком она видит соперника.

Становится теплее, и ночью я открываю окна – занимаясь ухаживаниями и строительством гнезд, каждый вечер черные дрозды в садах поют сладкими голосами все позже и позже. Я вешаю колокольчики на шею Булавки, чтобы она не охотилась на птенцов, и по утрам кладу раскрошенный хлеб на подоконник в ожидании малиновки, которая подлетает к окну и прохаживается с напыщенным видом, хвастаясь красной грудкой и заявляя право на свою территорию.

Вечерами я занимаюсь, читая книги, оставленные Джейн в библиотеке коменданта, изучая Библию, что она мне прислала, перечитываю ее письмо, адресованное мне, ее друзьям и учителям. Моя сестра одновременно моя героиня. Я пытаюсь найти в себе такую же храбрость, такую же веру в собственное предназначение. Она всегда знала, что идет святым путем, куда бы он ни вел: к трону или на эшафот; всегда знала, что идет к Богу. Боюсь, Джейн считала меня очень легкомысленной и глупой. Теперь я стала умнее – вот бы она могла об этом узнать.

С Тедди все хорошо, он просыпается, чтобы поесть, всего один раз за ночь. Я спрашиваю коменданта, можно ли нам погулять на теплом летнем воздухе, чтобы мальчик ощутил солнечный свет на своей коже, и он говорит, что моей фрейлине разрешается ходить с ним в сад или к реке каждый день.

– Никто не сообщал мне, что невинное дитя под арестом, – отвечает комендант, и в его тихом голосе слышится негодование. Вот каково служить Елизавете. В начале ты полон надежд, а потом понимаешь, что королева заходит слишком далеко, так далеко, что ты уже не можешь этого выносить.

Я ложусь спать рано, и, пока медленно сгущаются сумерки, думаю о том, что произойдет, когда Мария, королева Шотландии, ответит на послание в постановке Елизаветы. Неужели эти две целеустремленные соперницы могут примириться? Будут ли править вместе, как однажды предлагала Мария, – две королевы на одном острове? Станет ли одна прекрасным дополнением второй, подружатся ли они? Может, Елизавета наконец-то нашла ту единственную, равную себе, которой она сумеет доверять?

И если они встретятся, подружатся, полюбят величие друг друга, сделает ли это меня настолько неважной, что Елизавета отпустит нас с Недом? О моем величайшем чаянии забудут все те, кто когда-то говорил, что я должна стать королевой?

Кто-то стучит во внешнюю дверь, шумно поворачивается ключ в замке. Я встаю с кровати, накидываю на плечи халат и иду отпереть засов. Горничная спит с Тедди, а фрейлина приходит каждый день. Ночью изнутри некому открыть дверь, кроме меня. Это не проблема, ведь после подачи ужина сюда никто не приходит. Наверное, явился страж с посланием, но я даже не смею надеяться на помилование.

– Кто там? – спрашиваю я с некоторой тревогой, но из-за грохота засовов не слышу ответа. Открыв дверь, вижу охранника, а за ним – мужчину повыше. Его капюшон так опущен, что не видно лица.

Я не успеваю хлопнуть дверью, так как он быстро подставляет руку.

– Не узнаешь меня, супруга? – шепчет он.

Это Нед, Нед, это мой муж Нед, прекрасный и улыбающийся. Он кивает стражу и распахивает дверь, заключает меня в объятия, целует мое лицо, мои волосы, мои мокрые веки, губы.

– Нед, – едва не задыхаясь, говорю я.

– Любовь моя. Моя жена.

– Ты свободен?

– Боже, нет! Я подкупил стража, чтобы провести час с тобой. Китти, как же я люблю тебя. Я никогда не переставал тебя любить. Господи, прости меня за то, что оставил тебя. Мне не следовало уезжать.

– Знаю, знаю! Надо было мне выражаться яснее. Но я не сомневалась, что ты вернешься. Разве ты не получил мои письма?

– Нет! Ничего не получал! Я не мог понять, в чем дело! Пришло всего одно письмо, когда меня вызвали обратно и сообщили, что ты беременна и под арестом. Я не знал, что делать. Французы говорили, что лучше остаться с ними, чем предстать перед Елизаветой. Просили не уезжать, но я не мог бросить тебя здесь одну.

– До тебя не дошли мои послания? Я же писала! Постоянно умоляла вернуться. Не могли же они затеряться.

Мы смотрим друг на друга, постепенно осознавая правду о том, что нас окружали враги.

– Нед, я писала так часто, что они не могли просто пропасть. Видимо, их похитили.

– Вокруг нас с самого начала были одни шпионы. – Нед ведет меня в спальню. Он сбрасывает мантию с капюшоном, срывает жакет и стягивает рубашку через голову. Находясь в заключении, он похудел, его кожа выглядит бледно-кремовой в сумерках. У меня сразу перехватывает дыхание от страсти, переполняющей нас обоих.

– Ты должен побыть с Тедди!

– Обязательно, но сначала я побуду с тобой. Я так долго мечтал о встрече с тобой.

Мы проходим в спальню к моей кровати. Без лишних сомнений я отбрасываю покрывало и залезаю в постель. Нед, голый по пояс, наклоняется и снимает с меня ночную рубашку. Я поднимаю руки, и ткань ускользает.

– Ты поклялась архиепископу, что мы женаты?

– Конечно! Я не позволила ему заявить обратное.

Нед издает короткий смешок.

– Я тоже. Был уверен, что ты не предашь меня.

– Никогда. Я никогда от тебя не отрекусь.

Я протягиваю к нему руки, а он снимает штаны и приближается ко мне. Мы полны безудержной страсти. До разлуки длиной больше года мы были юными влюбленными, которые не могли насытиться друг другом. Как же я ждала этого момента и желала его прикосновения. Он замирает надо мной, вглядывается в мое полное восторга лицо.

– Любовь моя, – шепчу я ему, и он набрасывается на меня, как сокол на приманку.

* * *

У нас есть всего час, и, когда Нед вылезает из моей постели, а я помогаю ему натянуть рубашку, это напоминает о дне нашей свадьбы, когда мы одевали друг друга, путаясь в завязках, и мы с Джейни спешили домой к ужину.

– А теперь дай-ка посмотреть на моего сына! – говорит Нед.

Я веду его в комнату горничной, где наш ребенок спит в колыбельке рядом с ее кроватью. Рука служанки вытянута, чтобы она могла покачать его, когда малыш зашевелится. Он сладко спит, лежа на спине, руки сжаты в маленькие кулачки над головой, щеки розовые, на верхней губе – маленький розовый прыщик от сосания молока.

– Боже, он прекрасен, – шепчет мой муж. – Я и представить не мог. Думал, маленькие дети уродливы. Он красив, точно маленькая куколка, – весь в тебя.

– И упрям, как ты, – добавляю я. – Совсем не похож на милую куколку, если ему что-то не нравится. Когда хочет есть, вопит, точно оголодавший лорд, и не терпит задержек в кормлении.

Мы тихонько идем обратно в мою комнату.

– Ты сама его кормишь?

– Больше некому! – смеюсь я, глядя на его ошеломленное лицо. – Воспитываю его, будто нищенка, вечно держащая ребенка у груди. Даю ему свое молоко и любовь, вот он и растет хорошо.

Нед целует мои руки, губы, лицо, целует меня, как изголодавшийся мужчина, готовый съесть что угодно.

– Ты ангел. Настоящий ангел для него и меня. Завтра вечером я снова приду.

– Ты можешь прийти еще? – Я с трудом могу в это поверить. – Каким образом?

Нед издает очаровательный смешок, который я так давно не слышала.

– Мы во всеуслышание объявлены грешными любовниками, и теперь, похоже, нам разрешается бывать вместе, хотя запрещалось, пока мы считались мужем и женой. Сэр Эдуард кивнул мне, как бы говоря, что если уж нас так сурово наказывают за грех, то этим грехом можно наслаждаться. Я сунул стражу монету, и он привел меня сюда.

– Мы можем быть вместе? – Я не прочь провести остаток жизни в Тауэре, если нам позволят спать в объятиях друг друга и Нед сумеет видеться с сыном.

– Не на такую совместную жизнь я рассчитывал, но пока это лучший вариант, – отвечает он. – И я все равно не теряю надежду. Елизавета не может игнорировать всех своих советников, а Уильям Сесил и Роберт Дадли знают, что мы виновны лишь в одном – любви. Они наши друзья и хотят видеть на троне протестантского наследника, и он у нас есть. Они будут действовать против Марии Стюарт и никогда не примут ее. Я не отчаиваюсь, любовь моя.

– И я тоже. – Благодаря его словам ко мне возвращается храбрость. – Я не стану отчаиваться, пока я рядом с тобой.

Тауэр, Лондон.

Лето 1562 года

Несмотря ни на что, несмотря на королевскую злобу, мы счастливы. Мать Неда посылает ему арендную плату за земли и проценты от вложений, так что он богатый узник. Нед подкупает стражников и приказывает им делать все, что мы захотим. Он приходит ко мне каждый вечер, и мы вместе ужинаем, играем с малышом и занимаемся любовью. Дневное время превращается в сплошное ожидание, во время которого я учусь, ухаживаю за сыном и пишу письма друзьям при дворе. Сэр Эдуард, комендант Тауэра, разрешает мне гулять в саду и брать с собой мальчика. Я раскладываю шаль на нагретой солнцем траве, и Тедди лежит, дергая ножками и рассматривая чаек, кружащих в голубом небе над ним.

Настоящая жизнь начинается ночью, когда охранник тихонько впускает Неда в мою комнату, и мы разговариваем и читаем вместе. Он смотрит, как я кормлю сына, пеленаю его и отдаю на ночь служанке, а потом мы лакомимся деликатесами, что прислала мать Неда из Ханворта, и угощениями, отправленными в Тауэр жителями Лондона.

Каждый день то мне, то Неду передают записку или письмо от кого-то, обещающего поддержку в случае, если мы опротестуем свой приговор. Некоторые желают предоставить убежище, реши мы сбежать. Пара человек даже предлагают собрать армию и освободить нас. Все послания мы сразу сжигаем и не говорим о них. Елизавета объявила нас грешниками: ей не нужно вешать на нас более серьезные преступления. Мы не дадим ей повода судить нас за измену.

В любом случае, этим летом королева не обращает на нас внимания. Вероятно, считает, что сделала все возможное, чтобы обесчестить нас, и теперь занимается другими раздорами. Елизавета арестовала свою ближайшую подругу и фрейлину Кэт Эшли – та осмелилась порекомендовать ей помолвку с Эриком, королем Швеции. Ее совет по поводу замужества оскорбил королеву больше, чем прежние слова Кэт о том, что Елизавету считают шлюхой. Как предсказать, что вызовет страх королевы? Никто не знает, каким будет ее следующий шаг. Она так жестока и так напугана, что заключила под арест свою любимую наставницу, женщину, которая, по словам Елизаветы, была ей как мать.

– И в чем ее обвиняют? – спрашиваю я у Неда.

– Ни в чем, – говорит он. – Обвинений нет. Елизавета не следует собственным законам. Кэт Эшли арестовали по ее капризу. Одному Богу известно, что ее ждет. Может, королева сообщит, в чем та провинилась, или просто подержит ее в заключении, а потом отпустит и восстановит в фаворитках. Возможно, тем же указом она освободит и нас.

Мы, жертвы зависти или страхов Елизаветы, арестованы без причины, нам не предъявлены обвинения. И нас таких несколько. Моя кузина Маргарита Дуглас содержится под строгим домашним арестом, ее постоянно допрашивают, подозревая участие во множестве шпионских заговоров. Ее супруг, Мэтью Стюарт, граф Леннокс, где-то в Тауэре, как и мы, хотя не был замечен ходящим по крыше или даже выглядывающим из окна. Боюсь, его держат в одиночестве, и при таком обращении долго он не протянет. Граф никогда не был любимцем королевы, а его жена – соперница Елизаветы в наследовании престола. Ему не хватит духа пережить вражду с королевой. Их сын Генри Стюарт тоже слишком слаб, чтобы встретиться лицом к лицу с Елизаветой; лучше бы он сбежал во Францию. Двор полнится слухами о том, что кузина Маргарита наняла некромантов и гадалок, что она предсказала смерть Елизаветы, что заставила Марию Стюарт выйти замуж за Генри и объединить Англию с Шотландией под его правлением…

– Что? – перебиваю я Неда. – Как Елизавета такое терпит? Если все это правда, почему Маргариту держат в Шине, будто за несерьезную провинность, а нас – под замком в Тауэре, хотя мы ничего такого не сделали?

– Если подтвердятся слухи про некромантию, ее могут сжечь как ведьму, – серьезным тоном говорит Нед. – Я не завидую тому, что она в Шине, ведь против нее выдвигают такие обвинения. Ее могут забрать из Чартерхауса на казнь в Смитфилд без суда, если будет доказано, что Маргарита пользовалась услугами ведьмы для предсказания смерти королевы.

Малыш у меня на руках спит, прижавшись к моей груди. Я обнимаю его крепче, и он ворочается.

– Неужто Елизавета и правда решится убить собственную кузину? – тихо спрашиваю я у Неда. – Может ли она пойти на такое?

Нед качает головой. Он не знает, на что способна королева. Никто не представляет, что она может сделать.

– У меня есть новости, – прерываю я молчание. – Я должна кое-что тебе рассказать. Надеюсь, ты обрадуешься.

Он подает мне раннюю клубнику, подарок с полей Кента от неизвестного друга.

– Говори.

– У меня не было менструации, и я думаю, что беременна. – Я стараюсь улыбнуться, но губы дрожат. Вдруг Нед разозлится, потому что это лишь прибавит нам неприятностей? Выронив ложку, он обходит стол, становится рядом со мной на колени и обнимает. На этот раз его счастье ничем не омрачено. Он заключает меня вместе с Тедди в теплые объятия.

– Это замечательная, самая замечательная новость, – говорит Нед. – Только подумать – ты так здорова, а я так силен, что мы способны зачать ребенка в этом страшном месте, повидавшем столько смертей. Слава Господу за то, что принес свет во тьму! Это похоже на чудо. Появление малыша в тюремных стенах будто оттесняет саму смерть.

– Ты правда счастлив? – хочу удостовериться я.

– Бог мне свидетель! Да! Чудесная новость!

– Мы расскажем сэру Эдуарду?

– Нет. Никому не будем говорить, – решает Нед. – Сохраним все в тайне, как и в первый раз. Ты сможешь держать это в секрете от служанки и от фрейлин?

– Если я долго буду оставаться стройной, как тогда, то заметно станет только в последние месяцы. До этого почти не было видно.

– Значит, сами выберем, когда и где все рассказать, – говорит Нед. – Давай сохраним эту тайну и используем с толком. О, любовь моя, я очень рад. Ты хорошо себя чувствуешь? Как тебе кажется, это снова мальчик?

Я смеюсь.

– Еще один наследник для Елизаветы? Думаешь, она обрадуется очередному кровному родственнику?

Его улыбка черствеет.

– Полагаю, она не сможет отрекаться от наших сыновей, если их будет двое.

– А если это девочка?

Нед целует мою руку.

– Тогда мы назовем ее Катерина-Джейн в честь ее прекрасной матери и праведной тети. Да благословит Господь вас троих, несправедливо заключенных в Тауэре: мою дочь, ее мать и ее тетушку.

Тауэр, Лондон.

Лето 1562 года

В городе становится все жарче, и я опасаюсь чумы. Летом всегда распространяются болезни, поэтому двор едет в путешествие – чтобы дворцы вычистили, а Елизавета могла бы спрятать свое бесплодное тело от заразы. Я впервые провожу лето в Лондоне, и вонь от реки и из рва вокруг Тауэра просто ужасна. Не надо быть великим врачом, чтобы распознать запах болезни. Лондон пахнет смертью, и я боюсь дышать этим воздухом.

Кэт Эшли, подругу детства и фрейлину Елизаветы, увозят из Тауэра ради безопасности. Она по-прежнему в немилости, но королева не позволит подвергнуть свою любимицу опасности. А вот нас бросили здесь дышать чумным туманом, поднимающимся от водостоков и реки. Елизавета оставляет моего ребенка в Лондоне, зная, что вокруг одна зараза.

– Может, написать Уильяму Сесилу и попросить перевезти нас? – спрашиваю я Неда одним вечером.

Он держит малыша на руках и поет ему песенку собственного сочинения. Тедди воркует от удовольствия, будто понимает рифмованные слова, и не отрывает темно-голубых глаз от любящего лица своего папы.

– Сначала надо узнать вести двора, – отвечает Нед, глядя на меня. – Грядут серьезные перемены, и они затронут нас. Елизавета пыталась заключить союз с королевой Шотландии, но во Франции устроили страшное нападение на протестантов. Гугеноты открыто восстали против правящей семьи Гизов и обращаются за помощью к Елизавете. Она собиралась встретиться с королевой Марией, но теперь, видимо, не сможет. Даже ей не хватит дерзости подружиться у всех на виду с женщиной, чья семья казнит протестантов. Когда осенью Елизавета вернется в Лондон, проповедники и парламент заставят ее признать, что Франция, запятнанная кровью нашей веры, не может быть союзником. И это родственники Марии Стюарт, семья Гиз, это они отправили на смерть мужчин и женщин, принадлежащих к нашей церкви. Никто с этим не смирится.

– Если она откажется от союза с Марией, наследников остается всего двое – я и Маргарита.

– И вот эта маленькая светлость, – говорит Нед, обращаясь к Тедди. – Если ты будешь так добра и передашь свое право ему. Лорд Бошан – следующий мужчина в роду. Видишь, как грозно он смотрит на меня? Он станет великим королем.

– Она объявила его внебрачным, – с неизменной обидой напоминаю я.

– Всем известно, что это вранье, – говорит его отец и мой муж. – Я об этом даже не думаю.

Тауэр, Лондон.

Лето 1562 года

В конце лета двор возвращается во дворец в Хэмптон Корт и неохотно решает, что Англия должна защитить реформистов Франции. Потеряв надежду на союз с Марией Стюарт, Елизавета набирается смелости и приказывает отправить подкрепление в Гавр, чтобы защитить гугенотов от армии Гизов. Все ожидают увидеть Роберта Дадли во главе английского войска, шепчутся о фаворитизме, однако королева настаивает на том, чтобы он остался, и вместо Роберта посылает его брата Амброза. Она слишком ценит Роберта Дадли и не готова рисковать им даже во имя священной войны, отстаивающей нашу религию.

Эта война может нас спасти. Елизавета наверняка выпустит Неда, чтобы он командовал войском.

– Граф Леннокс тоже был бы рад выйти на свободу, – по секрету сообщает мне сэр Эдуард, мой тюремный надзиратель. – Бедный джентльмен, он не из тех, кто способен вынести заключение.

– В аресте мало приятного, – раздраженно бросаю я.

– Он очень недоволен тем, что ваш муж выходит из камеры и проводит время с вами. Граф очень скучает по своей супруге, леди Маргарите. По ночам даже плачет от одиночества.

– Нечего было строить заговор против королевы, – чопорно отзываюсь я.

– Если это вообще правда.

– Да, конечно. Но что с ним не так?

Комендант наклоняется ко мне поближе, будто его может услышать кто-то кроме Мистера Ноззла, сидящего на моем плече, и Тедди, который у меня на руках.

– Бедняга очень встревожен. Скребется в дверь, криками зовет жену. Говорит, что стены давят на него, и умоляет открыть окна.

– Он сходит с ума? – спрашиваю я.

– Он явно не в порядке, – подтверждает сэр Эдуард. – Некоторые люди просто не выдерживают. И не всем живется так хорошо, как вам и его светлости.

– Мы очень благодарны за это, – говорю я.

Мой муж, ребенок и я, мы правда счастливы, как птички в клетке. А мысль о втором малыше только прибавляет радости.

Тауэр, Лондон.

Осень 1562 года

Я жду визита моей младшей сестры, все больше уверенная в том, что она сообщит о нашем освобождении, но Мария не появляется. Она присылает записку, в которой говорит, что они до сих пор в Хэмптон Корте и королева слегла в постель из-за какой-то болезни; врачей вызвали, но никто не понимает, что не так с Елизаветой.

– Нет, все намного хуже, она смертельно больна, – шепчет Нед, рано явившийся ко мне. Он поцеловал сына и отдал его служанке. – Иди сюда. – Он ведет меня к сиденью у окна, где мы можем поговорить наедине. Мистер Ноззл прыгает и с важным видом усаживается между нами.

– Смертельно больна? Я думала, это опять водянка, вот и все.

– Друзья при дворе сообщают мне новости. Болезнь серьезная, очень серьезная. Китти, у королевы оспа. Да-да, оспа, и она без сознания. Не может ни сказать что-то, ни пошевелиться. Как знать, может, она уже умерла. Возможно, королева мертва. Тайный совет устроил срочное совещание. Мне все время приходят послания. Они пытаются выбрать престолонаследника на случай, если Елизавета умрет.

– Умрет? – еле выдавливаю я. Елизавета так измучила меня, что я не представляю мир, в котором ее нет. – Умрет? Елизавета может умереть?

– Да! Ты совсем меня не слышишь? Она при смерти. Это кажется немыслимым, но вполне может случиться. У нее оспа, а она не очень крепка здоровьем. Слегла, жар растет. Собрали Тайный совет. Если она не заговорит, им придется выбрать наследника. Жар затуманил ее сознание. Они выступают за Генри Гастингса, Марию Стюарт или Маргариту Дуглас. – Нед замолкает и улыбается мне, его глаза ярко горят. – Но большинство, конечно, за тебя.

Я делаю вдох и вспоминаю о том дне, когда Джейн предложили корону, а она знала, что должна принять ее.

– За меня, – безжизненным голосом повторяю я, думая о Джейн, о жутких опасностях тщеславия, о соблазнах короны и о будущем моего сына.

– В завещании Генриха VIII род твоей матери указан после Елизаветы, – спокойно продолжает Нед. – Не мать Маргариты Дуглас, не род Марии Стюарт – твоя мать, а после нее ты. Елизавета утверждает, что наследование престола должно соответствовать естественному порядку, но Тайный совет не сделает Марию Стюарт, которая наполовину Гиз, королевой Англии, когда мы воюем с Францией и ее семьей. По завещанию короля Генриха престол наследует твоя линия. В завещании короля Эдуарда названа Джейн, а затем ты. Есть только один протестантский наследник из рода Тюдоров. Это ты. Все указывает на тебя.

Я размышляю. Сделав вдох, думаю о моем сыне и о малыше, который должен родиться принцем. Лишение свободы сделало меня более честолюбивой. Я не стану мучиться из-за того, что являюсь наследницей, не откажусь от трона.

– Я готова, – говорю я, хотя голос немного дрожит. – Готова. Я могу надеть корону моей сестры.

Нед выдыхает, будто успокоился, поняв, что я осознаю свой долг перед страной, что готова занять свое место на престоле.

– Возможно, Елизавета уже мертва, а тебя возведут на трон. Может, из Хэмптон Корта уже направили баржу и она придет с приливом.

– Придет сюда, в Тауэр?

– Да, в Тауэр.

Как же неудачно, что мое правление начнется там, где стала королевой и погибла Джейн. Хотя что за глупости. Надо подготовить речь к тому моменту, когда мне сообщат о смерти Елизаветы.

– Вдруг разразится война? – спрашиваю я. – Если я взойду на престол, не восстанут ли против меня католики?

Нед хмурится.

– Скорее всего, нет. Их никто не поддержит. Мария, королева Шотландии, не может вторгнуться к нам, пока во Франции идут волнения, а ее семья не отправит французские войска на помощь ей. Маргарита Дуглас устраивает войну в письмах, но у нее нет армии и поддержки в стране. Она сама под арестом, и супруг, плачущий за решеткой у окна, ей не поможет. Генри Гастингс из древнего королевского рода, но за него никто не выступит. Больше никого нет. Это твой час. Твое время. – Он показывает кивком на закрытую дверь в комнату горничной. – И его тоже. Бесспорный наследник.

Раздается легкий стук в дверь, и я вскакиваю на ноги, опрокидывая стол и разливая вино.

– Уже? – Сердце колотится, мои мысли только о малыше, тихо сидящем в безопасности моего живота, и о его брате в соседней комнате. Мы – новая королевская семья, и, возможно, мне привезли корону.

Нед пересекает комнату тремя широкими шагами и открывает дверь. Это охранник, а с ним еще один мужчина.

– Вестник, милорд, – уважительно докладывает страж. – Сказал, что должен увидеть вас.

– Правильно, что пустили его, – быстро отзывается Нед. Страж отходит, впуская вестника внутрь.

Я не могу оторвать взгляд от свитка в его руке. Может быть, на нем королевская печать, может, Тайный совет сообщает мне о смерти Елизаветы и своем скором прибытии сюда.

Нед властно протягивает руку. Вестник подает ему свиток. В нем нацарапано короткое послание.

– Тут говорится, чтобы я доверял вам. Что за известия?

– Королева назвала Роберта Дадли.

– Что? – Нед восклицает так громко, так изумленно, что Тедди захныкал в спальне горничной и та высовывается из-за двери.

– Ничего! Ничего! – Я машу рукой, чтобы она вернулась к ребенку. – Вы, должно быть, ошиблись. Этого не может быть.

– Объявила его Хранителем государства, и Тайный совет дал присягу поддержать его.

Мы с Недом обмениваемся взглядами, не в силах в это поверить.

– Невозможно, – шепчу я.

– Что говорит ваш господин? – спрашивает Нед.

Мужчина широко улыбается.

– Что они не хотят спорить с умирающей женщиной, однако ваша супруга должна быть готова. – Он поворачивается ко мне и низко кланяется, как члену королевской семьи. – Говорит, осталось недолго. Никто не окажет поддержку человеку из рода Дадли, никому не нужен очередной протектор. Королева потеряла рассудок из-за жара. Назвав наследником Роберта Дадли, она дала Тайному совету право короновать кого они захотят. Она не в своем уме, ее не переубедить. Никто не отдаст ему корону. Королева отреклась от своей родни, предала свой престол. Все знают, что наследницей должна быть леди Хартфорд. – Вестник снова кланяется мне.

Нед кивает, быстро размышляя.

– Ничего не предпринять, пока королева жива, благослови Господь ее душу, – говорит он. – Любой шаг можно делать только после ее смерти. А пока она дышит, мы остаемся ее верными подданными и будем молиться о ее выздоровлении.

– Все так, – соглашается мужчина. – Я вернусь в Хэмптон Корт и передам моему господину, что вы все поняли. Как только появятся вести, вы их узнаете.

– Мы живем в удивительное время, – говорит Нед практически самому себе. – Время чудес.

* * *

Естественно, мы не можем уснуть. Даже не лежим вместе в кровати и не целуемся. Не можем есть. Мы оба не способны делать ничего, кроме как нетерпеливо расхаживать по двум комнатам и смотреть в окно – вдруг в темном саду появится покачивающийся факел. Я меняю платье, чтобы выглядеть как можно лучше к прибытию лордов с короной. Набрасываю кусок ткани на клетку с коноплянками, чтобы они не пели. Собаки тихо сидят в коробке, а Мистера Ноззла я посадила в клетку. Мы смотримся достойно, насколько это возможно без приемного зала и без придворных. Я сижу в единственном хорошем кресле, Нед стоит позади. Мы не можем перестать позировать, будто актеры в театре масок, играющие роль ее величества, даже когда вестник, возможно, скачет к нам с сообщением о том, что манускрипт готов, что выступление стало реальностью.

– Я вознагражу коменданта Тауэра, – замечаю я.

– Ни слова, – делает предупреждение Нед. – Мы молимся за выздоровление нашей королевы, храни Господи ее душу.

– Да, – соглашаюсь я, а сама думаю, плохо ли это – делать вид, что молишься за кого-то, втайне надеясь, что этот человек умрет. Вот бы спросить у Джейн, она в таком разбиралась. Серьезно, как я могу желать Елизавете долгих лет жизни, если она враждует со мной и моим невинным сыном?

– Я молюсь за нее, – говорю я Неду. – Я попрошу Бога о том, чтобы она сразу попала в рай и чтобы не было никакого чистилища, ведь если она окажется там, то уже не выберется.

В тишине нашей комнаты слышны первые трели, и одна за другой певчие птицы объявляют, что настало утро. Дрозд поет громко, как флейта. Я ерзаю на своем сиденье и вижу, что Нед смотрит в окно.

– Рассвет. Мне пора.

– Но как же послание!

– Любой вестник с легкостью меня найдет, – усмехается он. – Я же никуда не денусь из своей камеры в Тауэре. А если новость сообщат тебе, то и за мной сразу явятся… Не забывай, если кто-нибудь спросит, ты всю ночь молилась за ее здоровье, – напоминает он. – И была здесь одна.

– Так и скажу. Именно это я и делала. – Я скрещиваю пальцы за спиной, так как говорю не совсем правду. – Ты придешь завтра ночью?

Нед заключает меня в объятия.

– Обязательно. Обязательно приду, любимая. И передам тебе все известия, что услышу. Пришли ко мне в обед свою фрейлину, и я шепну ей все, что будет известно из Хэмптон Корта. – Он открывает дверь, но потом останавливается. – Не позволяй слухам ввести тебя в заблуждение. Не выходи из комнаты, пока Тайный совет сам не придет сюда. Если кто-то увидит, как ты принимаешь корону, а Елизавета вдруг поправится, это будет роковой ошибкой.

Я так боюсь ее, что при мысли о подобном промахе по телу идет дрожь – тогда она действительно сможет обвинить меня в заговоре против нее.

– Не буду! Обещаю! – Я клянусь самой себе, что не стану девятидневной королевой, как моя сестра. Либо править до конца жизни, либо не править вообще. Так или иначе, я не могу повлиять на ситуацию. Все зависит от того, насколько крепка хилая женщина почти тридцати лет от роду, борющаяся с одной из самых опасных болезней в мире.

– И молись о ее здоровье, – говорит Нед. – Молись так, чтобы тебя видели за этим занятием.

Открывается дверь, страж хрипло шепчет:

– Милорд?

– Иду, – отвечает Нед и жадно целует меня в губы. – До вечера, – заверяет он меня. – Если только что-нибудь не случится до этого.

* * *

Я вынуждена ждать весь день. Сэр Эдуард, комендант Тауэра, приходит и застает меня на коленях перед Библией.

– Вы наверняка слышали, что королева больна, – говорит он.

Я встаю.

– Не перестаю молиться за нее. Благослови ее Господь и дай ей сил.

– Благослови ее Господь, – повторяет сэр Эдуард, однако по его полускрытому взгляду я понимаю, что мы оба знаем: если она умрет, не приходя в сознание, у Англии будет новая королева, а маленький мальчик в колыбели станет Эдуардом, принцем Уэльским. – Не хотите прогуляться в саду? – предлагает он.

Я наклоняю голову.

– Да, сейчас пойдем.

Я не могу сидеть на месте, и мне нельзя никуда выходить. Я не в силах сосредоточиться на чтении и не смею мечтать.

– Люси, возьми мячик Тедди.

* * *

Я все жду и жду, вскакивая каждый раз, как слышу оклик часового и скрип открывающихся ворот, но вестей из Хэмптон Корта пока нет. Елизавета ведет долгую молчаливую борьбу за свою жизнь, а кандидаты на трон ведут обмен обещаниями с Тайным советом. Никто не поддержит выбор Елизаветы в виде Роберта Дадли на место протектора. Сам Дадли прекрасно это понимает, тем более его собственный отец похоронен в часовне Тауэра, где был обезглавлен за измену, хотя, уверена, поначалу он невероятно обрадовался – тщеславие у Дадли в роду.

Он поддержит родственника, Генри Гастингса, женившегося на девчонке из семьи Дадли во время той череды свадеб, когда меня и Джейн отдавали замуж с целью укрепить положение Дадли. Даже сейчас, через восемь лет после смерти Джейн, замысел старого Дадли продолжает вертеться, как огромная водяная мельница, неспособная остановиться, – одно колесо цепляет другое, а от точильного камня трясется все строение. Заговор приведен в действие, вода течет, колесо крутится, однако никто не выступит за Роберта.

Марию Стюарт тоже открыто не поддержат. Она католичка, ее родственники воюют с гугенотами и намерены сразиться с английскими солдатами в Гавре. За одну ночь она стала врагом Англии и никогда не восстановит репутацию как правительница, допускающая нашу религию. Очень небольшое количество людей одобрит Маргариту Дуглас, хоть и происходящую из королевской семьи, но все же католичку, арестованную за самое дьявольское преступление. Народ не примет такую королеву Англии. Из тех, кто принадлежит к королевскому роду и реформированной религии, остаюсь только я. Только моя семья упоминается в завещании короля. Я надену корону сестры.

Весь день эти слова крутятся в голове, пока я играю с Тедди в саду, помогаю ему вставать и разрешаю прыгать у меня на коленях. Целый день, снова и снова: «Я надену корону сестры, я осуществлю ее мечты. Я закончу то, что начала Джейн, и в раю возрадуются».

В обед я отправляю фрейлину к своему мужу с подарком – корзиной персиков. Она возвращается, крепко сжав губы, будто знает секрет.

– Миледи, вам послание.

– Говори. – А в голове опять: «Я надену корону сестры».

– Милорд просил передать вам, что королева, слава богу, поправилась. Она пришла в себя, язвы на коже спадают. Хвала Господу, сказал милорд, что ей стало лучше.

– Хвала Господу, – громко повторяю я. – Наши молитвы были услышаны. Благослови ее Бог.

Я иду обратно в дом, оставляя Тедди с горничной, несмотря на то что он зовет меня и тянет ко мне руки. Люди не должны увидеть горечь в выражении моего лица. Она поправилась, эта фальшивая родственница, эта злобная королева. Она поправилась, а я все еще в тюрьме, и никто не придет освободить меня. Сегодня никто не принесет мне корону.

Тауэр, Лондон.

Зима 1562 года

Елизавета выздоравливает так быстро, будто сам дьявол ухаживает за ней с сатанинской нежностью. Золовка Джейн, Мэри Дадли, едва не умирает, заразившись оспой от королевы, и теряет свою знаменитую красоту. Мне ее не жаль. Это она отвезла Джейн на барже в Сайон в ту ночь, когда мою сестру возвели на трон. Лучше бы они не отправлялись в этот путь: теперь Джейн мертва, а Мэри проведет остаток жизни, пряча изуродованное лицо от всего мира. Как будто дочь Дадли поплатилась за тщеславие семьи своей внешностью.

Королева выздоровела, но страна бурлит. Все знают, что она была при смерти и не объявила наследника, к тому же из великих дворцов Лондона на улицы быстро попадают слухи о том, что Елизавета пыталась назначить протектором человека, чьи отец и дед были изменниками. Королева хотела превратить своего любовника в тирана вроде Ричарда III. Люди боятся, что она умрет, не определив наследника, и предаст страну, отдав ее в руки фаворита. Все обсуждают других королевских любимцев и опасность, которую таит в себе правление ненадежного короля. На Неда обрушивается волна посланий от его друзей и моих сторонников, посещающих тайные ужины лордов-реформистов, которые уверены, что меня должны объявить наследницей трона Англии.

– Уильям Сесил не сомневается, что назовут тебя, – заверяет Нед. – Говорит, более подходящей кандидатуры, учитывая религию и престолонаследие, просто нет, и об этом известно всем, в том числе и Елизавете. Он считает, что тебя надо освободить, и все с ним согласны.

– Тогда почему мы до сих пор здесь? – спрашиваю я.

Мы сидим перед камином в потертом кресле, некогда служившем троном Джейн. Мы наполовину раздеты, разгоряченные после любви и накрытые пледом. Каждый насытился поцелуями и прикосновениями.

– Должен сказать, я бывал в местах и похуже. – Нед прижимает меня к себе.

– Я бы проводила вот так с тобой каждый вечер, – говорю я, – но только не под замком. Елизавета отпустила Маргариту Дуглас и ее мужа, графа Леннокса. Почему мы тут?

– Их не освободили, – поправляет Нед. – Графу позволили жить вместе с супругой, но оба по-прежнему под арестом. Елизавете пришлось выпустить его, потому что он плохо переносит заключение.

– Я тоже его плохо переношу! – восклицаю я. – Может, она и нам разрешит жить под домашним арестом, если не освободит совсем. Я могла бы родить малыша в твоем доме в Ханворте.

– Когда мы будем свободны, я больше никогда сюда не вернусь. Только раз в год, чтобы возложить цветы к гробницам родных.

– Даже на мою коронацию? Таков ведь обычай.

– У нас будет новый обычай, – говорит Нед. – Мой сын больше не окажется в этих стенах. – Он осторожно касается моего округлившегося живота. – Ни один из них.

– Виндзорский замок мне нравится больше, – сонно предлагаю я.

– Хэмптон Корт, – решительно заявляет Нед. – А может, построим новый замок.

– Новый дворец, – делаю я замечание. – Замок нам не понадобится, ведь страна будет жить мирно. Мы построим дворцы и дома и станем жить королевской семьей среди людей.

– Наконец-то праведный мир, – говорит он.

– Аминь. – Я замолкаю, представляя себе прекрасный новый дворец, который мы, возможно, назовем Сеймур Корт. – Так и случится, правда? – спрашиваю я. – Мы столько пережили и так надеялись.

Нед размышляет.

– Думаю, на этот раз все так и будет. У королевы действительно нет другого достойного наследника, и теперь она зашла настолько далеко, что даже друзья и советники не готовы ее поддержать.

Тауэр, Лондон.

Зима 1562 года

Мы с Недом отмечаем Рождество в заключении, но нам привозят подарки из города и зеленые ветви из сада начальника крепости. Пируем по-королевски. Каждый день жители Лондона оставляют у ворот Тауэра еду и небольшие гостинцы. Даже Тедди получает подарки, что особенно меня трогает. Ювелир из Лондона присылает ему ложку с нашим семейным гербом в виде крыльев ангела на рукоятке, мастер, который делает игрушки, – деревянную палочку с лошадиной головой. Тедди в восторге от этой штуки, хотя еще не умеет ходить, зажав ее между ногами. Вместо этого он повсюду носит лошадку перед собой и просит, чтобы я говорила: «Вперед!» Сам он пока такого не выговаривает, а отец жалуется – считает, что первым его словом должно быть «Сеймур!».

Мы ужинаем отдельно, каждый в своих комнатах, но как только со стола убирают тарелки и слуги расходятся, Нед прибегает ко мне. Охранник впускает его, и мы укладываемся в постель, чтобы одарить друг друга рождественскими поцелуями. С тех пор как я сильно округлилась, мы не занимались любовью, но я прижимаю лицо к его обнаженной груди, а Нед раздевает меня, чтобы погладить по гордо выступающему животу.

– Ребенку не повредит, что ты так сильно утягиваешь его? – спрашивает Нед.

– Не думаю. Я скрывала Тедди до последних месяцев, – говорю я.

– Как же хорошо, что теперь я рядом. – Он зарывается лицом в мою теплую грудь. – Наверное, я самый счастливый узник этих стен.

Я усмехаюсь.

– Не вырезаешь надписи в камне? Не считаешь дни?

– Я молюсь о нашем освобождении, – серьезно отвечает Нед. – И думаю, скоро мы выйдем отсюда. Королеве придется собрать парламент, если она хочет получить денег на армию во Франции. А парламент не выделит средства, пока Елизавета не назовет наследника. Она в ловушке. С кануна крещения все члены Тайного совета проводят секретные собрания, и большинство голосов за тебя.

Я вздыхаю.

– Они признаю́т наш брак?

– И всегда признавали, – заверяет Нед. – Только прежде не решались перечить ей. В любом случае, нас заставили поклясться, что мы женаты, перед самим архиепископом Кентерберийским, который все записал для королевы Англии. Архиепископ слышал наши свадебные обеты. Какие еще нужны доказательства? Теперь в этом никто не усомнится.

Я громко смеюсь.

– Как я не подумала! Вот глупцы! Хотели подловить нас, а попались сами.

– Глупцы, – повторяет он с восторгом влюбленного в объятиях любимой. Никто и ничто больше не важно для нас, сплетенных в постели полунагими телами, в которых отражается мерцание пламени. – Глупцы в глупом мире, изгнанники – а нам все радость.

Тауэр, Лондон.

Весна 1563 года

Мария приносит свежеиспеченный хлеб в форме человечков с глазами-смородинками – подарок для Тедди из королевской пекарни. В ее руках полно небольших гостинцев.

– Боже, откуда все это? – спрашиваю я.

Она со смехом высыпает дары на стол.

– Люди узнавали меня, когда я шла по городу, и просили передать вам разные вещи. Меня окружила чуть ли не целая толпа. Комендант сейчас проверяет все то, что нес мой охранник, на предмет записок.

– Еще подарки?

– Всякие игрушки и сувениры. Народ любит тебя. Все кричали, что тебя надо отпустить и позволить тебе жить с твоим супругом. Вся Англия уверена, что ты не сделала ничего плохого и должна выйти на свободу. Все до одного, я серьезно, – от придворных дам до шлюх из Смитфилда.

– Они выступают за меня?

– Думаю, они организовали бы шествие в твою поддержку.

Мы молча переглядываемся.

– Никаких шествий, – тихо прошу я. – Во всяком случае, слава богу, что ты не подхватила оспу, – добавляю, целуя ее. Мне неудобно наклоняться, и она сразу это замечает.

– Да, такую малютку, как я, болезнь быстро бы подкосила, – говорит сестра. – Что с тобой такое? Спину повредила?

Когда она устраивается на стуле, я подношу палец к ее рту, призывая к тишине.

– Я жду ребенка, – шепчу ей на ухо.

У Марии округляются глаза.

– О боже, как? – спрашивает она, едва я убираю руку от ее лица.

Я смеюсь. Мария всегда думает о практической стороне дела.

– Раз уж мы признаны виновными, комендант пускает Неда ко мне почти каждый вечер, – отвечаю я. – Мы подкупаем стражей и проводим ночи вместе.

– И когда он должен родиться?

– Точно не знаю. Думаю, скоро – через месяц или около того.

Сестра выглядит встревоженной.

– Катерина, нужно держать это в секрете, потому что при дворе все обсуждают тебя. Люди, выступающие за твое освобождение, сорвутся с цепи, если узнают, что ты ждешь второго ребенка. Они штурмом возьмут Тауэр, и охрана будет вынуждена открыть ворота. Полагаю, Елизавету заставят объявить тебя преемницей трона, признать твой брак действительным, а твоего сына – бесспорным наследником.

– Правда? Я знаю, что лорды советуют ей выбрать меня…

– Она посещала парламент, а на церковной службе сам настоятель упомянул в проповеди, что она должна выйти замуж! Обе палаты, одна за другой, заявили, что Елизавета обязана выбрать наследника. Кандидатура Роберта Дадли, названного ею на смертном одре, их не устраивает. Она зашла слишком далеко. Потеряла верность лордов и парламента из-за своей ошибки. Королева говорила с членами совета довольно открыто и заявила, что это должен быть ее выбор, а они решительно потребовали от нее замужества и рождения либо объявления наследника, не желая потакать ее капризам.

– Не может быть! – удивляюсь я.

– Что творится при дворе, даже не описать. Она вызвала Генри Фиц-Алана, и тот при всех фрейлинах сказал ей прямо в лицо, что если королева будет действовать под влиянием страсти, то он вместе с остальными лордами положит этому конец.

– Он посмел сказать ей такое?

– И не он один. Все стало сложно после ее болезни. Не представляешь, насколько изменилась ситуация. Ей кажется, что она подставила саму себя. Люди видели, как сильно она любит Дадли, и вот королева поставила его выше блага королевства. И лорды, и советники считают, что Елизавета предала страну. Теперь ей не доверяют. Никто не мог предположить, что она зайдет настолько далеко и передаст Англию в правление Дадли. Все считают, что она опозорила себя и подвела народ.

– Что она ответила Генри Фиц-Алану?

– Она была в ярости, жутко сердилась, а потом расплакалась. Никто такого раньше не видел. Мы с остальными придворными дамами не знали, что делать. Из-за слез она потеряла дар речи, так что Фиц-Алан просто поклонился и ушел, королева же бросилась в спальню и хлопнула дверью, как недовольный ребенок. Не выходила из комнаты весь день, но за Фиц-Аланом больше не посылала.

Я смотрю на Марию. Рассказ о том, как Елизавета превращается в гневную девочку вместо повелевающей королевы, меня поразил.

– Боже, она потеряла свою мощь, – с изумлением говорю я. – Раз Фиц-Алан может так ее отчитывать, она больше не указ своему двору.

– Как и Роберт Дадли. Я упоминала, что, будучи при смерти, она завещала целое состояние его камердинеру?

– Тамворту? – спрашиваю я, вспоминая мужчину, который встал с постели и без лишних вопросов пошел караулить дверь, словно делал это не в первый раз.

– Будучи при смерти, – повторяет Мария. – Теперь все уверены, что он и правда сторожил дверь, пока она была с Дадли. Она совершенно опозорена, да и Роберт тоже.

– Никто не поддерживает его в качестве протектора?

– Ни один человек, – с презрительным выражением лица отвечает Мария. – Даже он сам высказывается в пользу Генри Гастингса, но лишь из-за их родства. Дадли не смеет требовать себе такой титул. Королева приняла решение в бреду из-за жара, и это только доказывает, что перед смертью она думает об одном – как бы оставить королевство любовнику и скрыть их тайну, подкупив камердинера.

– Значит, парламент заставит ее назвать преемника?

– Иначе ей не дадут денег на армию во Франции. Она зажата в тисках. Нужно отправить средства войскам, а парламент выделит их, только если королева объявит наследницу – тебя.

– Она не может назвать кого-то другого?

– Других нет. – У Марии горят глаза. – Не представляешь, сколько у меня теперь друзей при дворе. Как будто я вполне нормального роста. Все дружат со мной и волнуются за тебя. Передают тебе десятки посланий. Все знают, что королевой должна быть ты, – даже Елизавета. Она объявит об этом со дня на день.

Я выдерживаю паузу, чтобы ощутить свой триумф.

– Это точно, Мария? Хватит уже с меня ложных надежд.

– Точно, – уверяет сестра. – Она обязана назвать тебя. Елизавета должна выбрать преемника, а других кандидатов нет.

– И она освободит меня, – говорю я.

– Конечно, – подтверждает Мария.

– Как и Неда, которого признают моим настоящим мужем.

– Иначе никак. Женская прихоть не сильна против воли парламента. Королева публично пообещала внять их совету и объявить наследника, а все советуют выбирать только тебя.

– Оспа сильно изуродовала ее? – спрашиваю я, думая о том, как неистово тщеславна Елизавета.

– Она делает все возможное, чтобы избавиться от шрамов. На лице всего несколько рубцов, она их закрашивает. Пока у нее был жар, волосы состригли, так что теперь она носит парик из рыжего конского волоса. Когда Елизавета отправилась в парламент в своем алом платье, отороченном мехом, она выглядела хорошо. Пара человек сказали, какой у нее молодой и здоровый вид – выйди она замуж, уже в следующем году могла бы подарить стране наследника.

– Но она никогда не выйдет замуж по их распоряжению, – предполагаю я.

Мария качает головой.

– Готова поклясться, ей не нужен никто, кроме Роберта Дадли. Многие считают, она сама это показала, объявив его наследником.

– Тогда почему она не поймет, что я сочеталась браком по любви? Сама-то она влюблена так сильно, что готова рискнуть королевством. Почему она не посочувствует мне?

Сестра снова покачивает головой в ответ на мой горестный тон.

– Потому что она другая, – утверждает Мария. – Ты ее не понимаешь. Все считают Елизавету женщиной, действующей по велению сердца, но это не так. Да, натура она страстная, однако не меняется под влиянием чувств. Королева решительна и эгоистична. Она никогда не бросит Роберта Дадли, хотя и не выйдет за него. Трон она любит больше. Дадли по-прежнему уверен, что она не устоит перед ним, а мне кажется, он не прав. Скоро он поймет, что ему досталась самая невыгодная сделка – быть всегда рядом с Елизаветой, но не на престоле.

– В твоем описании она настоящий деспот, – шепчу я.

– Она же Тюдор, – говорит Мария, изогнув бровь. – Они все деспоты.

С тяжелым вздохом я прикладываю руку к животу, в котором что-то сместилось. Меня сгибает пополам от боли.

Мария тут же вскакивает со стула и кладет руку на мою согнутую спину.

– В чем дело? В чем дело?

– Что-то двигается. – Я жду, что боль придет снова, но потом выпрямляюсь. – Господи, ужасный спазм.

– Это ребенок? Ему пора родиться?

– Откуда мне знать, когда пора? – в исступлении кричу я. – Мне же не дают встретиться с врачом или знающей женщиной. – Волна снова катится, и на этот раз я держусь за подлокотники старого трона и пыхчу, как собака, а боль то приливает, то отступает. – Вот это ощущение я помню, – говорю я, восстановив дыхание. – Он готов родиться.

– Что мне делать? – Мария закатывает рукава и обводит комнату взглядом.

– Ничего! Ничего не делай! – Я прекрасно понимаю, что Марию не должны застать здесь помогающей появиться на свет очередному наследнику английского трона. – Уходи и помалкивай.

– Я не могу бросить тебя вот так!

– Немедленно! И ничего никому не говори.

Я крепко сжимаю живот руками, будто пытаясь отсрочить безжалостные движения малыша и непреодолимый ритм боли.

– Иди, Мария! Как только ты будешь на безопасном расстоянии, я пошлю горничную к коменданту, и он найдет мне акушерку. Но о ребенке ты ничего не знаешь, запомни. Когда двор узнает новость, притворись удивленной.

Она едва не пританцовывает на месте от невозможности что-то сделать.

– Как я могу оставить тебя? Собственную сестру? Без помощи? Здесь, где Джейн… где Джейн…

– Это ради твоего же блага, – выдыхаю я. Снова усиливается боль. Пот выступает на лице и по всему животу. – Я забочусь о твоей безопасности. Клянусь. Иди, Мария, и молись за меня втайне от всех.

Я сгибаюсь над стулом, а сестра, встав на цыпочки, целует мое лицо.

– Благослови и храни тебя Господь, – шепчет она пылко. – Все, я ушла. Немедленно зови горничную и отправь мне весточку.

Она тихонько выходит из комнаты, страж выпускает ее и закрывает засов. Выждав немного и стерпев очередную волну боли, я кричу:

– Люси! Иди сюда!

* * *

Вокруг сплошная суета. Комнаты подготовили для рождения ребенка, убрав все лишнее, охранники Тауэра бегают по городу в поисках акушерки, которая может прийти сейчас же, и кормилицы. Слуги Тауэра приносят в мою спальню кушетку и привязывают веревку к столбикам кровати, чтобы я могла тянуть ее во время родов, а я тем временем хожу туда-сюда по комнатам и хватаюсь за спинку стула, когда приходит боль. Теперь она повторяется часто, я едва успеваю отдохнуть между приступами. Под ногами мешаются собаки, Мистер Ноззл сидит сверху на деревянных ставнях и с беспокойством смотрит на меня своими блестящими карими глазами. Я передаю послание Неду и, когда выглядываю из окна во время хождения по комнате, вижу, что вместо платка он вывесил знамя Сеймуров. Видя его радость, я смеюсь вслух и хватаюсь за стену, чтобы не упасть.

Приходит моя фрейлина, миссис Ротер, бледная как полотно, а с ней краснолицая женщина.

– Миледи, я и понятия не имела! – восклицает миссис Ротер. – Если бы вы мне рассказали, мы бы как следует подготовились. Акушерки лучше мы в такой спешке не нашли.

– Я вообще-то все слышу! – жалуется женщина с сильным акцентом, присущим тому, кто родился и вырос в Лондоне.

– Тогда я надеюсь, что вы позаботитесь обо мне и моем ребенке. Это мои вторые роды.

Она держит меня за руки своими крепкими умиротворяющими ладонями, пока слуги застилают кушетку чистым бельем, приносят кувшины с горячей водой, лоскуты и простыни, а также рвут ткань на пеленки.

Люси держит Тедди на бедре.

– Увести его? – нервно спрашивает она. – А собак выпустить?

Меня вдруг переполняет усталость.

– Да. Приведите все в порядок, – прошу я миссис Ротер и Люси. – Я хочу прилечь.

Они ведут меня к кушетке и дают отдохнуть между спазмами.

– Передай милорду, что со мной все хорошо, – шепчу я Люси. – Скажи, я очень рада.

* * *

Ребенок рождается вечером, прекрасный мальчик, о котором я и молилась. Для остановки крови прикладывают мох, грудь перевязывают льном, и я отдыхаю среди изорванного белья на большой кровати. Кормилицу нашли, она сидит рядом и кормит моего сына. Мы показываем малыша Тедди, и тот показывает на него и говорит: «Пирёд!», как будто своей лошадке. А вот Неда ко мне не пускают.

Сэр Эдуард, комендант Тауэра, шепчет через приоткрытую дверь из приемной:

– Я послал вести ко двору, леди Хартфорд. Боюсь, там очень удивятся.

– Спасибо, – говорю я и откидываюсь на подушки. Голова кружится после горячего эля со специями, который дают пить перед родами.

Я знаю, что люди при дворе более чем удивятся. Те, кто хочет увидеть надежного протестантского наследника, будут в восторге, а это почти все. Те, кто еще оценивает мое право на трон, поймут, что оно усилилось вдвое. Только Елизавета не обрадуется появлению этого чудесного малыша и моему счастью. Подождем и увидим, как она мне отомстит.

* * *

Она действует злобно и без промедления. Помещает в заточение самого коменданта Тауэра, сэра Эдуарда, а Неда вызывает в Звездную палату[19], где он предстанет перед тайным судом за лишение девственности члена королевской семьи в доме королевы, побег из тюрьмы и повторное насилование королевской особы.

Когда он покидает Тауэр, отправляясь на встречу с обвинителями, я украшаю окно знаменем Сеймуров – пусть Нед видит, что его дети и жена в порядке, что мы почитаем наше имя и никогда от него не отречемся.

Естественно, он не откажется от нас. И я ничего не знаю о том, что он говорит и как переносит допрос, пока не получаю послание от Марии, написанное неузнаваемым почерком и без упоминания имени.

Тайный совет объявил тебя наследницей в тот же день, когда стало известно о ребенке. Началась суета, зато это доказывает твой брак и усиливает право на трон. Нед хорошо выступил перед Звездной палатой и поклялся, что вы муж и жена. На него наложили такое денежное взыскание, которое никто не в силах выплатить, и оставляют под арестом на неопределенный срок. Жители Лондона требуют твоего освобождения, поют баллады и сравнивают тебя с нашей сестрой Джейн. Настойчиво просят выпустить твоих сыновей и называют их новыми благословенными принцами Тауэра. Напиши, как твое здоровье и как себя чувствуют дети. Записку сожги.

Тауэр, Лондон.

Лето 1563 года

Я называю сына Томас Сеймур. Никого не пускают в Тауэр, поэтому крестными родителями становятся стражи, которые дают ему имя у купели в часовне, пока малыша держит моя фрейлина. Малыша возвращают со спасенной душой, а вот надо мной некому прочитать очистительную молитву. Думаю, я действительно хорошая протестантка, если отказываюсь от очередного таинства старой церкви. Встаю с постели, помывшись, меняю белье и молюсь в одиночестве – и на этом все.

Единственные новости, что до меня доходят, – это придворные сплетни от миссис Ротер. Она рассказывает, что моя кузина леди Маргарита Дуглас вместе с болезненным мужем Мэтью Стюартом затаились в своем доме, и гнев Елизаветы минует их. Теперь, когда они, виновные по стольким пунктам, стали свободны, жители Лондона еще больше злятся по поводу моего заточения и начинают говорить, что Джейн тоже держали в Тауэре беременной, как и меня, и что нерожденный ребенок погиб вместе с ней. Мне не нравится, что народ вот так использует имя сестры, но все же я тронута – Джейн вспоминают как мученицу, люди верят, что она могла бы дать им сына, наследника трона Англии. Все считают, что я тоже несправедливо лишена свободы. Тот самый народ, поддерживавший «нашу Елизавету», спасительницу реформированной веры в стране, сейчас утверждает, что она не лучше прежних угнетателей. Что она издевается над сестрой мученицы-протестантки. Ее армия потерпела неудачу во Франции, не сумев защитить протестантов, а теперь разгромленные войска медленно возвращаются домой, раненые, бунтующие, без денег – более того, их ряды сильно поредели из-за страшной вспышки чумы.

Однако самые невероятные вести сообщает не миссис Ротер, а моя служанка Люси. Она узнала от кухарки бедного коменданта, а та – прямиком от королевских поваров, обслуживающих Елизавету, что в попытке изменить мнение народа и правильно выбрать наследника королева намерена приказать Роберту Дадли жениться на Марии, королеве Шотландской.

* * *

Меня сводит с ума, что я не могу поделиться новостями с Недом, заточенным в Белую башню. Если бы он мог прийти ко мне, то громко рассмеялся бы, услышав о безумном плане королевы. Елизавета, должно быть, сошла с ума – предлагать своего опозоренного любовника другой королеве, особенно такой величественной и гордой. Марии Стюарт сватают дона Карлоса, наследника испанского престола. С чего бы ей обращать внимание на подчиненного Елизаветы? Тем более запятнанного скандалом? И все же Елизавета так отчаянно пытается уклониться от моего законного права на трон, что выдумала этот невероятный план, лишь бы, проигнорировав меня, сделать выбор в пользу посрамленного фаворита и французской католички, чья семья только что разбила нашу армию.

На этом Елизавета не останавливается, также предлагая жить втроем, всем вместе – она, Дадли и Мария, в каком-нибудь большом дворце. Две королевы разделят двор, разделят остров и, вероятно, Роберта тоже. Это странная, возмутительная и безумная идея – я прямо представляю, как члены Тайного совета вместе с Уильямом Сесилом и самим Робертом Дадли рвут на себе волосы.

Видимо, Елизавета шлет Марии письма (город полнится слухами), кокетливые послания, будто своей возлюбленной. Она собирается отправить ей кольцо с бриллиантом, как в честь помолвки. Обещает вечную любовь и дружбу. Говорит, окажись Мария в нужде или в опасности, пусть смело вызывает свою могущественную соправительницу, и Елизавета непременно поможет. Она занимается тем, что умеет лучше всего – разжигает страсти в политических целях.

А затем, прямо как ее отец, который проявлял благосклонность то к одному фавориту, то к другому, чтобы они возненавидели друг друга, королева вдруг обращается к Маргарите Дуглас, нашей опозоренной кузине, и показывает миру, что предпочитает ее в качестве рожденного в Англии наследника. Леди Маргарите не пришлось встречаться лицом к лицу с ее обвинителями, в отличие от меня. Все свидетельства, в которых заявлялось, что Дуглас нанимала гадалок и некромантов для предсказания смерти Елизаветы, опровергнуты. Она вышла из тюрьмы без единого пятнышка на репутации, и теперь ее с особым расположением принимают при дворе, а следом за Маргаритой всюду тащится сын, симпатичный мальчик Генри Стюарт, вернувшийся из Франции – прямо как изящный парусник за баржей. Маргарита Дуглас всем внушает мысль о том, что Генри стал бы подходящим мужем для королевы Шотландии. Раньше подобное прозвучало бы оскорбительно, а сейчас об этом можно говорить, это можно обсуждать. Что касается Роберта Дадли, он точно поддержит такой мезальянс, лишь бы самому избежать сей участи.

Это сумасшествие – интересоваться мнением безумной женщины. Глупо допрашивать болвана. Но о чем только думает королева, прощая изменницу, рискуя потерять трон и любовника, объявляя врага наследником, – и все ради того, чтобы не подпустить меня к престолу после своей смерти? Я всегда считала Елизавету необъяснимо мстительной, теперь же я нахожу ее совершенно лишившейся рассудка. Зачем ставить на кон все, чтобы лишить меня уважения? Почему так важно унизить и наказать меня?

Есть только одно объяснение – Елизавета завидует, как в своем детстве, когда она жила в постоянной тревоге, не зная, кому выкажет расположение ее отец. Сначала она строила из себя королеву, пока единокровная сестра, Мария Тюдор, была вынуждена ждать из-за юного возраста, а потом ситуация резко изменилось, и Елизавету страшно обидело, что фавориткой стала Мария. Презираемая сестра взошла на трон, и в первые месяцы правления народ восторженно отзывался о ней. Елизавета всегда соперничала с другими женщинами: полагаю, ненавидела своих мачех, затем единокровных сестер, бедняжку Эми Дадли, а теперь меня. И ненависть ее так сильна, что она готова пожертвовать Робертом Дадли, женив его на другой, чтобы лишить меня титула. Мне начинает казаться, что Елизавета настолько же ненормальна, как и ее отец.

В результате я боюсь ее еще сильнее. Как же хочется обсудить свои растущие переживания с Недом. Это уже не политика и не стратегия. Королева не просто сторонится наследницы, боясь, что та отвлечет внимание двора от трона, а делает все, лишь бы досадить сопернице. Она готова потерять любовь всей своей жизни и объявить врага страны преемницей, чтобы не дать мне шансов взойти на престол и жить счастливо с Недом и нашими детьми. Как же сильно она меня ненавидит, раз рискует всем! Как же ей отвратительна мысль о счастливом браке с чудесными детьми, если Елизавета уничтожает себя, чтобы испортить мое существование. Далеко ли она зайдет в своей мести за то, что я моложе, симпатичнее, счастливее и к тому же являюсь более законной наследницей?

Я помню, какую злобу Елизавета проявила к своей единокровной сестре Марии. Смотрела, как та погибает, и мучила ее, заигрывая с мужем Марии и отказывая в комфорте. Помню, что Эми Дадли умерла дома в одиночестве, а ее убийцу так и не нашли, однако Елизавете стало известно ее о смерти раньше всех остальных. Любой женщине стоит опасаться соперничества с ней. Я молюсь о том, чтобы моя кузина Мария Стюарт не попала под влияние Елизаветы, как это случилось со мной. Что до Маргариты Дуглас, ее освобождение – настоящее чудо. Возможно, королева приносит погибель своим родственникам, прямо как ее беспощадный отец.

Тауэр, Лондон.

Середина лета 1563 года

Стоит ужасная жара, каменные стены Тауэра раскалены до такой степени, что на них невозможно смотреть – слепит глаза; на ощупь они тоже огненные. Ров превратился в застойную вонючую канаву из фекалий и потрохов, не помогают даже приливы с отливами – они лишь взбалтывают грязь, оставляя после себя гниющие водоросли и мертвых рыб. Вечером доносится запах разложения с реки и страшная тошнотворная вонь Лондона.

Лорды требуют, чтобы меня вместе с Недом и детьми выпустили из Тауэра и отправили за город. Каждое лето по Лондону гуляет зараза, а в этом году ожидается эпидемия чумы. Бедные солдаты побежденных войск, возвращающиеся из Франции, сильно болеют, им не хватает еды. Они валяются на дорогах, прося милостыню, кашляют и плюют в открытые водостоки, медленно текущие в середине каждой улицы, заваленной мусором. Погода стоит сухая, душные дни тянутся долго – вот бы смыло дождем эту чумную заразу и сдуло бы ветром тошнотворные испарения.

Ко мне приходит побледневшая Люси и говорит, что ее матушка, живущая за пределами Тауэра и стирающая мое белье, слегла в постель с симптомами чумы – опухание в подмышках и бубоны в паху. Люси трясется от страха.

– Еще вчера она стирала ваши вещи. Я сама их принесла и запеленала ребенка. – Она вся дрожит от беспокойства. – Упаси нас Господь, ваша светлость, я не знала! Я ни за что бы так не поступила! Вдруг малыш заразится чумой?

Дом Люси забили досками и пометили красным крестом на двери. Ее не пускают к матери, как и всех остальных. Больная женщина ворочается в постели совсем одна. Никого не будет рядом, когда она умрет или выздоровеет, хотя она догадывается, что, скорее всего, ее ждет смерть, а дочь не может даже подать ей кружку свежей воды. Когда жар повышается и тело опухает так, что хочется кричать, больные чумой молятся о смерти, но к ним все равно никого не подпускают.

– И брата я не видела, – тревожится Люси. – Он служит герцогу Норфолку.

– Может, он уехал за город вместе с двором, – беспомощно предполагаю я, – и сейчас находится в безопасности Виндзорского замка с королевой.

– Как думаете, переодеть малыша и постирать его вещи еще раз?

Мой новорожденный сын полдня провел закутанным в белье из чумного дома.

– Да, Люси, пожалуйста, – неуверенно прошу я, – и пожги тра́вы у двери и окон.

Бессердечная Елизавета не рискует собственным здоровьем, зато оставляет меня и моих мальчиков в самом сердце заразного города. Она прячется в Виндзоре, не принимая никого из Лондона, и даже приказывает построить виселицу на окраине, чтобы казнить тех, кто посмеет приблизиться к ней. Ворот и громадного привратника недостаточно, ее должен охранять еще и палач, а вот меня с детьми можно бросить в самом болезненном месте Англии.

Что хуже всего, невозможно понять, почему один человек заражается, когда другого болезнь обходит стороной. В хороший год бывает, что умрет лишь один житель целой улицы из маленького домишки посередине. В плохой же чума накрывает всю улицу, оставив только один домик, окруженный смертью, где жгут свечи и используют все предупредительные средства, которые можно достать. Августовская жара не спадает, и становится ясно, что это плохой год, один из худших. Церковные приходы каждую ночь отправляют повозки для сбора и последующего захоронения тел; по их сведениям, за неделю погибает около тысячи человек.

Я все больше волнуюсь за себя и за мальчиков, а также за Неда в башне.

– Держитесь подальше от детей, – с беспокойством говорю я миссис Ротер и Люси, да и всем, кто приходит в Тауэр из заразного города. – Сегодня я сама о них позабочусь. И выкину белье, что принесли прачки с Темзы. Сделаю уборку в комнатах, подмету полы, и все будет хорошо.

Угрюмая Люси смотрит на меня с обидой. Скорбя по матери, она озлобилась.

– Ваш сын Томас спал с кормилицей, – говорит она. – Лоскут ткани, в который он завернут, подшивала моя покойная мать. Если чума, как вы думаете, передается через прикосновение, то мальчики уже могли заразиться.

От страха у меня вырывается стон. Я умру от горя, если потеряю хоть одного из сыновей. На это Елизавета и рассчитывала. Она молилась о моей смерти и о смерти моих мальчиков, но никто не сможет ее обвинить. Я буду как Эми Дадли – жертвой, о которой все позабыли.

* * *

Вывешиваю из окна голубой платок, показывая Неду, что у нас все в порядке, и жду ответа – наконец и у его стены развевается ткань того же цвета. Он наверняка в ярости меряет камеру шагами и пишет письма друзьям при дворе. В плохой чумной год заточение в Тауэре становится смертельным приговором. Здесь, в самом сердце Лондона, в окружении вонючей канавы всю одежду и еду мы получаем из зараженного города, к тому же они проходят через полдюжины рук, пока доберутся до нас.

Я сама пишу Уильяму Сесилу и умоляю отправить меня с Недом и детьми за город. За всю свою жизнь я ни разу не проводила лето в Лондоне добровольно. Нед, я уверена, тоже. При наличии загородного особняка или даже маленького домика никто не остается в городе во время летнего разгула чумы.

Весь день жду ответа, но не получаю его. Видимо, Сесил уже покинул Лондон, уехал в свой чудесный новый дом в Берли, а может, укрылся вместе с жизнерадостным двором в Виндзоре под защитой стражей, готовых повесить любого, кто ищет убежища среди знати. Как пережить лето, если все уезжают, забывая обо мне? Елизавета обрадуется, вернувшись в Лондон осенью и узнав, что я умерла и похоронена в могиле для больных чумой, куда вместе со мной бросили завернутые в пеленки трупики моих детей.

Я не знаю, закрыть ли окна, чтобы уберечься от опасных испарений с реки, или, наоборот, распахнуть их, чтобы избавиться от духоты в комнате. Вечерами, когда дети уже спят, я накрываю голову и плечи шалью и гуляю в саду коменданта. Сэр Ричард Блаунт, занявший место бедного сэра Эдуарда, наблюдает за мной из окна. У ворот стоит страж. Я чувствую себя страшно уставшей – может, так проявляется чума? Если утомление и предчувствие дурного разрастутся быстрее бубонов, то я, вероятно, не увижу рассвета.

Едва я оборачиваюсь, чтобы пойти обратно в дом, как раздается звон. Это не набатный колокол, возвещающий о тревоге, а более низкий звук, с треском, создаваемый чьей-то раздраженной рукой. Слышен скрип колес телеги, а с ним приближается звон, будто повозка проехала через ворота и движется вокруг караульного помещения и маленькой деревушки, где живут слуги Тауэра. Колокольчик звенит снова и снова, а между звяканьем звучит крик:

– Выносите мертвых! Выносите мертвых!

Спаси нас, Господи, повозка для чумных заехала и в сам Тауэр. Видимо, зараза распространилась в домах прислуги или среди конюхов. Я прикрываю рот шалью и, быстро забежав внутрь, запираю дверь, словно это поможет укрыться от самой смерти.

* * *

Получаю от Марии записку, пропитанную уксусом. Кто-то побрызгал ее выдохшимся вином, надеясь таким образом отогнать чуму.

Мы в Виндзоре, но о тебе не забыли. Лорды настаивают на том, чтобы тебя увезли из Тауэра в этот чумной год. Говорят Елизавете, что это своего рода смертный приговор. Держись от всех подальше и не давай никому прикасаться к мальчикам. Думаю, через несколько дней тебя отпустят.

Я сама стираю вещи сыновей. Вожу Тедди поиграть на улицу только утром: полуденное солнце слишком опасно для Тюдора со светлой кожей и медными волосами, а в вечерних туманах полно заразы. Я мою нашу посуду, но воду беру из колодца в Тауэре, и иногда она бывает мутная; с едой, которую приносят с кухонь коменданта, я вообще ничего не могу поделать. Малыша кормит женщина, чье молоко, возможно, испорчено. Точно я узнать не в силах; прогнать ее, оставив мальчика голодным, тоже не решусь. С Люси пока все хорошо, я слежу за ней, чтобы уловить признаки слабости и жара, и советую не ходить туда-сюда. Миссис Ротер присылает весточку о том, что ее сестра больна и она поедет с ней за город. Говорит, что ей жаль бросать меня, но дело безотлагательное. Деревушки близ Лондона закрывают ворота, не пуская никого из города, и, если миссис Ротер не уедет сейчас, ей придется ночевать в надворных постройках вместе с больными, пытающимися спастись от заразы.

Каждый день Нед вывешивает голубой платок, показывая, что здоров. Я даю одному стражу серебряный пенс – пусть передаст Неду, что никто из нас не болен и мы надеемся на скорое освобождение. Супруг присылает мне стихи:

Мою любовь не погубит чума,

Не сожжет солнце,

Моя любовь неизменна

И приведет к нашей свободе.

Перед тем как взять записку у охранника, я посыпаю ее пудрой и читаю, держа в вытянутой руке. Запомнив слова наизусть, сжигаю бумагу.

Тауэр, Лондон.

Лето 1563 года

Рано утром, когда еще прохладно, я слышу топот ног, поднимающихся по лестнице к моим комнатам, что означает приход нового коменданта Тауэра сэра Ричарда. Я стою у потрепанного трона, прижимая к себе Томаса и держа Тедди за руку, на плече у меня сидит Мистер Ноззл. Люси держится позади. Думаю, мы больше похожи на семью попрошаек, пораженных чумой, чем на королевских наследников из кошмаров Елизаветы.

Открывается дверь, сэр Ричард входит с поклоном.

– Прошу прощения, – говорю я, – но стражи пусть будут снаружи. Я опасаюсь чумы.

– Конечно. – Он жестом показывает, чтобы все отошли. – Рад сообщить, что вам больше не надо бояться. Вас отпускают.

Меня так переполняет радость, что я не осознаю его слова.

– Что?

Комендант кивает.

– Да, миледи, вас отпускают из Тауэра. Вы можете уехать прямо сегодня утром.

– Отпускают?

– Все верно, – подтверждает сэр Ричард. – Благодаря Господу и милости нашей королевы.

– Благослови ее Бог, – шепчу я. – Можно уезжать, когда захочу?

– Лошади и повозка для вас и ваших вещей уже готовы.

Я показываю на треснутый стол и потертые стулья.

– Брать мне особо нечего. Люси быстро соберет все наши вещи.

Он кивает.

– Буду ждать ваших указаний. Советую выезжать как можно скорее, пока еще не жарко.

– Граф Хартфорд отправится со мной? – спрашиваю я, когда сэр Ричард подходит к двери.

Он снова отвечает кивком.

– Его светлость тоже свободны.

– Хвала Господу, – говорю я. – Слава милостивому Богу за то, что ответил на мои молитвы.

* * *

На сборы ушло полчаса, и вот мы готовы ехать. Я не позволю, чтобы меня хоть что-то задержало. Потертую мебель повезут вместе с сундуком одежды. Клетку с коноплянками я накрою шалью, мопсиха Джо с потомством будет в корзинке с сеткой, чтобы обезопасить их путешествие в открытой повозке. Клетку с Мистером Ноззлом я поставлю в тень. Тедди устрою перед собой в седле, кормилица понесет Томаса привязанным к груди. Люси поедет в дамском седле за стражем, и, если Тедди устанет, она возьмет его на руки.

Я представляю, как мы въезжаем в Ханворт – в доме чистота, ярко светит солнце, воздух сладок, мать Неда на ступеньках встречает внука, потомка Тюдоров-Сеймуров, наследника английского трона.

Сэр Ричард ждет во дворе Тауэра с груженой повозкой и стражем. Заметив меня, они взбираются на лошадей, и тогда я вижу моего мужа Неда, выходящего из арки конюшни в окружении охраны. Он пересекает двор четырьмя широкими шагами и, пока его никто не остановил, берет меня за руки, целует ладони, всматривается в мое лицо, краснеющее от страсти, обнимает и целует в губы. Меня накрывает волной любви к нему. Я заключаю мужа в объятия и прижимаюсь к нему. Слава богу, что мы воссоединились и сегодня будем спать в одной постели. Едва не плачу от облегчения – как хорошо, что нашим волнениям настал конец.

Его лицо тоже светится от счастья.

– Любовь моя, – говорит Нед. – Чума не затронула нас, и мы снова вместе. Слава Господу.

– Мы больше никогда не расстанемся, – обещаю я. – Поклянись.

– Больше никаких расставаний, – отзывается он.

– Ты должен повидать мальчиков перед дорогой.

Тедди помнит отца, несмотря на долгую разлуку, и прыгает к нему, вытянув вперед руки. Нед ловит сына, и тот кажется совсем маленьким в объятиях отца, на фоне его широкой груди. Тедди обхватывает его шею рукой и прижимается лицом к щеке. Томас встречает папу, как и других людей, беззубой улыбкой и машет липкой ручонкой.

– Какие же они красавцы, какие крепкие! Кто бы мог подумать, что в этом мрачном месте вырастут такие прелестные ребята! – восклицает Нед. – Это настоящее чудо.

– И правда, – поддерживаю я. – А теперь мы начнем нашу супружескую жизнь с двумя сыновьями и наследниками в доме твоей семьи. Мы ведь едем в Ханворт?

– Да, и за освобождение надо благодарить мою мать. Она постоянно писала Уильяму Сесилу и будет ждать нас дома.

Ко мне подходит комендант.

– Миледи, надо выезжать прямо сейчас, чтобы дорога была не слишком утомительной для детей. Позже станет очень жарко.

– Конечно.

Я тяну Тедди за его пухлую попку, но он сильнее цепляется за Неда и настаивает:

– Тедди с папа! Папа!

– Тедди поедет со мной? – спрашивает Нед. – Кажется, его теперь от меня не отдерешь.

– Хочешь ехать с папой на его большой лошади?

Мальчик отрывает свое счастливое лицо от щеки отца и кивает.

– Тедди с папа. Пирёд!

– Тедди может сесть перед папой, а если устанет, то его возьмет Люси к себе на дамское седло, – предлагаю я.

– Лошадь вашей светлости потеряла подкову, – сообщает комендант Неду. – Кузнец сейчас ставит новую. Это займет еще несколько минут. Вашей супруге лучше тронуться в путь, чтобы она могла отдыхать по необходимости. Вы ее нагоните, повозка поедет медленно.

– Так и поступим. Тедди подождет со мной, и мы вас догоним. Я буду крепко держать его, – обещает Нед и снова целует меня поверх головы нашего мальчика. Это редкий момент счастья, когда я одновременно обнимаю мужа и старшего сына, держа одну руку на плече Неда, а другой обхватив маленького Тедди.

– Увидимся в дороге. – Я глажу сына по щеке. – Веди себя хорошо и не снимай шляпку.

– Холосо, – послушно отвечает он, не убирая руки с шеи отца.

– Он меня задушит, – с улыбкой говорит Нед. – Нечего бояться, что Тедди упадет. Он прицепился ко мне, как Мистер Ноззл.

Я целую мужа еще раз, после чего залезаю в седло с помощью подставки. Все уже расселись по лошадям и ждут меня. Помахав рукой Неду и сыну, я покидаю двор вслед за стражами.

– До скорого! – кричу я. – До встречи!

* * *

Копыта стучат по булыжникам у главных ворот. Мы проезжаем под аркой и когда на меня падает тень, раздается оглушительный рев. За воротами толпятся стражи Тауэра, а на мостике через ров собрались слуги. Я проезжаю мимо, и охрана отдает мне честь, взяв оружие на караул, будто королеве на пути к ее трону, и я появляюсь из тени под радостные крики слуг, бросающих в воздух шляпы. Женщины делают реверанс и шлют мне воздушные поцелуи. Меня наконец-то отпустили, я чувствую свободу в запахе ветра и в крике чаек.

Улыбаюсь и машу прислуге из Тауэра, а потом замечаю, что за мостом и у дальних городских ворот собрались жители Лондона, каким-то образом узнавшие о моем освобождении; охрана оттесняет их с дороги, а люди приветствуют меня и даже поднимают вверх розы.

Я еду через толпу словно во главе королевской процессии. Все еще опасаясь чумы, не принимаю цветов, тем более стражи с суровыми лицами проталкиваются вперед, и масса людей расступается перед ними. И все же, не обращая внимания на охрану, все они – рыбницы и уличные торговки, помощницы мастериц и прядильщицы, в плотных рабочих фартуках, бросают передо мной розы и листья, так что лошадь ступает по ковру из цветов, и я знаю, что женщины Лондона на моей стороне.

Наш путь лежит мимо Тауэр-Хилла и возведенного там эшафота, на котором встретил смерть мой отец; я склоняю голову в память о нем и его безнадежной борьбе с королевой Марией. Он был бы рад увидеть, что хоть одна из дочерей вышла из Тауэра на свободу, а за ней следуют ее сын, благородный муж и наследник престола. Горько думать об отце, ведь это он навлек погибель на Джейн, поэтому я поворачиваюсь к кормилице, которая едет в дамском седле за стражем, держа Томаса на груди. Подзываю ее ехать ближе, чтобы посмотреть на моего мальчика, и чувствую надежду на будущее.

Тогда я и замечаю, что мы движемся на север, а не на запад.

– Ханворт в другой стороне, – говорю я едущему впереди.

– Верно, миледи, – вежливо отвечает он, осаживая лошадь. – Прошу прощения, я думал, вам сообщили. Мне приказано доставить вас в Пирго.

– К моему дяде?

– Да, леди Хартфорд.

Я рада это слышать. В прекрасном новом доме дяди мне будет намного уютнее, чем у Неда в Ханворте. Пусть его мать писала Сесилу с просьбами освободить сына, может, это она убедила королеву отпустить нас, но мне она не прислала ни единого приятного слова даже после рождения двух внуков. Лучше я остановлюсь у дяди в его фамильном доме, если он простил мне мой вынужденный обман.

– Он пригласил меня? – спрашиваю я. – Есть послание от него?

Юноша опускает голову.

– Не знаю, ваша светлость. Мне просто приказано доставить вас в целости и сохранности в Пирго. Больше ничего не известно.

– Нед в курсе, куда мы едем? Он считал, что мы направляемся в Ханворт.

– Он знает и последует за вами, миледи.

* * *

Мы едем около двух часов через деревни, где все двери решительно заперты, мимо постоялых дворов с закрытыми ставнями. Никто не хочет иметь дела с путниками из Лондона. Все на этой дороге бегут от инфекции, и когда мы обгоняем других людей, они вжимаются в живую изгородь, лишь бы даже наши лошади не коснулись их. Они боятся нас так же, как мы боимся их. Я пытаюсь разглядеть у них симптомы чумы, а кормилица крепче прижимает Томаса к себе и накрывает его лицо шалью.

Когда палящее солнце поднимается высоко, становится слишком жарко, чтобы ехать дальше. Начальник стражи предлагает отдохнуть в тени густого леса. Миссис Фэйрлоу кормит Томаса, а остальные перекусывают хлебом и холодным мясом, запивая все легким элем. Мы взяли еду из кухонь Тауэра, и я молюсь о том, чтобы она не оказалась заразной.

– Мне нужен отдых, – говорю я. Если Нед выехал сразу следом, он вскоре нас догонит и я смогу вздремнуть в тени деревьев рядом с ним. Впервые в жизни мы будем вместе без обмана. Я усну в его руках и, проснувшись, увижу его улыбку. – Пусть кто-нибудь высматривает его светлость, моего супруга, на дороге, – предупреждаю я главу охраны.

– Часовые уже выставлены, – сообщает он. – К тому же он заметит ваше знамя.

На траве расстилают ковры с шалями, и я подкладываю под голову накидку для верховой езды. Ложусь и закрываю глаза, думая, что немного отдохну и скоро услышу, как приближается Нед с его стражами. Я сонно улыбаюсь при мысли о том, как сильно Тедди обрадуется поездке на большой скаковой лошади, впервые оказавшись вместе с отцом за пределами стен Тауэра. Вспоминаю, что он крепко схватил Неда за шею, а тот с нежностью придерживал его.

И после этого я засыпаю. Стоило только вырваться из пораженного чумой города, как тревоги покинули меня. Я не спала на свободе два долгих года – воздух точно слаще, когда дует не через решетки. Мне снится, что я с Недом и детьми, но не в Ханворте и не в Пирго; возможно, это знак, что мы будем счастливо жить в собственном доме, во дворце, который мы хотели бы построить, когда я стану королевой. Просыпаюсь, когда миссис Фэйрлоу, кормилица, осторожно трогает меня за плечо, и понимаю, что это не сон – я действительно свободна.

– Нам пора ехать дальше, – говорит она.

Я улыбаюсь и привстаю.

– Нед здесь?

– Нет, еще нет. Зато стало прохладнее.

Горящий диск солнца скрылся за облаками, с холмов подул ветерок.

– Слава богу. Он хорошо поел? – спрашиваю я у кормилицы. – Можем ехать?

– Да, ваша светлость, – отвечает она, вставая. – Хотите взять его?

Я беру на руки моего любимого малыша, и он радостно улыбается мне.

– Утром он явно весил меньше. Хорошо кушает.

– Настоящий лондонский едок, – одобрительно кивает миссис Фэйрлоу.

Охрана приводит лошадь, и начальник помогает мне залезть в седло. В Пирго наверняка мне поможет спуститься Нед – к тому времени он обязательно нагонит нас. Я беру поводья, и мы движемся дальше.

* * *

Уже в синеватых сумерках мы подъезжаем через парковые насаждения к большому остроконечному дворцу Пирго. Дядя встречает нас у высокой парадной двери, на ступеньках выстроились его домочадцы, слуги и компаньоны. Он очень гостеприимен, но не улыбается, а, напротив, выглядит встревоженным.

– Милорд дядя! – Надеюсь, он простил мою наглую ложь и понял, что тогда я не могла поступить иначе.

Он снимает меня с лошади и нежно целует, как и прежде. Я показываю на кормилицу с Томасом.

– Вот ваш новый родственник. Его брат-виконт лорд Бошан едет позади с отцом. Удивительно, что они до сих пор не догнали нас, хотя его лошадь потеряла подкову, и поэтому они задержались.

Бросив взгляд на малыша, дядя снова смотрит на меня и коротко бросает:

– Лучше пойдем внутрь.

Он берет меня под руку и ведет через огромные двойные двери в просторный приемный зал. Его супруги нигде не видно, что странно, ведь я ожидала, что она тоже встретит нас. Я же графиня, а теперь еще и провозглашенная наследница трона Англии.

– Где леди Грей? – спрашиваю я слегка натянуто.

Дядя выглядит утомленным.

– Она передает свое почтение и увидится с тобой позже. Идем, идем, ваша светлость.

Он ведет меня вверх по лестнице через впечатляющий зал, затем мы попадаем в комнату поменьше и наконец в покои с большой спальней. Место мне знакомо. Эти комнаты уступают лишь тем, в которых здесь останавливалась Елизавета. Я думаю, что надо бы попросить королевские покои, но тут дядя закрывает дверь и усаживает меня на стул.

– В чем дело? – спрашиваю я. Внутри меня растет страх, который я пока не в силах объяснить. Обычно Грей так уверен в себе, а сейчас как будто не знает, что сказать. Его привычная высокопарность сменилась недоумением. – Милорд дядя, что-то не так?

– Тебе сказали, что лорд Хартфорд приедет сюда?

– Да, конечно. Он немного отстал, – отвечаю я.

– Я так не думаю. Мне сообщили, что ты поселишься одна.

– Нет-нет, – возражаю я. – Сегодня утром мы должны были выехать из Тауэра вместе, но он задержался, пока подковывали его лошадь. Он едет сзади вместе с нашим сыном Тедди, маленьким лордом Бошаном. Тедди настоял на том, чтобы быть в дороге с отцом. Нед посадит его вперед на седельную луку. Наверное, они так сильно задерживаются, потому что Тедди хочет держать поводья.

Грей снова медлит, затем берет мои ладони своими холодными руками и говорит:

– Моя дорогая Катерина, с огромным сожалением сообщаю, что на этом твои трудности не закончились. Тебя не отпустили, и лорд Хартфорд тоже не на свободе. Вам запрещено жить вместе. Его везут в Ханворт, где за его домашним арестом будет следить мать, тебя же послали сюда, и мне приказали держать тебя здесь как пленницу.

Я так поражена, что не могу вымолвить ни слова. Просто смотрю на дядю и чувствую, что у меня широко открывается рот.

– Нет, – коротко говорю я.

Он невозмутимо смотрит на меня.

– Боюсь, все именно так.

– Она ведь освободила меня по требованию народа, чтобы я могла покинуть город из-за чумы!

Мы оба понимаем, кто «она» такая.

– Нет, не освободила. Весь двор убедил ее, что нельзя оставлять вас в Тауэре в такой опасности, но она не помиловала тебя, не простила и точно не освободила. Мне приказано держать тебя здесь как в узницу под охраной Тауэра. Тебе запрещено видеться и общаться с кем-либо кроме моих слуг, и им не позволено тебя выпускать. – Он замолкает. – Даже в сад.

– Дядя, как вы могли согласиться стать моим надзирателем?

Он беспомощно смотрит на меня.

– Лучше бы я отказался и оставил тебя умирать от чумы?

– Ты лишаешь меня свободы? Собственную племянницу?

– А что еще мне делать, если она дала такой указ? Иначе бы и меня посадили в Тауэр.

– Как же Нед? Что с моим мужем?

– Его мать пообещала выделить ему две комнаты в своем доме и не выпускать. Он тоже не помилован и не прощен. Неда охраняет собственная мать.

– Мой сын! – восклицаю я в панике. – О боже, дядя! Наш мальчик Тедди, я позволила ему ехать с Недом, думая, что они следуют за нами. Где Тедди? Его пришлют сюда?

Дядя, сам побледневший от беспокойства, качает головой.

– Он будет жить с отцом и бабушкой в Ханворте, – отвечает Грей.

– Не со мной? – шепчу я.

– Нет.

– Нет! – кричу я и бросаюсь к двери, дергаю ручку – она поворачивается, но дверь не открывается. Слуги моего родного дяди уже заперли меня. Я стучу обеими руками по деревянным створкам. – Выпустите меня! Верните моего сына! Верните сына!

Я подхожу к дяде и хватаю его за руку. Он отмахивается, лицо бледнеет.

– Дядя, вы должны заставить их привезти Тедди сюда, – бормочу я. – Ему меньше двух лет! Он никогда не разлучался со мной. Это не королевский мальчик, воспитанный слугами, – мы с ним всегда были вместе! Я заботилась о нем днем и ночью. Он умрет без меня! Нам нельзя жить раздельно.

– С тобой второй малыш, – тихо напоминает Грей.

– У меня двое детей! – настаиваю. – Я родила двоих детей, и они должны быть со мной! Нельзя просто увезти одного из них. Не позволяйте ей забрать моего сына! Я умру. Это даже хуже, чем смерть. Мне нужен мой мальчик.

Дядя опять усаживает меня на деревянный стул.

– Тише, упокойся. Я напишу Уильяму Сесилу, он все еще твой друг. Тайный совет работает над твоим освобождением, это может занять всего несколько дней. Всем известно, что ты наследница по праву, по крови и по назначению Тайного совета. Все знают, что тебя нельзя бесконечно держать в заключении.

Я молчу, а он наблюдает за тем, как я ерзаю на стуле, прячась от его тревожного взгляда, утыкаюсь лицом в деревянную спинку.

– Она забрала у меня мужа, а теперь еще и сына? – судорожно шепчу я. – Зачем спасать меня от смерти, если без него моя жизнь хуже погибели? Я должна быть рядом с моим мальчиком. Он совсем маленький, ему еще и двух нет. Мне нужен сын, а я нужна ему. Как он будет без меня? Кто станет укладывать его?

Я поднимаю голову и вглядываюсь в лицо дяди, искаженное тревогой.

– О боже! Он подумает, что я его бросила. Его крошечное сердечко будет разбито. Он должен быть со мной. Я не могу жить без сына. Клянусь, я умру, если нас разлучат.

– Знаю, – говорит дядя. – Может, она уступит. Она наверняка уступит.

– Это уже более чем жестоко. Лучше умереть в Тауэре от чумы, чем потерять сына.

– Понимаю.

Дворец Пирго, Эссекс.

Осень 1563 года

Мы с дядей пишем прошение королеве. Он приходит ко мне каждый день, и мы немного поправляем текст. Она человек ученый, любит изящное письмо. До моей сестры Джейн ей далеко, но отточенная фраза всегда привлекает ее внимание.

Высылаем первый черновик на проверку Уильяму Сесилу, и он возвращает письмо с комментариями на полях, поэтому мы снова его переделываем. Оно должно быть идеально. Должно убедить Елизавету в том, что я действительно сожалею о бракосочетании без ее согласия. Должно, не скатываясь в спор, заверить ее, что я по-прежнему не отрекаюсь от моего милорда и что наши дети – законные наследники, но при этом не намерена оспаривать правление Елизаветы в течение ее жизни или претендовать на престол после ее смерти без утверждения (хоть я и наследую по линии матери, а также являюсь правнучкой Генриха VII). Сумей я убедить королеву в том, что она никогда не потеряет свою красоту, не постареет и не умрет, мы бы добавили абзац и об этом.

Надо как-то доказать Елизавете, что я ее полная противоположность. Она настолько тщеславна, что и всех остальных считает такими же. Представляет таким весь мир. Только я совсем другая. Я позволяю моим чувствам править разумом, она же всегда расчетлива. Я вышла замуж по любви, а Елизавета готова женить любимого мужчину на Марии Стюарт. У меня два прекрасных сына, тогда как она бесплодна. Больше всего мы отличаемся тем, что я не рвусь к трону Англии, даже не хочу стать наследницей такой ценой, а она только об этом и мечтала с самого детства, когда ее объявили внебрачным ребенком и исключили из прямой линии наследования. Только это ее до сих пор и волнует.

Я не осмелюсь просить вас, моя милостивая правительница, о прощении моего непокорного и поспешного брака без согласия Вашего Высочества; лишь молю Ваше Величество, чтобы вы и дальше проявляли ко мне свое сострадание. Признаю, что вовсе недостойна вашей милостивой благосклонности. Каждый день из своих заслуженных мучений и непрерывной печали я извлекаю урок о том, насколько серьезно провинилась, и грусть одолевает меня все сильнее, ведь вы благородно сжалились надо мной, забывшей об уважении к Вашему Величеству. Это мучает меня больше всего. В связи с этим прошу Ваше Величество продлить мое несчастное состояние дальнейшей благосклонностью и привычной милостью, о которых умоляю на коленях со всей скромностью. Ежедневно взываю к Господу, чтобы правление Вашего Величества длилось и сохранялось. Отправлено из Пирго шестого ноября 1563 г.

Ваша скромнейшая и покорная слуга, многим вам обязанная.

Наконец-то мы с дядей отправляем законченное прошение Роберту Дадли как нашему другу и главному советнику королевы. Что странно, его будущее тоже висит на волоске. Он может оказаться в невероятном положении – любовник королевы Англии и при этом супруг королевы Шотландии, а также может стать королем-консортом, чего почти добился его брат. Только член семьи Дадли способен надеяться, что к такому результату его приведут амбиции и желания, и только Елизавета может допустить подобное.

Однако мы не знаем, на что готова королева Мария. Возьмет ли она в мужья отвергнутого любовника кузины ради того, чтобы стать наследницей престола Англии? Повысит ли Елизавета Роберта до титула графа Лестера, дабы он мог жениться на королевской особе? Потребует ли Тайный совет, чтобы она объявила меня преемницей, раз обещала прислушаться к их совету? Все мы ждем их решений. Роберт Дадли обещает передать наше прошение в подходящий момент, когда Елизавета будет готова выслушать. Всем известно, что только Дадли может улучшить настроение королевы, только Дадли способен осчастливить ее, но повлияет ли он на ее великодушие? Заставит ли Елизавету, главу церкви, прощать подобно истинной христианке?

Нет. Видимо, она впервые отклонила его просьбу. Мы все думали, что она не устоит, никогда не откажет ему, однако проявить доброту и здравый смысл ради этого акта прощения – выше ее сил. Елизавета понимает, как болит мое сердце в разлуке с мужем и сыном, когда я вынуждена жить в уединении в доме дяди и зависеть от него в плане еды и одежды. Мой ни в чем не повинный малыш заперт вместе со мной, маленького сына увезли, а супруга держит под домашним арестом собственная мать. Королева проявляет жестокость к двум благородным семьям и нарушает законы страны и справедливости. Ей следовало бы освободить нас – ведь мы не угроза, мы просто хотим любить друг друга и быть вместе, – но она этого не делает.

Видимо, я проживу всю жизнь и умру в заточении из-за того, что вышла замуж за любимого человека, тогда как Елизавета Тюдор не могла сочетаться браком со своим возлюбленным. Она вывела зависть на совершенно новый уровень. Она действует с неминуемой злобой, и, получив отказ, я начинаю бояться, что только смерть принесет мне свободу. Как все Тюдоры, она несет погибель. Ее сестра убила мою сестру. Сама Елизавета убьет меня. Все закончится чьей-то смертью: моей или ее.

Книга III

Мария

Виндзорский замок.

Осень 1563 года

Елизавета, веселая, как черный дрозд в шиповнике, рано утром выезжает верхом, и все придворные дамы обязаны ее сопровождать, хочется им того или нет. Я сижу на большом гунтере[20] и скачу без страха, ведь с самого детства в Брадгейте отец усаживал меня на крупных лошадей и говорил, что если я буду крепко держать поводья и дам животному понять, кто тут главный, то нет ничего страшного в том, что из-за скрученного позвоночника я сижу в седле немного криво. Так же и с речью, утверждал он, если говорить четко и уверенно, то люди не обратят внимание на мой маленький рост и вес. Папа был уверен, что даже с моей внешностью можно производить благоприятное впечатление.

Пока Джейн, моя старшая сестра, проводила все время в доме с книгами, а Катерина возилась со своим зверинцем в саду или у себя в комнате, я не уходила из конюшни. Вставала на перевернутое ведро, чтобы поухаживать за лошадьми, или забиралась с помощью подставки на их теплые широкие спины без седла.

– Не позволяй таким мелочам, как небольшой рост и слегка искривленная спина, встать у тебя на пути, – повторял отец. – Никто из нас не идеален, и твои дефекты не хуже, чем у короля Ричарда III, который поучаствовал в полудюжине сражений и был убит во время кавалерийской атаки – ему никто не запрещал ездить верхом.

– Но он был очень плохим человеком, – замечаю я с упрямством семилетнего ребенка.

– Очень плохим, – соглашается папа. – Но это касается его души, а не тела. Можно быть хорошей женщиной, несмотря на коротковатое тело и не совсем ровный позвоночник. Ты можешь научиться стоять прямо, как дворцовый страж, и превратишься в миниатюрную красавицу. Если не выйдешь замуж, то будешь хорошей сестрой Джейн и Катерине, а также чудесной тетушкой для их детей. Хотя я не вижу причин, по которым ты сама не заведешь семью, когда придет время. Ты благородного происхождения, благороднее всех после детей короля. Скажу честно: не важно, что с твоей спиной, если у тебя доброе сердце.

Я рада, что он верил в меня и научил ездить верхом не хуже других. Он первым дал мне задание научиться стоять прямо и ровно, в чем я и практиковалась. Я провожу долгие дни в седле, пока еду за Елизаветой и ее конюшим, и никто даже не думает, что я могу отстать или утомиться. Скачу так же далеко и быстро, как и любая другая леди при дворе, к тому же я храбрее большинства из них. Никогда не выскальзываю из седла и не кривлюсь от боли в спине под конец длинного дня. Никогда не намекаю взглядом Роберту Дадли, что Ее Величеству пора развернуться и ехать обратно домой. Не жду помощи ни от кого из них и поэтому не чувствую разочарования.

Верховая езда меня не утомляет, а вот Елизавета… О боже, я до смерти устала от нее, и когда мы подъезжаем по булыжникам к главным воротам замка Виндзор и привратник Томас Киз бросает на меня озабоченный взгляд карих глаз, я киваю ему с легкой улыбкой, как бы говоря, что утомила меня только сама королева. Болит не ссадина, натертая седлом, болит мое сердце.

Ведь пока Елизавета наслаждается теплой осенью, счастливо проводя время – утром на охоте, днем на пикниках и водных прогулках, вечером на спектаклях, танцах и маскарадах, – моя сестра находится под арестом у нашего дяди, запертая с малышом в трех комнатах, разлученная с любимым сыном и мужем.

А нашу кузину ничто не беспокоит! Елизавету все только радует. Она получает удовольствие от хорошей погоды, в то время как Лондон изнемогает от зноя и чума распространяется по всему королевству. В каждой деревне на каждой дороге за пределами Лондона есть домик, помеченный крестом, внутри которого умирают люди. Все жилища на берегу Темзы закрыты, баррикадируют водные ворота, преграждая путь баржам из Лондона. Во всех городах страны роют ямы для чумных тел, во всех церквях молятся о том, чтобы болезнь обошла стороной их паству. Здоровые хозяева не открывают двери путникам, сменив от страха гостеприимство на черствость. Но это ничуть не тревожит Елизавету. В самую жару она кокетничает с Дадли, а по ночам, если захочет, проскальзывает к нему в спальню; моя сестра тем временем плачет в подушку и грезит о свободе.

Томас Киз вынужден сторожить ворота замка и не может помочь мне слезть с лошади, но при дворе всегда найдется проворный юноша, который снимет меня с седла. Они знают, что моя сестра и двое ее сыновей являются наследниками престола, знают, что мое положение признано королевой. Никто не осознает, насколько велико мое влияние и что я могу для них сделать, если мне угодят. Я едва замечаю их, а моя улыбка предназначена лишь привратнику Томасу Кизу – он единственный, кому можно доверять в этой яме, кишащей двуликими соперничающими змеями. Томас кивает мне, когда я прохожу мимо, и мы обязательно увидимся чуть позже, когда Елизавету будет развлекать кто-нибудь другой и она не станет искать меня.

– Где леди Мария? – спрашивает она, как только слезает с лошади, будто сильно меня любит и скучала по мне весь день.

Я делаю шаг вперед, чтобы взять ее красиво расшитые кожаные перчатки для езды. Кто-то другой забирает у нее хлыст, и королева протягивает белую руку Роберту Дадли, который уводит ее с солнца в прохладную тень Виндзорского замка, где в большой столовой накрыт завтрак и ждет испанский посол.

Я отношу перчатки в королевский гардероб, слегка посыпаю их ароматным порошком и заворачиваю в шелк, после чего возвращаюсь в столовую и занимаю место рядом с фрейлинами. Елизавета сидит за основным столом, с одной стороны от нее устроился испанский посол, с другой – Роберт Дадли. Я располагаюсь во главе стола придворных дам, ведь я ее кузина, дочь законной принцессы. Мы все склоняем головы перед молитвой, которую Елизавета демонстративно предпочитает слушать на латыни, хвастаясь скорее своей ученостью, а не набожностью; затем слуги приносят кувшины и чаши для мытья рук. Потом подают одно гигантское блюдо за другим. Все проголодались во время утренней верховой езды, так что огромные куски мяса и свежеиспеченный хлеб ставят на каждый стол.

– Есть новости от твоей сестры? – тихонько спрашивает меня Бесс Сен Лу.

– Я пишу, а она не отвечает, – говорю я. – Ей разрешают получать от меня письма, хотя сначала их должен прочитать дядя, но ответа все равно нет.

– Что же это с ней… Ох, неужели чума?

– Нет, слава богу, болезнь не добралась до Пирго. Дядя сообщает, что Катерина не ест и все время плачет.

– Бедняжка, – по-доброму отзывается тетя Бесс.

– Да, – напряженно отвечаю я. – Думаю, забрав у нее ребенка, королева разбила сердце Катерины.

– Елизавета милосердна, она обязательно простит ее, и семья воссоединится. Тем более Катерина – единственная наследница нашей веры. Королева должна сжалиться над ней.

– Знаю. Со временем так и случится, но ожидание дается моей сестре тяжело. И это так жестоко по отношению к ее сыновьям, которые растут в заточении. Может, вы обратитесь к королеве?

– Освободила бы хоть детей… – начинает Бесс, но замолкает, так как королева встала из-за стола и идет гулять с испанским послом и Робертом Дадли в обнесенный стеной сад. Трех фрейлин она берет с собой, остальные могут быть свободны на час или два. Мы встаем и следуем за ней из столовой, делаем реверанс, когда она выходит в сад, – Дадли подает ей руку с одной стороны, Альваро де ла Квадра с другой. Елизавета наслаждается ситуацией: она в центре внимания окруживших ее мужчин. Не будь она королевой, точно стала бы шлюхой. Как только они скрываются и страж закрывает дверь, я ускользаю в противоположном направлении, к главным воротам. Они заперты из-за чумы, но у калитки внутри дежурит симпатичный гвардеец. Увидев меня, он кланяется и помогает взобраться к узкому дверному проему.

Томас стоит на посту у запертых ворот снаружи, сложив руки на широкой груди. Королевский привратник – мужчина крупный, на нем наряд типичной тюдоровской расцветки. От одного его вида я впервые за день расплываюсь в улыбке.

– Леди Мария! – восклицает он, когда я вдруг появляюсь под его локтем. Томас опускается на одно колено, чтобы наши лица были на одном уровне; его карие глаза смотрят с нежностью. – Надолго вас отпустили? Зайдете в домик привратника?

– У меня есть час, пока она гуляет в саду, – отвечаю я.

Томас приказывает одному из стражей подменить его и ведет меня в домик, где я залезаю на огромный стул за его столом. Он принес кувшин из маленькой кладовой и наливает мне легкого эля, а затем садится рядом на низкий табурет, чтобы мы оказались лицом к лицу.

– Есть вести о вашей сестре? – спрашивает Томас.

– Ничего нового. Я попросила Роберта Дадли еще раз обратиться к королеве, а он говорит, что все без толку – она злится еще больше.

– Остается только ждать?

– Да, остается ждать, – соглашаюсь я.

– Тогда и наше дело подождет, – мягко добавляет он.

Я кладу руку на его широкое плечо и провожу пальцем по тюдоровской розе на воротнике.

– Вы же знаете, что я вышла бы за вас уже завтра, если бы могла. Но нельзя ни о чем просить Елизавету, пока она не простит Катерину. Свобода моей сестры важнее.

– С чего бы ей возражать? – удивляется Томас. – Почему такую могущественную королеву волнует ваша сестра? Разве сердечные дела не решаются лично? Граф Хартфорд благородного происхождения, так почему вашей сестре нельзя быть его женой?

Я медлю с ответом. У Томаса, человека честного, простые взгляды на жизнь. Каждый день он стоит у ворот и отвечает за безопасность крайне противоречивой королевы. Есть люди, которые любят Елизавету и готовы умереть за нее, так вот они умоляют пустить их в замок, чтобы увидеть королеву, как будто она святая, а потом они смогут дома рассказать детям, что видели величайшую женщину всего христианского мира – вся в драгоценностях, она с царственным видом сидела за обеденным столом. Другие же ненавидят ее за то, что Елизавета уводит страну от римско-католической церкви, называют еретичкой и хотят отравить, зарезать или заманить в ловушку. Некоторые посетители презирают королеву за распущенность, некоторые подозревают в прелюбодеянии, а кто-то даже обвиняет в использовании черной магии, говорит, что она уродлива, прячет внебрачного ребенка или вообще является мужчиной. Задумчивый взгляд Томаса изучает людей, имеющих самое разное мнение о Елизавете, и все же он думает о них только хорошее, доверяет им до определенной степени и направляет обратно домой, если считает, что они представляют опасность. Он уверен, что в общем и целом люди такие же славные и добрые, как и он сам.

– Я не знаю, почему Елизавета не может смириться с браком Катерины, – говорю я, взвешивая каждое слово. – Королева боится, что все покинут ее, если она объявит мою сестру преемницей, а Катерина составит против нее заговор, прямо как Маргарита Дуглас, одна из наших кузин. Но дело не только в Катерине – Елизавета не одобряет ничью женитьбу, потому что хочет, чтобы внимание было приковано только к ней. Ни одна фрейлина не надеется получить разрешение на брак. Она даже запрещает нам говорить об этом. Весь двор должен любить ее одну.

Томас понимающе смеется.

– Что ж, она королева и может повелевать придворными, как ей угодно. Встретимся вечером, когда я запру ворота?

– Буду ждать в саду, – обещаю я.

Он берет мою маленькую руку в свою огромную ладонь и нежно целует.

– Это такая честь для меня, – спокойно говорит Томас. – Знаете, я думаю о вас весь день, жду, когда зайдете или вый-дете из ворот. Мне нравится смотреть, как вы скачете на высокой лошади в своих прекрасных нарядах.

Я прислоняюсь к нему щекой, и он склоняет голову над моей ладонью. Волосы у него густые, кудрявые и пахнут открытым воздухом. Думаю, я нашла единственного мужчину, которому можно доверять в нашем опасном непостоянном мире. Он, наверное, и не представляет, насколько я ценю это.

– Когда вы впервые обратили на меня внимание? – шепчу я.

Он поднимает голову и улыбается в ответ на мою ребяческую просьбу повторить свой рассказ.

– Я заметил вас, когда вы только появились при дворе и были маленькой девочкой лет десяти. Помню, увидел, как вы едете верхом на большом коне, и испугался за вас. Но вы так хорошо с ним управлялись, что я понял – с этой миниатюрной леди надо считаться.

– А вы были самым крупным мужчиной, что я видела. Королевский привратник, такой красивый в своем форменном одеянии, высокий и широкий, будто вековой дуб, – добавляю я.

– Потом, когда вас назначили фрейлиной, я наблюдал, как вы уезжаете и приезжаете со всем двором, и думал, что вы среди них самая веселая и очаровательная, – продолжает Томас. – Когда ваша сестра прокрадывалась через мои ворота, спрятав светлые волосы под капюшоном, я решил предупредить вас, но вы были так юны и прекрасны, что я не хотел привносить тревогу в вашу жизнь. Я не смел начать разговор, пока вы сами не начали здороваться со мной по утрам. Как же я ждал ваших слов: «Доброе утро, капитан Киз». А я, глупец, запинался и не мог сказать ни слова в ответ.

– Так я и поняла, что нравлюсь вам, – говорю я. – Вы говорили четким голосом с остальными, а при мне лишались дара речи. И краснели! Боже, что за мужчина краснеет как мальчишка?

– Разве мог я вести беседу с такой важной особой?

– Вы лучший мужчина при дворе, – уверяю его. – Я обрадовалась, когда вы предложили проводить меня до Тауэра к леди Катерине. Сказали, что на улицах небезопасно, и я была счастлива, ведь идти рядом с вами все равно что рядом с большой спокойной лошадью-тяжеловозом – никто не смеет преградить ей путь. Увидев сестру такой несчастной, я была готова расплакаться, но одна мысль о том, что на улице меня ждете вы, успокаивала. Я чувствовала, что у меня есть союзник – крепкий, как гора. Настоящий друг.

– И очень высокий, – подхватывает Томас. – Я на все готов ради вас, моя маленькая леди.

– Всегда любите меня, как сейчас, – шепотом прошу я.

– Обещаю.

Немного помолчав, он спокойно добавляет:

– Вас не беспокоит, что я уже был женат? И у меня есть дети. Они живут с тетей в Сэндгейте, но не откажутся от любящей мачехи.

– Боюсь, они будут смотреть на меня свысока, – с неловкостью говорю я.

Томас качает головой.

– Даже наклоняясь поцеловать руку, они будут знать, что вы знатная дама.

– Я бы хотела иметь с вами детей, – робко продолжаю я. – Сначала вырастим ваших, а потом, возможно, и своих собственных.

Он берет мою руку и подносит к своей теплой щеке.

– Да, Мария, мы будем счастливы.

После небольшой паузы я говорю, что мне пора идти. Томас встает с табурета в полный рост и упирается головой в потолок. В нем почти семь футов[21], от огромных ботинок до кудрявой копны каштановых волос. Когда я стою рядом, моя голова находится на уровне его блестящего кожаного пояса. Томас открывает мне дверь, и я иду к зарешеченным воротам замка Виндзор, где он пропускает меня через калитку.

– До вечера, – шепчет Томас и осторожно запирает за мной дверцу.

Виндзорский замок.

Рождество 1563 года

Любимый дарит мне золотое кольцо с крошечным рубином цвета истинной любви – темно-красного. От меня он получает в подарок плотный кожаный пояс для его широкой талии. Я украшаю его сама и с помощью шила сапожника вырезаю на толстой коже свое имя и фамильный герб. Томас может носить его резьбой к телу, чтобы никто не узнал о нас. Он достает пояс из шелкового мешочка, который я сшила, и краснеет до самых ушей, точно мальчишка.

Мне очень понравилось кольцо, которое подарил Томас. Оно идеально подходит в качестве обручального, и он просит носить его на безымянном пальце, когда никто не видит, ведь это символ его любви, и значит, мы обручены.

– Вот бы мы могли пожениться и сразу жить вместе, – шепотом говорю я Томасу, сидя у него на коленях. Своими громадными руками он обнимает меня нежно, как ребенка, и все же, касаясь его сильных запястий, я чувствую, с какой страстью ко мне бьется его пульс.

– Я тоже. Одно ваше слово, и я тут же приведу свидетелей и священника, который нас поженит. Или сами пойдем в церковь. Не хочу, чтобы и вас подвергли мучительному допросу, как вашу сестру. У нас будут свидетели и письменное свидетельство о помолвке.

– Обо мне они не беспокоятся, – обиженно заявляю я. – Я так незначительна в глазах Елизаветы, что она даже не боится меня. Другое дело – моя сестра, к которой сваталась половина дворов Европы, плетущих всякие интриги. Мой брак – дело личное, и королеву не должно волновать, замужем я или нет, нарожаю ли я кучу детей или будут любить вас одного.

– Тогда поженимся тайно? – с надеждой предлагает Томас. – Вы отважитесь на такое?

– Может, в следующем году, – осторожно отвечаю я. – Не хочу возрождать в королеве злость к Катерине. Надеюсь, в этом месяце Совет убедит Елизавету отпустить мою сестру. Некоторые исследователи ищут сведения, которые докажут, что Катерина наследует престол, что ее брак законен, а сыновья имеют право на трон. Пока это не будет обнародовано в письменной форме, я не смогу думать ни о чем другом.

Томас кивает. Он с уважением относится к учености моей семьи, тем более Джейн теперь признали богословом и все читают ее опубликованные труды.

– Вы тоже работаете над этой книгой? – спрашивает он.

– Нет-нет. Ею занимается старший писарь архива Джон Хейлз. Он видел подлинное завещание короля и утверждает, что в нем после принца Эдуарда и старших дочерей четко называется моя мать и ее род. Хейлз доказал, что брак нашей бабушки был добропорядочным, поэтому у нас законный род истинных англичан-протестантов. Теперь Нед Сеймур, муж Катерины, нанял представителей иностранного духовенства, чтобы те подтвердили действительность их брака с личными клятвами, а также объявили их детей законнорожденными. Когда все доказательства будут собраны, Джон Хейлз опубликует их, и страна поймет, что Катерина – надежная преемница Елизаветы, рожденная в законном браке и вступившая в таковой.

Томас медлит с ответом. Он не самый образованный человек, но много знает о мире и отвечает за безопасность дворца и королевы с тех пор, как Елизавета взошла на трон.

– Красавица моя, хоть я не лорд и не писарь, но это не очень мудрое решение. Королева не из тех, кто прислушивается к мнению других. Даже если все жители Англии будут придерживаться одних убеждений, она поступит по-своему. Помните, Елизавета была единственной принцессой-протестанткой, отстаивавшей свою веру, когда правила ее сестра? Даже тогда она не передумала, хотя, казалось, против нее выступала вся страна, от самой королевы до испанцев. Полагаю, одной книги недостаточно, чтобы убедить ее.

– Она следовала всем правилам, это верно, – нехотя соглашаюсь я. – Помню, жаловалась, что вынуждена посещать мессу.

– И уходила оттуда раньше, якобы ей нездоровилось, – напоминает Томас. – Показывая всем, что она просто не переваривает католиков.

– Да, но публикацию книги поддерживает Уильям Сесил, – настаиваю я. – И Роберт Дадли тоже. То, о чем сегодня думает Сесил, завтра королева объявляет в своей речи. В конце концов она прислушается к его совету. А книгу заказал именно он со своим шурином и советниками, и он добьется ее печати. Королеве придется объявить Катерину наследницей, особенно когда на этом настаивают все члены Тайного совета, а христианский народ уверен в действительности ее брака.

Часы отбивают час.

– Мне пора, – говорю я, хотя не желаю покидать его теплые объятия.

Томас поднимает меня со своих колен, ставит на пол и, наклонившись, аккуратно расправляет мое платье и складки на рукавах, прямо как личная горничная. Он касается моего чепца и приглаживает гофрированный воротник.

– Ну вот. Самая прекрасная леди при дворе.

Томас открывает дверь караульного помещения и выглядывает.

– Никого, – сообщает он и отступает, чтобы пропустить меня.

Порошит снег, и я, укутавшись в накидку, пересекаю внутренний двор от главных ворот до лестницы, ведущей к саду, где, к несчастью, сталкиваюсь с самой королевой, которая возвращается после игры в шары на замерзшем газоне. На ней красный бархатный чепец, отороченный мехом горностая. Елизавета держит Роберта Дадли под руку, ее щеки порозовели от холода, глаза блестят. Я делаю шаг назад и приседаю, пряча кольцо с рубином в карман накидки, пока на нем не остановился внимательный взгляд ее темных глаз.

– Ваше Величество.

За ними идет Томазина, королевская карлица, которая строит мне смешную рожу, будто спрашивая, где это я была. Я совершенно не обращаю на нее внимания. Томазина не имеет никакого права любопытствовать, а я не обязана ей отвечать, и если из-за ее действий королева начнет задавать мне вопросы, я позже найду эту коротышку и скажу, чтобы не лезла в чужие дела.

– Леди Мария, – неприветливым тоном обращается ко мне Елизавета. Не представляю, чем я могла ее обидеть, но она явно раздражена. – Почтите меня своим присутствием во время одевания перед сегодняшним ужином?

Я не вижу, но чувствую обнадеживающую улыбку Роберта Дадли, потому что не смею отвести взгляд от блестящих темных глаз Елизаветы.

– Конечно, Ваше Величество, – смиренно отзываюсь я. – Это честь для меня.

– Так не забудьте, – злобно бросает она и проходит мимо с гордым видом.

Я снова делаю реверанс, а подняв голову, замечаю сочувственную улыбку Роберта Дадли и нахальное подмигивание Томазины. Дадли следует за королевой, а карлица медлит.

– Кто-то пишет книгу о вашей сестре. Она только что узнала об этом и поэтому так негодует, – объясняет Томазина. – Видимо, там собираются написать о том, что ваша сестра будет следующей королевой Англии, а вы – сестрой королевы и тетушкой будущего короля. Только подумать – коротышка вроде меня и так близко к трону.

– Я вовсе не как ты, – хладнокровно возражаю ей.

– Неужто вы вырастете, если сестре водрузят огромную корону на голову? – улыбаясь, спрашивает она. – Станете ли выше, сделай она вас герцогиней?

– Я не понимаю, о чем ты говоришь.

Я отворачиваюсь, но Томазина хватает подол моего платья своей маленькой квадратной ладонью, так похожей на мою собственную.

– В чем дело? – гневно реагирую я. – Отпусти. Хочешь закатить ссору посреди двора, как мальчик-паж?

– Кое-кто заплатил бы неплохие деньги за подобное зрелище, – смеется она. – Правда, я всегда зарабатывала на жизнь тем, что я миниатюрная леди, а не карлица-весельчак.

– А мне вообще не приходится работать, – величественно заявляю я. – И мой рост тут ни при чем. Буду благодарна, если ты отпустишь мое платье.

Томазина отпускает, но на лице остается дерзкая улыбка.

– Книгу действительно пишут, леди Мария, – отрывисто говорит она. – Писари собирают ее по кусочкам. Из архива украли страницу, доказывающую, что Генрих VIII назвал вашу семью наследной, есть и доказательства законнорожденности вашей линии, свидетельство того, что все вы трое – леди Джейн, леди Катерина и вы – рождены в Англии, принадлежите к королевскому роду и протестанткой вере.

– Не смей упоминать Джейн, – предупреждаю я.

– Похоронена в маленьком гробике, будто детском! – глумится Томазина. Я разворачиваюсь и ухожу прочь, но она семенит за мной и, обогнав, встает у меня на пути. – Выслушайте до конца, ради своего же блага. В докладах писарей из Франции и Испании вашу сестру Катерину называют законной наследницей. Королева в ярости. Если эту книгу заказали вы, скажите своим исследователям бежать прочь. Дядя пусть едет во Францию поправлять здоровье, да и сами сидите тихонько и не бегайте целоваться с привратником.

Я едва скрываю свое изумление.

– Я многое замечаю, – быстро добавляет карлица. – Вы и сами знаете, как это получается. На нас никто не обращает внимания.

– Зачем тебе предостерегать меня, если ты живешь в тени королевы? – интересуюсь я.

– Потому что мы обе коротышки, – напрямую отвечает Томазина. – Мы обе маленькие женщины в большом опасном мире. Невысокий рост связывает нас, как бы вы это ни отрицали. Поэтому я и говорю: не задевайте ее. Она и так обозлена на всю вашу семью.

Томазина с наглым видом кивает мне, будто пытаясь втолковать сказанное, а потом бросается бежать через весь двор, словно маленькая девочка за учительницей. За ней захлопывается дверь, ведущая на личную лестницу Елизаветы.

Виндзорский замок.

Весна 1564 года

С неукоснительной учтивостью я обслуживаю Елизавету в течение ужасной холодной весны, и хотя она просит у меня веер щелчком пальцев и жалуется, что я царапаю ей шею, застегивая сапфировое ожерелье, ничего больше против меня она сказать не может.

Я даже не бросаю взгляд на карлицу Томазину, чтобы поблагодарить ее за предупреждение, и, если во время танцев мы вдруг оказываемся рядом, перехожу на другое место. Я не признаю, что мы связаны из-за своих крошечных стоп. Не желаю вступать в женское общество низкорослых. Конечно, я вижу схожие черты в Томазине: перекатывающаяся походка коротких ног, вечно задранное вверх лицо в попытке расслышать беседу, что ведется высоко над ее головой. Думаю, у нее тоже болит спина после долгой езды на лошади, и мы обе терпеть не можем, когда к нам обращаются как к детям, путая рост с возрастом и мудростью. И все же я никогда не дам понять, что мы одинаковые. Просто похожи внешне, вот и все. Елизавета ведь не называет кузиной каждую рыжеволосую женщину, а леди Маргарита Дуглас не считает лошадей своими родственницами. Внешность – ничто по сравнению с происхождением. Я из королевского рода и вовсе не карлица, я из семьи Грей и не буду служить чей-то симпатичной игрушкой. Я одна из наследниц трона Англии, а Томазина от своих предков унаследовала лишь короткие кости.

Однако как-то вечером в начале весны мы идем на ужин, и я замечаю непривычное отсутствие Уильяма Сесила. Подхалимство и хороший настрой Роберта Дадли при этом кажутся натянутыми. Елизавета же ощетинилась, точно кошка, на которую вылили ведро воды из окна – все видят ее раздражение. Похоже, лишь карлица Томазина знает, кто был настолько глуп, чтобы перейти дорогу королеве, но я не могу заставить себя спросить у нее.

Когда начинают убирать со столов, Роберт Дадли наклоняется через руку королевы, и писарь по ее кивку передает стопку бумаг. Дадли с поклоном берет их и выходит из зала. Я украдкой скольжу вдоль стен, пряча голову за стульями с высокой спинкой, сталкиваюсь с Робертом у огромных дверей и выхожу вместе с ним.

– Леди Мария, – кланяется он мне.

За нами закрывают двери, и мы остаемся за пределами взоров двора.

– Что-то случилось? – напрямую спрашиваю я.

Он низко наклоняется, чтобы говорить как можно тише.

– Да. Кто-то – вероятно, французский посол – передал королеве книгу, поддерживающую право вашей сестры леди Катерины на трон.

– Леди Хартфорд, – называю я ее титул по мужу.

Дадли бросает на меня хмурый взгляд.

– Леди Катерины, – повторяет он. – Сейчас не время защищать брак, который королева признала недействительным.

Я всматриваюсь в темное лицо мужчины, чей брак тоже признали бы таковым, не будь его жена очень кстати убита.

– Мы знаем правду, – непреклонно отзываюсь я.

– Вот и авторы опубликовали то, что, по их мнению, является правдой, – невозмутимо продолжает он.

– Разве не вы заказали эту книгу? – спрашиваю я, зная, что так и есть.

– Нет, – врет Дадли. – А все связанные с ней пострадают. Королева выписала указ на арест вашего дяди Джона Грея, автора книги Джона Хейлза и его помощника Роберта Била, а также Фрэнсиса Ньюдегейта, отчима Эдуарда Сеймура, и даже лорда-хранителя Николаса Бэкона за то, что высказался в пользу вашей сестры.

Все тело холодеет от потрясения.

– Дядю арестуют? И лорда-хранителя? Что же будет с Катериной? – Я хватаю его за рукав. – Ох, сэр Роберт, ее ведь не заточат обратно в Тауэр?

– Нет.

– Куда же ее отправят, если дядя не сможет за ней присматривать? Оставят с леди Грей? Или отпустят? Сэр Роберт, неужели ее отпустят?

– Нет. – Он выпрямляется. – Леди Мария, мне пора заняться делами Ее Величества. Нужно отправить стражей и задержать вышеперечисленных людей для допроса.

Я смотрю вверх, окидывая его взглядом во весь прекрасный рост.

– Вы, никак не связанный с книгой, теперь арестовываете их?

– Да, – кратко отвечает Дадли. – По приказу королевы.

Нет смысла выражать недовольство тем, что он всегда поступает, как угодно Елизавете, и никогда не перечит ей. Фаворитом при дворе тирана можно стать, только каждый день поступаясь своими принципами. Я могу лишь постараться удержать его на стороне Катерины.

– Сэр Роберт, это жестоко по отношению к моей сестре и ее маленьким мальчикам. Они ничего плохого не сделали. Как и сама Катерина. Эту книгу заказал кто-то другой – возможно даже, ваш друг. Кто-то написал и опубликовал ее, но это не Катерина. Неужели вы не можете попросить ее свободы? Даже если придется арестовать остальных?

Он качает своей темноволосой головой.

– Королева не станет прислушиваться ко мне по этому поводу, – отвечает Дадли. – Она никого не слушает и имеет право даровать прощение только тогда, когда пожелает.

– Она простила нашей кузине Маргарите Дуглас преступления куда серьезнее!

– Таково решение Ее Величества. Это в ее власти.

– Знаю! Она…

Роберт останавливает меня жестом, напоминая, что не может выслушивать критику в адрес женщины, которая правит нами обоими.

– Она непреклонна, – заканчиваю я, а когда он уходит, шепчу себе под нос: – Непреклонна в своей омерзительности.

* * *

Я нахожусь в домике привратника с Томасом Кизом, который через небольшое окошко следит за воротами и дежурным стражем, когда раздается топот конских копыт, и Томас говорит:

– Привезли сторонника вашей сестры, арестовали беднягу.

Он ставит меня на табурет, чтобы я могла выглянуть из окна, оставаясь незамеченной. Хейлз едет на тощей лошади, за ним еще один мужчина с опущенной головой в окружении вооруженной охраны.

– Боже, это ведь мой дядя Джон. Джон Грей, который держал у себя Катерину!

Томас уходит, взяв черную дубинку. Слышится его оклик, затем он открывает ворота, впускает всех и, вернувшись ко мне, кладет огромную дубинку обратно в угол и ослабляет кожаный пояс.

– Что же они такого сделали? – недоумевающе спрашивает он. – Это все из-за книги?

– Да, – с горечью отвечаю я. – Мой дядя никогда бы не пошел против Елизаветы. Он всегда был предан ей. А Джон Хейлз утверждает, что лишь хотел поддержать протестантку в случае, если Елизавета умрет, не оставив сына, а вовсе не призывал к тому, чтобы Катерина сейчас же заняла ее место.

– Члены Тайного совета сами все увидят, – с надеждой говорит Томас.

– Если только не зажмурятся покрепче, – печально отзываюсь я.

Гринвичский дворец.

Лето 1564 года

Одеваясь к ужину, Елизавета вызывает меня к себе в спальню. Она сидит за столом перед зеркалом из венецианского стекла, рыжий парик помещен на подставку, вокруг свечи, а фрейлины тщательно и аккуратно наносят на ее лицо белила. Королева неподвижна, как мраморная статуя, пока смесь свинцовых белил и уксуса безупречно наносится от линии роста волос до шеи и вниз к груди. Все даже дышат по-тихому. Я замираю, как и остальные статуи в комнате, но вот Елизавета открывает глаза и, увидев меня в зеркале, говорит, не шевеля губами, вокруг которых сохнут белила:

– Леди Мария, посмотрите на это.

Послушно проследив за ее опущенным взглядом, я подхожу ближе и, когда она моргает, давая разрешение, беру маленькую книжечку, что лежала раскрытой перед ней.

На обложке написано «Monas Hieroglyphica»[22], автор Джон Ди. Кажется, она посвящена императору Священной Римской империи, а длинное предисловие призывает читателя рассматривать символы планет как значимые сами по себе, то есть составляющие особый язык или код.

Я поднимаю глаза и ловлю темный взгляд Елизаветы в зеркале.

– Пролистай, – приказывает она сквозь сжатые губы. – Что думаешь?

Я переворачиваю небольшие страницы, усеянные схемами, астрономическими символами и мелким текстом, объясняющим, что значит каждый из них и как они сочетаются. В некоторых разделах полно математических вычислений, демонстрирующих связь между символами, другие же части книги больше похожи на философский трактат или даже алхимию.

– Вот так сразу не пойму, что здесь написано, – честно говорю я. – Мне понадобится много дней, чтобы изучить эту книгу. Прошу прощения, Ваше Величество.

– Я тоже ничего тут не понимаю. – С выдохом Елизаветы на зеркале оседают частички белой пудры. – Но думаю, что это выдающийся труд. Он свел вместе древние символы и мусульманские учения – и ведет речь о едином мире, который существует одновременно с нашим, вне нашего. Мы чувствуем его, хотя редко видим. Однако автор считает, что эти символы как раз и описывают другой мир, являясь языком, который можно выучить.

Я растерянно качаю головой.

– Если желаете, я могу внимательно все прочитать и составить для вас краткое изложение, – предлагаю я.

Она слегка улыбается, чтобы не потрескалась краска.

– Я изучу книгу с самим автором, он в моем распоряжении, – говорит Елизавета. – А ты можешь посидеть и послушать нашу ученую беседу, если захочешь. Просто хотела узнать, поймешь ли ты что-нибудь из этого с первого взгляда.

– Мне не посчастливилось быть такой образованной, как вы, – тактично отзываюсь я. – Однако буду рада узнать больше. Уверена, я пойму лучше, если послушаю вас.

– Но повсюду говорят, что твоя сестра Джейн была очень умной. Роджер Эшем даже называет ее «величайшим ученым своего времени». Он пишет книгу, которая увековечит ее память. Все только и делают, что публикуют свои труды, – неужели больше нечем заняться?

– Он встречался с Джейн всего пару раз, – отвечаю я, подавляя желание защитить сестру от этой старой завистницы. – Едва знал ее.

– Я ведь, если помнишь, тоже училась у Екатерины Парр, – размышляет Елизавета о давнем соперничестве.

– И я, – вставляет Маргарита Дуглас из дальнего угла комнаты, отчаянно пытаясь напомнить королеве об их родстве. Елизавета даже не оборачивается.

– Уверена, она никогда не читала книг вроде этой, написанной доктором Ди, – говорю я, чтобы вернуть королеву к настоящему.

– Да. Полагаю, Джейн тоже не поняла бы ее.

Елизавете красят губы, затем чернят ресницы и брови. Капают белладонну в глаза – это добавляет им темноты и блеска. Я стою с книгой в руках, не понимая, можно ли мне идти. Сегодня не моя очередь обслуживать эту беленую старуху. Этим вечером я свободна и могу делать что захочу, но она держит меня тут, беспокоясь, что я слишком умна и способна понять больше ее, что моя давно умершая сестра была более образованна.

– Во всяком случае, ты не считаешь этот труд ересью? – Елизавета встает из-за стола, и к ее ногам подносят юбку, чтобы она могла шагнуть в проем, после чего юбку поднимают и завязывают на талии.

– Боюсь, не мне об этом судить, – осторожно отвечаю я. – Ваше Величество лучше в этом разбирается. Однако вы всегда хорошо отзывались о Джоне Ди.

– Верно, – подтверждает она. – И я рада, что он вернулся в Англию с такими познаниями! Завтра начну читать эту книгу. Можешь присоединиться к нам.

Я делаю реверанс, будто невероятно признательна ей.

– Благодарю, Ваше Величество. С нетерпением жду возможности поучиться у вас обоих.

* * *

Черноглазый Джон Ди в темном одеянии, как подобает ученому, окружен бумагами. На каждой нацарапан символ, один указывает на другой, под ними десяток строчек комментариев. Пальцем он осуждающе указывает на абзац, который требует нашего особого внимания. Елизавета сидит среди этой бури ученых бумаг, перед ней раскрыта книга, глаза горят интересом. Томазина, словно комнатная собачка в изысканном одеянии, стоит на коленях у ее ног. Я устроилась сбоку на табурете – ни за что не стану ползать по полу, если сама Елизавета сидит.

Джон Ди рассказывает о символах звезд: то, что мы видим в небе, отражается в событиях на земле.

– Как наверху, так и внизу, – говорит он.

– Значит, вы можете предсказать супружество правителей? – спрашивает Елизавета.

– С большой точностью, если у меня будут сведения о дате, времени и месте их рождения. Тогда я смогу определить, к какому астрологическому дому они принадлежат, – отвечает Ди.

– Разве это не астрология? – предостерегаю я.

Он кивает, поняв мою осмотрительность.

– Нет, ведь я не собираюсь предсказывать нечто злое, как, например, смерть правителей, – говорит он. – Зато прогнозировать их счастье не запрещается. – Ди с горящими глазами обращается к Елизавете. – Позволите выбрать подходящий день для вашего замужества, как я делал для коронации?

Она притворно смеется.

– Только не для моего, любезный философ. Вы же знаете, что я не намерена вступать в брак. Недавно пришлось огорчить эрцгерцога Фердинанда – я сказала ему, что скорее буду одинокой дояркой, чем замужней королевой!

– Безбрачие – это глас свыше, – замечает Джон Ди, и я с трудом сохраняю серьезное выражение лица, представив Елизавету монашкой. На опустившую голову Томазину даже не смею смотреть.

Чуть поодаль от нашего узкого круга фрейлины, вздыхая от скуки, переступают с ноги на ногу. Придворные выстроились вдоль стен и общаются между собой, кое-кто от усталости опирается на деревянные панели. Никому не разрешается сидеть, хотя Джон Ди читает свою книгу уже два часа.

Ди берет еще одну страницу и показывает королеве, и в этот момент в комнату с поклоном тихо заходит Уильям Сесил.

– Извините, что прерываю ваши занятия, – негромко говорит он. – Однако вы просили сообщить, как только Мария Стюарт позволит мужу леди Маргариты Дуглас попасть в Шотландию.

Мой симпатичный родственник Генри Стюарт, зевавший в углу, уловил в шепоте имя матери и вскинул голову, но Елизавета и Сесил беседуют лицом к лицу.

– Неужели королева Мария согласилась? – восклицает Елизавета, пряча улыбку за пестрым веером.

Сесил кивает в ответ.

– Да, согласилась.

Она берет Сесила за рукав и притягивает к себе. Только нам с Томазиной слышна их приглушенная беседа.

– Я просила сообщить лишь потому, что была уверена – она не пустит его на шотландскую землю, – шепчет Елизавета. – Просто хотела отвлечь и побеспокоить Марию во время ее переговоров с доном Карлосом из Испании.

– Тогда вы получили больше, чем хотели, – льстиво отзывается Сесил. – Вы перехитрили ее, ведь Мария разрешила въезд в Шотландию и графу Ленноксу, и его сыну, а они, будучи католиками, разлучат ее с протестантскими советниками. Пустить их или лучше оставить юношу здесь?

Елизавета подзывает Генри Стюарта, лорда Дарнли, светловолосого молодого человека, обладающего девичьей красотой. Являясь сыном леди Маргариты Дуглас, он приходится мне родственником, но я не могу сказать, что нас объединяют семейные чувства. Мне никогда не нравилась его мать, получающая удовольствие от несправедливости Елизаветы, – Маргариту отпускают, тогда как моя сестра остается в заточении, ее род преуспевает, а семья Катерины теряет положение в обществе. Маргарита наверняка считает себя наследницей престола, хотя все знают, что это должна быть Катерина.

Сам Генри Стюарт вернулся из Франции, чтобы служить при дворе, как птичка в клетке: он выводит трели на радость королеве, но его так и не выпускают. Мать считает, что он неотразим, и готова выставить его на обозрение. Всем известный секрет заключается в том, что Маргарита надеялась женить его на Марии, королеве Шотландской, но та в первые дни вдовства не поддалась обещаниям, слетавшим с его красных губ. Теперь Генри низко кланяется Елизавете и кивает мне, но мы не тратим время друг на друга. Этого тщеславного юношу мало интересуют девушки любого роста. В чем он преуспел, так это в доставлении удовольствия более взрослым женщинам, вроде его матери или королевы, которые любят общество симпатичных мальчиков. Самому же ему нравится только напиваться и бродить по городу в поисках неприятностей с другими миловидными юношами. В любом случае, я не привлекаю его внимания, а Генри и не пытается заинтересовать меня.

– Можешь передать отцу, что по моей просьбе он получит паспорт от королевы Шотландии, – говорит Елизавета Генри Стюарту.

Он краснеет, как девчонка, и падает на одно колено. Королева выказывает благоволение.

– Желаешь поехать в Шотландию с ним? – спрашивает она.

– Я не оставлю вас! – восклицает Генри, будто ему разбили сердце. – Прошу извинить меня, я поспешил с ответом. Я сделаю все, как вы прикажете, независимо от решения отца. Но не хочу менять этот двор на другой. Разве можно сменить солнце на луну?

– Тебе придется поехать, если ты нужен отцу, – повелевает Елизавета.

Его взгляд блестит, когда он смахивает с глаз длинную челку; Генри очарователен, точно щенок золотистого спаниеля.

– Мне нельзя остаться?

Королева протягивает к нему руку и убирает светлые локоны с лица цвета лепестков роз.

– Можно, – снисходительно отвечает она. – Я без тебя не обойдусь. Пусть твой отец, граф Леннокс, едет улаживать дела с землями, а ты, как маленькая птичка, останешься в моем надежном гнезде.

Сесил изумленно вскидывает брови, услышав обожающий тон Елизаветы, но ничего не говорит. Генри Стюарт отваживается поймать руку Ее Величества и поднести к губам. Елизавета с улыбкой позволяет ему эту вольность.

– Я никогда вас не оставлю, – обещает он. – Я бы не перенес разлуки.

Конечно же, Генри не покинет королеву, ведь Томасу Кизу приказано не выпускать его за ворота. Однако притворная куртуазная любовь важнее обычной правды.

– Знаю, никогда не оставите, – мурлычет Елизавета, будто толстая кошка, наслаждаясь вниманием юноши.

– Я не как Роберт Дадли. Он ведь едет в Шотландию, чтобы жениться на королеве? – спрашивает Дарнли, добавляя ложку дегтя в бочку меда.

Лицо королевы подергивается под слоем белил.

– Он едет из любви ко мне, – заявляет Елизавета.

Дворец Уайтхолл, Лондон.

Осень 1564 года

Джеймс Мелвилл, шотландский чародей с мягким голосом, нанятый его королевой, чтобы обманом заставить Елизавету объявить Марию наследницей, прибывает ко двору в конце лета. Дни стоят теплые, однако ночью становится все холоднее; листья меняют цвет, пылая оттенками бронзового, золотого и красного. Елизавета, любительница жаркой погоды, не бросает летних развлечений и настойчиво требует устроить плавание на королевской барже, чтобы посмотреть закат с реки, хотя в сумерках из долины дует холодный ветер.

Королева приглашает шотландского дипломата сесть рядом с ее троном в центре баржи. С одной стороны устроилась я, с другой – Кэт Эшли, вернувшая благосклонность Елизаветы. Карлица Томазина стоит на коробке на носу баржи, разглядывая серебристый поток. Я отворачиваюсь от нее. Не хочу смотреть, как она машет рыбакам и гребцам на верейках, словно ребенок.

Елизавета шепчется с шотландским советником, явно надеясь сохранить беседу в секрете. Однако я понимаю, что скрыто за его скромной улыбкой, с такой же легкостью, с какой моя сестра Джейн понимала греческий. Я точно знаю, что королева просит его убедить Марию Стюарт выйти замуж за Роберта Дадли, а в награду она получит права Катерины и будет названа преемницей Елизаветы. До тех пор она обещает Мелвиллу держать Катерину под домашним арестом, подавлять все кампании и публикации в ее поддержку. Елизавета желает назначить Марию, королеву Шотландии, своей наследницей, тогда как моей сестрой все будут пренебрегать до свершения уговора.

Я не осмеливаюсь глянуть на Кэт Эшли, которая, должно быть, осуждает это безумие так же, как Мелвилл, как Уильям Сесил и сам вынужденный жених Роберт Дадли. Мы все считаем, что, когда придет время отъезда, Елизавета не сможет отпустить его. Мы все считаем, что Мария не обрадуется отвергнутому любовнику. Мы считаем, что Роберт Дадли, несмотря на безмерное тщеславие, не отважится встать на один уровень с королевой, которая еще не скомпрометирована физической близостью с ним. Тем не менее Елизавета дает понять, что настроена решительно; она все что-то шепчет и шепчет с настойчивостью на ухо шотландскому посланнику, и тот наконец-то согласно кивает, кланяется и отходит.

Елизавета откидывается на спинку трона и с улыбкой говорит своей любимой Кэт:

– Он все сделает. Он убедит ее, и она выйдет за Дадли.

– Я понимаю, ради чего будет стараться Мелвилл, ведь для него сделать свою королеву наследницей трона Англии – это большая награда. Но согласится ли Дадли? А вы сами?

Елизавета поворачивает голову.

– Я могу доверить Роберта только ей, – приглушенным тоном отвечает королева. – И ее только Роберту. Выйди она за дона Карлоса или французского герцога, рядом с нами поселился бы враг, а через реку Твид хлынули бы католические священники. Но Роберт спасет меня, как спасал раньше. Он женится на Марии и подчинит ее себе.

– Вам ведь придется отпустить его, – осторожно замечает Кэт. – Отдать другой женщине.

– Возможно, это случится не так уж скоро, – неопределенно говорит Елизавета. – На приготовления уходит много времени, верно? И мы иногда можем бывать втроем. Устроим Северный двор в Йорке, Ньюкасле или Карлайле, и так каждое лето. Организуем Совет Севера, и Роберт будет им командовать. А как только Мария забеременеет, он вернется в Англию.

– Забеременеет, – повторяет Кэт, не сводя глаз с лица королевы. – Она молода и готова к продолжению рода. Говорят, Мария по ночам плачет в подушку, мечтая о муже. Вдруг она влюбится в сэра Роберта и это будет дитя любви? Что вы почувствуете, узнав, что Мария носит его ребенка? А как поступит он, если у него родится наследник трона Шотландии и Англии? Не боитесь, что он тоже полюбит Марию? Какой мужчина не будет любить свою супругу в таком случае?

Лицо Елизаветы под слоем белил становится бледнее. Наверное, живот у нее сводит от ревности.

– Он должен стать отцом принца, – защищает королева свою идею. – Этот человек полностью подходит для владения королевством. И возможно, пройдет так много времени, что, когда они поженятся, Мария будет уже слишком стара для родов.

– Ей двадцать один, – напрямую говорит Кэт. – Надолго ли вы сумеете затянуть все это?

Елизавета прикрывает плечи мехом и обращает свое яростное лицо ко мне. Я вздрагиваю от ее мрачного взгляда.

– Все лучше, чем терпеть ее сестру, – резко заявляет она, кивая рыжей головой в мою сторону. – Я не вынесу соперников вблизи. Не позволю ей обустраивать семейное гнездышко с Сеймуром и помещать герб Англии на свой геральдический щит. Все готовы переметнуться на ее сторону, но я не допущу, чтобы при моем дворе была молодая женщина вроде Катерины Грей, которую все сравнивают со мной.

Дворец Уайтхолл, Лондон.

Осень 1564 года

Никто не верит, что королева расстанется с Робертом Дадли. И все же она убеждает Джеймса Мелвилла в серьезности своих намерений, и Уильям Сесил занимается приготовлениями для встречи представителей шотландской и английской сторон в Берике, где будет подписан договор о браке и союзе. Карлица Томазина смотрит на меня, пряча улыбку, будто мы двое, видящие Елизавету не только когда она хвастается своими танцевальными и музыкальными навыками или своей ученостью шотландскому послу, знаем больше, чем эти мужчины, вынужденные восхищаться ею. Чтобы представить своего фаворита достойным женихом, она решает пожаловать ему титул графа Лестера и барона Денби, и весь двор собирается в большом зале, чтобы увидеть, как Роберт Дадли, сын предателя и внук изменника, опускается на колени перед королевой, а встает уже графом. Королеву Марию необходимо заверить в том, что Елизавета любит Дадли как брата и уважает как лорда. Однако она не способна завершить и эту комедию, не испортив сцену. Когда Роберт становится на колени, Елизавета гладит его по затылку. Это замечает и шотландский посланник, и все остальные. Она показала всему миру, что любит Дадли и что он у нее под каблуком. Мария, королева Шотландии, никогда не возьмет объедки Елизаветы, если та хотя бы не сдвинет их на край блюда. А Дадли будто весь в ее слюне.

Дворец Уайтхолл, Лондон.

Зима 1564 года

Одним ноябрьским вечером я спешу ко двору через холодный туман, поднимающийся с реки, вокруг факелов во внутреннем дворике видна дымка от мелкого дождя, как вдруг Томас появляется из тени у главных ворот, словно поджидал меня.

– Томас! – восклицаю я. – Что вы здесь делаете? Я не могу побыть с вами, мне надо в большую столовую.

Он хмурит свое крупное лицо, шапочка смята в огромных ладонях.

– Я должен был вас увидеть.

– В чем дело?

– Случилась беда, – печально отвечает он. – Ох, Мария, видит Бог, я бы хотел вас от этого оградить.

Я в ужасе сглатываю ком в горле.

– Что такое? Неужели Катерина? Или ее мальчики?

Томас падает на колено, чтобы его лицо было на одном уровне с моим.

– Нет, слава Господу, с ней все в порядке. Ваш дядя умер.

– Она его обезглавила? – шепчу я от страха.

– Нет-нет. Все не так плохо. Говорят, он умер от горя.

Я замираю на месте. Грей не был любящим родственником, но его арестовали за поддержку Катерины, и он служил ей хорошим опекуном. Теперь с его смертью моя сестра потеряла попечителя. Еще один член нашей семьи расстался с жизнью, попав в немилость Тюдора. Этим правителям трудно служить, их невозможно любить.

– Храни Господь его душу, – вырывается у меня.

– Аминь, – искренне поддерживает Томас.

– А что же Катерина? Ох, Томас. Думаете, теперь королева отпустит ее? Она не останется в Пирго без дяди.

Он сжимает мою руку между своими широкими ладонями.

– Нет, красавица моя. Плохие новости на этом не кончились. Ее посылают к Уильяму Петре. Я сам видел, как за ней послали стража, словно за готовой сбежать пленницей. Катерину не освобождают, а перевозят в другое место, где за ней будут следить еще пристальнее.

Я хмурюсь.

– Сэр Уильям Петре? Он еще жив? Я думала, он болен. Ему, пожалуй, около ста двух лет.

Томас качает головой.

– Ему нет и шестидесяти, но это все равно тяжкое бремя. Видимо, только у него не получилось увернуться от этой обязанности. – Он с тревогой смотрит на меня. – Может, все будет хорошо. У него красивый дом, Катерине там понравится. Может, ее маленькому мальчику разрешат играть в саду.

– И где? Где он живет?

– В Ингейтстоунхолле в Эссексе. Вы бывали там, помните? Это на полпути к Ньюхоллу.

– Я должна увидеть ее, – вдруг решительно говорю я. – Должна увидеть немедленно. Я больше этого не выдержу.

* * *

Я жду, когда Елизавета закончит ужинать и танцевать с новоиспеченным графом Робертом Дадли. Он изо всех сил старается очаровать и рассмешить королеву, все продолжают поздравлять его с тем, какого высокого положения он достиг и как проницательно Елизавета разглядела в нем невероятную ценность. Только хватит ли этого, чтобы убедить королеву Марию? Ей не важно, барон он, граф или кто-то еще: она не подберет отвергнутого Елизаветой мужчину, если та не даст твердое обещание передать Марии права моей сестры, поэтому шотландские и английские советники в Берике никак не могут прийти к соглашению. Елизавета решительно настроена объявить Марию преемницей, как только она выйдет замуж за Роберта Дадли. Мария настаивает на том, чтобы право наследования передали ей до брака. Никто даже не спрашивает, как две королевы, почти не доверяющие друг другу, собираются заключить продолжительный договор.

Зато сегодня вечером Елизавета весела. Я грею ее атласную ночную рубашку у камина, пока кто-то другой подает засахаренные фрукты, а третья фрейлина приносит сладкое вино. Слуги тем временем прощупывают кровать и смотрят, не спрятались ли под ней враги, – а то мы не знаем, что она не проведет здесь и десяти минут, едва захлопнется дверь. Когда Елизавета усаживается в кресле у огня со всем, что ей может понадобиться, я подхожу и опускаюсь на колени.

– Встаньте, леди Мария, иначе завалитесь под корзину с бревнами, – говорит она, и все смеются.

Королева оскорбляет меня перед всеми, и я чувствую на себе неизменный взгляд Томазины. Выпрямившись во весь рост, я все равно стою лишь на уровне недружелюбных глаз Елизаветы.

– Ваше Величество, я прошу вас о большом одолжении, – тихо говорю я.

– Вы хорошо подумали, прежде чем просить меня о таком? – отзывается она.

– Да.

Ее глаза горят весельем.

– «Кто из вас, заботясь, может прибавить себе росту хотя на один локоть?»[23]

Все льстиво хохочут, показывая, как умно́ Елизавета процитировала Библию, и я заливаюсь краской.

– Я хотела бы прославить вашу репутацию милостивой королевы, а вовсе не добавлять себе роста, – таким же тихим голосом отвечаю я. Взгляд Томазины прожигает меня.

Улыбка исчезает с лица королевы, будто стертая губкой вместе с белилами.

– Не знаю никого, кто заслуживал бы моей милости, – замечает она.

– Моя сестра Катерина. Наш дядя, державший ее под арестом, умер. Я только что узнала, что он скончался от горя, не выдержав недовольства Вашего Величества. Вы со своим прекрасным лицом отвернулись от него, и это убило дядю. Я слышала, что Катерина не ест и целыми днями плачет. Она тоже страдает из-за немилости нашей великой королевы. Боюсь, ей не хватит смелости жить без вашей благосклонности. Умоляю вас хотя бы позволить мне навестить сестру.

Королева недолго раздумывает над моей просьбой. Томазина задержала дыхание. Фрейлины ждут ответа. Я тоже жду.

– Нет, – говорит Елизавета.

Мне остается лишь писать Катерине.

Моя дорогая сестра,

Надеюсь, ты удобно разместилась в Ингейтстоуне, а твой малыш радует тебя. Ты наверняка уже получила хорошие новости из Ханворта: и твой старший сын, и его отец в добром здравии и тоскуют по тебе.

У меня при дворе все хорошо, а Ее Величество так преисполнена сострадания и отзывчивости, так благоразумно обращается со своей великой мощью, что я не сомневаюсь – скоро ты будешь помилована. Я прошу за тебя.

Ох, Катерина, как же я по тебе скучаю.

С любовью,

твоя сестра Мария.

Дворец Уайтхолл, Лондон.

Зима 1564 года

Пока я жду и надеюсь на ответ, однажды в галерее ко мне подходит сэр Уильям Сесил, подстраивая свой широкий шаг под мой короткий и наклоняясь, чтобы увидеть мое лицо.

– Говорят, вы писали своей сестре?

Полагаю, он прочитал мое письмо, едва я передала его пажу с просьбой доставить Катерине в Ингейтстоун. Последний абзац и вправду был написан специально для королевы.

– Да, – осторожно отзываюсь я. – Никто не говорил, что это запрещается. Я справлялась о ее здоровье и заверяла в своей сестринской любви.

– Писать ни в коем случае не возбраняется, – утверждает Сесил.

Он замирает и кивком головы приглашает сесть в нише у окна, где он смог бы смотреть на меня не сутулясь. Я придвигаю низкий табурет, чтобы забраться на сиденье. Сесил знает, что я не люблю, когда мне помогают, и садится рядом после того, как я устроюсь.

– У меня печальные новости о лорде Хартфорде, – говорит он.

Первое, что приходит мне в голову, – мой зять умер. И известие об этом убьет Катерину. Я стискиваю зубы и молча поднимаю глаза в ожидании, что Сесил продолжит разговор.

– Его забрали из-под опеки матери и отправили жить с сэром Джоном Мейсоном в его доме в Лондоне.

– Почему?

Старый придворный пожимает плечами, будто намекая, что не может сказать, хотя мы и так оба понимаем, что Елизавете не нужна причина желать зла Неду и его маленькому мальчику, сыну моей сестры, – он просто жил при ее дворе и влюбился в другую женщину.

– Мне очень жаль, – с грустью добавляет Сесил.

– Малыш Тедди тоже поедет с отцом?

Сесил качает головой.

– Нет.

От тревоги я едва не теряю дар речи.

– И куда же она отправила сына Катерины?

– Он остался с бабушкой в Ханворте. С ней он сможет жить свободнее.

– Как сирота?

– В семейном поместье под присмотром родной бабушки мальчик в безопасности.

– Боже, Катерина будет убита горем!

Советник Елизаветы много знает о несчастьях и лишь кивает в ответ.

Я беру себя в руки.

– Мы можем что-то сделать? – тихо спрашиваю я. – Хоть что-нибудь? Как воссоединить семью?

– Пока нет, – осторожно отвечает он. – Но я кое на что надеюсь.

– О чем вы?

– Если брак шотландской королевы с Робертом Дадли не состоится, наша правительница поймет, что другой наследницы, кроме леди Катерины, у нее нет.

– А что, бракосочетание отменяется? – интересуюсь я.

Сесил тщательно подбирает слова.

– Шотландцы раскусили обман, – негромко отвечает он. – Сказали, что примут Дадли, если их королеву объявят наследницей трона Англии. Его пригласили в Эдинбург, а теперь, когда дошло до дела, я думаю, Ее Величество не даст ему приказ ехать. Мы не можем передать им Роберта Дадли. Он останется в Англии.

Это грандиозная новость. У королевы снова нет других протестантских наследников, кроме моей сестры. Делая прерывистый вдох, я понимаю, что Уильям Сесил смотрит на меня.

– Как пожелает Ее Величество, – смиренно говорю я.

Сесил одобрительно кивает.

– Уверен, она рассудит справедливо.

Он достает письмо из внутреннего кармана черного бархатного жакета.

– Это, как положено, сначала доставили мне, однако адресовано оно вам. К сожалению, хороших вестей в нем нет.

По печати Сеймуров в виде крыльев ангела я понимаю, что послание от Катерины, и улыбаюсь ее упорству. Печать была вскрыта, письмо прочитано. Шпионы сэра Уильяма повсюду. Он встает, кланяется мне и уходит, оставляя меня читать послание от моей сестры.

Дражайшая Мария,

благодарю за твое письмо и добрые пожелания. Боюсь, для них уже слишком поздно. Мое сердце разбито из-за разлуки с мужем и моим любимым сыном, и я не могу ни есть, ни спать. Замужество, начавшееся с пира в постели, заканчивается голодом и одинокими бессонными ночами.

Знаю, ты вместе со всеми нашими друзьями изо всех сил старалась объяснить Ее милостивому Величеству, что я не имела дурных намерений и что за всеми моими проступками стояла любовь, а не жажда выгоды.

Надеюсь, что, возможно, меня и моих маленьких мальчиков освободят. Мария, если я умру, позаботься о них и передай, что я сильно любила их и Неда. Надеюсь, ты найдешь свое счастье, а может, и любовь. Если у тебя появится шанс получить хоть что-то из этого, воспользуйся им.

До свиданья, моя добрая сестра.

Катерина

Дворец Уайтхолл, Лондон.

Весна 1565 года

Миловидному юноше Генри Стюарту, лорду Дарнли, выдают паспорт, чтобы он поехал вместе с отцом в Шотландию, и Елизавета отпускает его. На отъезде Генри настаивают советники королевы, Роберт Дадли и Уильям Сесил, которые преследуют собственные цели. Дадли отправит в Шотландию и самого дьявола, лишь бы остаться дома и не брать в жены Марию Стюарт, а Сесил уверен, что Генри – говорящий по-французски, образованный родственник с прекрасными манерами, которого ей навязывает с момента вдовства наша кузина леди Маргарита Дуглас, – сможет отвлечь королеву от попыток объединить свой народ и править им. Он предвидит, что Генри Стюарт станет источником бесконечных неприятностей.

Только мать юноши уверена, что королева Шотландии воспримет его всерьез; Елизавета на такого не клюнула бы. Однако Сесил ожидает, что Генри Стюарт и его отец, граф Леннокс, подружатся с шотландскими лордами, вызовут раздражение влиятельного проповедника Джона Нокса, раздуют давние споры и потребуют семейные земли жены, в итоге внеся такую путаницу в дела Эдинбурга, с которой Мария не справится. Шотландские лорды, неистовые в своей протестантской вере, не потерпят женоподобного франкоговорящего католика из Англии и устроят против него заговор, разрушив хрупкую поддержку, что успела заработать Мария.

Что касается Роберта Дадли, он отчаянно хочет избежать ссылки в Шотландию и супружества с женщиной, презирающей его за прелюбодеяние и убийство жены. Что бы Елизавета ни говорила сейчас, Дадли узнает, что она не простит ему брака с другой. Роберт уверен в неспособности королевы отпустить его и заставляет отправить вместо себя Генри Стюарта, чтобы отвлечь внимание двора Марии, – и ничего больше.

Никто не видит в Генри Стюарте, лорде Дарнли, подходящего мужа и советника для королевы Марии, который может завоевать ее преданность Англии и послужить английским послом и мудрым консультантом. Ему еще нет и двадцати, и всю свою жизнь он провел под строгим контролем матери-католички, которая то баловала, то бранила его. Мальчика вырастили настоящим придворным: он очарователен и привлекателен, с ним весело, он умеет составить компанию. Однако искусным дипломатом, действующим прежде всего в интересах Англии, его никто не считает. Все думают, что он просто глупец, зря тратящий время.

Мне кажется, его недооценивают. Полагаю, за милым лицом Генри скрывается жадная душонка, а с помощью внешности он вполне способен очаровать одинокую французскую королеву, окруженную энергичными и громкими мужчинами дела, настаивающими на своих правах. Не все мы, как Елизавета, желаем возлюбленного, больше похожего на конокрада, чем на знатную особу. Однако ни Сесил (изучавший ее симпатии и антипатии с самого ее детства), ни несведущий Роберт (давно являющийся ее любимчиком) даже представить не могут, что другая женщина может счесть более привлекательным совсем иного мужчину. Я думаю, юный Генри обладает невероятным обаянием, если, конечно, вам по вкусу кукольное личико. Неудивительно, я ведь и сама напоминаю милую куколку.

При всем этом я не в восторге от лорда Дарнли и наблюдаю за тем, как он покидает двор, без сожалений. Он так радуется свободе, что забывает о соперничестве его матери с моей и впервые за все время улыбается мне.

– Моя звезда восходит, и я не забуду вашу сестру, – любезно говорит Генри. – Несомненно, королева выказывает благосклонность нашей стороне семьи. Вы с сестрой станете незначительны, и я замолвлю за вас словечко.

– Она крайне нуждается в союзниках, – спокойно отвечаю я. – Но мы верим в милость Ее Величества.

Генри машет придворным, собравшимся проводить его. Изящно кланяется, будто танцор, и запрыгивает в седло. Его лошадь делает курбет; Генри натягивает поводья и крепко держится, когда она встает на дыбы. Сняв шляпу, он шлет воздушный поцелуй Елизавете, а та благосклонно улыбается в ответ. Он и правда красив, будто ангел. Интересно, как скоро королева пожалеет о том, что отпустила его?

* * *

Не прошло и месяца! Рассмеялась бы, не стой я ровно, будто палку проглотила, пока она мечется по комнате.

Сэр Уильям Мэйтланд, советник шотландской королевы, прибывает из Эдинбурга с невероятной просьбой от Марии Стюарт – она желает выйти замуж за благородного подданного Елизаветы, Генри Стюарта, лорда Дарнли. Елизавета белеет от злости и удаляется в свои покои. Сесил и Дадли то заходят к ней, то возвращаются, прямо как беспокойные попрыгунчики. Заходят, чтобы послушать яростные крики: Генри Стюарт так же фальшив, как и его мать Маргарита Дуглас и отец Мэтью Стюарт, граф Леннокс, а Мария – идиотка, он разобьет ей сердце и лишит всех шансов на трон Англии. Возвращаются, чтобы встретиться с членами Тайного совета и узнать, нет ли какой-нибудь юридической лазейки или недозволительных отношений, с помощью которых можно отказать в браке или объявить его недействительным, если женитьба уже состоялась.

Для меня это настоящее представление: крайне смешно наблюдать за тем, как эти высокопоставленные мужчины пытаются разрушить невинный план одной женщины. Они размышляют лишь о собственной выгоде, лишь об успехе своего политического курса, даже не задумываясь о влюбленной молодой девушке, оставшейся без советников, одинокой, при чьем дворе, расколотом от гнева, вдруг появился прекрасный юноша. Куда еще ей обратиться?

– Не такой уж он и замечательный, – говорю я Томасу Кизу.

Стоит холодный день, и мы устроились у огня в его комнате над водными воротами. Один из его служащих караулит главный вход. Заводной механизм опускающейся решетки на водных воротах находится по другую сторону стены, и никто не может поднять его без разрешения Томаса. Он осторожно достает из раскаленных углей кочергу и опускает в котелок с вином. Шипит кипящая жидкость, комната наполняется запахом подогретого вина с пряностями. Томас наливает по чаше мне и себе.

– Утонченная юная особа, – говорит он. – Но, боюсь, не из тех, кто поступает, как велит Господь.

Это крайнее неодобрение из уст Томаса – моего Томаса, который ни о ком плохо не отзывается. Я смотрю на него поверх чаши.

– Разве? Что вам о нем известно?

Он улыбается мне.

– Я слежу за воротами, – напоминает Томас. – Никто не попадет внутрь незамеченным. Я вижу, кто приходит к нему, – и это не самые хорошие люди. Да и сам он часто навещает моих солдат, – резко добавляет он. – Пьет с ними, когда они не на службе. Больше ничего не скажу, это неподобающе.

Я с изумлением осознаю, на какой позор намекает Томас.

– Раньше вы мне такого не рассказывали.

– Мне не следует говорить об этом, а вам – слушать. Моя невеста не станет распространять сплетни.

Я широко улыбаюсь ему.

– Вы очень высокого мнения обо мне, Томас. Главное платежное средство при дворе – это как раз слухи. Вы только что подарили мне целое состояние.

Он кивает.

– О, я знаю столько подробностей. Целыми днями впуская и выпуская людей, я слышу все, просто ни с кем не делюсь.

– Это хорошо. Окажись вы болтуном, меня бы здесь не было.

Томас качает головой.

– И меня тоже.

– Вы не получали никаких сообщений от сэра Уильяма Петре? Не было вестей о моей сестре? – спрашиваю я.

– Мне известно то же, что и вам: она пала духом, а из Петре, старого больного человека, плохой хозяин. Ему приказано не спускать с нее глаз и не тратить на нее денег. Невесело ей там живется.

В мыслях о Катерине, всегда такой радостной и беспечной, а теперь страдающей в этом бедном доме, я склоняю голову и всматриваюсь в красные угольки, будто желая увидеть в них ее счастливое будущее. Печаль сестры давит тяжестью и на мои плечи, я ощущаю ее острые приступы голода и в своем животе.

– Хорошие времена еще настанут, – подбадривает меня Томас. – А что касается нас… почему бы нам не пожениться, хотя бы тайно, и не быть вместе? Хуже вашей сестре и ее детям уже не будет. А королева так занята делами другой правительницы, что вряд ли побеспокоится из-за нас, что думаете?

Его широкое честное лицо кажется таким теплым в свете огня. Мне надоело отказывать Томасу, надоело опасаться и быть несчастной. Я так устала от роли презренной младшей сестры святой из Таэура и мученицы из Ингейтстоуна, что протягиваю ему руку и отвечаю:

– Хорошо. Давайте хотя бы мы будем счастливы.

Дворец Уайтхолл, Лондон.

Лето 1565 года

Я позволяю себе действовать отважно, потому что значимость моего рода при дворе увеличивается, ведь Елизавета все больше возмущается поведением другой кузины – двуличной католички, старой, раздражающей, тщеславной лицемерки Маргариты Дуглас, которая заслужила все эти оскорбления тем, что с разрешения королевы отправила мужа в Шотландию вместе с миловидным сыном, который теперь приближается к престолу Шотландии и готов занять его.

Проведя несколько дней в дурном настроении и разбрасывая злобные замечания, Елизавета приказывает Маргарите Дуглас оставаться в своих комнатах при дворе и ни с кем не видеться. После недели такого жестокого обращения она подписывает указ о ее аресте. На этот раз леди Маргариту не станут держать в красивом уютном доме, а сразу отправят на барже в Тауэр. Она ни в чем не виновата: просто ее красивый сын уехал в Шотландию и отказывается возвращаться. Против Маргариты не выдвинуто никаких обвинений, да и в чем ее обвинять? Она не замышляла измену, не совершила никакого преступления. Ее заточили в Тауэр только с одной целью: испугом заставить сына прибежать обратно к матери. Маргариту держат там как приманку для Генри.

Однако план не срабатывает. Елизавета недооценивает стойкость своих родственников. Моя сестра, разлученная с мужем и сыном, не станет объявлять одного подлецом, а второго бастардом. Маргарита Дуглас, заключенная в Тауэр, не прикажет своему сыну возвращаться и сидеть в камере вместе с ней. Она обустраивается там и ждет хороших вестей из Шотландии. Естественно, Мария Стюарт не позволит будущей свекрови оставаться под арестом, а французские и испанские послы вряд ли разрешат Елизавете подвергать преследованиям известную католичку. Маргарита Дуглас куда крепче своего нежного супруга и легкомысленного сына, и она готова пережить гонения Елизаветы.

* * *

Королеву со всем двором приглашают на одну из величайших свадеб года: женится Генри Ноллис, сын Екатерины Кэри, кузины Елизаветы и старшей дамы ее опочивальни. Она близкая подруга моей неродной бабушки Кэтрин Брэндон, ведь они обе непоколебимые протестантки и бежали в Европу, лишь бы не жить здесь при королеве Марии. Вернулись в одно и то же время, и Елизавета встретила их с распростертыми объятиями. Конечно же, из-за своей религии они восхищаются моей сестрой Джейн, а я всегда чувствую себя маленькой неудачной копией великой протестантской мученицы. Несмотря на их предпочтения, я считаю этих женщин своими подругами, в особенности бабушку Кэтрин Брэндон, герцогиню Саффолк.

Теперь, когда предстоит бракосочетание Генри, сына Екатерины Кэри, с известной своим богатством Маргарет Кейв в Дарем-хаусе, Елизавета заставляет нас в течение нескольких недель демонстрировать ее лучшие наряды, чтобы она могла выбрать самый роскошный и затмить невесту и всех остальных.

Увлечение Елизаветы Марией, королевой Шотландской, переросло в ненависть, поддерживаемую Уильямом Сесилом, который замечает, что Мария больше не может быть наследницей трона Англии – она показала себя своенравной и ненадежной, а также задрала свой хорошенький носик перед Робертом Дадли.

Юный красавчик Генри Стюарт, лорд Дарнли, вызванный на родину, отрицает, что некогда был предан Елизавете, и игнорирует ее призыв к возвращению. Елизавета вне себя от ярости из-за такого непослушания, предательства, но больше всего, по моему мнению, ее злит то, что он предпочел другую. Молодой мужчина выбрал искреннюю любовь красивой двадцатидвухлетней королевы, отказавшись от беспрестанного требовательного тщеславия ее тридцатиоднолетней кузины. Это не удивляет никого, кроме Елизаветы. В бешенстве она клянется, что никогда не назовет наследницей королеву-католичку, и объявляет Маргариту Дуглас, кузину той же веры, своим врагом. Ее муж и сын, по словам Елизаветы, пали ниже, чем изменники.

Я подношу одни расшитые рукава, затем другие. Ей не нравятся ни одни. Откладываю их в сторону и показываю следующую пару. Это может затянуться на весь день. В королевском гардеробе полно богато украшенных платьев, рукавов и верхних юбок. Елизавета заказывает новые каждый сезон, а старые не выбрасывает. Все платья припудривают и, набив лавандой, вешают в льняных мешках, чтобы ткань не проела моль. Решительно настроенная испортить счастье невесты в день свадьбы, королева готова разглядывать сотни своих нарядов. Фрейлинам проще: нам позволяется носить либо черную, либо белую одежду. Только Елизавете позволено сиять красками среди нас, только ею надо восхищаться.

Но меня не волнует, какое она выберет платье и какое прикажет надеть мне, ведь я в этот день буду в другом месте. В день бракосочетания Генри Ноллиса и Маргарет Кейв я тоже выйду замуж, и я скорее уверена в своем счастье, чем в их. Моим супругом станет любимый и хорошо знакомый человек, которому я доверяю; их же брак устроен родителями и одобрен королевой, а Елизавета не дала бы разрешения, знай она, что тут замешана страсть. Весь восторг должен достаться ей, а не какой-либо другой женщине.

Наконец-то королева определилась с рукавами, и теперь очередь другой фрейлины открывать шкатулки с драгоценностями, чтобы Елизавета выбрала ожерелья, цепочки, серьги и броши. Только когда всё разложили для сравнения, только когда мы все подтвердили, что она будет самой роскошно одетой и красивой женщиной, мы начинаем готовить ее к облачению.

Редеющие волосы тщательно начесываются и завязываются в тощий пучок на макушке. Мэри Рэтклифф, фрейлина с самой твердой рукой, подносит горшочек свежеприготовленной смеси свинцовых белил. Елизавета закрывает глаза и сидит ровно, а Мэри старательно наносит белила с уксусом от лба с высоко выщипанными волосами до сосков. Это долгий процесс. Шею, спину и плечи королевы тоже надо покрыть смесью, ведь она выбрала платье с глубоким вырезом, и нельзя, чтобы уродливые шрамы от оспы проглядывали.

Как только щеки Елизаветы высыхают, Томазина становится на табурет и накладывает румяна, а также красит кармином ее тонкие губы. Подходит моя тетя Бесс с коричневым карандашом и рисует изогнутые брови.

– Боже! И на что я иду ради красоты! – восклицает королева, и мы смеемся вместе с ней, словно это очень забавное и разумное дело, а не ежедневная абсурдная задача.

С особой осторожностью Бесс Сен Лу натягивает на седеющие волосы Елизаветы огромный рыжий парик, а та придерживает его у лба, после чего смотрит в зеркало, чтобы убедиться в нужном эффекте.

Она сбрасывает халат, остается сидеть обнаженной, не считая богато расшитой сорочки, и вытягивает ногу для шелковых чулок.

Дороти Стаффорд наклоняется и аккуратно раскатывает чулки до колена Елизаветы, потом затягивает подвязки.

– Вы знаете, какое богатство принесет в семью Маргарет Кейв? – спрашивает у нее королева.

– Леди Екатерина сказала, что она унаследует отцовские земли в Кингсбери в графстве Уорикшир, – отвечает Дороти.

Елизавета гримасничает, словно задумавшись, что сделала бы, окажись она богатой наследницей, а не внебрачной дочерью, которую отвергли ради истинного продолжателя рода. Под нарисованной улыбкой ее лицо угрюмо.

Королева встает, когда фрейлины прижимают корсаж к ее животу, обходят сзади и начинают продевать шнурки в дырочки, туго затягивая. Елизавета хватается за столбик кровати и говорит:

– Туже! Вам всем далеко до Кэт.

Бывшая гувернантка Елизаветы Кэт Эшли сегодня отсутствует, что случается редко. Она слегла в постель с жалобами на одышку и усталость. Королева навещает ее каждое утро, но по-настоящему замечает ее отсутствие лишь во время шнуровки корсажа. Только Кэт умеет тянуть завязки так, что он совершенно плоско ложится на бесплодный живот Елизаветы.

Королева ступает в проем юбки с фижмами, и Дороти Стаффорд поднимает ее по худым бедрам и затягивает на талии, затем прилаживает атласный валик.

– Вам удобно, Ваше Величество? – спрашивает она, и Елизавета строит такое лицо, будто страдает ради блага Англии.

Я ступаю вперед с выбранными рукавами, когда на Елизавету надевают верхнюю юбку. Пока одна из фрейлин завязывает юбку сзади, я подаю рукава, и королева протягивает одну руку, затем другую. Потом она смеется, как всегда, и говорит:

– Леди Бесс, завяжите вы. Леди Мария не достанет.

Я улыбаюсь, как будто не слышала подобное уже сотни раз, и тетя Бесс прилаживает рукава к корсажу, в то время как Дороти помогает облачиться в само платье.

Мы похожи на армию муравьев, пытающихся сдвинуть с места мертвого кролика. Собираемся вокруг нее, вытягиваем буфы на внутренних рукавах через богато расшитые прорези, застегиваем крючки и петельки, расправляем платье поверх юбки с фижмами и валика, чтобы оно высоко сидело на бедрах. Когда мы отходим, Елизавета велит подать обувь, и юная Дженни становится на колени, чтобы завязать банты на лучших туфлях Ее Величества.

Она стоит, пока мы завешиваем ее драгоценностями и аккуратно их закрепляем. Королева хочет надеть накидку поверх всего остального, чтобы отправиться в Дарем-хаус по реке, и мы поправляем чепец на высоком рыжем парике. Елизавета возвышается надо мной, смахивая на чудище, созданное из конского волоса и атласа, морских жемчужин и свинцовых белил. Но это последний день моего страха перед ней. Я пойду за своим сердцем, как моя сестра, пожалуй, как обе сестры, на что ты, Елизавета, никогда не решишься. Слава богу, я такая маленькая, что тебе не приходится наклоняться, чтобы заметить меня. Слава богу, я, не будучи твоей соперницей во внешности и не претендуя на трон, могу выйти замуж за простого человека, как это сделали моя мать и моя неродная бабушка, и спрятаться за его именем. Как и Кэтрин Брэндон, ставшая Кэтрин Берти, я откажусь от великой фамилии Грей и буду зваться Мария Киз.

Елизавета идет к двери своей опочивальни. Мы, фрейлины, должны сразу последовать за ней, не глядя на собственные отражения и не поправляя нарядов. Согласно статусу я иду прямо за королевой. В отсутствие опозоренной Маргариты Дуглас я первая при дворе. И я ускользну, когда все будут садиться на баржу.

Мы идем через сад к пристани, где сталкиваемся с отцом невесты, который увлечен серьезным спором с новым испанским послом по имени дон Диего Гусман де Силва. Заметив Елизавету, они расходятся в стороны, и сэр Амброз Кейв объясняет, что перед свадьбой он обедал с французским послом, который теперь отказывается уходить. Не желает уступать испанскому. Елизавете нельзя вступать в дипломатические пререкания, особенно сейчас, когда всем известно, что Франция и Испания соревнуются друг с другом за поддержку королевы Шотландии в ее борьбе против любящей кузины из Англии.

На мгновение я представляю, что сейчас Елизавета снова выйдет из себя, и никто не поедет на свадьбу, и мне придется сообщить Томасу, что и наше бракосочетание отменяется. Однако я вдруг замечаю его голову и плечи, возвышающиеся над всеми остальными мужчинами при дворе, – он стоит у ворот сада, желая убедиться, что королева в целости и сохранности попала на свою баржу. Теплый взгляд его темных глаз замирает на мне и движется дальше, не выражая каких-либо эмоций. Как же хорошо, что Томас все знает и понимает, что не станет устраивать сцену из-за гнева и разочарования, как эти глупые послы.

Решение проблемы поручают Уильяму Сесилу. Вместе с сэром Николасом Трокмортоном, королевским послом в Шотландии, он отправляется в Дарем-хаус, чтобы расчистить дорогу Елизавете. Мой Томас идет с ними. Он придерживает ворота и с безмолвным почтением следует за этими великими мужчинами.

Королева на удивление терпелива. По ее поведению ясно, что она не намерена пропускать свадьбу Генри Ноллиса. Она хочет попасть туда и делает все возможное, чтобы ей не помешали. Елизавета садится, кто-то приводит музыкантов, которые выскакивали из дворца, считая, что их работа на сегодня окончена, и теперь они играют для нее, а придворные стоят вокруг и беседуют, тревожные, будто лошади в ожидании поездки, – вдруг настрой королевы изменится. Не прошло и полчаса, как ворота в сад открываются и Томас пропускает вперед улыбающихся сэра Уильяма и сэра Николаса.

– Прошу, садитесь на вашу баржу, – зовет Уильям Сесил королеву. – Французский посол сделал нам всем одолжение и покинул дворец, так что вы можете отправляться на свадьбу.

Для меня все складывается как нельзя лучше. После промедления все будут спешить и не заметят моего отсутствия.

Я касаюсь руки Мэри Рэтклифф.

– Я не могу пойти. Так болит живот, что в часовне я не продержусь.

– Не попросишь ее разрешения?

– Ей все равно, – уверенно говорю я. – Не стану бегать за ней и задерживать еще больше. Если спросит, скажи, что я заболела и умоляла извинить меня.

Двор спускается к пристани, слышны крики гребцов, вскидывающих весла.

– Иди, не задерживай ее!

Мэри убегает, и я остаюсь в опустевшем саду. Возвращаюсь во дворец и, повинуясь порыву, прохожу через покои королевы в ее спальню. Страшно хочется покопаться в ее вещах. Они здесь повсюду – красивые горшочки и румяна на столе, шкатулки с драгоценностями, ленты и кружева, словно игрушки в переполненной детской избалованного ребенка. Скоро придут слуги, чтобы убрать все на свои места и навести порядок, но пока что мне никто не мешает. Я беру горшочек из-под свинцовых белил и намазываю немного под глазами. Затем сразу стираю. С таким ярко-белым цветом я похожа на актрису из театра масок. Грим не украшает мое лицо, у меня нет оспин или морщин, которые нужно прятать.

Я снимаю чепец, распускаю волосы и аккуратно провожу по ним расческой королевы с золотистой ручкой. Щетинки скользят сквозь мои светлые волосы, и те струятся по плечам. Откладываю расческу и заплетаю косу, прикалывая ее вокруг головы собственными шпильками, чтобы сверху можно было надеть чепец. Думая о том, что сегодня вечером Томас Киз снимет с меня этот чепец и распустит мои волосы, я брызгаю на них немного розового масла, которое Елизавета держит на столе. Вдыхаю теплый сладкий аромат.

Я убираю свои светлые волоски из ее расчески, где они сияют среди тонких седых клочков, и кладу обратно именно туда, где ее оставила фрейлина. Наношу чуть-чуть кармина на губы и любуюсь результатом, затем добавляю румян на щеки. Беру карандаш Елизаветы и крашу брови, как она. Получается слишком ярко, и я стираю все тыльной стороной ладони. Чувствую себя непослушной девочкой, устроившей игру за туалетным столиком богатой матери.

Судя по тишине, весь двор отправился в Дарем-хаус; я встаю из-за стола и улыбаюсь себе в серебряном зеркале. По комнате разложены шкатулки с королевскими украшениями, но мне не приходит в голову украсть что-либо. Я сестра Джейн Грей. Я сестра Катерины Грей, истинной наследницы всего во дворце. Все это принадлежит нам, и я не сомневаюсь, что однажды буду находиться здесь по праву.

* * *

Я пригласила отужинать со мной трех родственниц: Маргарет Уиллоуби, мою любимую кузину, и двух дочерей леди Стаффорд. Им я могу доверить свой секрет, но не стану подвергать их риску, приглашая в свидетельницы. Вместо этого посылаю за служанкой, которая и сама отсутствовала при дворе по случаю своего праздника, и она взволнованно прибегает ко мне, спрашивая, чего я хочу. Я прошу ее подождать, и тогда она сама увидит. Затем раздается стук в дверь, и служанка спешит открыть ее, а там во весь проем, склонив голову под перемычкой, стоит мой любимый, любовь моей жизни.

– Девять, – говорит он, и часы бьют, подтверждая его пунктуальность. – Готова, дорогая?

Я встаю и подаю ему руку.

– Готова.

– Уверена? – ласково спрашивает Томас. – Никаких сомнений?

Я улыбаюсь ему. Мне не нужны румяна, я и так краснею, переполненная страстью.

– Уверена, – отвечаю я. – Я так давно люблю тебя, Томас. Я с гордостью стану твоей женой.

Он склоняет голову, берет мою ладонь, и вместе с тремя подругами и юной служанкой Фрэнсис мы идем через опустевший дворец к комнатам Томаса над водными воротами.

Там полно народу: пришел его брат и несколько приятелей. Томас нанял священника, который ждет с открытым молитвенником. Я обращаюсь к подружкам невесты:

– Идите и стойте снаружи. Если кто-то спросит, вы скажете, что не были свидетельницами, а просто ждали у двери.

Мы все нервничаем. Подруги со смехом выходят, и я тоже хихикаю. Поворачиваюсь к Томасу и осознаю серьезность предстоящего поступка.

– А ты уверен? – интересуюсь я. – Ведь королева рассорилась со всеми другими наследниками. Из всей ее родни при дворе осталась только я. Она может принять нас в семью, а может и возненавидеть. Она либо обрадуется тому, что я потеряла свою великую фамилию, либо впадет в гнев из-за моего счастья. С ней не угадаешь.

– Я уверен, – отвечает Томас. – Что бы ни случилось, я все равно хочу жениться на тебе.

– Тогда начнем, – объявляет священник.

Он зачитывает слова венчальной службы, которые я никогда не ожидала услышать в качестве невесты. Подает молитвенник Томасу, и тот кладет на него золотое обручальное кольцо, небольшое, как раз для моего пальца, и мы клянемся любить друг друга и оставаться верными мужем и женой, пока смерть не разлучит нас.

Конечно, я думаю о сестре. Она не взяла меня свидетельницей на свою свадьбу, потому что хотела защитить меня, как я сейчас защищаю своих родственниц, оставив их за дверью. Но из свидетельств по делу о ее браке и из допроса ее супруга я знаю, что в спальне Неда их ждали угощения и вино, что Джейни Сеймур была их единственной свидетельницей и что, как только священник ушел, они легли в постель, уснули, а затем впопыхах одевали друг друга, ведь Катерина спешила вернуться ко двору. Знаю, насколько сильной была ее любовь, – ничто не помешало бы сестре выйти за Неда замуж. Знаю, чего это ей стоило, и понимаю, что избрала тот же путь – сочетаться браком по любви, жить полной жизнью и быть готовой к злобной реакции Елизаветы. Потому что я не стану учиться умирать или радоваться жизни только наполовину. Я хочу быть женой и, возможно, матерью. Мое желание видеть Томаса супругом сильнее, чем желание выжить при этом скучном, полном упадка дворе. Мне двадцать лет. Я готова жить. Я хочу любви, хочу настоящей жизни, хочу мужа.

* * *

Мы ужинаем вместе, семья Томаса и мои родственники. Он с гордостью представляет своего сына от первого брака, и я приветствую его как новая мать. Томас знакомит меня с братом и лучшим другом, который настоял на том, чтобы выступить свидетелем, и еще одним старым приятелем, служащим епископу Глостерскому. Они испытывают легкий благоговейный страх передо мной и моими кузинами, но благодаря тесноте помещения, где мы разделяем тайную церемонию, и ужину с вином застенчивость проходит, тем более при Томасе, таком уверенном, сердечном и почтительном, никто не чувствует себя неловко. Вскоре мы начинаем оживленно болтать, смеяться и то и дело шикать друг на друга, хотя двор далеко и празднует более грандиозную свадьбу, где, правда, не так много любви, как у нас.

Лучший друг Томаса обращается ко мне.

– Никогда не видел его таким счастливым. И не думал, что увижу после смерти первой жены. Я так рад за него. Вы его осчастливили.

Его сын добавляет:

– Мы все так довольны, что отец снова счастлив.

Томас говорит:

– Ты моя.

Помня о времени и возможном возвращении королевы, они уходят вскоре после того, как поужинали и выпили за наше здоровье. Томас выводит их через свои ворота, и его караульные удивлены тем, что он не сторожит вход до приезда Елизаветы.

– Не сегодня, – тихо отвечает он, и никто не задает ему лишних вопросов.

Пока он отводит своих гостей через главные ворота и моих родственниц обратно в их покои, я запираю дверь и раздеваюсь. Не знаю, оставить ли сорочку или снять. Я принесла очень красивую ночную рубашку специально для этой ночи, но теперь не уверена, сесть в ней у огня или же залезть нагой в постель. Смеюсь над собственными переживаниями – нашла о чем волноваться, когда вышла замуж за любимого человека без позволения известной своей завистью королевы. И все же это моя брачная ночь. Для меня естественно беспокоиться из-за таких вещей. Я хочу угодить ему. Хочу, чтобы у него перехватило дыхание, когда он увидит меня в расшитом шелке около камина или полуголой в его постели. Хочу, чтобы мы радовали друг друга.

Я наполовину залезла в кровать, когда он дергает дверь, так что мне приходится накинуть мою красивую вишнево-красную шелковую сорочку. Спешу впустить Томаса и в итоге встречаю его не в распутной позе в постели и не в величественной у огня – я раскраснелась, встревожена и не готова.

У него поднос с вином и маленькими пирожными.

– Больше никакой еды!

– Я мужчина крупный, – с улыбкой отзывается он. – Мне нужно поддерживать силы.

– Ты нравишься мне таким, какой есть. Видит Бог, ты подошел бы мне любым. Даже ослабшим от голода.

– Попробуй, – просит он, и это оказывается невероятно сладкое миндальное пирожное с собственной кухни королевы, приготовленное для нас в качестве любезности одним из ее искусных поваров.

– Бесподобно, – говорю я с полным ртом. – Знает ли повар, по какому это поводу?

– Я сказал, что ужинаю с самой красивой девушкой на свете, – отвечает Томас. – Вот он и предложил испечь что-нибудь для нее.

Отпиваю вино. Томас смотрит на меня.

– Мне лечь в постель и ждать тебя? – нежно спрашивает он. – Все будет, как ты скажешь.

Я понимаю, что зря переживала. Зря набиралась смелости. Зря пугала саму себя, ведь рядом мужчина, который действительно меня любит. А я люблю его. Неважно, что выйдет из этого брака, мы встретим любой исход вместе, с настоящей любовью.

– Я иду.

Развязываю пояс сорочки и смело сбрасываю ее на пол. Томас рассматривает мою круглую грудь, тонкую талию, немного скрученную спину, из-за которой одно плечо сильнее выпирает вперед. Не считая этого, я безупречна, красавица в миниатюре. Я трясу головой, и пахнущие розами волосы падают вперед, скрывая мое краснеющее лицо.

– Иди ко мне немедленно. – Он снимает бриджи с рубашкой и протягивает ко мне руки. Поднимает меня, обнаженную, на высокую широкую кровать. Залезает в постель следом за мной, подкатывается ко мне и прижимает к своей необъятной груди. – Моя дорогая, – ласково говорит Томас. – Любовь моя.

* * *

Я не остаюсь с мужем на всю ночь. К моменту возвращения двора я уже в своих комнатах, где мои фрейлины раздевают меня и укладывают, не подозревая, что я сама только что вернулась. Служанка Фрэнсис снимает с меня обувь без каких-либо эмоций. Думала, что буду лежать без сна от радости, но едва голова касается подушки, я засыпаю и открываю глаза лишь в тот момент, когда приносят дрова, чтобы разжечь огонь.

Утром настает мой черед прислуживать Елизавете, так что после умывания я одеваюсь и спешу в королевские покои, и на бегу вдруг понимаю: он любит меня. Прошлой ночью он обнимал меня, как мужчина, утонувший в глубочайшей любви. Он женился на мне. Он любит меня. Я его супруга.

Эти слова весь день песней крутятся у меня в голове. Пока Елизавета встречает послов, ездит верхом с Робертом Дадли, проголодавшейся возвращается к завтраку, флиртует с испанским послом в надежде убедить его, что она всерьез помышляет о замужестве, а потом, выиграв деньги в карты, ведет придворных к ужину, я думаю лишь об одном: он меня любит. Прошлой ночью он обнимал меня, как мужчина, полный глубочайшей любви. Он женился на мне. Он любит меня. Я его супруга.

* * *

Когда ужин при дворе закончился и зал начали убирать для танцев и акробатов, я иду к главным воротам, и там стоит Томас во весь свой высокий рост, впуская жителей Лондона, желающих посмотреть на танцы.

– Здравствуйте, леди Мария, – громко говорит он. – Здравствуйте, миссис Киз, – тихим голосом добавляет Томас.

– Здравствуй, супруг, – с улыбкой приветствую его я. – Хотела узнать, стоит ли мне тайком пробраться в твою комнату, когда все уснут.

– Еще бы, – с притворной обидой отвечает он. – Конечно, я буду ожидать тебя. Я жду послушного поведения от моей жены.

– Ты его получишь, – обещаю я. Заметив, что один из работников Уильяма Сесила подходит к воротам, я улыбаюсь Томасу и ускользаю. – Даю тебе слово.

Первую ночь мы безмятежно спим в объятиях друг друга до рассвета. Когда его голова касается подушки рядом, мы становимся равны, его широкий лоб прижимается к моему, он нежно целует мои улыбающиеся губы. Его длинные ноги свисают с кровати, а я занимаю лишь верхнюю ее часть, но, когда мы лежим вместе, опустив занавес, мы равны, мы едины.

Во второй раз я просыпаюсь в полночь от звона колокола Вестминстерского аббатства, чей низкий навязчивый тон говорит о том, что кто-то умер.

– Елизавета, – сонно шепчу я; желаемое сорвалось с моих уст быстрее, чем я успела подумать. Встаю с радостным то ли ощущением, то ли осознанием того, что объявили о ее смерти и теперь королевой Англии станет моя сестра.

Томас тоже слышит траурный звон и вскакивает с кровати, пригибаясь, чтобы не задеть головой балки.

– Мне надо идти, – говорит он и натягивает свою форму. Я тоже встаю и надеваю сорочку. – Помочь тебе со шнуровкой? – спрашивает Томас, оборачиваясь у двери.

– Я справлюсь. Иди, – коротко отвечаю ему, понимая, что он спешит выполнять свои обязанности – охранять ворота в ожидании плохих новостей, какими бы они ни были.

Он выбегает из комнаты, а я набрасываю на голову платок, будто бедная женщина, спускаюсь по лестнице и иду через двор. Надеюсь добраться до своих покоев незамеченной, но тут из комнаты фрейлин выходит Томазина. Она сразу замечает, что я наполовину раздета и с растрепанными волосами, но у нее нет времени на комментарии по этому поводу.

– Звонят по Кэт Эшли, – сообщает она на фоне настойчивого звука колокола. – Храни Господь ее душу. Мы ее потеряли.

– Потеряли? – оцепенело переспрашиваю я.

– Она умерла. Быстро ослабела. Королева убита горем, – говорит Томазина. – Ушла с танцев, приказала звонить в колокола и всему двору облачиться в траур. По словам Елизаветы, Кэт была ей как мать.

– Это правда, – печально соглашаюсь я, хотя сама думаю: даже дочерняя преданность не помешала тогда Елизавете арестовать Кэт и держать в Тауэре.

Я спешу к себе в комнату, надеваю чепец и бегу к королеве – в ее приемном зале темно, ставни заперты, все перешептываются приглушенными голосами. В личных покоях близкие придворные тихо о чем-то говорят. Многим будет не хватать Кэт Эшли, однако теперь освободилось место среди фрейлин Елизаветы, которое может занять какая-нибудь амбициозная женщина, и среди советников, которое кто-нибудь захватит.

Я подхожу к двери в спальню. Пока жду снаружи, выходит уставшая тетя Бесс.

– Подменишь меня на часок? Она хочет, чтобы двое все время сидели рядом и горевали вместе с ней.

Я киваю и иду внутрь.

Ставни закрыты, горит огонь, в комнате темно и душно. Елизавета лежит в кровати, накрывшись одеялом до подбородка, она полностью одета, сняла лишь туфли. Гофрированный воротник смялся, глаза размазались, на подушке и скошенном рыжем парике следы от белил. При этом в своей печали она смахивает на дитя, страдая так же открыто, как сирота на улице. Хоть Елизавета и заполняет двор подхалимами и приспособленцами, она всегда одна и теперь со смертью женщины, что была рядом с ее рождения, снова осознает свое одиночество. Кэт Эшли пришла к ней, когда Елизавета не могла найти себя. Она была любимой принцессой, дочерью обожаемой жены, а потом ее вдруг оттолкнули, забыли, отобрав имя и титул. Когда Кэт Эшли впервые приблизилась к маленькой девочке, та была практически уничтожена. Она восстановила гордость Елизаветы, приучила любить науки и веру. Показала ей, как выживать и быть хитрой, никому не доверяя. Кэт была единственной женщиной во всем мире, кто любил Елизавету тогда, и ее больше нет. Елизавета утыкается лицом в подушку, чтобы приглушить свои прерывистые рыдания, и я думаю: может, сейчас, когда она действительно осталась одна, королева поймет, каково это – любить и быть разлученным с любимым? Возможно, она сжалится над сиротой Катериной, у которой забрали мужа и сына.

* * *

Сам Уильям Сесил приходит к королеве, ждет, чтобы я вышла в приемный зал, и просит передать кое-что ей.

Я медлю.

– Она никого не принимает. И первой фрейлиной в ее спальне служит Бланш Перри.

Он низко наклоняется, чтобы прошептать мне на ухо:

– Раз мне нельзя войти, будет лучше, если она услышит это от вас.

– Я не самый подходящий посредник для плохих вестей, – неохотно отвечаю ему. Внутри зарождается чувство страха, хотя вряд ли что-то случилось с моей сестрой – будь Катерина больна, Уильям Сесил не стал бы меня так мучить.

– В чем дело?

– Генри Стюарт, лорд Дарнли, женился на королеве Шотландии, – тихо сообщает Сесил. – Только держите себя в руках.

Я и сама понимаю, что это катастрофа для Англии, и сохраняю бесстрастное выражение лица.

– Генри Стюарт?

– Да. И она сделала его королем.

После этого мое лицо застыло, словно маска. Мария Стюарт либо безумно влюбилась, либо сошла с ума, раз отдает корону и трон юноше, которого можно купить за соверен. Видимо, она так хотела снова стать женой короля, что решила сама его возвести на престол, не обращая внимания на тот факт, что Генри – придворный подхалим, а не королевская особа.

Восхищенный моей стойкостью, Уильям Сесил продолжает:

– Английского трона ей теперь не увидеть – мало того что католичка, так еще и с безвольным супругом. Угрозы для нас она не представляет. Мы бы никогда не приняли Дадли как короля Англии и однозначно не примем Дарнли. Мы не потерпим католиков в качестве короля и королевы, а с таким мужем ее не поддержат даже французы.

– Ее ждет погибель, – шепчу я. – Она пожертвовала своим будущим ради какого-то мальчишки.

– Да, – подтверждает Сесил. – Марию явно убедили в том, что Генри и его отец помогут ей одержать победу над врагами. Они уже заставили королеву Шотландии собрать армию и пойти против своего же народа, людей ее же религии – лордов-протестантов. Мария превратилась в нашего противника. Итак, у Англии есть лишь один возможный наследник. Королева Шотландии объявлена врагом нашей веры, Маргарита Дуглас теперь ее свекровь, так что остается только ваша сестра. Елизавета сама это поймет, поэтому вы и передайте ей эти новости, чтобы она знала, какая преданная у нее семья.

* * *

Гнев по отношению к королеве-сопернице быстро сменяет печаль Елизаветы. Она встает с постели, приказывает организовать закрытые похороны Кэт Эшли и врывается в Тайный совет, требуя начать войну против шотландцев.

В Шотландии началось восстание. Против королевы пошел ее единокровный брат граф Морей. Хотя он тепло приветствовал ее в Шотландии и выступал советником, граф является убежденным протестантом и не потерпит королеву-католичку с нахальным королем той же веры. Елизавету не сильно интересует религиозная битва, и все же она решает поддержать бастарда Джеймса Стюарта, графа Морея, а не его сестру и законную королеву. Елизавета посылает золото, чтобы заплатить его сторонникам, и все вестники сообщают нам о его измене и очередных требованиях помощи. Члены Тайного совета спрашивают друг друга и даже нас, фрейлин, что такое задумала королева, поддерживая восстание против коронованной правительницы, посылая деньги, но не войско, делая все, чтобы поощрить графа, но не обеспечить ему победу. Французский посол приходит ко двору в ярости и говорит, что раз Елизавета поддерживает восстание протестантов против законной королевы-католички, наполовину француженки, то и они тоже вмешаются… и ни с того ни с сего Елизавета теряет интерес к протестантской борьбе и восстанию бастарда, ни с того ни с сего она вспоминает о своей верности другой королеве. Свергнуть одну женщину у власти – значит подвергнуть угрозе всех остальных правительниц. Елизавета вдруг превращается в ее союзницу.

Более того, все новости, что мы получаем из Шотландии, касаются триумфа молодой королевы, а Елизавета ненавидит проигрывать. Королева Мария собирает армию и сама ее возглавляет, она преследует брата в непрекращающихся боях и наконец выгоняет его за пределы страны. Из нашего гарнизона в Ньюкасл-апон-Тайн он умоляет выслать подкрепление, напуганный, медленно продвигается на юг к Лондону, а Елизавета поражает его выговором за неверность своей королеве и единокровной сестре. Мы с Томазиной обмениваемся безучастным взглядом, когда Елизавета бросает Морея и протестантскую борьбу в Шотландии, а двор недоумевает, чего же она на самом деле хочет.

Меня это не удивляет, ведь в отношении королевы ко мне и Катерине с ее маленькими мальчиками нет никакой логики. Елизаветой правит страх, вот она и принимает внезапные решения под влиянием тревоги, а затем отменяет их. Мария Стюарт больше никогда не станет наследницей трона Англии, но Елизавета все равно не признает мою сестру, опасаясь безвластной женщины в плену не меньше, чем вооруженной соперницы на границе. Она не отпустит Катерину, которая, возможно, умрет под домашним арестом, если ей не вернут мужа и сына. Придворные, Тайный совет, союзники королевы и даже враги напрасно ждут от нее последовательных действий. Они не понимают, что в борьбе против кузин – моей сестры и королевы Марии – ею движет не стратегия, а злоба. Для нее важна не политика, а соперничество. Мне это известно, ведь я, как и другие родственницы, страдаю от зловредности и конкуренции Елизаветы.

Дворец Уайтхолл, Лондон.

Лето 1565 года

Я лежу в объятиях Томаса, прислушиваясь к его ровному дыханию, и в окно напротив его кровати наблюдаю за тем, как небо постепенно светлеет и заливается персиковыми и розовыми тонами восходящего солнца. Я не шевелюсь, чтобы не разбудить его; хочу, чтобы это мгновение никогда не кончалось. С этим большим мужчиной, который обнимает меня, я ощущаю глубокую умиротворенность и радость. Его теплое дыхание чувствуется на моей шее.

Раздается резкий стук в дверь, и от испуга я сразу настораживаюсь. Никто не знает, что я здесь, меня не должны тут видеть. Привстаю в постели, а Томас немедленно поднимается. Спит он чутко, как часовой, – всегда готов проснуться. Он неслышно движется на своих широких стопах, точно крупная кошка, а я прикрываю свою наготу одеялом и спрыгиваю с высокой кровати. Отхожу в глубь комнаты, чтобы меня не увидели из дверного проема. Томас надевает бриджи и, увидев, что я спряталась, кивает, как бы говоря: «Сиди тихо».

– Кто идет? – спрашивает он через запертую дверь.

– Томазина, королевская карлица! – слышится сердитый шепот. – Открывай, болван Томас Киз.

Скрывая улыбку, он отпирает дверь, преграждая путь рукой. Ей не приходится опускать голову, и она проскальзывает в комнату и видит меня.

– Так и знала, что вы здесь, – запыхавшись, говорит Томазина. – Значит, это правда. Вы женаты. Одевайтесь и скорее во дворец. Она знает.

– Откуда? – изумляюсь я.

Она качает своей маленькой головой.

– Не представляю. Едва проснувшись сегодня утром, она, неизвестно почему, попросила привести вас, а ваша постель оказалась пуста.

– Я что-нибудь придумаю. – Поспешно надеваю платье, Томас завязывает шнуровку. – Скажу, что навещала больную подругу.

– Пропусти меня. – Томазина отталкивает его в сторону. – Что за увалень. Мне пора. Не хватало еще, чтобы тебя обнаружили в компании нас обеих, Томас Киз! Вот будет скандал!

Впервые за все время я не поправляю ее. Не говорю, что одна в этой комнате – принцесса, а другая – карлица и что не надо считать нас одинаковыми. Я не отвлекаюсь и продолжаю засовывать ноги в крошечные туфли, а чулки – в карман накидки. Томазина пришла предупредить меня, потому что верит в наше сестринство, верит, что одна маленькая женщина должна помогать другой в этом опасном мире. Я не стану отрицать наше сходство. Она поступила как моя подруга и сестра.

– Кто ей сказал? – спрашиваю я.

Забрав наверх длинные волосы, прикрепляю сверху чепец. Томазина быстро и ловко закалывает его шпильками.

– Одна из горничных, – отвечает она. – У нее не было выбора. Она не говорила, где вы, просто доложила, что вас нет в постели. Но мы все знали, что вы видитесь друг с другом уже несколько месяцев. Вы поженились?

– Да.

– Без разрешения королевы.

– Это не запрещено, – педантично заявляю я. – Такой закон был, но его отменили.

Томазина смеется.

– Королеве не нужны законы, чтобы проявить свое недовольство. Спросите у Маргариты Дуглас. Спросите у собственной сестры. Да поможет вам Господь.

Она выходит из комнаты.

– Поспешите! – кричит Томазина, и я слышу топот ее ног по лестнице.

Томас накидывает свою раздувающуюся рубаху и тянется за форменным жакетом.

– Что нам делать? – спрашивает он. – Мне пойти с тобой к королеве?

– Нет. Тебя все равно не пустят, если она в спальне.

– Я верно служил ей с тех самых пор, как она взошла на трон, – замечает Томас. – Она знает, что я предан ей.

Я не произношу вслух свое мнение о том, как Елизавета относится к преданным слугам. Узнайте у Роберта Дадли, какие награды он получил за свою верную службу, узнайте у Уильяма Сесила.

– Я напомню ей об этом, если она что-нибудь скажет, – обещаю ему.

Встаю на цыпочки, и Томас наклоняется ко мне. Это не поцелуй на удачу и даже не легкое чмокание. Он обнимает меня и крепко прижимает к себе. Целует страстно, будто в последний раз.

– Я люблю тебя, – тихо говорит Томас. – Приходи к воротам, как только сможешь, и скажи, что все хорошо. Или передай послание.

Я отвечаю храброй улыбкой.

– Приду как можно скорее. Дождись меня. Дождись меня.

* * *

Я бегу в приемный зал королевы, который уже заполняется просящими и посетителями, надеющимися привлечь ее скоротечное внимание по дороге к часовне. Половина из них будет просить снисхождения или помилования для мужчин и женщин, арестованных за ересь, измену или подозрение в предательстве. Тюрьмы переполнены подозреваемыми, двор переполнен их родными. Тайный совет считает, что католики восстанут против Елизаветы в поддержку Марии Стюарт. Они полагают, что моя кузина Маргарита Дуглас вступила в заговор с Францией и Испанией, чтобы возвести на трон своего сына-католика и королеву-католичку. Страна напугана и подозрительна, и вот я теперь тоже в страхе и под подозрением.

Прохожу через толпу к двери ее личных покоев. Народ расступается – они знают, что я одна из сестер Грей. Ловлю жалобные взгляды тех, чьим жизням грозит такая опасность, что они пришли просить помощи ко двору. Люди, над которыми повисла тень плахи, жалеют меня. У входа в комнату стоят два стража. Они распахивают передо мной дверь, и я захожу.

Большинство фрейлин и горничных уже на месте, и все они явно обсуждают меня. Теперь воцаряется пугающая тишина, и я окидываю взглядом этих женщин, которые одиннадцать лет были моими подругами. Никто не произносит ни слова.

– Где Бланш Перри? – спрашиваю я.

Она новая первая фрейлина королевы и должна знать, какие неприятности меня ожидают. Леди Клинтон кивком указывает на закрытую дверь.

– У Ее Величества. Она очень недовольна.

Снова все перешептываются, но не обращаются напрямую ко мне. Будто не хотят заразиться предательством. Никто не желает считаться моим близким другом, хотя прежде почти все гордились этой возможностью.

– Это правда? Вы вышли замуж, леди Мария? – выпаливает одна из юных горничных, после чего делает реверанс и краснеет до ушей. – Прошу прощения, – тихо добавляет она.

Я не обязана давать ей ответ, но и отрицать не собираюсь. Я не отрекусь от своего брака и от любимого мужчины. «Это же абсурд!» – мелькает у меня мысль. Одну мою сестру казнили за притязания на трон, другую лишили свободы за то, что она влюбилась, и вот я, с кольцом в кармане и тайным браком, при этом не претендую на престол, а мой муж не благородного происхождения.

– Она сильно злится?

Кто-то присвистывает, словно поднимается буря.

– Мне войти?

– Ждите здесь, – говорит леди Клинтон. – Она вас вызовет.

– Тогда я пойду к себе и сменю чепец.

Никто не возражает, так что я иду обратно через приемный зал, снова привлекая косые взгляды, и поднимаюсь по узкой лестнице к моим комнатам. Горничная, побледнев, молча расчесывает мне волосы и закалывает чепец. Я тоже ничего не произношу.

* * *

Когда я возвращаюсь в приемный зал, кто-то уже вызвал Уильяма Сесила, и он стоит у оконной ниши и разговаривает с моей бабушкой Кэтрин Брэндон и Бланш Перри. Все ждут на почтительном расстоянии, напрягая слух, но не смея подойти ближе. Я пересекаю зал и смотрю на Сесила, а он отвечает мне усталой улыбкой. Кэтрин Брэндон стоит позади меня, готовая выступить в мою поддержку.

– Ну и суета, – спокойно говорит сэр Уильям, и я думаю – слава богу, хоть кто-то знает, что это брак по любви, который имеет значение лишь для нас, любящих друг друга. Это оскорбит королеву, ведь вся любовь, кроме собственного бессердечного притворства, ее оскорбляет. Однако передо мной разумный мужчина, знающий, что для высшего общества это вовсе не важно.

– Мне очень жаль, что я не спросила разрешения, – тихо откликаюсь я.

– Вы замужем? – желает подтвердить он.

– Да, за мистером Томасом Кизом.

Намек на улыбку появляется на лице старого государственного деятеля.

– Полагаю, он самый большой джентльмен при дворе, а вы – самая маленькая леди.

– Джон Ди сказал бы, что мы противоположности единого целого, – замечаю я.

– Проступок серьезный. – Сэр Уильям кивает в сторону закрытой двери.

– Проступок очень мелкий. Может, Ее Величество и оскорблена, но причин для этого нет.

Он кивает в ответ на мои возражения.

– Мне зайти? Я могу объяснить, что это было личное дело.

– Я отведу ее… – предлагает бабушка.

Качнув головой, Бланш коротко отвечает:

– Она не примет вас. Королева сильно сердится, леди Мария. Это, да еще вдобавок ко всему остальному…

– Это мелочь, – твердо заявляю я. – Да и все остальное, если вы имеете в виду брак моей сестры с юным графом, тоже не причина для немилости. Свадьба Марии, королевы Шотландии, – вот дело национальной важности, но с нами никак не связано. Мы с сестрой действовали как частные лица. – Я обвожу взглядом остальных фрейлин. – Неужели нам всем теперь запрещено выходить замуж?

Уильям Сесил откашливается.

– Вас отправляют в Виндзор, пока Ее Величество будет разбираться во всем.

– Я вступлюсь за тебя, – вставляет бабушка.

– В чем разбираться? – спрашиваю я. – Свадьбу провели частным образом. Были свидетели. Его семья присутствовала, моей свидетельницей выступила горничная. Священник подтвердит, что брак законный. Вам не нужно устраивать разбирательство. Я сама вам все расскажу. Как и мистер Киз.

Уильям Сесил выглядит уставшим.

– Возможно. Однако Ее Величество желает, чтобы на это время вы отправились в Виндзор.

Я беру его за руку и поднимаю взгляд.

– Сэр Уильям, вы рассказываете нам, что испанцы готовят заговор и финансово поддерживают королеву Шотландии, которая вышла замуж за наследника шотландского престола и разбила протестантское восстание. Разве сейчас подходящее время, чтобы вы и Тайный совет беспокоились обо мне?

– О такой маленькой? – с улыбкой переспрашивает он.

– Я самый незначительный человек при дворе. Мои сердечные дела не имеют никакой важности.

– Она настаивает, – спокойно говорит Сесил. – Собирайте вещи.

* * *

Я бы отправилась прямиком к Томасу, но две фрейлины идут со мной, чтобы помочь собрать книги, бумаги, одежду и драгоценности. Затем, когда я уже готова к отъезду, у двери ждут два стража, которые отводят меня по тайной лестнице к водным воротам. Я высматриваю Томаса у главных ворот дворца, но его там нет, а замещающий его охранник не поднимает голову, поэтому я не могу ничего показать жестами. Окна в комнате над водными воротами, где мы проводили время как муж и жена, не светятся, ставни закрыты. Либо он там, арестованный, сидит в темноте, либо его уже увели в другое место.

– Я хочу увидеть моего мужа, Томаса Киза, – говорю стражу. – Я настаиваю.

– Мне приказано отвезти вас на барже в Виндзор, – отвечает тот.

– Речь идет о королевском привратнике, – напоминаю я. – Человеке безупречной чести, имеющем воинское звание. Настаиваю на том, чтобы мне позволили увидеть его.

Он наклоняет голову ко мне.

– Его увели в город, – тихо отвечает страж. – Его уже здесь нет, миледи.

Виндзорский замок.

Лето 1565 года

Меня держат в трех комнатах с видом на верхний двор Виндзорского замка. Внешнюю дверь запирают на ночь, а днем снаружи стоит охранник, который сопровождает меня, если я желаю прогуляться в королевский сад. Мне позволяют ходить куда угодно внутри стен замка, но не выпускают за его пределы. Комнаты просторные, со мной приехали две фрейлины и три горничные. Условия лучше, чем были у Катерины в доме коменданта Тауэра, да и свободы больше, чем там же было у Джейн. Я очень рада, что меня не заточили в Тауэр. Это было бы невыносимо – пойти по стопам арестованной сестры, видеть площадку, где казнили мученицу Джейн. По крайней мере, тут не так плохо.

Я живу тихо, дважды в день посещаю часовню, по дороге туда охрана идет и спереди, и сзади. Читаю, занимаюсь, шью и музицирую. Делать почти нечего, но зато я не стою на коленях перед ненавидящим меня тираном.

Пишу своей сестре Катерине о том, что я тоже вышла замуж по любви и тоже хотела лишь быть счастлива с хорошим человеком. Пишу, что и я оскорбила королеву этим поступком, однако надеюсь, что она простит нас с Катериной. Передаю послание управляющему замком, хотя не знаю, дойдет оно до сестры или останется у шпионов Сесила.

Томасу Кизу писать сложнее. Он не поэт вроде бедняги Неда Сеймура. Наши ухаживания не были полны красивых слов, поэтому я выражаюсь кратко и не надеюсь, что кто-то передаст ему мое письмо. Пусть я пишу только для шпионов, мне все равно. Томасу не нужны доказательства моей любви, как и мне его. Мы любим друг друга, мы женаты, мы знаем, что у каждого из нас в сердце. Каким бы лаконичным ни было послание, он знает, что я люблю его страстно и сильно, как величайший из поэтов, хоть мои строки так коротки.

Мой дражайший супруг,

по усмотрению Ее Величества меня держат в Виндзорском замке. Надеюсь, очень скоро она простит нас обоих, так как поймет, что нашим браком мы не хотели сделать ничего дурного и лишь желали счастья.

Я очень по тебе скучаю и сильно тебя люблю. Ничуть не жалею о нашем браке (только о том, что он рассердил королеву). Ты сердце в бессердечном мире.

Твоя жена, Мария.

Деревья в парке яркие, будто бронзовые, медные и золотые цепочки королевы, а цветы теряют цвет и лепестки, превращаясь в палки с растрепанной верхушкой. В конце лета стоят долгие теплые дни, и я постоянно взбираюсь по винтовой лестнице на башню, откуда видно реку и снующие по ней лодки. Королевская баржа не является за мной, хоть я и каждый раз высматриваю ее на закате.

Как-то вечером управляющий замком останавливает меня, когда я возвращаюсь в мою комнату, и говорит, что на следующее утро я уезжаю – надо собирать вещи.

– Меня выпускают? – спрашиваю у него.

Он склоняет голову, чтобы не выдать смущение, и становится ясно: меня не отпускают.

– Вы отправитесь к Уильяму Хотри, – негромко отвечает он. – Ненадолго, как я понимаю.

– Почему? – резко задаю я вопрос.

Тот снова кланяется.

– Миледи, мне не сообщили.

– Но почему к Уильяму Хотри?

Управляющий беспомощно разводит руками.

– Мне известно лишь то, что я должен сопроводить вас до его дома.

– Видимо, мне тоже ничего нельзя знать.

Чекерс, Бакингемшир.

Осень 1565 года

На путь из Виндзора уходит весь день, мы переезжаем реку и Чилтерн-Хилс, и я снова чувствую себя счастливой, оказавшись верхом на лошади. Гляжу на зеленый горизонт, на копны сена в полях и аккуратные деревушки, где люди выходят посмотреть на меня и стражей: рядом скачет мой конюх, за одним из охранников на дамском седле устроилась горничная.

Мы не несем знамя, поэтому никто не знает, что я пленница королевы. Это очередное подтверждение страхов Елизаветы. Королева не хочет давать стране знать, что без причины арестовала очередную кузину. Как только Катерину заключили в тюрьму, люди начали требовать ее освобождения, а также выражали недовольство арестом Маргариты Дуглас, потому что ее сын женился на сопернице королевы. Однако вряд ли кто-то будет выкрикивать мое имя, как это было с Катериной или Джейн. Никто не придет спасти меня: все друзья остались при дворе Елизаветы, в ее власти. Я потеряла свою семью. Мой дражайший надежный союзник – это мой муж, а я даже не знаю, где он, и не могу отправить ему письмо.

Сэр Уильям Хотри, приятный старик почти сорока пяти лет от роду, встречает меня у входа в его огромный дом в Чекерс вместе с богатой молодой женой и, взяв меня за руку, ведет внутрь. Он относится ко мне со странной смесью уважения – ведь я сестра единственной наследницы трона – и беспокойства – ведь его заставили держать меня здесь под домашним арестом.

– Сюда, – любезно говорит он и ведет по лестнице в северо-восточное крыло. Хотри открывает дверь в крошечную комнату, где помещаются только кровать, стол и стул. Я моментально отшатываюсь.

– Где мои покои? – спрашиваю я. – Здесь оставаться невозможно.

– Так велела королева, – неловко отвечает он. – Думаю, вы пробудете тут всего пару ночей. Другой надежной комнаты не было… – Хотри замолкает.

– Сэр Уильям, я не сделала ничего плохого, – убеждаю его.

– Я в этом уверен, – спокойно говорит он. – И вас обязательно помилуют и вызовут обратно ко двору. Это ненадолго, всего на одну-две ночи.

Я осматриваюсь. Горничная топчется у порога – в комнате мы едва ли развернемся вдвоем.

– Вашу горничную поместят рядом, а в течение дня она будет находиться с вами и подавать еду, – сообщает сэр Уильям. – Для поддержания здоровья вам разрешается гулять в саду.

– Я не могу так жить.

– Вам и не придется! – заверяет он. – Это продлится недолго. Уверен, она простит вас, и вы вернетесь.

Хотри снова показывает, чтобы я зашла в комнату, и я повинуюсь. Мысль о его прикосновении вызывает ужас. Не хочу, чтобы меня толкали или поднимали вверх. Никто не должен считать, что меня можно просто так поднять и поставить куда угодно без моего согласия. Я подхожу к маленькому окошку, придвигаю табурет, чтобы посмотреть на парковую зону. Красиво, как в моем родном Брадгейте. Боже, такое чувство, что это было десятки лет назад – юные Джейн, Катерина и я в нашем доме.

* * *

Сквозь квадратные стекла высокого окна видно закат. Стоит прекрасный вечер, садится солнце, восходит луна. Я загадываю желание, как делала с детства; Джейн всегда говорила, что это языческий бред и надо молиться о желаемом, а не тратить мысли на пустые мечты. Вечерняя звезда кажется маленьким бриллиантом на горизонте, и я прошу ее и все остальные звезды в небе о свободе для себя и Томаса.

Стук, затем шум открывающейся двери заставляет меня обернуться. Это бедный сэр Уильям, вид у него усталый и встревоженный.

– Хотел убедиться, что у вас есть все необходимое.

Молча киваю в ответ. Обед был посредственный, и он это знает. Особе королевской крови должны подавать двадцать блюд. Сегодня я ела как нищенка.

– Я собираюсь отправить королеве письмо с просьбой отпустить меня. Вы сможете доставить ей послание?

– Конечно, – отвечает Хотри. – И добавлю собственное прошение. Она должна проявить милосердие к вам, вашей сестре и кузине леди Маргарите. И к младшему сыну леди Маргариты.

– Вы о Чарльзе Стюарте? – с беспокойством о маленьком мальчике спрашиваю я. – Неужели и его арестовали? Он же еще ребенок.

Хотри печально кивает.

– Его держат в отдельном доме на севере.

– Ему же всего десять! – восклицаю я. – Мать в Тауэре, отец с братом в Шотландии – почему королеве просто не оставить его дома среди слуг и друзей? Он довольно слаб и остался совсем один во всем мире. Мальчик ни для кого не представляет угрозы. Ему и так одиноко и страшно, даже в собственном доме. Зачем отправлять его в чужие места и объявлять заключенным?

Повисает тишина. Мы оба знаем зачем – в качестве предупреждения о том, что немилость королевы настигнет всех нас, даже наших детей и невинных младенцев. Елизавета предупреждает о том, что она Ирод. Она проявляет любовь к родным только после их смерти, устраивая пышные похороны. Своих кузин она хочет видеть только в тюрьме. А еще лучше – в гробу.

Сэр Уильям качает головой.

– Само собой, я молю Бога о том, чтобы она поскорее отпустила своих кузин.

* * *

Я пишу Уильяму Сесилу и прошу разъяснить Ее Величеству, что ни я, ни Катерина, в отличие от королевы Шотландии и леди Маргариты, словом не упоминали о тайном заговоре или о нашей близости к трону. Мы обе влюбились, но это не преступление. Мы вышли замуж без ее позволения, но это не против закона.

В ответ получаю короткую анонимную записку, в которой сказано, что с моей сестрой и ее малышом в Ингейтстоуне все хорошо, старший сын находится с бабушкой в Ханворте, а муж по-прежнему в заключении в Лондоне. Моего супруга Томаса Киза держат во Флитской тюрьме. Неизвестный автор записки сообщает, что к королеве обратятся с просьбой предоставить нам более подходящие условия содержания – особенно Томасу Кизу, который очень стеснен. Этот вопрос выдвинут на рассмотрение королевы «как только представится возможность».

Я долго сижу в своей комнатушке с запиской в руках, прежде чем прийти в себя и бросить ее в тлеющие угольки. Понятно, что королева до сих пор пребывает в отвратительном настроении и никто, даже Уильям Сесил, не смеет выступить с предложением. А еще я осознала – хотя это и так было известно, – что Елизавета никогда не проявит доброту или великодушие ко мне и моей сестре. А теперь из-за меня страдает и Томас. Не пойму, что именно автор имел в виду, говоря, что он «очень стеснен». Боюсь, Томаса поместили в очень маленькое помещение. Во Флитской тюрьме есть очень низкие и сырые камеры. Там бегают крысы. Неужто они поместили моего прекрасного крупного мужа в клетку?

Для него это страшный позор – оказаться во Флитской тюрьме, куда сажают обычных преступников, фальшивомонетчиков и пьяниц. Когда завтра перед скудным обедом зайдет сэр Уильям, я спрошу, нет ли у него новостей о Томасе Кизе.

Я уже узнаю этот беспокойный взгляд. Хорти опускает глаза в пол, по лицу проходят морщины от тревоги, он проводит рукой по серебристым волосам.

– Новостей нет, только слухи, – начинает он.

– Прошу, расскажите. – От живота к горлу поднимается боль – от горя и тоски. Я люблю Томаса, и я его погубила. Никогда не думала, что буду жалеть о нашем браке, но если он мучается по моей вине, то обязательно пожалею. – Пожалуйста, скажите все, что вам известно, сэр Уильям.

– Его поместили во Флитскую тюрьму, – говорит он. – Хорошо, что близится зима и сезон чумы уже прошел.

Значит, письмо, как я и думала, правдиво. Эта тюрьма расположена на реке Флит, самой грязной в Лондоне. Зимой там будет сыро и ужасно холодно. Заключенные вынуждены платить за дрова, за одеяла. Если родные Томаса не отправят ему денег, он будет голодать. Он не молод и в тесном помещении сразу заболеет.

– Ему дали очень маленькую камеру, – совсем тихо говорит сэр Уильям. Он обводит взглядом мою крошечную комнату: узкие проходы по обеим сторонам кровати, стол и стул втиснуты в угол, небольшое окно на высоте, все очень сжато. – А он ведь человек крупный.

Я вспоминаю, каким впервые увидела Томаса – он стоял во весь рост у главных ворот замка Уайтхолл, засунув большие пальцы под блестящий кожаный пояс, широкие плечи разведены, он с изяществом возвышался над всеми. Для такого большого мужчины двигается он легко и соображает быстро. Всегда улыбается, когда видит меня, опускается на одно колено, чтобы поговорить со мной.

– Насколько маленькую? – Я с трудом представляю, что именно хочет сказать сэр Уильям. – Насколько?

Хорти откашливается и нехотя отвечает:

– Он не может в ней выпрямиться. Вынужден пригибать голову. И на кровати тоже поджимает ноги.

Я помню, как стопы Томаса свешивались с кровати. В нем почти семь футов роста. Его не просто лишили свободы, его хотят раздавить.

– Он будет мучиться, – решительно заявляю я.

– И его не кормят, – стыдливо добавляет Хотри. – Из окна камеры он ловит рогаткой животных и птиц, чтобы добыть мясо.

Я зажимаю рот рукой, сдерживая позыв к рвоте.

– Это смертельный приговор, – тихо говорю я.

Сэр Уильям кивает.

– Мне очень жаль, миледи.

* * *

Итак, она выиграла. Я отрекусь от своего брака и буду просить ее прощения, как рабыня. Пусть сделает из меня придворную карлицу. Если она отпустит Томаса, пока он не покалечен, я соглашусь никогда не видеться с ним и не упоминать его имя. Пишу письмо Уильяму Сесилу, в котором страшно унижаюсь, моля о помиловании и называя себя порочной грешницей. Говорю, что лучше умру, чем вызову ее недовольство. Подписываюсь своим прежним именем, своей девичьей фамилией – Мария Грей. Томаса не упоминаю. Показываю, что он ничего для меня не значит, что я забыла его, что нашего брака и не было. Затем приходится ждать. Я жду, проявит ли она великодушие после окончательной победы, хотя раньше такого не случалось.

Чекерс, Бакингемшир.

Зима 1565 года

Агнес Хотри не особо добра ко мне, ведь за мое содержание ей никто не платит, а соседям, которые приходят к ней на Рождество, нельзя со мной видеться. От моего присутствия в доме нет никакой выгоды, даже показывать меня другим запрещено. Но раз я единственная, кому, кроме ее старой тетушки и кузины, можно поведать лондонские сплетни, Агнес пришла сюда, едва не лопаясь от желания поделиться с кем-нибудь.

– Я должна вам рассказать. Должна рассказать хоть кому-нибудь, только не говорите милорду и никому другому, что я обсуждала с вами королеву.

– Я не стану слушать никаких предательских речей, – спешу ответить ей. – Мне нельзя такое слушать.

– Никакого предательства, это общие сведения, – тараторит Агнес. – Лорд Роберт Дадли сделал королеве предложение, и она согласилась выйти за него на Сретение!

– Нет! – восклицаю я. – Вы наверняка ошиблись. Я готова поклясться, что она ни за кого не выйдет замуж, в том числе и за Дадли.

– Выйдет! Выйдет! Они поженятся на Сретение.

– От кого вы это услышали? – Я все еще настроена скептично.

– Это уже многим известно, – говорит она. – Сэр Уильям сам сказал мне, а еще я слышала от подруги, чья кузина служит герцогу Норфолку, который уверял, что свадьба не состоится, но теперь ничего не может поделать. О! – Ей вдруг приходит мысль. – А как же вы? Она освободит вас, если выйдет замуж?

– У нее и сейчас нет причин держать меня здесь. Вряд ли я могу соперничать с ней за внимание лорда Роберта. Однако действительно, если королева будет замужем и родит сына, зачем ей держать в заключении меня и мою сестру? Если она вступит в брак, то, возможно, разрешит и всем фрейлинам.

– Вот это будет свадьба! – радуется Агнес. – Конечно же, она помилует заключенных ради такого события.

– Сретение, – повторяю я, думая о Томасе, который лежит на сыром полу в тесной холодной камере и голодает. – До февраля еще долго.

Чекерс, Бакингемшир.

Весна 1566 года

Для меня в Чекерс не устраивают торжественный ужин на Рождество. Боюсь, так же безрадостно проводят время и моя сестра в Ингейтстоуне, и ее супруг в доме сэра Джона Мейсона в Лондоне. Может, хоть Тедди в Ханворте получит подарок от своей бабушки, например пряничного человечка, но он уже понимает, что обойдется без рождественского благословения от матери и отца. Моему мужу Томасу будет невыносимо холодно и голодно. Когда в январе становится морознее и идет снег, я представляю, как он выглядывает из крошечного окошка, надеясь поймать воробья, чтобы хоть немного перекусить. Наверное, он ловит и ест крыс. Сидит у маленького костерка из хвороста и пытается согреться, а ночью горбится в кровати. Как же это мучительно – не иметь возможности вытянуться во весь рост, сутулить плечи днем и подгибать ноги ночами.

Говорят, при дворе в Лондоне тоже живется не очень весело. Елизавета впала в отчаяние от зависти, когда получила весть из Эдинбурга о том, что ее соперница-королева и кузина ждет ребенка. Мария Стюарт и ее молодой супруг Генри, лорд Дарнли, готовы подарить Шотландии законного наследника и очередного претендента на престол Елизаветы. Пока сэр Уильям рассказывает мне об этом, я впервые за долгое время радуюсь тому, что далеко от двора. Боюсь предположить, как достанется фрейлинам, если у королевы Марии будет мальчик. Вот бы оказаться рядом с Катериной и услышать ее смех при мысли об этом. Не успевает Елизавета отрицать наследников, как появляются новые. Было бы смешно, если бы не было так грустно.

Роберт Дадли по-прежнему уверен в том, что Елизавета сдержит данное слово и выйдет за него, однако проходит январь, наступает Сретение, а она не дает своего согласия. Не знаю, какую убедительную отговорку или обещание королева придумывает на этот раз, но ее капеллан в проповеди объявляет, что Сретение больше не существует и считается ересью, так что, вероятно, день обручения Роберта исчезает вместе со старой традицией.

Легковозбудимое чувство соперничества Елизаветы превращается в страх, когда Мария объявляет себя законной королевой Англии. Вопрос о наследнике вдруг отпадает сам собой, ведь Мария называет Елизавету узурпатором. Ее поддерживает новый папа Пий V, в результате чего вся Европа ополчается против Елизаветы. Испанцы оказывают ей содействие из-за веры, французы – по семейным причинам, да и половина Англии выступит за Марию, если она перей-дет границу во главе католической армии. Она может пойти священной войной в самое сердце Англии и завоевать трон законно, с благословением католической церкви. На полчаса меня выпускают прогуляться по замерзшему саду, и, естественно, я размышляю лишь о том, что наши с Катериной проступки кажутся куда менее значительными по сравнению с объявлением королевой Марией войны. При этом я понимаю, что Елизавета будет в ужасе от зависти и не сможет думать ни о чем другом. Она не станет говорить ни о чем другом и ни над кем не сжалится.

Пишу Уильяму Сесилу, напоминая о том, что ни я, ни Катерина не пытались притязать на престол и никогда не будем этого делать. Мы же протестантки, мы одной веры с ним и с королевой, и раз ей угрожают родственники-католики, она может обратиться к нам за дружеской поддержкой, может показать, что мы разделяем одну веру. Мы встанем за нее перед двором. Поддержим ее право на престол страны. В конце я прошу его хотя бы, если остальное невозможно, предоставить Томасу Кизу более просторную камеру и возможность прогулок.

Я пишу, что отрекаюсь от него. Пусть наш брак объявят недействительным, будто его и не было. Я согласна не видеться с ним, если вы просто его отпустите.

Снова подписываюсь как Мария Грей, отрицая свою любовь, свой брак, саму себя. И снова жду новостей.

* * *

Какая же я глупая, что не предвидела дальнейшие события. Шпионы Уильяма Сесила играют с лордом Дарнли, как с комнатной собачкой вроде Джо, мопсихи моей сестры. Его дрессируют, учат трюкам. Сначала насмехаются над его хрупкой мужественностью, говоря, что настоящий король не подчиняется жене, а теперь она лишает его титула короля. Они клятвенно заверяют Генри в том, что Мария зависит не от него, поставленного над ней Богом, а от своего советника и секретаря Давида Риччо. Намекают, что она подчиняется этому итальянцу, предпочитает его молодому супругу и даже ложится с ним в постель: возможно, ребенок, которого Мария носит, вовсе не от Стюарта, а от Риччо. Они подпитывают его юный, пораженный алкоголем разум фантазиями о похоти и предательстве, и в итоге Генри врывается в ее спальню с заряженным пистолетом, который наводит на живот Марии, требуя выдать ему Риччо. Конечно, Сесил и Елизавета были бы не против, выстрели он и лиши жизни королеву и ребенка. Красавчик Дарнли с полудюжиной дружков вытаскивает секретаря из покоев королевы, тот кричит, прося пощады, цепляется за ее платье, и ему наносят смертельные ножевые раны на частной королевской лестнице. Ужасная смерть, страшный заговор. Вот так Елизавета со своим советником решает серьезные политические задачи. Я должна радоваться, что нас с сестрой просто лишили свободы.

* * *

Надеюсь, моего зятя Неда Сеймура отпустят. Сэр Джон Мейсон, державший его под арестом и сильно ненавидевший, скончался, и совет не может найти ему замену. Никто не хочет быть надзирателем благородного англичанина, арестованного без причин и без обвинений. Я спрашиваю леди Хотри, вдруг ее подруга при дворе слышала, что королева собирается отправить Неда к Катерине. Рядом с ним жизнь в заключении стала бы для нее совсем другой. Каждый месяц до меня доходят слухи, что сестра все глубже и глубже погружается в одиночество и уныние. Агнес говорит, что Елизавета не желает рисковать появлением еще одного Сеймура, еще одного наследника ее трона. И все же я думаю, что она ошибается. После таких новостей из Шотландии Елизавета обязательно освободит Неда и всех остальных. Она должна показать стране, что поддерживает протестантское дело, а не претендентку католической веры.

Тем более что королева Мария укрепила свои позиции и по-своему обернула их замысел. Она очень умно снова завоевала расположение слабака Дарнли. Заявила, что его нападение и убийство преданного советника ничуть ее не напугали, и вытащила супруга из пьяных объятий друзей-предателей. Теперь он настроен против них и заявляет, что не имел к случившемуся никакого отношения. Королева Мария находит выход из заговора изменников и опять заручается поддержкой лордов-протестантов Шотландии. Она действует быстро и отважно, наносит поражение врагам и заводит нужных друзей. Елизавета, пытаясь не сбиться с ритма этого сложного танца, теперь рассказывает всем, что ее крайне опечалили страшные события в Шотландии и что она опасается за безопасность дорогой кузины. Она открыто призывает Марию быть осторожной, учитывая беременность.

Конечно, этим никого не проведешь, однако теперь всех волнует один вопрос – осмелится ли королева Мария направить свое победоносное войско на юг и вторгнуться в соседнюю страну? Она назвала Елизавету бастардом и узурпатором. Она увидела, что Елизавета – враг, который добивается своего убийствами и темными делами. Королева Мария осознала собственную силу. Каким будет ее следующий шаг?

Я тоже размышляю о том, пойдет ли она на Англию и встретят ли ее католики как освободительницу и спасительницу. И если такое случается, если она победит, отпустит ли Мария других своих кузин? Прежде всего она даст свободу свекрови, Маргарите Дуглас, а после этого, может, и нам с Катериной? Проявит ли она милость, сама ожидая ребенка, к моим маленьким племянникам? Дыхание перехватывает при мысли о том, что сестер Джейн Грей, возможно, выпустит на волю королева-католичка. Уж точно Мария, как кузина и королева, отнесется к нам не хуже, чем Елизавета.

Чекерс, Бакингемшир.

Лето 1566 года

Каждый день начинается все раньше, и из окна я вижу, как на деревьях появляется первый намек на зелень, которая превращается в яркую весеннюю листву. Гуляя по саду, я надеваю уже не тяжелую накидку, а шаль, и вокруг громко поют птицы. Однажды утром я так отчетливо услышала кукушку, что на мгновение показалось, будто я опять в Брадгейте, а Катерина тянет меня за руку и, перепрыгивая через борозды свежевспаханного поля, говорит: «Идем! Идем! Может, мы ее увидим. Кукушка – это хорошая примета».

Как же мне не хватает свободы в это время года. Я вижу кроликов под зеленеющими изгородями и зайцев, скачущих ранним утром в тумане по лужайке для игры в шары. Слышу, как лают лисы по ночам, как совы, сидя на высоких колпаках дымовых труб, поют друг другу любовные песни. Я ощущаю собственную молодость и свежесть в этот кипящий жизнью сезон. Не сплю из-за страсти по Томасу. Мы провели вместе совсем мало времени, и все-таки моя кожа помнит каждое прикосновение. Я хочу любить своего мужа. Хочу лежать рядом с его длинным телом. Мне все равно, где мы будем жить, пусть даже в бедности и немилости. Если бы я могла быть свободна и находиться рядом с ним, то была бы счастлива.

Затем я получаю хорошие новости, которые, возможно, станут началом радостной для меня жизни, легкой, как у покрывающихся листвой деревьев. Сэр Уильям Петре слишком болен, чтобы держать у себя Катерину. Возможно, Господь все же не забыл нас, преемниц. Без надзирателя остался Нед, а теперь и моя сестра. Думаю, вполне вероятно, что ее пришлют ко мне или что всех нас выпустят и будут держать под домашним арестом вместе, в одном доме, – это ведь проще и намного дешевле. Я пишу Уильяму Сесилу и говорю, что была бы рада находиться в заключении с ними. И что, естественно, так было бы удобнее для Ее Величества, ведь я могла бы заботиться о малыше, и Катерине не понадобилось бы столько помощников. Я бы следила за ее питанием и составляла бы ей компанию.

«К тому же так экономнее, – подкупающе добавляю я. – Вместе нам нужно меньше дров и меньше слуг». Прошу Сесила узнать, разрешит ли подобное королева, а еще отпустит ли она Томаса Киза жить с его детьми в Кенте. Гарантирую, что не буду с ним видеться, а он пообещает не встречаться со мной. Держать большого человека вроде Томаса в тесной клетке – это хуже травли медведя. Вы бы не стали запирать огромного быка в крошечном загоне, верно? Он не сделал ничего плохого – просто полюбил меня – и даже никогда не заговорил бы со мной, не прояви я к нему интерес».

* * *

Получаю ответ от сэра Уильяма Сесила, что случается редко. Он пишет, что мою сестру Катерину отправляют под надзор другого верного придворного, который уже одной ногой в могиле. И где его только откопали? Она будет жить в западном крыле Госфилд-холла вместе с сыном Томасом, за три года ни разу не видевшим открытого неба и не знающим жизнь на свободе. Обслуживать Катерину будут ее фрейлины.

«Что касается мистера Киза, ему разрешается гулять во дворе, чтобы размять свои длинные ноги, – с типичной ноткой юмора сообщает Уильям Сесил. – Королева настроена проявить к нему сострадание, и многие в эти беспокойные времена просят о помиловании для вас и леди Катерины. И я прежде всего».

* * *

Не уверена, что именно Сесил имел в виду под «беспокойными временами», ведь других мы и не знали с тех пор, как его протеже взошла на трон, но в июне приходит весть о том, что самое страшное для Елизаветы случилось: шотландская королева родила ребенка. И, что еще хуже для Елизаветы, заставившей мужа Марии наставить на ее живот пистолет, она пережила роды и произвела на свет здорового малыша. Весь ужас в том, что это мальчик. У кузины-католички, как и у протестантки, теперь есть крепкий сын и наследник английского престола. Теперь у двух кузин тридцатидвухлетней Елизаветы, незамужней и нелюбимой, в колыбелях лежат сыновья. От всех ей не отречься.

* * *

Она поступает как обычно: сбегает и делает вид, что ничего не произошло. Повар в Чекерс дружен с королевским конюхом, поэтому до нас доходят слухи о роскошных празднованиях в Кенилворте, где Роберт Дадли бросает свое состояние к ногам королевы, самой неуловимой из его возлюбленных. Оказывается, специально к ее приезду построили целое новое крыло, а также устроили театр масок, охоту, спектакль по особому заказу и фейерверк. После разочарования на Сретение Дадли снова пытается добиться ее согласия на брак. За этот год он дважды покидал двор в ярости и отчаянии, и оба раза она опускалась до того, что умоляла его вернуться. Всем ясно, что Елизавета не может жить без него. Дадли никак не поймет, ясно ли это ей.

Сидя в своей крошечной комнатке, я думаю о своей кузине Елизавете, которая любуется отражением фейерверков в большом озере в Кенилворте, и пытаюсь подавить в себе злобную ярость. Я не впадаю в уныние, как моя сестра Катерина, не поддаюсь печали. Я не могу простить Елизавету за ее безрассудное отношение к нам. Отправляя этой злорадной сумасшедшей письма с просьбами о прощении, я вру, как и все ее придворные, обещая мою вечную преданность. Она окружила себя лжецами, и я среди них хуже всех.

Чекерс, Бакингемшир.

Осень 1566 года

Говорят, она по-прежнему не дает Роберту Дадли четкого ответа – как я и предполагала. Он всегда будет на пороге женитьбы, но так и не переступит его. Я уверена, что Елизавета никогда не выйдет замуж. Я была готова поклясться в этом несколько лет назад, готова и сейчас. Она всегда будет держать Роберта достаточно близко, чтобы разрушить его жизнь, но не настолько, чтобы разрушить свою. Королева возвращается в Лондон из Кенилворта и теперь вынуждена созвать парламент. Ей нужны средства. На беспорядки в Шотландии уходит целое состояние: шпионы и мятежи никогда не обходятся дешево. Однако парламент не даст ей денег, если Елизавета не назовет преемника. У них наконец-то появилась возможность диктовать свои условия. Протестантский парламент требует лишь одну наследницу – мою сестру Катерину, на смену которой пришел бы ее сын из рода Сеймуров.

Однажды, гуляя в саду и любуясь пылающими кронами осенних деревьев и золотистыми листьями, что кружат у моих ног, я замечаю на тропе белый квадратик. Тут же поднимаю его и разворачиваю.

Ваши друзья заступятся за вас и вашу сестру. Вы не забыты. Англия помнит своих наследников.

Кладу записку в карман, а вернувшись к себе, сжигаю в пустом камине и растираю пепел кочергой. Вдруг осознаю, что я улыбаюсь. Возможно, скоро я буду ходить в комнатах попросторнее этой. Буду гулять в саду и выходить через калитку. Возможно, следующей весной я услышу счастливую кукушку в парке Брадгейт.

* * *

Мой вынужденный хозяин приходит ко мне в маленькую комнатку. На нем бриджи для верховой езды и ботинки, на плечах теплая накидка, в руке шляпа, и он вовсе не выглядит робким, а, напротив, весь светится. Я сижу на единственном стуле перед открытым окном, а сэр Уильям низко кланяется мне. Я немедленно настораживаюсь, точно олень, почуявший гончих. Что происходит?

– Видите ли, я уезжаю. Еду в Лондон, – говорит Хотри.

Я киваю, сохраняя спокойное и заинтересованное выражение лица, тогда как в голове все идет кругом.

– Прошу вас сидеть в моем доме тихо, пока меня не будет. Если вы воспользуетесь моим отсутствием и попробуете сбежать, немилость королевы падет и на нас с женой. Вы же понимаете, я этого не перенесу.

– Мне некуда идти и не с кем встречаться, и я не стала бы подвергать вас и мою сестру такой опасности, – отвечаю ему. – Не сомневаюсь, что королева накажет Катерину и моих племянников, если я попытаюсь сбежать.

Сэр Уильям снова кланяется.

– Кроме того, я надеюсь вернуться с хорошими новостями для вас и леди Хартфорд, члена королевской семьи.

Я замечаю, что он признает происхождение Катерины и ее замужний титул.

– Неужели?

Он оглядывается – вдруг кто-то стоит у открытой двери. Я закрываю окно и поворачиваюсь к Хотри. Впервые мы с ним точно заговорщики, опасающиеся шпионов.

– Меня вызывают в парламент. Мы будем настаивать на том, чтобы королева объявила наследника. Только парламент может повысить налоги ради нее, и мы можем ставить свои условия. Все сходятся во мнении, что бывает редко, придворные советники не внесли разногласия, и палата лордов нас поддерживает. Мы будем настойчиво требовать объявления преемника, и этим преемником должна стать леди Хартфорд с сыном.

Я могла бы вскочить и захлопать в ладоши, но сижу, как положено принцессе, и наклоняю голову.

– Рада это слышать, – коротко отвечаю я.

– Когда вас отпустят, – он даже не говорит «если», а сразу «когда», – я надеюсь, что вы передадите своей сестре леди Хартфорд, что я был для вас настолько хорошим хозяином, насколько мне позволялось.

– Передам, – обещаю я. – А также скажу, что вы отправились в Лондон, когда вас вызвали, и сделали все возможное, чтобы убедить королеву назвать мою сестру наследницей.

Сэр Уильям кланяется низко, как члену королевской семьи.

– И я буду очень вам признательна, если вы навестите мистера Томаса Киза во Флитской тюрьме и настоите на том, чтобы его отпустили.

– Я подниму этот вопрос вместе с другими членами парламента, – обещает он. – Естественно, никто не должен быть лишен свободы без обвинения.

Он ждет от меня дальнейших распоряжений.

– Поговорить с кем-нибудь при дворе от вашего имени?

Я улыбаюсь ему. Не стану называть друзей или родственников и подвергать их опасности.

– Пусть все свершится в открытую. Говорите обо мне и моей сестре со всеми.

* * *

В отсутствие моего опекуна мне разрешается гулять и сидеть в саду. Я занимаюсь и пишу, читаю Библию и рисую. Даже пробую украсить стены комнаты фресками, вспомнив резьбу, сделанную мальчишками Дадли много лет назад на каминной трубе у Тауэра. Если нас с Катериной отпустят, вернут нам дом, а ее объявят наследницей, то эта долгая мучительная история семейного предательства и потерянной любви закончится, невинные дети выйдут на свободу. Я молюсь о том, чтобы мои маленькие племянники росли в прекрасном доме их отца под присмотром обоих родителей, зная, что они законные наследники престола и обязательно займут свое место. Думаю, Катерина будет хорошей королевой Англии: она не станет захватывать власть, прибегать к услугам шпионов и пытками добиваться своего. Из ее сына тоже получится достойный протестантский король из рода Сеймуров – Тюдоров, как мой бедный кузен Эдуард.

Через неделю леди Хотри получает письмо от мужа и приносит его в мою комнатку. Она стучит в дверь, и я откликаюсь:

– Войдите!

– Мой супруг прислал письмо из Лондона, в котором рассказывает, как идут дела, – сообщает леди Хотри, низко приседая. – Я подумала, вы захотите узнать новости.

– Конечно, – отвечаю я. – Прошу, садитесь.

Она устраивается на табурете у огня, а я сижу на высоком стуле, так что наши головы на одном уровне. Агнес разворачивает письмо и просматривает его.

– Он пишет, что палата общин поддерживает палату лордов в их протесте против действий королевы и что атмосфера накаляется. Обе палаты решительно настроены на то, чтобы леди Катерину объявили наследницей королевы. Тайный совет согласен с парламентом. Королева разругалась с герцогом Норфолком, Робертом Дадли и графом Пемброком.

Я внимательно слушаю. Это главные советники и друзья королевы; граф Пемброк был прежним свекром Катерины. Никогда бы не подумала, что из-за нее он рискнет не согласиться с Елизаветой. Никто из этих троих не получает никакой выгоды от признания Катерины. Елизавета должна понять, что они делают это ради блага страны. Они не пошли бы против королевы без уверенности в успехе.

– Теперь она запретила им приходить в приемный зал, – читает леди Хотри. – Странно, правда? – она поднимает голову и смотрит на меня.

– Да, – кратко отвечаю я.

– Она вызвала тридцать человек из палаты общин и не позволяет спикеру подходить к ней, – продолжает читать Агнес. – Мой муж пишет, что королева накричала на них.

Я поворачиваю голову, чтобы скрыть улыбку. Представляю, как были напуганы провинциальные члены парламента, ведь Елизавета могла арестовать их без предупреждения и задержать без суда. Но они не сдались. Они настаивали на своем праве давать ей совет, заключавшийся в том, что она должна выйти замуж и родить наследника либо объявить его сейчас.

Леди Хотри берет последнюю страницу.

– Он возвращается домой. Говорит, дело окончено. Они победили.

– Королева назвала Катерину? – шепчу я, не веря в происходящее. Это был единственный выход для Елизаветы, если палаты объединились против нее. – Она назвала ее?

Леди Хотри сворачивает письмо и подает мне.

– Посмотрите сами. Она поклялась. Ей выделили денежные средства, и королева пообещала, что они смогут выбрать наследника.

Агнес смотрит на меня.

– Они добились ее согласия. Вы думали, так и будет?

Я издаю дрожащий смешок.

– Даже надеяться не могла, лишь просила Бога об этом. Они действовали отважно, и Елизавету наконец-то убедили поступить правильно.

Леди Хотри изумленно качает головой.

– Поразительная женщина, она ни перед кем не отвечает.

– Она ответит перед Господом, – уверенно заявляю я. – И Он спросит с нее за Катерину и за мальчиков, Тедди и Томаса, за ее мужа Неда, даже за Маргариту Дуглас и ее малыша Чарльза, за меня и Томаса Киза. Бог, который обещал, что ни одна птица не упадет на землю без воли Отца Небесного, спросит у королевы Англии, где сейчас ее кузины.

Чекерс, Бакингемшир.

Зима 1566 года

Мария слегла в постель в своем беспокойном королевстве и находится при смерти из-за болезни селезенки. Она уже несколько часов без сознания, ее холодное тело пытаются согреть. Неизвестно, что будет дальше. Ее сын и наследник еще совсем мал, и никто его не защитит, если Мария умрет. Говорят, ее последними словами была просьба назначить Елизавету протектором при нем.

Это все равно что просить кукушку защитить свои яйца. Все равно что просить сову защитить мышонка. Но я вижу ловкость Марии: даже на смертном одре ей удается перехитрить Елизавету и заманить в ловушку с помощью королевского сына. Если Елизавета согласится быть протектором при наследнике шотландского престола, то она признает родство. Жадная до власти королева, разрываемая любовью и ненавистью к более красивой и молодой сопернице, не может устоять. Я получаю короткую анонимную записку с незнакомым почерком – полагаю, от Уильяма Сесила.

Королева станет крестной матерью Якова, принца шотландского.

Вот и все, конец моим надеждам. Елизавета нарушила обещание, данное парламенту и своим лордам. Она предпочла Марию Катерине, католичку – протестантке. Она увидела шанс в приманке Марии, которая, даже будучи при смерти, намного сообразительнее, чем Елизавета со всей ее хитростью. Королева Мария использовала ребенка как наживку, и Елизавета попалась на крючок. Надеясь на смерть Марии, она признает оставшегося без матери мальчика своим сыном и сделает его следующим королем Англии.

* * *

На Рождество я посылаю Катерине письмо, а вот подарить мне нечего. С ответом она присылает цепочку из золотых звеньев.

Это от моего мужа, который шлет мне свою любовь в письмах и небольших подарках. Наш малыш Томас здоров и хорошо растет. Старший, Тедди, находится в Ханворте с бабушкой, и она сообщает Неду, что он крепкий беззаботный мальчишка. Мы все молимся о том, чтобы нас отпустили – и тебя тоже. Я живу с хорошими людьми, которые утешают меня как могут, ведь наступает шестой год моей жизни в заключении. Я устала от этого, мне грустно, однако я верю, что, возможно, в новом году нас помилуют и отпустят. Говорят, королева Шотландии и наша добрая королева скоро придут к соглашению и мы с тобой будем их верными кузинами. Скучаю по тебе, моя сестра.

До свидания.

Я перечитываю письмо несколько раз, пока не запоминаю наизусть, а затем сжигаю в небольшом камине в моей комнате. Надеваю золотую цепочку на шею – и эту вещицу мне прислала женщина, имеющая право на все драгоценности из сокровищницы Англии.

Это не единственный подарок, что я получила на Рождество. Хозяева дома преподнесли мне ленты, а горничная украсила одну из моих ночных рубашек изящным кружевом. Я дарю леди Хотри набросок с изображением сада, который нарисовала, глядя из окна. Если бы я видела больше, то и изобразила бы больше, но даже мое поле зрения ограничено.

Чекерс, Бакингемшир.

Весна 1567 года

Лорд Дарнли, крайне порочный сын моей кузины Маргариты Дуглас, умер. Мальчишку, от которого никто не ожидал успехов в жизни, ждал страшный конец – его нашли голым и задушенным в собственном саду, рядом с разрушенным домом. Кто-то (все говорят, что это протестантские лорды) взорвал его поместье Кирк-о-Филд с помощью пороха и поймал Генри, когда он спасался бегством. Он был не из тех, кто спокойно умирает в своей постели – убийца, грозивший оружием своей жене и нерожденному сыну, испорченный под влиянием материнских амбиций ребенок. Но все шокированы, что его настигла такая смерть, и напуганы тем, что это значит для королевы Шотландии, только оправившейся от болезни, – теперь многие подозревают ее в убийстве супруга.

Елизавета, с трудом скрывая восторг от несчастий, разорвавших ее соглашение с Марией, прямо как дом ее мужа, напоказ сочувствует убитой горем матери порочного мальчишки. Нашу кузину леди Маргариту Дуглас выпускают из Тауэра, и ей разрешается жить у Томаса Сэквилла в Сэквилл-плейс. Малыш Чарльз едет с ней, чтобы утешать маму после такой ужасной потери. Смерть ее извращенного сына-убийцы каким-то образом оправдывает ее собственную измену. Леди Маргариту отпускают, нас же с Катериной, ни в чем не виновных, оставляют в заключении. Елизавета думает лишь о том, как ответить нашей кузине королеве Марии. Когда неистовые шотландские проповедники заявляют, что женщинам нельзя доверять власть, Елизавета вынуждена поддержать родственницу, но делает это неискренне. Она печатает рекомендацию шотландской королеве, указывая на разницу между собой, воздерживающейся от вступления в брак, и ею, позорно овдовевшей и побывавшей замужем дважды. Копия письма доходит даже до меня в Чекерс, и, читая его, я поражаюсь, что королева называет себя верной кузиной и подругой, опечаленной скорее нависшей над Марией опасностью, а не смертью Дарнли, и добавляет, что Мария должна беречь честь, а не смотреть сквозь пальцы на тех, кто сделал ей одолжение, убив ее мужа, «как многие говорят».

Не знаю, называли эти «многие» Марию убийцей Дарнли до обличающего послания Елизаветы или нет, но уверена, что теперь так и будет. Во всем этом видна рука Уильяма Сесила: ночное убийство в саду, запятнанная репутация королевы-католички, внезапная конфиденциальность и притворная жалость со стороны Елизаветы. Смерть Дарнли погубила Марию, как и бракосочетание с ним. Соглашение с Елизаветой тоже расторгнуто, как и планировал Уильям Сесил.

Это было не тихое убийство на глухой шатающейся лестнице с целой группой свидетелей, подтверждающих смерть от несчастного случая. Это был сильнейший взрыв в самом сердце Эдинбурга посреди ночи, и именно в тот самый вечер королева отказалась спать со своим мужем в обреченном доме. Как будто она знала. Как будто порох заложил кто-то из ее знакомых.

Слухи доходят даже до меня, запертой в комнатке и изредка выходящей в сад. Кухня в Чекерс кипит сплетнями, парни с конного двора горячо поддерживают шотландского лорда Джеймса Хепберна, графа Ботвелла, который всегда боролся за протестантское дело и действовал просто, открыто и жестоко. Прачки скорбят по бедному лорду Дарнли, взорванному в собственной постели и задушенному варварскими шотландскими лордами по приказу его злобной жены. В течение весны скандал все разгорается, обрастая новыми деталями, и вот в апреле мы узнаем, что Мария, королева Шотландии, бежала из столицы, а в мае вышла замуж за человека, убившего ее второго супруга, – за Джеймса Хепберна, графа Ботвелла.

Чекерс, Бакингемшир.

Лето 1567 года

По сравнению с этим новым гибельным браком королевы Шотландии мое супружество с Томасом Кизом и даже свадьба Катерины с Недом Сеймуром кажутся простой опрометчивостью. Мы влюбились в достойных мужчин, которые свободно могли жениться. Никто даже не знает, есть ли у Ботвелла супруга. Однако Мария выходит за него без стыда, нарядившись в изысканное траурное платье из черного бархата, расшитое золотыми и серебряными нитями. Я прошу леди Хотри разузнать о наряде – оказывается, это и правда невероятно дорогой черный бархат с настоящей золотой вышивкой и алым нижним платьем! Мария одновременно и невеста, и вдова. Неизвестно, убила ли она мужа, но она точно выходит замуж за убийцу. В глазах всего мира – французов, испанцев и англичан, католиков и протестантов – она погублена. Мария уничтожила себя. Она точно не может быть наследницей трона Англии.

* * *

Я жду, что сэр Уильям придет и скажет: «Вы свободны». Долгая тайная кампания Уильяма Сесила против шотландской королевы, его секретный план по выбору нашей семьи в наследники наконец-то осуществился. Больше нет причин держать меня и мою сестру в неволе. Сэр Уильям Хотри сообщает мне, что Амброз, брат Роберта Дадли, навещал Неда Сеймура, нарушив приказ о том, что моему зятю нельзя принимать посетителей, и заверил его в том, что Катерину объявят преемницей и Дадли ее поддержат.

Я не нахожу себе места в этой душной комнате. Открываю оба окна и выглядываю наружу. На прогулке меряю шагами симпатичный летний сад и хожу кругами по внешней тропинке, будто хорек в клетке. Заслышав топот копыт, я каждый раз думаю, что это королевский вестник едет освободить меня. Осталось уже недолго.

Леди Хотри делится со мной лондонскими сплетнями. Муж леди Маргариты Дуглас, напуганный отец лорда Дарнли, сбежал из Шотландии, и ему позволили вернуться в Англию. Его приглашают ко двору, и леди Маргарита может сопровождать его. Он рассказывает о восставшей Шотландии. Лорды выступили против Ботвелла и своей королевы. Мария – жертва Ботвелла, жена Ботвелла – не в силах сохранить власть. Замужняя королева опускается до уровня своего супруга, чего всегда и опасалась Елизавета. Мария прибыла в Шотландию величественной французской вдовой в ослепительно-белом платье. Она не может удержать страну в качестве жены Ботвелла в соблазнительно-черном с красной нижней юбкой. К ней относятся с уважением, но при этом помещают в островной замок Лохливен. Конкурентка моей сестры, некогда свободная и влиятельная, теперь такая же узница, как и мы.

* * *

Как и мы, наша лишенная свободы кузина теперь зависит от благосклонности Елизаветы. Кто еще может приказать шотландским лордам почитать своего монарха? Кто еще располагает армией на границе, готовыми действовать шпионами и подкупленными лордами? Но вместо того, чтобы восстановить положение родственной королевы, Елизавета прислушивается к другой нашей кузине, Маргарите Дуглас, которая требует, чтобы свершилось правосудие и ее невестка была казнена за убийство Генри, а внука, юного наследника, передали ей. Елизавета с удовольствием исполнила бы эти справедливые требования, дабы унизить шотландскую королеву, если бы могла.

Прежде всего Елизавета уверена в том, что законодательство страны не распространяется на королев. Она хочет, чтобы все думали, будто королева может совершать ошибки – роковые ошибки в личной жизни, и это не помешает ей править. Ежели люди скажут, что королеве нельзя влюбляться в женатого мужчину, что прикажете делать Елизавете и Роберту Дадли? Ежели скажут, что нельзя безжалостно убить жену или мужа, стоящих у вас на пути, что тогда придется написать в отчете коронера о смерти Эми Дадли от несчастного случая? Елизавета хотела бы заполучить себе малыша Стюарта, хотела бы отомстить за смерть его отца, но безопасность его матери священна. Для Елизаветы, дочери обезглавленной королевы, самое главное в том, чтобы все понимали – их нельзя обезглавливать. Больше ни одна королева в Англии не должна быть казнена.

Чекерс, Бакингемшир.

Лето 1567 года

Дело сдвигается с мертвой точки совершенно случайно, из-за шотландских лордов, которые не понимают английскую королеву и губят свою же затею. Они объявляют, что Мария, нарушившая королевское завещание (у нее случился выкидыш в островной тюрьме, это были мальчики-близнецы), отреклась от прав на трон в пользу своего сына и согласна быть никем, пленницей без титула. Лорды считают, что победили, но это моментально настраивает Елизавету против них. Теперь она отказывается признавать принца Якова королем Шотландии Яковом VI – по ее словам, маленькому мальчику нельзя замещать свою мать-королеву, лордам нельзя свергать королеву. Никогда, никогда, никогда нельзя ставить наследника вместо монарха – этого Елизавета больше всего боится всю свою жизнь. Она бранит Сесила, не позволяет свергать Марию. К королевам надо относиться с уважением, их запрещается судить и признавать не соответствующими своему положению. Она готова начать войну ради защиты королевы Марии.

Теперь Елизавета набрасывается на восстановленную в правах Маргариту Дуглас, громко требующую отмщения. Леди Маргарита настаивает на пожизненном заключении или казни невестки за ее омерзительное преступление – убийство мужа. Неважно, какое именно выберут наказание, лишь бы ребенка привезли в Англию и леди Маргарита смогла бы зваться бабушкой короля, который унаследует престолы Шотландии и Англии.

Уильям Сесил ведет неспешную игру и сохраняет спокойствие. Он соглашается с тем, что королеве не стоит нападать на другого члена королевской семьи, но при этом отмечает, что любое вторжение в Шотландию, скорее всего, приведет к немедленной казни Марии ее же лордами. «Они запаникуют», – вкрадчиво говорит Сесил, глядя в обеспокоенные глаза королевы. Для Англии будет лучше выразить умеренный протест и договориться с самопровозглашенным регентом лордом Мореем, вероломным братом Марии, чтобы малыша отправили на юг, когда будет удобно.

Естественно, протестантские лорды Шотландии никогда не отдадут своего принца убежденной католичке вроде Маргариты Дуглас. Естественно, Маргарите Дуглас, погубившей сына, не доверят другого мальчика. Елизавета так недовольна происходящим, что отказывается разговаривать со своим главным советником и с любимой кузиной, и у меня есть все основания предполагать, что она обратится к нам. Она должна обратиться к нам. Разве у нее остались другие родственники?

Чекерс, Бакингемшир.

Лето 1567 года

Есть Катерина, находящаяся под арестом в Госфилд-холле, ни в чем не виновная, обожаемая половиной Англии, с сыном из рода Сеймуров, которого воспитывают втайне от всех. Есть Мария, заключенная в Лохливене, предполагаемая убийца, несомненная прелюбодейка, ненавидимая половиной Англии и пугающая своих единоверцев, с сыном, которого удерживает ее брат, и сбежавшим мужем. Кого же выбрать в наследники? Кто будет лучше для Англии? Конечно, чудовищно своенравная Елизавета поддерживает Марию и требует освободить ее.

Шотландцы берут у нее деньги, но дело не движется, а Сесил ловко препятствует всем попыткам английского вторжения в Шотландию. Решительность Елизаветы сходит на нет. Сесил предлагает ей отправиться в путешествие по стране, Роберт Дадли обещает беззаботное лето – почему бы королеве не порадовать себя? Елизавета откладывает бедственную ситуацию с кузиной в сторону и едет верхом рядом со своим любовником, снова сбегая от проблем.

Чекерс, Бакингемшир.

Лето 1567 года

В садах Чекерс появляются ласточки и низко летают по вечерам. В сумерках в лесу поет соловей. Летом тяжелее всего переносить заключение. Такое чувство, что все вокруг свободны и наслаждаются жизнью, поют в полумраке – все, кроме меня. Каждое живое существо ищет пару и находит счастье – кроме нас с сестрой.

Этим вечером у меня очень плохое настроение. Обычно я пытаюсь читать или украшать стены тесной комнатки рисунками, изучаю Библию или записи моей сестры Джейн, но сегодня просто стою на стуле у открытого окна и, уткнувшись подбородком в ладони, смотрю на темнеющий горизонт – словно серебристая булавочная головка на фоне темно-синего шелка, в небе появляется одинокая звезда, и я осознаю, что далеко от семьи и друзей и никогда не увижу моего любимого человека. Никогда в жизни.

Лицо становится мокрым от слез, и я понимаю, что не стоит так проводить вечер. Утром легче не станет, погружение в глубины моей печали ничего не даст. Я не из тех женщин, что чувствуют себя лучше, выплакавшись. Я таких презираю. Как правило, стараюсь занять себя и избегать мыслей о потере свободы и сестре, а также о страшной порче, наложенной на нашу семью лишь из-за того, что мы рождены Тюдорами. Вытираю лицо рукавом и пытаюсь найти в себе праведную уверенность Джейн или хотя бы суровую решимость моей матери. Мне нельзя быть мягкосердечной и уязвимой, как Катерина, иначе я тоже впаду в отчаяние.

Уже собираюсь закрыть окно и лечь в постель, чтобы попытаться проспать до следующего дня, сбежав от одиноких ночных часов, – протягиваю руку к щеколде и вдруг слышу топот копыт. Судя по звуку, около шести лошадей, целый отряд приближается к Чекерс по дороге из Лондона. Этого звука я так долго ждала. Напрягаю слух: да, точно, они не проехали мимо. Поворачивают к дому, и я высовываюсь из окна, стараясь разглядеть в полумраке, есть ли у них знамя и чьи именно цвета несутся рысью в такой поздний час.

Если из летних сумерек кто-то явился за мной, если кто-то решил освободить нас, пока Елизавета в отъезде, а Сесил на неделю отправился в свой новый дом, я уеду с ним, кто бы это ни был. Пусть меня поселят в бедной французской или испанской деревушке, пусть подвергнут опасности и втянут в восстание, я все равно согласна. Не проведу больше ни одного лета в этой клетке, как птицы Катерины. Не останусь здесь, даже если мы умрем на подходе к берегу или наш корабль захватят и потопят в море. Лучше утонуть, чем пролежать еще одну ночь в этой маленькой кровати, глядя на белый потолок и нацарапанные мной рисунки. Лучше умереть сегодня, чем прожить еще один день в тюрьме.

Всадники показываются из-за поворота. Перед ними развевается знамя Тюдоров. Это не какой-нибудь преступник, это послание от Елизаветы, а привез его некий лорд в окружении стражников. Наконец-то, наконец-то мне даруют свободу. Королева наверняка меня отпускает. Будь это иной указ, его бы передал один-единственный вестник, скачущий неспешным шагом. Слава, слава Господу, наконец-то она дарует мне свободу и я уеду из этого проклятого дома и больше никогда не переступлю его порог.

Захлопываю окно и спрыгиваю с табурета. Расталкиваю горничную, задремавшую на стуле.

– Приведи в порядок мои волосы, – приказываю я. – Достань лучший чепец. Сэр Уильям постучит в дверь в любой момент. Открой ему. Он сообщит о том, что мы свободны.

Она распахивает сундук, достает все необходимое, забирает наверх мои светлые волосы, крепит на них чепец. Сердце бешено колотится. Я снимаю с пальца обручальное кольцо, целую его, вешаю на цепочку и прошу горничную застегнуть у меня на шее. Она подтягивает шнуровку на рукавах и верхней юбке моего платья, и я расставляю руки в стороны, точно куколка, чтобы она могла поправить лиф.

– Идеально, ваша светлость, – говорит горничная как раз в тот момент, когда стучат в дверь. Я ловлю ее взгляд и улыбаюсь.

– Наконец-то. Слава богу. Свершилось.

Сажусь на стул, а она открывает дверь, делает реверанс перед сэром Уильямом и отходит в сторону, чтобы впустить его. Он входит в комнату и низко кланяется. Позади него глава прибывшей группы с беретом в руке, он кланяется, увидев меня, и я ответ наклоняю голову.

– Леди Мария, грядут внезапные перемены, – с поклоном сообщает сэр Уильям.

Я не в силах сдержать улыбку.

– Да, я услышала лошадей.

– Вас забирают отсюда, – растерянно продолжает сэр Уильям. – Без какого-либо предупреждения, конечно. Нам будет жаль расставаться с вашей светлостью.

Я слезаю на край стула и спускаюсь на пол. Подаю руку, и он целует ее, опустившись на одно колено.

– Храни вас Бог, – хрипло говорит сэр Уильям. – Слава Господу, что вы свободны.

– Хоть вы и были добрым хозяином, я рада покинуть вас.

– Собирайте вещи, вы уезжаете утром. Надеюсь, вас это не затруднит.

Я бы уехала отсюда, оставив эту старую кровать, стул, столик и задвинутый под него табурет. Уехала бы без вещей и пошла бы пешком в ночной рубашке, если бы мне позволили вернуться в Брадгейт этой же ночью.

– Замечательно, – отвечаю я.

Глава охраны, стоящий за сэром Уильямом, кланяется и говорит:

– Поедем после завтрака, ваша светлость. В семь часов будет удобно?

Я киваю и снова говорю:

– Замечательно.

Сэр Уильям нерешительно интересуется:

– Вы не спросите, куда вас везут?

Я издаю легкий смешок. Я думала только о свободе и так давно мечтала выбраться из этого дома, что и забыла о пункте назначения. Лишь представляла, как выезжаю верхом из каменных ворот и скачу куда угодно. Я захочу поехать в Лондон и навестить своего мужа Томаса, если он все еще в тюрьме. Если его освободили, я, вероятно, отправлюсь в Кент – он должен быть там. Мне все равно. Просто хочу отправиться в путь, и не важно, куда он приведет.

– Конечно, стоило спросить. Куда меня везут?

– К вашей приемной бабушке, герцогине Саффолк, – отвечает он. – Я сопровожу вас в ее лондонский дом.

Это не имеет значения. Я желаю оказаться в Лондоне, чтобы освободить Томаса, и бабушка Кэтрин – одна из немногих моих родственников, кто еще жив. Она всегда мне нравилась, к тому же у нее большой жизненный опыт как у фаворитки короля, чья благосклонность оказалась роковой. Правильно, что меня отправляют к ней, и я надеюсь, мою сестру тоже отпустят и привезут туда.

– А что насчет Катерины?

– Я не знаю, что предлагается для ее светлости, – говорит сэр Уильям. – Будем надеяться на лучшее.

Я замечаю, что теперь нам можно надеяться вслух. Он и сам полон надежд. Я поеду к приемной бабушке и освобожу своего супруга.

Несомненно, я увижусь с Робертом Дадли или его братом Амброзом, тем более что они заинтересованы в нашем освобождении. Встречусь с Уильямом Сесилом, навещу Катерину с моим маленьким племянником и добьюсь свободы для них. Елизавета все-таки одумалась и поняла, что не может отдавать предпочтение Марии, королеве Шотландии, забыв обо мне и моей сестре. У нее может быть только одна наследница, и это моя сестра Катерина. Мы снова займем свое место в мире. Мы получим свободу и воссоединимся. Возможно, даже будем счастливы. Почему нет? Мы с Катериной всегда отличались радостным настроем. Мы станем свободны, чтобы снова познать счастье.

По дороге из Чекерс в Лондон.

Лето 1567 года

Мы выезжаем в перламутровом свете английского летнего утра, в лучшее время дня лучшего сезона в стране. Солнце вышло из-за светлых облаков, кремовыми лентами опоясавших Чилтерн-Хиллс, и мы скачем на восток к светящейся золотом древней римской дороге Эйкман-стрит, прямой как клинок меча.

Движемся небольшой процессией: головной отряд, потом через небольшой промежуток, чтобы избежать пыли от их копыт, я с сэром Уильямом и главой стражей, а за нами все остальные. Через пару часов останавливаемся напоить лошадей и поесть, и сэр Уильям спрашивает, не устала ли я.

– Нет, – отвечаю ему. – Все хорошо.

Это неправда. Спина уже ноет, ноги разболелись после седла, ведь я еду верхом так, как учил меня отец: не в женском седле, будто деревенщина позади какого-то болвана. Я гордо восседаю на отдельной лошади с прямой спиной. Но после долгого пребывания в крошечной комнатке я потеряла былую силу и энергию. Однако я не лишилась жажды жизни и страстного желания оказаться на свободе. Лучше умереть от боли из-за судорог в седле, чем признаться, что устала – вдруг глава охраны решит повернуть обратно в Чекерс и снова двинуться в путь лишь тогда, когда найдет паланкин. Ничто не заставит меня вернуться в тюрьму. Пусть потрескается кожа на руках и до крови будут натерты ноги, я не зайду в ту комнатку с крошечным окном, из которого видно лишь маленький клочок неба.

Я будто снова родилась – надо мной высится небо, ветер обдувает щеки, впереди светит солнце. Не обращаю внимания на боль в спине и во всем теле. Чувствую запах жимолости и дикой фасоли в живых изгородях. На высоких холмах, где пасутся овцы, слышно, как машет своими маленькими крылышками летящий ввысь жаворонок. Ласточки кружат и устремляются вниз к деревенским прудам, люди машут с полей, собаки бегают и хватают лошадей за пятки. Когда мы обгоняем уличного торговца, он ставит свои товары на землю и умоляет меня остановиться и посмотреть. Картины и звуки повседневной жизни ослепляют меня: я никогда не думала, что снова их увижу.

В полдень мы делаем перерыв на обед, а в четыре часа глава стражи подъезжает ко мне на своей лошади и говорит:

– Ночь проведем в Хедстоун-мэнор в деревне Пиннер. Нас ожидают.

– Я не стану снова сидеть взаперти, – с тревогой откликаюсь я.

– Нет, вы свободны, – отвечает он. – У вас будет своя спальня и приемный зал, и вы сможете поужинать вместе с хозяевами дома, если пожелаете. Это не очередная тюрьма.

– Вы меня не проведете. – Я вспоминаю о Катерине, покинувшей Тауэр в твердой уверенности, что она будет жить у дяди вместе со своим мужем.

– Клянусь, я отвезу вас к герцогине Саффолк, – заверяет меня начальник стражи. – Но за один день нам не проделать такой путь. Завтра утром отправимся и будем ехать еще полдня.

– Хорошо, – говорю я.

* * *

Хозяин дома Роджер, лорд Норт, приветствует меня крайне уважительно. Так встречают сестру наследницы английского трона. Его супруга Уинифред неуклюже делает реверанс, наклоняясь слишком низко в попытке выказать должное почтение члену королевской семьи, – так низко, что уже практически кланяется, но я перевожу все в шутку, и она провожает меня в спальню. Две хозяйские горничные приготовили горячей воды для мытья, а моя собственная достала чистое платье из небольшой сумки с моими вещами.

Я ужинаю отдельно в гостевой комнате, чтобы не сидеть за высоким столом со всеми. После такого долгого – почти двухлетнего! – заключения я робею. И подозреваю, что среди ужинающих будут как шпионы, так и доброжелатели. Я не готова к шуму и суете большой столовой. Я столько времени была одна, что отвыкла слышать множество голосов одновременно.

Рано утром на следующий день мы просыпаемся, идем в часовню и завтракаем, после чего нас опять ждет дорога – часы на конюшне показывают девять. Моя лошадь отдохнула, и, несмотря на покрытые синяками ноги, меня переполняет такой восторг от ощущения свободы, что я широко улыбаюсь главе стражи, а когда мы достигаем участка прямой сухой дороги, говорю сэру Уильяму, что можно пустить коней легким галопом.

Я еду так быстро, словно лечу. Наклоняюсь вперед, подгоняю лошадь – от стука копыт и летящих в лицо грязи и ветра я готова запеть. Свободна, я наконец-то свободна.

В деревушках близ Лондона привыкли видеть путников на Уотлинг-стрит, а заметив королевский флаг, люди узнают меня и начинают выкрикивать мое имя. Начальник подъезжает ко мне и говорит извиняющимся тоном:

– Нас просили не привлекать к себе внимания. Не будете ли так добры накинуть на голову капюшон, миледи? Не стоит собирать толпу.

Я послушно надеваю капюшон и думаю, что, судя по всему, жители не очень благосклонно настроены к королеве, раз появление на дороге такой незначительной родственницы вроде меня может представлять опасность.

– Где ваша сестра? Где леди Катерина и ее крепкие малыши? – кричит кто-то, когда мы приближаемся к восточному въезду в город.

– Где маленькие принцы? – подхватывает другой, и я замечаю, что глава охраны кривит лицо. – Где мальчики Сеймуры?

Я плотнее натягиваю капюшон и догоняю сэра Уильяма.

– Тоже задаюсь этим вопросом, – сухо замечаю я.

– Мне такими вопросами задаваться не позволено, – отвечает он.

Минериз, Лондон.

Лето 1567 года

Стук копыт приближается к дому моей неродной бабушки в Минериз. Вообще-то раньше это был наш дом. Помню, отец рассказывал, что его подарил нам юный король Эдуард, помню, как шарахалась от массивной двери из темного дерева и каменных галерей бывшего монастыря, где громко разносилось эхо. Конечно, мы потеряли дом, когда была убита Джейн, – тогда мы потеряли все.

Бабушка Кэтрин, невозмутимая и красивая женщина почти пятидесяти лет, выходит из холла в своей дорожной накидке. Вздрагивает, увидев нас на взмыленных лошадях у двери ее лондонского дома.

– Мария! Дорогая! Я думала, ты приедешь только в следующем месяце! Не ждала тебя так скоро. – Она подзывает одного из слуг в ливрее и говорит: – Помогите леди Марии, Томас.

С его помощью я слезаю с лошади, и тогда бабушка наклоняется и сердечно меня целует.

– Я так рада, что тебя отпустили под мою опеку. Добро пожаловать, дитя. Вид у тебя бледный. Оно неудивительно.

Кэтрин обращается к сэру Уильяму:

– Как так вышло? Мне сказали, что ее привезут в течение месяца. Я сейчас уезжаю в Гринвич.

Спустившись на землю, сэр Уильям кланяется.

– Позавчера стража явилась за ней без предупреждения, – отвечает он. – Таков приказ. Ее светлость так долго ждала освобождения – было бы жестоко и дальше держать ее взаперти. Она бы и дня там больше не выдержала, честное слово. Видит Бог, она заслужила свободу.

На лице бабушки мелькает тень.

– Ты же знаешь, что не свободна? – спрашивает она у меня.

– Что?

– Ее не освободили, – говорит она сэру Уильяму, – а отпустили под мою опеку.

Хорти поворачивается к лошади, чтобы тихо выругаться. Когда мы снова видим его лицо, оно все красное от гнева, в глазах стоят слезы.

– Не освободили? – переспрашивает он. – И кто же дал такой указ… – Сэр Уильям замолкает, чтобы его слова не приняли за речь изменника. – Я думал, ее отправляют к вам как к бабушке, после чего леди Мария будет вольна идти куда пожелает. Думал, вы встретите ее и отведете обратно ко двору.

– Заходите, – говорит бабушка, желая побеседовать вдали от ждущих слуг и слоняющихся по улице людей. Она ведет нас в большой холл, затем поворачивает в сторожку привратника, где мы можем побыть наедине. Там есть стол, стул и подставка для письма. Я опираюсь о стол, вдруг почувствовав себя изможденной.

– Моя дорогая, присядь, – ласково обращается ко мне Кэтрин. – Сэр Уильям, не желаете стакан эля? Или вина?

Сидеть я не могу. Если сяду, за мной захлопнут дверь и не выпустят, так что я продолжаю неуклюже стоять с больной после двухдневного пути спиной, и меня переполняет мучительное чувство страха.

– Не свободна? – с трудом выговариваю я, губы опухли и не шевелятся, будто меня с силой ударили по лицу. – Я думала, меня отпустили.

Она качает головой.

– Ты под моей опекой, как и твой бедный маленький племянник у его бабушки в Ханворте. Но королева не дарует тебе свободу. Мне пришлось пообещать, что я буду держать тебя под домашним арестом.

– Не могу, – вырывается у меня. По лицу текут слезы, я прерывисто всхлипываю. – Миледи, бабушка, я не могу больше находиться взаперти. Мне нужен простор. Я больше не выдержу в маленькой комнатке, будто кукла в коробке. Я этого не перенесу, бабушка. Я умру. Клянусь, умру, если мне не позволят ездить верхом и гулять где захочется.

Она кивает, побледнев. Бросает взгляд на сэра Уильяма.

– Вы держали ее в тесноте?

Он гневно пожимает плечами.

– А что оставалось? Мне приказали выпускать ее в сад только по мере необходимости. Однако я разрешал леди Марии гулять с утра до вечера каждый день. Распорядились, чтобы я выделил ей всего одну крохотную комнату и одну горничную. Никаких посещений и писем от друзей. Даже разговаривать с моими слугами и со мной ей запрещалось.

Бабушка поворачивается ко мне.

– Не плачь, Мария, – решительно говорит она. – Мы сделаем все возможное. И по крайней мере теперь ты под моим присмотром, будешь жить со мной и моими детьми, Сьюзан и Перегрином. Мы будем свободно беседовать, заниматься, писать и размышлять.

– Мне нужна свобода, – шепчу я. – Мне нужна свобода.

– Я как раз собиралась в Гринвич, – снова говорит бабушка сэру Уильяму. – Леди Мария может поехать со мной. Повозки с ее имуществом следуют за вами? Или вы отправите все прямиком в Гринвич?

– У нее почти ничего нет, – выпаливает Хотри. – Она приехала ко мне с пустыми руками. Несколько гобеленов, пара подушек – вот и все.

Бабушка пытается осознать услышанное, переводя взгляд с сэра Уильяма на меня.

– Так где же ее вещи? Где наследство? Ее мать происходит из королевского рода, ее огромный дом был полон сокровищ. Эта богатая семья владела домами, землями, лицензиями и монополиями. Где ее платья и драгоценности, которые она имела при дворе?

Сэр Уильям качает головой.

– Мне лишь известно, что леди Мария приехала в мой дом точно нищенка и ей ничего не прислали. Я привезу вам все принадлежащее ей. Мне очень жаль, что вещей так мало, миледи. – Он кивает в мою сторону. – Я готов отдать вам что угодно из Чекерс, – предлагает Хотри. – Только попросите.

– Я ничего не хочу, – качаю головой. – Ничего, кроме свободы. Я думала, меня отпустили.

– Тебе надо поесть, а затем мы отправимся по реке в Гринвич, – решает бабушка. – После этого озаботимся комнатами, мебелью и одеждой. Ее Величество предоставит все недостающее, и я обращусь к Уильяму Сесилу с просьбой о твоем освобождении и обеспечении средствами. Не бойся. Ты будешь свободна, моя милая, обещаю – ты, твоя сестра и ее мальчики тоже.

Я смотрю на эту женщину, пережившую ссылку и гонения за ее веру, женщину, которая вышла замуж за человека более низкого положения, чтобы получить возможность любить и жить свободно.

– Пожалуйста, помогите нам, бабушка, – тихо прошу ее. – Я пообещаю королеве что угодно, если она освободит меня и мою бедную сестру Катерину.

* * *

Оказавшись на барже Саффолк, я словно попадаю в прошлое, в котором я плавала вниз по реке с придворными в Гринвич и любовалась зелеными лугами, двигаясь вверх по реке к Ричмонду. День стоит жаркий, духота накрыла зловонный город, но находиться в самой середине потока приятно, шелковый навес подрагивает от легкого ветерка, что дует к верховьям реки с моря. Над нами кричат чайки, а все колокола Лондона отбивают время, будто празднуя мою свободу. Настрой улучшается, когда мы проплываем мимо знакомых каменных стен Тауэра и зияющей решетки водных ворот. Меня хотя бы не ведут в тюремную камеру. Да, я под надзором приемной бабушки, но направлюсь в королевский дворец на ее барже, солнце светит мне в лицо, пахнущий солью ветер раздувает волосы, и я могу увидеть куда больше, чем квадратный клочок неба.

Ближе к Гринвичу река становится шире, и передо мной заветным берегом предстает любимый дворец Тюдоров – наш любимый дворец, будто парящий на воде. Пристань переливается золотом, высокие двери открыты. Он выглядит таким роскошным, приветливым и мирным – не верится, что меня ждет домашний арест, только не в этом прекрасном доме, чьи двери ведут к пышным садам, лужайкам и фруктовым деревьям.

Елизаветы здесь нет. Она в замке Фарнем в Гилфорде, так что во дворце осталось лишь несколько слуг, которые проветривают помещения, избавляются от старого хлама и раскладывают свежие зеленые листья и травы во всех общих комнатах. Прислуга бабушки уже ждет – они выстроились перед ее покоями во дворце и кланяются, когда я захожу вместе с ней. Я почти забыла, сколько работников требуется для обслуживания комнат одной требовательной женщины. Я привыкла к тесной спаленке и единственной горничной, привыкла к маленькому окну и тишине. Бабушка ведет меня в свою личную столовую, садится на специальное возвышение и показывает, чтобы я села рядом. Нам моют руки водой из серебряного кувшина, приносят охлажденный легкий эль и блюдо с фруктами и мясом, управляющий докладывает бабушке о том, как следили за ее покоями, а также сообщает, что один из конюхов ушел без разрешения и что выросла цена на вино.

У меня нет аппетита. Слушая управляющего, Кэтрин замечает, что я не ем, и, когда он кланяется и отходит, она говорит:

– Надо поесть, дорогая.

– Я не голодна.

– Не может быть – после долгой дороги и плавания по реке, – настаивает она. – Ты же знаешь, что должна выжить и процветать. Если ты уморишь себя голодом, считай, твои враги победили.

– Я не обзавелась врагами, пока служила королеве, и вышла замуж за человека, который был волен любить меня, – твердо отвечаю я. – У меня нет ни врагов, ни соперников, и тем не менее я лишена свободы уже в течение двух лет. Никто не предъявил обвинений, никто не предоставил показания свидетелей. Ни у кого нет причин ненавидеть меня.

– Знаю, – кивает она. – Нам нельзя здесь об этом говорить. И все же тебе надо поесть. Твоя цель – выжить…

Кэтрин замолкает, но мы обе знаем, что она хотела сказать: «И пережить Елизавету».

– Я выживу, – говорю ей, слегка улыбаясь. В ее целе-устремленности я вижу пример для себя – вот это настоящая сила воли. – Как и вы.

Она по-особому пожимает плечами – это иностранное движение бабушка переняла от своей матери, известной испанской красавицы.

– Придворный должен уметь выживать. Я родилась и выросла при дворе – и надеюсь умереть на шелковых простынях.

– Я могу рассчитывать на грандиозные похороны, – с горечью отзываюсь я. – Где бы меня ни застала смерть. Королева любит почтить своих родных, когда они уже мертвы и не представляют опасности.

Бабушка усмехается.

– Тише. Раз ты в силах шутить, то сможешь и поесть. Говорят, твоя сестра в глубокой печали и морит себя голодом. Так победы не добьешься. Я напишу ей и дам тот же совет. Об этом знала моя подруга Екатерина и твоя мать тоже. Мудрая женщина живет долго и надеется на перемены.

Гринвичский дворец.

Осень 1567 года

Мои покои в Гринвиче хорошо обставлены, и сама королева присылает мне серебряные кубки для эля и вина после того, как бабушка отправляет Уильяму Сесилу список необходимых вещей. Думаю, Кэтрин не преуменьшает, жалуясь ему на мою бедность. Она уверяет, что мы хорошо умеем вести хозяйство. Бабушка потеряла все свои ценные вещи за годы ссылки, пока моталась по Европе, сбегая от католических шпионов, которые отвезли бы ее обратно в Англию, где Кэтрин ждала бы казнь за ересь. Теперь она решительно настроена избавить себя и свою семью от страданий. Ее высоко ценят при дворе Елизаветы, так что бабушка ждет возвращения королевы со свитой в Гринвич, чтобы отстоять мою свободу. Она уверена, что меня отпустят, что Неду разрешат поехать в Ханворт, что туда же направят Катерину с Томасом и семья снова воссоединится. Бабушка верит: искренняя преданность Елизаветы протестантской вере пересилит ее упрямую, настойчивую любовь к кузине-католичке, давнюю верность Марии Стюарт и опасливую защиту прав королевы, даже если та ничем этого не заслужила.

– Будь храброй! – обнадеживающе говорит мне герцогиня, когда видит, как я устало гуляю в садах и смотрю на корабли, которые расправляют паруса и бросают буксирные канаты, будто готовы взлететь, свободные, как птицы, кружащие вокруг мачт. – Будь храброй! Следующей весной отправишься куда захочешь, обещаю. Я замолвлю слово за твоего мужа, за сестру и зятя, а также за двух невинных мальчиков. Твоя жизнь не окончится в тюрьме, как это случилось с твоей несчастной сестрой Джейн. Ты будешь свободна, поверь в это!

Я ей верю. Муж Кэтрин, Ричард Берти, наклоняется и, целуя мою руку, говорит, что наступят хорошие времена. Все мучаются в этом беспокойном мире, но Господь воздает должное тем, кто верен Ему. Он напоминает, что мою бабушку вызвали домой, когда ее религию провозгласили основной в Англии, и за одну ночь Кэтрин превратилась из проклятой еретички в избранную.

– Кроме того, – продолжает бабушка, – Елизавета не может собрать войско для королевы Шотландии. Она дала огромную взятку клану Гамильтонов, но они не станут формировать армию для Марии. Требует, чтобы европейские страны взяли Шотландию измором, однако даже французы, бывшие родственники Марии, не намерены поддерживать торговую блокаду. Без помощи Испании и Франции Елизавета ничего не сделает для кузины: одна она действовать не в силах.

– И не посмеет, – спокойно добавляет Ричард Берти.

Бабушка смеется и хлопает мужа по руке.

– Возвращать католичку на престол – не в интересах Англии. Королева, наша королева, никогда не станет действовать в ущерб своей протестантской стране. Чего бы ни жаждало ее сердце, мыслит она всегда здраво. В этом можете быть уверены.

– Я уверен в Уильяме Сесиле, – говорит Ричард Берти. – Его точно не проймешь бедами королевы-католички.

– А что тем временем происходит с Марией, бывшей королевой Шотландии? – спрашиваю я.

Бабушка пожимает плечами, как бы отвечая: «Да какая разница?»

– Она в заключении. Должно быть, тоскует по сыну, которого отдала, и по малышам, которых потеряла. Мария осознает свою глупость. Господи, наверняка она всей душой жалеет о том, что вышла за мерзкого мальчишку, позволила убить его, а затем взяла в мужья его убийцу.

– Не знаю, есть ли доказательства того, что она связана с убийством лорда Дарнли, – вставляю я.

Бабушка вскидывает брови.

– Если не она, то кто? Кому еще была выгодна смерть бесполезного юноши, кроме измученной жены и ее любовника?

Я открываю рот, чтобы возразить, но ничего не произношу. Мне неизвестна правда, я не уверена, что именно совершила моя опасная красавица кузина и совершила ли вообще. Одно я знаю точно: как и мы с Катериной, она будет биться о решетки напуганной птицей и возненавидит заточение. Мария будет стремиться к свободе и, как и мы, сделает ради этого что угодно. В этом заключается и вся наша сила, и опасность для самих себя.

* * *

Думаю, у нас с Катериной есть шанс. Удача, покинувшая нас с тех пор, как Джейн отправилась вверх по реке в Сайон на барже Дадли и не сопротивлялась, когда на ее маленькую голову водрузили корону, наконец повернулась к нашей семье. Старый надзиратель моей сестры умирает, освобождая ее из-под своей опеки. Это событие кажется неожиданным только для тех, кто надеялся упрятать Катерину подальше и никогда о ней не вспоминать. Бедняге Уэнтворту было за семьдесят: он жаловался, что ему не хватает средств на содержание Катерины, молил избавить его от этой участи и теперь сбежал от нее на вечный покой.

Я так привыкла к плохим новостям, что чувствую лишь ужас, когда в начале сентября бабушка подходит ко мне по разрыхленной гравийной дорожке с листком бумаги в руке. Сразу думаю, что что-то не так. Первым делом беспокоюсь за моего супруга Томаса Киза, запертого во Флитской тюрьме, а потом за сестру Катерину и ее мальчика.

Бегу к бабушке, стуча маленькими ботинками по камешкам.

– Миледи! Плохие известия?

Она выдавливает улыбку.

– Ох, Мария! Ты что, читаешь мысли, как карлики на ярмарке?

– Скажите мне!

– Присядь, дорогая.

Страх все больше переполняет меня. Мы устраиваемся на небольшой каменной скамье в беседке, увитой золотистыми листьями. Я послушно забираюсь на сиденье.

– Скажите!

Кэтрин разворачивает письмо.

– Это касается твоей сестры. Твоей несчастной сестры.

У нее послание от душеприказчика старика, незначительного человека, оказавшегося в гуще великих событий. Он сообщает Уильяму Сесилу, что вдова Уэнтворт не может взять на себя заботу о Катерине с сыном, хоть и любит ее как родную дочь. Мистер Роук Грин осторожно намекает, что у него нет указаний по поводу того, куда направить Катерину и каковы пожелания королевы. Сам он тоже беден и не готов приютить такую важную особу. Будь жива его супруга, он бы предложил ей скромное пристанище, но никто не позволит Катерине жить там без хозяйки, к тому же дом мал и тесен, а сам мистер Грин небогат. Что интересно, это уже его третье письмо, и до сих пор никто не ответил ему, что делать дальше! Пригласить ли ее к себе, пока судьба Катерины решается великими мужами при дворе королевы, – ведь бедняжке некуда деваться? Он вовсе не проявляет сочувствие и не высказывает свое мнение за или против ее ареста, просто девушка молода и хрупка, красива и страшно исхудала, морит себя голодом и отчаялась когда-либо увидеться с мужем и вторым сыном. Она почти не встает с кровати, все время плачет. Позволяется ли мистеру Роуку Грину предоставить ей крышу над головой, пока мудрая королева не решит, как поступить с этой бедной ослабевшей леди? Катерина не может оставаться в своем нынешнем месте пребывания и умрет, если на нее и дальше не будут обращать внимания.

Я подаю письмо бабушке.

– Ей некуда идти, – решительно говорю я.

Лицо Кэтрин светится.

– Если верить его словам, да.

– Так почему же у вас довольный вид?

– Потому что я считаю, что это наш шанс освободить ее.

Сердце вдруг начинает бешено стучать.

– Думаете, вам позволят? Вы пригласите ее сюда?

– Почему нет? Нас же предупредили, что Катерине некуда деваться.

* * *

Бабушка пишет королеве, пишет Уильяму Сесилу и Роберту Дадли. Двор сейчас в Виндзорском замке. Погода такая хорошая, что возвращение в Лондон откладывается: никто не хочет снова ломать голову над хлопотливым вопросом – как поддержать шотландскую королеву (кузину! монарха!), не вступив в конфликт с лордами Шотландии, нашими единоверцами. Елизавета не знает, что делать, и предпочтет избегать проблему, оставаясь в Виндзоре и флиртуя с Робертом Дадли. Кэтрин вынуждена обращаться ко двору, не желающему продираться сквозь трудности, так что она предлагает им простое решение: пусть Катерина приезжает к бабушке вместе со своим сыном. Пусть Неда отпустят под опеку матери в Ханворт, а Томаса Киза отправят к его родным в Кент. Мы обязуемся не причинять беспокойств, не слать писем, не общаться с могущественными людьми и объединениями, но мы должны жить как частные лица и получить свободу, ведь мы не совершили никаких преступлений.

Бабушка отправляет послания: Уильяму Сесилу в его новый любимый дом, Берли-хаус, Роберту Дадли, кружащему Елизавету в танце в Виндзоре, и самой отдыхающей королеве, после чего мы с надеждой ждем ответа.

* * *

Уильям Сесил откликается быстро. Видимо, двое тайных любовников – Дадли и Елизавета – доверили написание ответа ему. Они не хотят, чтобы кто-то тревожил их счастье, их свободу среди убранных золотистых полей Англии. Погода прекрасная, охота идет хорошо, и они не желают заниматься государственными делами. Елизавета отмечает еще один год удержания Дадли в рабстве. Знаю, Роберт Дадли выступит за освобождение Катерины, но лишь когда поймет, что его слова не приведут к беде. Он не позволит нарушить благополучие королевы, пока та счастлива рядом с ним.

Уильям Сесил своей рукой пишет, что Катерина пока не может приехать к нам. Он подчеркивает слово «пока». На этот сезон ее разместят у хорошего верного человека сэра Оуэна Хоптона в Кокфилд-холле в Саффолке.

– Боже, это еще кто такой? – возмущается бабушка. – Где они находят этих ничтожных людишек?

– «В Кокфилд-холле в Саффолке», – читаю я, заглядывая в письмо через ее плечо. – Посмотрите сюда…

Показываю на короткий отрывок: «Ее Величество настаивает, чтобы леди Катерину и ее сына держали в полной изоляции. Никаких писем, подарков, посетителей и агентов от иностранных государств».

– И что же ей там делать? – спрашивает бабушка. – Разве они не знает, что Катерина уже в такой печали, что едва разговаривает? Она почти заморила себя голодом, редко встает с постели и все время плачет – неужели они не знают?

Я сглатываю приступ скорби при мысли о сестре, которая снова одинока и далеко от меня.

– Вы им сказали?

– Конечно, сказала. К тому же Сесил и сам все знает.

– Чего от нас хочет королева? Хочет, чтобы мы скончались в заточении и одиночестве в каком-нибудь отдаленном месте, где наша смерть от горя не вызовет недовольства?

Бабушка не отвечает. Смотрит на меня безучастно, будто ей нечего сказать. В пылу я высказала всю правду, и Кэтрин не в силах ее отрицать.

* * *

Двор возвращается в Хэмптон-Корт, однако мою бабушку не вызывают.

– Я не хочу, чтобы из-за меня на вас пала немилость королевы. Вам надо думать о своих детях, о Перегрине и Сьюзан, вы должны защищать их. Нельзя, чтобы и ваш дом затронуло неодобрение, преследующее всех кузин Елизаветы.

Склонив голову набок, Кэтрин усмехается.

– Знаешь, в моей жизни бывали моменты и похуже, – говорит она. – Я служила королеве, от которой Елизавета переняла всю свою ученость, предмет ее великой гордости. Служила королеве, которая показывала Елизавете, как нужно править. Служила королеве, которая составила молитвенник и научила Елизавету – а также твою сестру Джейн – богословию. Служила, когда ее обвинили в ереси и предательстве. Я никогда не забуду Екатерину Парр, и Елизавета меня не напугает.

– А я боюсь ее. – Признавшись, чувствую странное облегчение от духа противоречия, что пронизывал всю мою жизнь с того самого момента, как меня впервые использовали ради союзников семьи, отдали для брака с Артуром Греем, слишком маленькую для того, чтобы дать согласие. – Не стану притворяться храброй. Я боюсь ее. Думаю, она уничтожит меня. Или уже уничтожила. Елизавета всегда желала смерти мне и Катерине.

Моя внушающая уважение бабушка отвечает широкой улыбкой.

– Выживай, – напоминает она. – Выживай и надейся на лучшее.

* * *

Настали не лучшие времена для наших единоверцев во Франции. Под давлением своей семьи Гизов король подвергает гонениям людей нашей религии, а они организуют религиозное восстание. Конечно, Англия как главная протестантская держава должна отправить гугенотам оружие и деньги вместе с армией для свержения правителей-католиков. Однако Елизавета, как всегда, любое дело завершает только наполовину. Она знает, что обязана предотвратить убийство единоверцев французскими католиками, но протестанты Шотландии свергли ее кузину, французскую королеву Гиз, и Елизавета не потерпит угроз своей власти. Знает, что должна быть врагом Папы, который, как говорят, подвергнет ее анафеме, то есть объявит человеком презренным, которого можно законно убить. При этом Джон Нокс, протестантский лидер в Шотландии, называет ее и Марию «чудовищным женским режимом», неспособным править, и призывает всех здравомыслящих мужчин восстать против них. Подобное неуважение так задевает королеву, так сбивает с толку, что она испытывает к Джону Ноксу еще большую ненависть, чем к Папе, и считает, что должна объединить женские силы с Марией и выступить против него.

* * *

Я посылаю сестре записку, которую доставляет самый надежный человек Ричарда Берти, спрятав в чулке. Добравшись до Катерины, послание определенно провоняет его потом. Не знаю, сможет ли она ответить. Я не представляю, как она себя чувствует и доживет ли до получения письма.

Дорогая сестра,

я молюсь за тебя, моя милая Катерина, в эти трудные для нас времена. Я хорошо устроилась в Гринвиче, и наша приемная бабушка, герцогиня Саффолк, по-доброму со мной обращается. Живу в ее покоях, мне разрешают гулять в садах и у реки. Посетителей не пускают, но я наслаждаюсь компанией Перегрина и Сьюзан.

Постоянно пишу королеве Елизавете и лордам при дворе, прося освободить нас с тобой, а также Неда Сеймура и моего бедного мужа Томаса Киза. Пожалуйста, не упрекай меня, даже в мыслях, за мое замужество. Катерина, он очень хороший человек и сильно меня любит. Наша свадьба стала для Томаса катастрофой. Я бы признала брак недействительным, если бы это ускорило его освобождение из тюрьмы. Только ради его свободы.

Говорят, ты хрупка и слаба. Прошу, прошу тебя, борись за жизнь. Ешь, гуляй, играй с сыном. Мы должны жить, Катерина. Джейн заявляла, что надо «научиться умирать», – в тот момент она не могла избежать смертельного приговора. Она была не права. Нам не надо учиться умирать. Я хочу жить. Хочу, чтобы жила ты. Я буду жить. Молюсь Господу, который слышит все наши молитвы и для которого мы важнее падающих птиц, чтобы мы с тобой выжили и снова встретились. При виде пташек в изгороди вокруг заливных лугов за Гринвичским дворцом я вспоминаю о коноплянках Джейни и о твоей любви ко всем диким существам – надеюсь, однажды и мы будем свободны, как птицы.

Не стану прощаться, дорогая сестра, потому что верю, что мы скоро увидимся и будем счастливы.

М.

Работник Берти сообщает, что пронес письмо в ее комнату с охапкой дров, но не знает, прочитала ли его Катерина. Ответа нет.

Гринвичский дворец.

Зима 1567 года

Ни бабушку, ни ее детей, ни меня не вызывают ко двору в Вестминстер, но сплетни распространяются вниз по реке от служанки к служанке, через уличных торговцев, продавцов свечей и доярок. Все в Лондоне, включая нас, знают, что Елизавета наконец готовится выйти замуж и ее выбор пал на Карла II, эрцгерцога Австрийского, сына покойного императора Священной Римской империи Фердинанда.

Этот мощный союз объединит Англию с великим европейским родом Габсбургов. Никакие континентальные державы, привыкшие к вражде Папы, не посмеют вторгнуться в нашу страну. Мы восстановим свое положение в христианском мире и перестанем быть чужаком для европейской веры. Сможем помочь Марии, королеве Шотландии, или оставить все как есть. Ее крах или успех не повлияют на нас, когда союзниками Англии будут Габсбурги.

И мы добьемся этого практически без лишних жертв. Ни Елизавете, ни всей стране не придется менять веру. Она не должна будет поставить его как супруга выше себя. Он не станет королем-консортом. Карл – младший сын в семье, он привык быть вторым. Самое главное, пожалуй, заключается в том, что и эрцгерцогу не надо менять религию – он будет совершать все обряды без свидетелей, с личным священником, тем более в каждом королевском дворце есть часовня. Карл будет служить мессу, никому ее не навязывая. Примером своей страны, которая была то католической, то протестантской, в зависимости от правителя, мы покажем, что можно жить в гармонии. Бог един, но к нему можно обращаться по-разному. Воля Господа одна – мы должны любить друг друга. Иисус никогда не призывал к убийству. Ни один отрывок из Библии не требовал смерти Джейн, никакой закон – ни человеческий, ни божественный – не требует нашего заключения.

Однако меня не купишь этой великолепной перспективой. Будь я свободна, не потратила бы и момента своей жизни на обсуждение этого. Елизавета убеждает совет в том, что намерена выйти за эрцгерцога, но я никогда не поверю, что она заменит кем-то Роберта Дадли; члены Тайного совета рады, что решился вопрос наследования, а королева, желая еще больше отвлечь их, просит совета и интересуется их мнением.

В основном она поступает так, чтобы удовлетворить членов палаты общин, которые в прошлом году требовали от нее объявления наследницы и настаивали на кандидатуре законной протестантки – моей сестры Катерины. Теперь Елизавета, как рыночный шарлатан, вытягивающий монеты у доверчивых людей, говорит, что прислушалась к их совету и готова выйти замуж за католика из рода Габсбургов, что счастливая пара (несомненно) к осени родит ребенка, так что ей не нужно называть преемницей ни Марию Стюарт, заточенную на острове, ни Катерину, запертую у сэра Оуэна. Ведь Елизавета обещает подарить стране прекрасного сына, который будет племянником императора Священной Римской империи и внуком Генриха VIII, и мир возрадуется тому, что любовь победила ненависть и смогла снова гармонично объединить католиков с протестантами, так что все могут быть счастливы – кроме, конечно, Катерины, меня и Марии, королевы Шотландии. Мы трое навсегда останемся в заточении и (надеюсь) будем забыты.

* * *

Сплетни из Лондона обрывками доходят до нас и распространяются по всему королевству. Хотя Елизавета якобы готова выйти замуж ради страны, хотя она убедила императора Священной Римской империи, что возьмет в супруги его брата, совет не пришел к единому мнению, и за их неуверенностью королева скрывает свою решимость жить и умереть незамужней женщиной. Ее кузен Томас Говард, граф Норфолк, считает, что брак с таким великим принцем ничуть не угрожает королевству, а, напротив, принесет выгоду, и вера жениха не станет преградой. Предложения и обещания эрцгерцога уверяют нас в том, что мы сможем жить при королевском супруге-католике, который ходит на мессу отдельно от всех. Остальные члены совета возражают: Фрэнсис Ноллис, непоколебимый протестант, Роберт Дадли, непоколебимый дадлеист. Протестантские лорды – сэр Уильям Герберт, граф Пемброк и сэр Уильям Парр, маркиз Нортгемптон – объединяются, чтобы отговорить королеву от брака с католиком: страна, по их мнению, такого не потерпит, народ не будет пить за здоровье лежащего в колыбели малыша, если тот наполовину католик. Роберт Дадли добавляет, что иностранный ухажер еще и непривлекателен. Кто-то подхватывает, называя его уродливым и заявляя, что у всех Габсбургов ужасно слабый подбородок – неужели Елизавета хочет выйти за человека, похожего на белку?

Прямо перед Рождеством Елизавета все-таки сообщает императору Священной Римской империи, что не возьмет его брата эрцгерцога Карла в мужья. Естественно, она наносит серьезное оскорбление всей семье Габсбургов и выставляет Англию упрямой и бесконечно еретической страной перед католической частью христианского мира. Лучше бы она вообще не притворялась, что собирается замуж. Теперь нас считают предателями. Французы, преследующие каждого протестанта в пределах своего государства, особенно озлоблены, и Елизавета снова осталась без наследника, не считая свергнутой королевы Марии в одной тюрьме и моей бедной сестры в другой. Мы вернулись к исходной позиции – игре с наследованием королевства, которая позволяет Елизавете свободно любить Роберта Дадли.

Гринвичский дворец.

Весна 1568 года

Сэр Оуэн Хоптон, новый надзиратель Катерины, пишет Уильяму Сесилу, умоляя прислать в Саффолк врача из Лондона. Моя сестра, слабевшая от голода с каждым днем, теперь серьезно больна. «К леди отправили доктора Симондса, – дипломатично сообщает Сесил, не упоминая, кто именно принял дорогостоящее решение отправить к ней лучшего врача в Лондоне. – Это уже не первый его визит, и прогноз не оптимистичен. Будем молиться за ее душу».

– Я должна поехать к ней. Напишите Сесилу и попросите для меня разрешения быть рядом с сестрой, – прошу я бабушку. – Он не откажет. Нельзя же ей умирать одной. Мне надо ехать.

Кэтрин бледнеет от тревоги.

– Знаю, знаю. Я пошлю письмо, да и ты тоже напиши ему – отправим вместе.

– Можно мне поехать прямо сейчас, не дожидаясь разрешения?

Она ломает руки в отчаянии.

– Нам не позволено. Если королева узнает, что ты уехала без позволения, тебя заберут отсюда и отправят неизвестно куда.

– Она умирает! – восклицаю я. – Мне нельзя попрощаться с сестрой перед ее смертью? После нее у меня не останется родных.

Бабушка протягивает мне лист бумаги.

– Пиши, – коротко отвечает она. – И мы отправимся, как только нам позволят.

* * *

Разрешения мы не получаем. Из кабинета Уильяма Сесила пересылают кипу бумаг с приложенной сверху запиской ровным почерком. «Боюсь, даже если вы бы немедленно выехали, то уже опоздали бы. Леди Катерина мертва».

Я смотрю на бабушку, не в силах поверить, что мне сообщают о случившемся так коротко. Ни соболезнований, ни сожаления о трагичной потере молодой женщины, которой было всего двадцать семь лет. Моя сестра. Моя красивая, веселая, любящая сестра из королевского рода.

Бабушка развязывает ленту, связывающую бумаги, и говорит:

– Тут рассказывается о последних часах ее жизни. Господи, помилуй бедную девочку. Прочитать тебе?

Я забираюсь на оконную нишу в ее приемном зале.

– Да, пожалуйста, – уныло отвечаю я.

Удивительно, что я не плачу, но потом вдруг понимаю, что всю жизнь надо мной висит тень плахи. Я не ожидала, что кто-то из нас переживет правление Тюдоров. Бабушка разглаживает лист на коленях и откашливается.

– Пишут, что она готовилась к смерти, когда все обитатели дома умоляли ее бороться за жизнь. Она была не одна, Мария, – рядом с твоей сестрой находилась леди Хоптон и все повторяла, что с Божьей помощью Катерина будет жить. Но она сказала, что надо исполнить волю Господа, желавшего забрать ее.

Кэтрин поднимает взгляд, чтобы увидеть, как я переношу все это. Внешне я спокойна, чувствую лишь безысходность, пронзающую меня холодом.

– Рано утром, на рассвете, Катерина послала за сэром Оуэном Хоптоном и попросила передать ее слова. Она умоляла королеву простить ее за брак без разрешения и сказала: «Сжальтесь над моими детьми и не приписывайте им мою вину».

Бабушка опять смотрит на меня. Я киваю, чтобы она продолжала.

– Она попросила королеву проявить доброту к лорду Хартфорду, ее мужу, и освободить его, а также передать ему помолвочное кольцо с заостренным камнем и обручальное из пяти звеньев. «Моя смерть станет печальным известием для него».

– Помню, – перебиваю я. – Она мне его показывала и всегда носила с собой.

– Катерина вернула его супругу и также отправила траурное кольцо. – Голос бабушки прерывается. – Бедная девочка. Бедная милая девочка. Какая трагедия! Согласно письму, она молилась, чтобы он «был любящим родным отцом моим детям, как я была ему верной и преданной женой». Оказывается, Катерина заказала траурное кольцо со своим портретом несколько месяцев назад – видимо, знала, что умирает. Сделала гравировку для него.

Я ссутулилась, поджала колени к лицу, как обиженный ребенок, и закрыла глаза руками. Едва не заткнула и уши, лишь бы не слышать последних слов моей сестры, наполненных любовью. Такое чувство, что меня затягивает горечь потери.

– И что там написано? – спрашиваю я. – На кольце?

– «Пока жила – твоя».

– Это все? – Кажется, я достигла самого дна печали. Глубины сомкнулись над моей головой.

– Пишут, что по ней звонили колокола и жители деревни молились о ее выздоровлении.

– Она что-нибудь передала мне?

– «Прощай, милая сестра».

Эти слова Джейн говорила Катерине, а теперь Катерина сказала мне. Но мне некому их передать: со смертью Катерины у меня не осталось сестер. Я совсем одна.

– Потом она попросила Иисуса принять ее душу, закрыла глаза собственными руками и покинула нас.

– Не знаю, как это вынести, – тихо говорю я. Двигаюсь к краю ниши и слезаю на пол. – Я действительно не знаю, как это перенести.

Бабушка берет меня за руки, но не сжимает в объятиях. Она понимает, что мое горе так легко не утешить.

– Господь дал, Господь и взял; как угодно было Господу, так и сделалось, да будет имя Господне благословенно! – отвечает она.

* * *

Конечно, наша кузина королева устраивает Катерине великолепные похороны. Это она любит, особенно когда хоронит родных! Катерина упокоится в деревенской церкви Йокс-форда, далеко от дома, далеко от могилы матери и семейной часовни мужа, и тем не менее Елизавета приказывает двору соблюдать траур и даже надевает выражение скорби на свое лживое лицо. Семьдесят семь официальных посетителей от двора наряду с глашатаем и придворными слугами; в часовне герб Катерины вывешен на флагах, вымпелах и лентах. Все вокруг восхваляет тюдоровскую принцессу. Катерина, которую в течение жизни подвергали гонениям и игнорировали, после смерти получила признание и почет.

Мне Елизавета присутствовать не разрешает. Естественно. Она любит только тех наследников, которые умирают раньше ее. Не хватало еще, чтобы кто-нибудь сделал вывод: раз Катерина была тюдоровской принцессой, то и ее младшая сестра тоже – к тому же последняя из рода. Елизавете не нужна живая кузина, особенно когда она напоказ горюет по не вовремя скончавшейся. Бабушке позволяют проститься с Катериной, и она возвращается очень мрачной; говорит, что это главное несчастье ее жизни – хоронить детей.

Я остаюсь в своей комнате, и меня переполняет ярость от горя. Едва не задыхаюсь из-за потери сестры и из-за ненависти к королеве. Почти не ем, домочадцам приходится заставлять меня проглотить хоть кусочек раз в день. Наверное, ничего не изменится, если я тоже умру, ведь я не попрощалась с сестрой и не могу позаботиться о ее сыновьях. Мне нельзя быть с мужем и воспитывать его детей. Елизавета сделала меня такой же одинокой, как и она сама – единственный ребенок, сирота. Думаю, ее сердце такое же маленькое, как и у меня, а ее умственное развитие остановилось в том возрасте, когда умерла мать и никому не было известно, кто такая Елизавета. Пусть я мала, но не мелочна, в отличие от нее.

Я не собиралась вылезать из постели, пока миледи бабушка не постучала в дверь.

– У нас посетитель. Не хочешь выйти в мой приемный зал и посмотреть, кто приехал к тебе?

– Кто? – угрюмо спрашиваю я, не отрывая головы от подушки.

Она заглядывает ко мне с улыбкой, которую я не видела уже месяц.

– Сэр Оуэн Хоптон, попечитель Катерины. Он отвез ее сына Томаса Сеймура к его брату и бабушке в Ханворт и передал кольца и послания для Неда Сеймура. А теперь он решил навестить тебя.

Я отбрасываю одеяло и спрыгиваю с кровати. Горничная приносит мое миниатюрное платье, рукава и чепец.

– Попросите его подождать, я уже иду.

Бабушка уходит, а я спешу одеться и присоединяюсь к ней в приемном зале. Перед Кэтрин стоит рослый уставший мужчина с беретом в одной руке и бокалом вина в другой. На полу у двери – коробка и высокая накрытая клетка. Он откладывает вино и берет, кланяется, положив руку на сердце.

– Леди Мария, – приветствует меня сэр Оуэн. – Большая честь.

Я отшатываюсь, когда он опускается передо мной на колени, словно перед королевой.

– Прошу, встаньте.

– Извините меня за то, что принес дурные вести. – Сэр Оуэн не выпрямляется до конца, чтобы его лицо оставалось на уровне с моим. – Я полюбил и зауважал вашу сестру за то недолгое время, когда она почтила наш дом своим присутствием. Ее смерть сильно опечалила и меня, и мою жену. Мы были готовы на что угодно ради нее.

Чтобы ответить ему, мне надо забыть о собственной печали. Смерть принцессы не то же самое, что потеря члена семьи.

– Понимаю, – говорю я. – Знаю, вы старались изо всех сил, чтобы спасти Катерину.

– Мы делали все возможное. У нее не было аппетита, но мы заставляли ее есть и давали еду со своей кухни, хотя средств на ее пропитание не выделялось.

От мысли о злопамятной скупости Елизаветы меня бросает в дрожь, но я выдавливаю улыбку.

– Уверена, она нашла хорошее последнее пристанище в вашем доме. И если для меня самой настанут более счастливые времена, я не забуду, что вы были добры к моей сестре.

Сэр Оуэн качает головой.

– Я не добиваюсь вознаграждения, – говорит он. – И приехал не за благодарностью. Знакомство с такой великой леди было для меня честью.

С горькой иронией я думаю о том, как бы сама Катерина прокомментировала свое «восхождение к величию». Только она поделилась бы со мной мрачной шуткой. Я лишь киваю в ответ.

– Я привез кое-что из ее вещей. Ее супруг, граф Хартфорд, попросил передать вам некоторые книги, Библию и учебники. Граф пожелал, чтобы у вас хранился учебник по итальянской грамматике, посвященный самим автором вашей старшей сестре, леди Джейн Грей.

– Спасибо, – благодарю я.

– И еще я привез вам это, – чуть скромнее добавляет он. Взгляд бабушки падает на клетку в дальней части комнаты.

– Только не обезьяну! – восклицает она.

Впервые за несколько недель я готова рассмеяться, хоть и не в подходящий момент. Все вспоминают, какой трагичной была жизнь Катерины, а я также запомню ее легкомысленность и очарование. Ее скорбный душеприказчик путешествует по Англии с коробкой книг и питомцем в клетке – как типично для молодой женщины, в которой великая страсть сочеталась с забавными капризами.

– Что у вас там?

– Это и правда обезьяна, – отвечает сэр Оуэн, поглядывая на мою бабушку, которая тут же произносит:

– Ни в коем случае!

– Мы не можем держать его, а герцогиня Сомерсет отказалась забирать животное в Ханворт.

– И я не стану! – не поддается бабушка.

Он снимает чехол с клетки, и я вижу Мистера Ноззла, который сидит в углу, будто языческий божок, с вечно грустным лицом. Он дрожит от такого холодного приветствия. Клянусь, он узнал меня и с надеждой подходит к дверце, показывая черными кончиками пальцев, что надо повернуть ключ.

– Ну вот, он вас помнит, – приободряет меня сэр Оуэн. – После смерти хозяйки даже не желал выходить. Тосковал по ней, как настоящий христианин.

– Немыслимо, – доносится с высокого стула моей бабушки, но она не запрещает мне открыть клетку и выпустить повзрослевшего и, кажется, погрустневшего Мистера Ноззла. Он сразу прыгает мне на руки.

– Можно его оставить? – спрашиваю я у Кэтрин.

– Ох, девчонки! – сетует она, будто я снова вместе с маленькими Джейн и Катериной выпрашиваю неподходящих питомцев.

– Пожалуйста! – Я слышу голос Катерины в своем. – Пожалуйста, он не будет мешать, обещаю. – Мне вспоминается солнечный день в спальне Джейн, когда Катерина отказывалась уводить обезьянку и врала насчет вшей.

– Что ж, оставляй, – снисходительно позволяет бабушка. – Но чтобы не рвал вещи и не устраивал беспорядок в моих комнатах.

– Я буду следить за ним и держать в чистоте, – даю я обещание. Мистер Ноззл хватает меня за большой палец, будто мы заключаем соглашение. – Она его обожала.

– Да, у нее было любящее сердце, – отмечает сэр Оуэн. – Невероятно любящее сердце.

Кто-то отделал его жакетик черной лентой, так что Мистер Ноззл тоже в трауре по молодой хозяйке, которая так любила его. Он поднимает на меня свои печальные глаза, и я держу его на согнутой руке.

– А что насчет кошки и собаки?

Его печальное лицо становится еще мрачнее.

– Кошка уже постарела и живет у нас на конном дворе. Не очень, знаете ли, преданное животное. Я не стал ее ловить и привозить сюда.

– Правильно, – спешит согласиться бабушка. – Нам не нужна еще одна кошка.

– А вот собачка Джо… – Сэр Оуэн замолкает.

– Ее вы тоже не привезли?

– Увы, не мог, – отвечает он.

– Почему? – спрашиваю я, хотя уже догадываюсь.

– Она не отходила от постели леди Катерины все последние дни. Отказывалась есть. Это было невероятно. Ее светлость попросила положить мясо на пол ее спальни. Даже готовясь ко встрече с Богом, она не забыла свою маленькую собачку.

– Продолжайте, – прошу я.

– Она спала в изножье кровати, а когда ее светлость сама закрыла себе глаза, собака тихонько заскулила и положила голову на ноги своей хозяйки.

Бабушка покашливает, не в силах вынести эту слезливую сцену.

– Правда? – спрашиваю я.

– Правда. Нам пришлось унести тело, как вы понимаете, забальзамировать и поместить в свинцовый гроб. Чтобы вы знали, она была похоронена, как и положено принцессе.

Я знаю. Уж мне ли не знать?

– Собачка повсюду следовала за телом, как главная скорбящая, и, честно сказать, мы не осмеливались прогнать ее. Господь видит, мы не хотели проявлять неуважение к леди Катерине. Но она же всегда разрешала своей собаке бегать за ней, вот и мы не стали останавливать ее даже после смерти хозяйки.

В день похорон был красивый катафалк, очень достойный, задрапированный черно-золотыми тканями, как и подобает, впереди шел глашатай, а позади – семьдесят семь скорбящих придворных, а также мои домочадцы, многие местные и даже приехавшие издалека люди. Ну, и ее светлость, конечно, – все было организовано прекрасно. – Он кланяется моей бабушке. – Народ шел за катафалком к часовне, и маленькая собачка следовала за ними, хотя в тот момент ее никто не заметил среди флагов, глашатая и почестей от двора. Я бы не позволил, если заметил, но скажу вам правду, я горевал, словно хоронил собственную дочь, – не сочтите за грубость, о ее высоком положении я не забывал. Более красивой леди я никогда не служил и наверняка подобных ей больше не увижу.

– Да, да, – соглашается бабушка.

– Леди Катерину похоронили в часовне, и на ее могиле поставили большой камень, вокруг флажки и вымпелы. После молитв и благословений все пошли по домам. За ее душу не молились, – уточняет он, поглядывая на ярую протестантку Кэтрин. – Мы же знаем, что чистилища больше нет. Но мы все просили Господа о том, чтобы она попала в рай и не мучилась, а затем отправились домой.

А вот маленькая собачка не пошла. Странно, но она осталась одна в часовне. И никто, даже парень с конюшни, которому она так нравилась, не смог увести животное. Мы пытались выманить ее хлебом и даже мясом. Она отказывалась. Мы обвязали веревку вокруг ее шеи и потянули за собой, но собака вырвалась из ошейника и побежала обратно в часовню, чтобы лечь на надгробный камень. Мы ее отпустили. Собачка закрыла глаза, сунула нос под лапу, будто скорбела. А утром бедняжку нашли холодной и недвижимой – не захотелось ей жить без хозяйки.

Я перевожу взгляд на бабушку и вижу то же искривленное выражение лица, что сейчас можно заметить и на моем лице. Я кусаю губы изнутри, лишь бы не расплакаться из-за смерти маленькой мопсихи, не расплакаться из-за смерти сестры и краха моей семьи, который настиг нас без какой-либо причины.

Спустя пару мгновений сэр Оуэн нарушает тишину.

– Зато скоро приедет повозка с коноплянками, – вдруг радостно добавляет он.

– Коноплянки Джейни Сеймур? Не может быть!

– Это их детки или уже дети их детей, – объясняет он. – Леди Катерина позволяла им вить гнезда и продолжать род, некоторых мы раздали, а других по ее просьбе оставили себе. Так что я привез вам чудесную клетку певчих коноплянок.

Минериз, Лондон.

Весна 1568 года

Бесс Сен Лу, друг и некогда даже союзник нашей семьи, в прошлом году добилась такого успеха, что при мысли о ней на лице у меня появляется улыбка. Тетя Бесс похоронила третьего мужа и в четвертый раз пошла к алтарю богатой наследницей, однако на этот раз превзошла себя – она заполучила Джорджа Толбота, графа Шрусбери, и стала самой богатой женщиной Англии после королевы. Теперь ей принадлежат почти все центральные графства Англии.

Лишь более грустная маленькая женщина, чем я, не усмехнется над тем, как грандиозно продвинулась тетя Бесс. Когда-то она была прихлебательницей у нас в Брадгейте, а теперь – графиня. Тетя Бесс, рожденная в нищете, рано овдовевшая, ценившая благосклонность моей матери, превратилась в великую женщину благодаря ее выдающейся деловой хватке и замужеству. Конечно, ее удача может пригодиться и мне. Землевладелица, управляющая тысячами домов, многими акрами ферм и деревень, легко приютит меня где-нибудь. Королева ей доверяет, тетя Бесс поручится за то, что я не сбегу, не стану вступать в заговор с испанцами или чего там еще якобы боится королева, держащая меня в заключении. Если тетушка замолвит за меня хоть одно словечко (хотя, помнится, Катерине она ничем не помогла), то, возможно, я буду свободным жильцом поместья Уингфилд-мэнор, замка Татбери или Чатсуорт-хауса – собственных домов у нее с полдюжины. Выступи она арендодателем, мне не понадобился бы попечитель, я смогла бы освободить бабушку от ее обязанностей и раздражительной немилости Елизаветы, я уехала бы подальше от Лондона, где можно быть свободной и всеми забытой.

Я рассказываю бабушке о своей идее, и она предлагает мне отправить письмо новоиспеченной графине с просьбой использовать ее влияние на королеву – ведь тетя Бесс по-прежнему одна из фрейлин, хоть и занимает теперь значительно более высокое положение. Даже маленький домик в захудалой деревушке может стать для меня источником великой радости. Если мне запретят когда-либо видеться с Томасом Кизом, его дети могли бы жить со мной. Да и Мистер Ноззл, я уверена, не откажется от небольшого садика.

Замок Гримсторп, Линкольншир.

Лето 1568 года

Наша кузина Елизавета так легко переносит утрату моей сестры Катерины, что уже через месяц двор снимает траур и устраивает невероятно веселые весениие гуляния. Она так быстро забывает о тревоге за Марию, королеву Шотландии, все еще заточенную в тюрьме, что начинает обмениваться письмами с лордом Мореем, ее поработителем и опекуном маленького мальчика, вероломным единокровным братом Марии. Когда Елизавете становится известно, что Морей распродает знаменитые драгоценности сестры из королевской сокровищницы тем, кто предложит бо́льшую цену, она переступает через свое хваленое беспокойство за кузину и делает ставку. Шокирующее предательство и кража у собственной сестры, законной королевы, не волнуют Елизавету, которая перебивает все другие ставки и выигрывает аукцион – ей достается ожерелье из шести нитей бесценного жемчуга. Находясь в доме бабушки в Гримсторпе, я думаю о том, как обидно было Марии, заключенной в замок Лохливен, узнать, что родственница, собиравшаяся ее спасти, заключила сделку с пленителем и теперь носит ее жемчуга.

Однако моя кузина Мария не тратит время на подсчет убытков и траур по невыношенным младенцам. В конце мая мы узнаем, что она сбежала, вырвалась из заключения, как чрезвычайно отважная женщина, – вот бы мне хватило смелости, денег и друзей, чтобы сделать то же самое. Переодетая в пажа, Мария переплывает на лодке через озеро, созывает армию и вызывает единокровного брата на поле брани. Елизавета должна бы отправить войско в поддержку королевы Шотландии, как она и обещала, но посылает лишь пожелания удачи, и от них мало толка. Марию разгромили. Это был ее последний шанс, и теперь она в бегах неизвестно где.

Мария наверняка скрывается в какой-нибудь дикой шотландской глуши. Битва произошла при Глазго, на западе, а в тех краях она не очень хорошо разбирается и вряд ли имеет друзей. Ботвелл, ее муж и главный союзник, пропал. Елизавета ничем не помогает кузине. Мария практически одна. Какое-то время не было никаких вестей, и вот мы узнаем, что ночью после поражения она проскакала тридцать миль – тридцать миль по пересеченной местности в темноте. Мария нашла укрытие в аббатстве, где любят свою королеву и ее веру. Если сейчас англичане придут на помощь, все еще может измениться. Мария вернет себе трон, у Елизаветы снова будет прекрасная кузина, правящая соседним королевством.

Даже до нас, изгнанников двора, пребывающих в доме бабушки в Гримсторпе, в графстве Линкольшир, доходят эти новости, потому что вся страна знает, что Мария попросила у Елизаветы помощи и прислала ей подарок-напоминание. Этот предмет обладает такой властью, что Елизавета не может отказать. Речь идет о кольце, кольце с бриллиантом, которое она подарила кузине пять лет назад с клятвами вечной любви и дружбы, сказав, если Марии вдруг понадобится помощь, пусть отправит ей это кольцо, и королева не подведет.

Я слежу за развитием событий – вместе со всем миром, – будто это захватывающий рассказ, опубликованный в печатных листах, что продают уличные певцы. Это увлекательная история о том, как одна великая королева пообещала всегда помогать другой, а теперь берет свое обещание назад. Скорее бы узнать, где находится Мария и каким будет ее следующий шаг.

Думаю, Елизавета должна помочь ей. Надо было отправить войско в поддержку Марии, когда она только сбежала из тюрьмы. И вот наша кузина, свободная и беззащитная, присылает кольцо, которое должно непременно подействовать на Елизавету. Ей нельзя нарушать публично данную клятву, надо спасти родственницу-королеву.

Никто не слышал, чтобы в Шотландию посылали какие-то особые денежные средства, хотя, конечно, Елизавета могла все провернуть втайне. Армию явно не созывают, иначе даже нам стало бы известно. Вероятно, Елизавета встретится с членами Тайного совета и убедит их поддержать королеву Шотландии, чтобы самому королевскому положению ничто не угрожало. Может, она соберет парламент и наконец-то заставит себя объявить Марию наследницей, показывая шотландцам, что они не имеют права нападать на родственницу и преемницу Елизаветы, что в их интересах вернуть Марию на трон и она передаст титул своему сыну. В результате случится долгожданное объединение престолов Шотландии и Англии.

Ходят слухи, что французы увезут ее с побережья Шотландии. Она их родственница, и она в отчаянии. И если они спасут Марию первыми, если она окажется в руках французов, кто убережет Англию от нападения? Мария наверняка выйдет за очередного великого принца, вернет себе королевство и припомнит фальшивой кузине Елизавете, ненадежной союзнице, предательское нарушение священной клятвы. Разве не станет она считать англичан врагами-иноверцами? Разве не захватит силой трон, который должны бы предложить ей по праву?

Все указывает на то, что Елизавета спасет нашу кузину и восстановит на престол. На то имеются убедительные причины. Нет аргументов в поддержку другого плана действий. Как родня, как королева соседней страны, давшая ей обещание, Елизавета должна помочь Марии. Она не может отказать.

А вестей по-прежнему нет. Пишу тете Бесс, спрашивая, не сумеет ли она, если представится возможность, добиться королевского разрешения для меня пожить в одном из ее домов – из любви к моей матери и сестре, – и заодно интересуюсь новостями. Знает ли она, что происходит с Марией, королевой Шотландии, спасут ли ее? Есть ли вообще какие-либо известия?

Не успеваю я получить ответ на письмо, как бабушка заходит в мою комнату, где я занимаюсь латынью вместе с фрейлиной.

– Ты не представляешь, что случилось, – говорит она.

Я испуганно спрыгиваю со стула, привыкшая не ждать в этой жизни хороших новостей.

– Что?

– Мария пересекла залив Солуэй-Ферт, покинула Шотландию, высадилась на берегу Англии и направила публичное письмо Елизавете, в котором говорится, что ее нужно немедленно вернуть в Шотландию вместе с английской армией в качестве поддержки.

Стоило бы обрадоваться, ведь это еще один великолепный отважный ход. Мария вынуждает Елизавету раскрыть карты. Ей не увильнуть, как обычно, ведь наша кузина действует крайне решительно. Однако я не радуюсь, меня переполняет ужас.

– Королева ответила?

Бабушка просто сияет.

– Мой супруг Ричард сейчас с остальным двором в Гринвиче, говорит, Елизавета и Сесил обсуждают условия. Хочет вернуть Марию в Шотландию с мощным войском. Шотландцы должны понять (да и не только они), что нельзя свергать королеву. Уильям Сесил соглашается, так что и Тайный совет ее поддержит. Никто не потерпит уничтожения королевы кем-то вроде Джона Нокса прямо у нас на пороге. Парламенту придется выделить средства, нужно собрать армию. Марию отправят домой в Эдинбург, а Елизавета пошлет войско, которое будет сражаться за нее.

– Она пойдет на это?

– Она уже так делала – посылала солдат в Шотландию на борьбу с регентом-католиком. И выиграла ту битву. Елизавета знает, что это осуществимо. Кроме того, – продолжает бабушка задумчиво, – настолько далеко дело не зайдет. Шотландские лорды не хотят сражаться с Англией. Половину из них мы и так уже подкупили. Если Сесил с Елизаветой соберут войско, шотландцы поймут, что необходимо принять королеву обратно и заключить с ней мир. Это Ботвелла они не переваривали, а Марию многие действительно любят.

– Хорошо, что она на свободе, – говорю я. – Знаю, она католичка и, наверное, грешница, но я рада ее побегу из замка Лохливен, к чему бы это ни привело. Я часто думаю о ней: красивая, как Катерина, почти ее возраста – приятно думать, что хотя бы эта кузина Елизаветы оказалась свободна.

* * *

Лишь одна представительница семейства Тюдор не празднует освобождение королевы Марии. Наша кузина Маргарита Дуглас, точно мстительная гарпия, прибегает с мужем, графом Ленноксом, ко двору – оба в бесконечно глубоком трауре по Генри Стюарту, лорду Дарнли. В слезах они бросаются к ногам Елизаветы, требуя справедливости по отношению к своему никчемному сыну. Называют королеву Марию его убийцей, просят арестовать ее, отправить в Шотландию в кандалах, судить, сжечь за мужеубийство.

Кузина раздражает королеву. Она никогда не забудет, что Дарнли отправился в Шотландию по распоряжению матери и отказался приехать обратно в Англию, когда Елизавета его вызвала. Мы все знаем, что он приставлял заряженный пистолет к животу своей беременной супруги. Он явно стал жертвой ненавидевших его шотландских лордов, но участие королевы Марии в заговоре ничем не подтверждено. В любом случае Маргарите уже пора бы понять, что Елизавета не страдает муками совести. Вспомнить хотя бы смерть Эми Дадли.

Елизавета вполне спокойно объясняет, что шотландцы не могут судить свою королеву, что никто не может отдать законно назначенного монарха под суд. К тому же она не властна над Марией. Они обе королевы, и Елизавета не имеет права арестовывать Марию или заключать в тюрьму. Королевы создают закон, поэтому сами выше него. Она уверена, что при встрече со свекровью Мария все объяснит. Это их личное дело. Вкратце, никому нет дела до мнения Маргариты Дуглас. Честно говоря, никогда и не было.

И все же меня переполняет тревога, когда становится все теплее, а ответа от тети Бесс, нынешней графини Шрусбери, я так и не получаю. От двора тоже не приходит приказов о моих дальнейших передвижениях. Мне тревожно от того, что я по-прежнему остаюсь пленницей в доме бабушке, в то время как моя кузина Мария, королева Шотландии, содержится в замке Карлайл под присмотром сэра Фрэнсиса Ноллиса. Елизавета не выдвигает обвинения против своих кузин, но мы обе лишены свободы. Неужели она надеется и нас довести до смерти от отчаяния, как Катерину?

Елизавета присылает Марии одежду, ведь у нее ничего не было с собой, кроме наряда для верховой езды, в котором она сбежала. Однако в посылке оказались одни лохмотья: две порванные сорочки, два куска черного бархата, две пары туфель – и все.

– Зачем она оскорбляет королеву Шотландии? – недоумевает бабушка. – Почему относится к ней с таким презрением?

Мы смотрим на потертую скамейку для ног и истрепанные гобелены, мои давние предметы домашнего обихода, и на видавшую виды чашу, что Елизавета отправила мне из столовой.

– Хочет предупредить, – медленно отвечаю я. – Как предупреждала Катерину и меня. Показывает, что мы бедны без ее благосклонности, что мы лишены свободы. Пусть она утверждает, что не может арестовать другую королеву, но кто же тогда Мария, если не пленница Елизаветы, раз ей запрещается покидать дом Фрэнсиса Ноллиса? Думаете, кузина поняла намек? Поняла, что она такая же узница, как и я?

Замок Гримсторп, Линкольншир.

Лето 1568 года

Тайный совет собирается в Гринвичском дворце и объявляет, что Мария, королева Шотландии, предстанет перед судом. Ее не отпустят в Шотландию вместе с английским войском, пока не будет доказана ее невиновность. Марию обвиняют в убийстве мужа, что является малой изменой, ведь она убила человека, которому должна была быть предана, а такое преступление карается сожжением. Что удивительно, Елизавета не отчитывает совет за противоречие ее мнению, и это доказывает, что они лишь выражают ее интересы, о которых сама королева не решается заявить. При этом Елизавета запрещает Марии являться ко двору, чтобы объяснить свои действия один на один, как королева королеве. Говорит, им нельзя встречаться, так как репутация шотландской правительницы запятнана слухами. Это было бы смешно – ко двору Елизаветы нельзя являться женщине, обвиняемой в прелюбодеянии, – если бы не сказалось на нашей родственнице Марии. О каком беспристрастном разбирательстве может идти речь, если ей не дают объясниться? И если после внушений Елизаветы и Сесила Тайный совет хором заявляет, что шотландскую королеву надо судить за убийство без возможности выступить с собственной защитой, значит, эти двое точно решили: она виновна и должна умереть.

Но Мария умнее их всех. Она отказывается от присланных Елизаветой лохмотьев и старой обуви, назвав это «холодным приемом», и растерянный сэр Фрэнсис с тряпьем в руках оправдывается, что случилась глупая ошибка в королевском гардеробе. Мария напоминает о своем высоком положении: она должна носить мех горностая, как и положено королеве. Никто не смеет присылать ей одежду, не соответствующую ее статусу. И, в равной степени, никто не может судить ее, законно назначенного монарха, – никто, кроме Господа.

Елизавета отступает ловко и поспешно, как только она одна умеет. Пишет кузине, что это будет вовсе не суд, ведь – конечно же! – нельзя судить королеву, а разбирательство, касающееся поведения единокровного брата Марии лорда Морея. Это его обвиняют, а не ее. Нужно понять, действовал ли он как изменник, и тогда королеву снова возведут на престол. Ее имя будет восстановлено, и она сможет вернуть сына.

– Ее освободят, – радуюсь я. – Слава богу, хотя бы ее освободят.

В июле наконец-то приходит ответ от тети Бесс. Я с улыбкой разрываю новую печать в виде стоящего на задних лапах льва. Такое изображение на гербе очень ей подходит.

Дражайшая Мария, я очень сожалею, что не могу дать лучшего ответа, ведь я была бы рада видеть тебя в своем доме (в любом из множества домов!), помня о любви к твоей матери и тебе самой, милая Мария. Однако королева возложила на меня еще более серьезную задачу. Нам с графом, моим супругом, предстоит поселить у себя гостью – пожалуй, ты догадаешься, о ком идет речь? Ее нужно держать в безопасности, защищать от врагов, просматривать ее письма и докладывать о всех ее действиях. Она будет гостьей, но не сможет покинуть дом, пока мы не отправим ее обратно в Шотландию. Гостьей, чьи послания внимательно изучают и затем поступают в зависимости от того, что в них было обнаружено.

Думаю, ты уже поняла, кто именно приезжает и почему я не могу пригласить тебя! Королева доверяет моему мужу, графу, и мне присматривать за Марией Стюарт, пока не будет готова вернуть ее в Шотландию. Мы выполним все безупречно, и представь, какая нас ждет честь и выгода – предоставить жилище королеве Шотландии, а затем снова возвести ее на престол. Когда она отправится обратно в свою страну, я с огромным удовольствием попрошу королеву освободить тебя и разместить в одном из моих небольших домов.

Я роняю письмо на пол. Мне становится дурно, как и в тот день, когда Катерину увезли в Тауэр, а Елизавета просила передать ей перчатки.

– Она никогда не выберется, – предсказываю я. – Мария, королева Шотландии, попалась в паутину Елизаветы, как и я, и не сумеет сбежать. Мы обе умрем в заточении.

Замок Гримсторп, Линкольншир.

Рождество 1568 года

В Гримсторпе стоит ясный и холодный день, бабушку вызвали ко двору, поэтому в ее отсутствие я отмечаю Рождество с остальными домочадцами в спокойной обстановке. Мне разрешается гулять в садах, спускаться к конюшням и обходить внутренний двор прекрасного замка, но когда выпадает снег, засыпая дорожки сугробами, далеко не уйдешь. Снежный плен меня не пугает, ведь потом настанет оттепель.

Бабушка присылает одно письмо с рождественским подарком – золотой чашей – и сообщает новости. Делает это она осторожно, чтобы ни один шпион не заподозрил нас в сговоре. «У меня хорошие вести о Неде Сеймуре, графе Хартфорде, – пишет Кэтрин, избегая упоминания того, что он приходится мне зятем. – Его выпустили из заключения, и теперь он вправе свободно жить в своем доме Вулф-холл в Уилтшире. Его сыновья Тедди и Томас остаются с бабушкой в Ханворте, но могут писать отцу, а также отправлять послания тебе и получать ответ. Уверена, это известие принесет большую радость».

Я прерываю чтение и думаю о маленьких племянниках, детях Катерины, и об их отце, по-прежнему разлученном с сыновьями. Теперь они хотя бы смогут писать друг другу. Елизавета действительно превратилась в чудовищно властную королеву. Мы находимся лишь там, где она позволит.

Бабушка ясно дает понять, что расследование, которое должно было выявить предательство злобного брата Марии, королевы Шотландской, взяло совершенно новый курс. Лорд Морей предоставил шкатулку с письмами, доказывающими, что королева убила мужа и была любовницей Ботвелла. Теперь судят уже не брата-изменника, а саму Марию, хотя Елизавета клялась, что такого никогда не случится.

«Похоже, не все послания написаны ее почерком, – тактично разъясняет Кэтрин, – поэтому некоторые сомневаются, что их на самом деле составляла она».

Я вполне в этом уверена. Представляю, как агенты Уильяма Сесила вырезают и копируют письма, будто дети, послушно склонившиеся над учебниками. В любом случае Елизавете не хватает смелости прийти к определенному выводу, и новый год мы с шотландской королевой встречаем каждая в своей тюрьме, надеясь к весне увидеть свободу: я в Гримсторпе, она в замке Болтон, одетая в пышные наряды, которые по ее настоянию прислали из Лохливена.

Мария не просто надеется, а пишет королю Испании Филиппу II, заявляя, что Елизавета держит ее взаперти без какой-либо причины. Возможно, так она добьется освобождения, а вот неприязнь со стороны Уильяма Сесила и всех протестантов ей точно обеспечена. В отличие от Марии, мне некому написать. Моя единственная высокопоставленная родственница – Елизавета, она же мой единственный враг.

Замок Гримсторп, Линкольншир.

Весна 1569 года

С трудом верится, но действительно наступила весна, земля вырвалась из зимнего плена, вдоль дорог побежали ручьи, и нас с кузиной Марией, королевой Шотландии, освобождают. Я стану свободна в то время года, которое всегда взывало ко мне пением птиц. Мария вернется в Шотландию и займет свой трон. Расследование потерпело крах, а Елизавета не может держать кузину в заточении без надлежащей причины. Она даже не собирается держать под арестом меня, а я не просила помощи у Филиппа II и королей-католиков. Кажется, Елизавета осознала весь ужас своих поступков, поняла, по какой тропе идет. Докажи она виновность Марии, ее пришлось бы казнить. Да и мое бесконечное заключение – чем не смертный приговор? Переменчивая, опасливая Елизавета прекращает жестоко подавлять своих наследников и отпускает нас в надежде на то, что и Мария в Эдинбурге, и я в далекой глуши будем беспокоить ее меньше, чем будучи в плену.

– Тебя отправляют к сэру Томасу Грешему, – сообщает бабушка. – Я буду скучать по тебе, моя дорогая, но меня радует то, что ты переедешь в Лондон и сможешь вернуться на прежнее место, если при дворе понадобится фрейлина.

– Она думает, я снова стану служить ей? – не веря своим ушам, спрашиваю я.

Кэтрин смеется.

– Станешь. Это лучший способ показать, что ты не представляешь для нее угрозы, что ты не соперница. Не забывай, ее собственная сестра заключила Елизавету под стражу, а затем вызвала ко двору. Она считает, что может проделать то же самое с тобой.

– Но меня ведь освободят?

– Конечно, освободят.

Я беру ее за руки.

– Никогда не забуду, что вы меня приняли.

– Пустяки. Помни, что я приняла еще и чертову обезьянку, – усмехается бабушка.

Грешем-Хаус, Бишопсгейт, Лондон.

Лето 1569 года

Я еду верхом в Лондон через богатейшие земли Англии. По каждую сторону тропы – свежескошенные луга, запах сена кружит голову. На холмах за полями овцы пасутся вместе со своими толстыми ягнятами под беспечным присмотром юных пастухов. На заливных лугах у реки щиплют густую траву коровы, и когда мы проезжаем мимо них вечером, то видим, как девочки несут ведра на коромысле и табуреты для доения.

Я так рада оказаться верхом на лошади – вот бы путешествие не заканчивалось! – но вскоре мы прибываем в Бишопсгейт, где стоит большой красивый дом, построенный сэром Томасом на деньги, что он заработал, давая советы моей семье, Тюдорам, как вести дела. Именно он предупредил королеву о необходимости отозвать плохие деньги и отчеканить хорошие, именно он жил в Антверпене и защищал интересы английских торговцев перед нашим главным партнером по продажам, именно он посоветовал построить огромный зал в Лондоне, где торговцы могли бы встречаться и обмениваться новостями, утверждать лицензии и монополии, а также приобретать долю в компаниях друг друга.

Мы останавливаемся у его солидного лондонского дома, размерами напоминающего дворец, слуги в ливреях распахивают двойные двери, впуская меня. Навстречу выходит только управляющий, он кланяется и предлагает отвести в мои покои.

– Где же сэр Томас? – спрашиваю я, снимая перчатки для верховой езды и отдавая их фрейлине. – И леди Грешем?

– Сэр Томас болен и лежит в постели, а леди Грешем ушла, – сообщает он, заметно смущенный их пренебрежением своими обязанностями и неуважением ко мне.

– Тогда ведите меня в мои комнаты и передайте леди Грешем, чтобы зашла, как только вернется, – резко говорю я.

Поднимаюсь за управляющим по огромной лестнице, мы проходим мимо нескольких больших двойных дверей и останавливаемся у одинарной в самом углу здания. Он открывает, я захожу. Это, конечно, не каморка, которую я терпела в Чекерс, но и не просторная комната, соответствующая грандиозному дому. Здесь лишь покои без приемного зала, и я буду жить явно не как принцесса со своим личным небольшим двором.

Далее – спальня с кроватью нормального размера и эркерным окном, выходящим на шумную улицу: можно следить на манер любопытной жены купца, как приходят и уходят торговцы сэра Томаса, как направляются служащие в счетные конторы.

– Нам сообщили, что вы тут ненадолго, – извиняющимся тоном отзывается управляющий. – Вас вызовут ко двору.

– Я догадываюсь, и это сойдет, если у вас нет ничего более подходящего, – холодным тоном говорю я. – Прошу, отведите мою фрейлину и горничных в их комнаты. Принесите вина, воды и чего-нибудь поесть. Накрыть можно снаружи, в моих покоях.

Он с поклоном выходит, а я осматриваюсь. Обстановка довольно милая – видит Бог, в тысячу раз лучше, чем в Тауэре, – здесь можно дожидаться вызова ко двору.

* * *

Самое прекрасное, что могло случиться со мной, наконец произошло – великое добро, предвестник будущего счастья. При мысли об этом хочется упасть на колени и благодарить Бога за милосердие. Мой супруг, мой любимый супруг Томас Киз пережил холод, голод и тесноту худшей тюрьмы Англии, и его отпустили. Я получаю известия в записке, написанной им самим, – это первое послание от Томаса с тех пор, как мы расстались, с момента нашего прощального поцелуя. Первое, что он когда-либо присылал мне. Знаю, он не очень грамотен и ему нелегко выражать свои мысли на письме, так что я особенно ценю этот обрывок бумаги с аккуратным почерком. Это лучше любого стихотворения, любой баллады, ведь это искренние слова честного мужчины, моего честного мужчины.

Меня отправляют в замок Сэндгейт в моем родном графстве Кент, где я некогда служил командиром. Это уютное пристанище, и я всем сердцем радуюсь освобождению. Каждый день молюсь, чтобы тебя тоже отпустили и чтобы ты захотела приехать ко мне. Моя любовь все так же сильна, как и в тот момент, когда я впервые увидел тебя маленькой десятилетней куколкой верхом на слишком большой лошади. Приезжай, как только сможешь, – я буду ждать. Ведь я всегда остаюсь твоим любящим и верным мужем.

Т.К.

Не могу заставить себя сжечь записку, хотя именно так я поступала со всеми остальными посланиями. Кладу листок внутрь французской Библии, принадлежавшей Катерине, на форзаце которой Нед Хартфорд записал даты рождения сыновей – моих племянников, – и смотрю на него изо дня в день.

* * *

Первым делом я пишу бабушке ко двору и прошу узнать у королевы, когда мне предстоит обслуживать ее.

На комнаты не жалуюсь, хотя у вас я была счастливее. К тому же сэр Томас почти ослеп, изучая свои счетные книги прибыли и убытков, хромает после давней травмы, а его супруга полна злобы. Это не самый жизнерадостный дом. Не хочу оставаться здесь дольше, чем придется. Они явно не желают меня видеть. Своих детей у них нет, и место это суровое, как и монетный двор, где сэр Томас проводит почти все время.

Пусть мне не нравится новое жилье, зато это смена обстановки и знак того, что я на пути к свободе. Тут мне повезло больше, чем Марии, которая все еще не вернулась в Шотландию, – брат отказался от обещания принять ее обратно, да и протестантские лорды ей не доверяют. Мария останется у моей тети Бесс в поместье Уингфилд-мэнор, пока ее возвращение не будет согласовано. Она живет в прекраснейшем доме с роскошным обслуживанием, но я ей не завидую. Это лишь временное пристанище, из его окон видна свобода, которую мы обе еще не совсем получили. Нам придется ждать очередной волны сострадания Елизаветы, а в море этих королевских чувств нечасто бывают приливы.

Грешем-хаус, Бишопсгейт, Лондон.

Лето 1569 года

Пока двор совершает поездку по стране, до Лондона доходят удивительные новости. Похоже, наша кузина Мария, королева Шотландии, перехитрила свою хозяйку, мою тетю Бесс, и совершила тот же проступок, что и мы с Катериной. Звучит нелепо, но, будучи замужем за пропавшим графом Ботвеллом, она обручилась. Этого было достаточно, чтобы привести в ужас незамужнюю Елизавету, однако обручилась Мария не с кем-нибудь, а с выдающимся англичанином по имени Томас Говард, герцогом Норфолком. Этот родственник Елизаветы со стороны семьи Болейн исчез со двора, и теперь никто не знает, где он.

Утром сэр Томас тут же выбегает из дома и возвращается только к полуночи. Для торговцев нет ничего хуже неопределенности, и если Елизавета будет вынуждена отправить войско против Говардов, родни своей матери, она ввяжется в войну почти со всем графством Норфолк, и исход предсказать невозможно. Снова начнется Война Кузин – не менее серьезная, чем религиозные войны во Франции. Две королевы сразятся за будущее Англии. Настоящая катастрофа для моей страны и трона моих сестер.

Елизавета бросает летнюю поездку и со всем двором спешит в Виндзорский замок, чтобы подготовиться к осаде. Всю жизнь она провела в страхе перед этим событием и теперь сама его навлекла. Королева всегда боялась, что ее наследница выйдет за могущественного человека и вместе они набросятся на нее. Елизавета считает, что Томас Говард настроит против двора всю восточную часть страны, а северные лорды призовут свои закаленные войска, чтобы спасти королеву Шотландии. Оба региона славятся католическим настроем, и ни в одном из них не любят Тюдоров.

Слышно, как отряды из горожан и мальчиков-подмастерьев тренируются защищать Лондон. Я распахиваю окно: они вышагивают по улице с черенками от метлы на плечах вместо пик.

Говорят, герцог Норфолк захватит Виндзор, а северные лорды нападут на дом тети Бесс и силой заберут ее гостью. Бесс с мужем, графом Шрусбери, так гордившиеся тем, что разместили у себя королеву, вынуждены спешно отправить Марию из Уингфилд-мэнор в замок Татбери и подготовить его к осаде. Англия опять разбивается на два лагеря, как и прежде, и затянувшаяся игра Елизаветы, перебегающей от одной кузины к другой, меняющей союзников и религию, превратилась в сплошной переполох.

* * *

Северные лорды несут знамя с пятью ранами Христа. Для них это священная битва, и все католики Англии выступят с поддержкой. Это новое Благодатное паломничество – в прошлый раз едва не свергли с трона короля Генриха VIII, – и в каждой церкви вероломных северных приходов звонят в колокола в обратном порядке, показывая, что они восстают за прежнюю религию и молодую шотландскую королеву.

* * *

Бедная тетя Бесс! Хозяин моего нынешнего жилища сэр Томас кратко сообщает о случившемся с ней, когда проходит через большую столовую в сад. Она бежит на юг, спеша укрыться от наступающей Северной армии, что обрушилась на Англию. Тете Бесс приказано спрятать королеву Марию за стенами замка Ковентри, пока северные лорды не схватили и не убили их всех. Елизавета собрала войско из лондонских торговцев и подмастерьев, своих служащих прислал и сэр Томас, и сейчас они движутся на север, однако ничего не получится, если каждая деревня на пути выступит против, если каждая церковь будет проводить мессу и требовать освобождения Марии, королевы Шотландии. Скорее всего, они не успеют. Совет Севера приперт к стенке в Йорке, окруженный войсками северных лордов, а новостей об армии Норфолка и возглавляющем ее Томасе Говарде не поступает – то ли он идет на Ковентри, чтобы спасти невесту, то ли на Лондон, чтобы захватить ее трон.

Грешем-хаус, Бишопсгейт, Лондон.

Зима 1569 года

Сэр Томас говорит, что вооруженная армада готова к отплытию из Испанских Нидерландов, чтобы укрепить армию Севера и освободить Марию. Возможно, с испанцами удастся заключить перемирие: они согласятся на ее возвращение на шотландский трон и признание наследницей Елизаветы, однако с северными лордами вряд ли будет так легко договориться.

– Думаете, герцога Норфолка, испанцев и северных лордов можно заставить выдать друг друга? – спрашиваю я.

– Такая вероятность всегда есть, – отвечает он с видом ростовщика, сравнивающего риски. – Другого варианта у нас не осталось.

* * *

Елизавете повезло, ей всегда везет, и вот фортуна снова ей улыбается. Томас Говард, герцог Норфолк, ломается первым и отдает себя в ее власть. Вместо того чтобы созывать армию, он сдается королеве, и в ответ она берет Говарда под арест и отправляет в Тауэр. Испанцы не отправляют флотилию, сомневаясь в решимости Северной армии, – в итоге та оставляет затею и возвращается на своих холодные холмы, потому что без испанцев они не смеют бросать вызов Елизавете. Королева же, прятавшаяся за крепкими стенами Виндзорского замка, с триумфом прибывает в Лондон и объявляет себя победителем от Бога.

Грешем-Хаус, Бишопсгейт, Лондон.

Весна 1570 года

Ходят слухи, что моя бедная тетя Бесс потеряла четвертого мужа, и на этот раз его забрала не смерть, оставив щедрое наследство, а любовь, скандальная прелюбодейная любовь. Все говорят, что он влюбился в мою кузину Марию Стюарт и поэтому он не смог охранять ее и предупредить о восстании.

Этого достаточно, чтобы Елизавета возненавидела графа, восхищающегося Марией, и Бесс, якобы виновную в непреодолимой притягательности красавицы Марии. Тетя лишается королевской благосклонности, которой добивалась всю свою жизнь. Что еще хуже, ей вместе с несчастным супругом запрещается жить в их чудесном доме (помню, она говорила в письме о множестве домов), потому что они должны пристально следить за шотландской королевой в мрачном и сыром замке Татбери. Бедная Мария в заточении, а с ней и тетя Бесс; я же остаюсь пленницей грандиозного дома в Бишопсгейте в компании моих негостеприимных хозяев.

* * *

Однако жизнь непредсказуема. Сэр Томас утверждает, что изменчивые времена плохо сказываются на ценности валюты и сейчас он не может точно назвать курс шиллинга к французской монете су. Когда я интересуюсь, что произошло, он рассказывает, что лорда Морея, неверного брата королевы и регента Шотландии, застрелили, поэтому шотландские лорды требуют возвращения Марии. Еще прошлым летом они отказывались ее принимать, теперь же хотят вернуть. Елизавета, научившаяся опасаться действий кузины, посылает на место регента графа Леннокса, мужа моей кузины Маргариты Дуглас.

Даже я понимаю, что мало кто одобрит такой выбор. Неужели он принесет мир в расколотую страну? Неужели поприветствует ненавистную жену покойного сына, когда она вернется в свое королевство? Или просто начнет притеснять шотландских лордов, которых он обвиняет в убийстве Генри, и битва начнется снова?

Грешем-хаус, Бишопсгейт, Лондон.

Лето 1570 года

Я держу в руках редкую и ценную вещь – письмо от моего супруга Томаса. Оно попало ко мне вместе с чистым бельем, значит, кто-то подкупил прачку, чтобы она передала записку. Бумага хорошая – наверное, он ходил к писарям в замок Сэндгейт и купил листок, – а почерк у Томаса ровный и четкий, не как у грамотея, но легко читаемый, подходящий для кратких приказов сторожу, до которого не докричаться.

Любовь моя, я слишком далеко, но я слышу твой голос. Видит Господь, я всегда, всегда буду ждать твоего оклика.

Дорогая супруга,

я поговорил с архиепископом Паркером (который, как мне известно, человек хороший) насчет нас и спросил, верно ли это, что мужчина в браке не должен разлучаться со своей женой. Он станет посредником и попросит королеву сжалиться и разрешить мне жить с тобой. Я готов отправиться куда угодно, в любое место твоего заточения в надежде облегчить твое бремя пленницы, как мысль о тебе облегчала мое пребывание в тюрьме. Буду твоим верным и преданным мужем на словах и на деле. Т.К.

Весть о том, что Томаса Говарда, родственника королевы, выпускают из Тауэра без предъявления обвинений и держат в Лондоне под домашним арестом, должна меня обрадовать. Если уж его, троюродного брата, обручившегося с вражеской королевой, могут отпустить, если Марию могут вернуть в Шотландию, то и меня нет смысла держать взаперти.

– Я попросил о вашем освобождении, – натянуто сообщает сэр Томас, явившись в мои покои с визитом вежливости. – Уверен, в следующем году вы выйдете на свободу.

Я пишу Томасу:

Дорогой супруг, меня так часто обещали выпустить, что я научилась ничему не доверять, но если мне позволят, я приеду к тебе. Молюсь каждый день и думаю о тебе с большой любовью. Очень счастлива, что ты свободен, и мечтаю только об одном – быть с тобой и стать хорошей матерью твоим детям. Твоя верная и любящая жена, М.К.

Подписываюсь как Мария Киз, не отрекаясь ни от любви к Томасу, ни от нашего брака. Целую сложенный лист бумаги, растапливаю сургуч, капаю и ставлю в нем мою семейную печать. Он поймет, что под ней спрятан мой поцелуй.

Грешем-Хаус, Бишопсгейт, Лондон.

Весна 1571 года

Сэр Томас вне себя от восторга, и даже его ворчливая жена наконец-то выглядит радостной. Елизавета собирается посетить торговый зал и построенные им магазины, после чего отобедает в его доме. Что удивительно, пиршество для королевы устроят в комнатах прямо под моими, однако я не приглашена. Я нахожусь в этом доме по ее приказу, но видеть меня Елизавета не хочет.

– Нельзя с ней встречаться? – резко переспрашиваю я. На мгновение мне показалось, что королева использует этот визит, чтобы вернуть меня ко двору без каких-либо комментариев и извинений за мой арест – я бы просто присоединилась к свите фрейлин. Поступки Елизаветы так непонятны, а ее сердце так холодно, что, на мой взгляд, она вполне способна забрать меня на королевскую службу, не проронив ни слова.

– Нет, – раздраженно отвечает леди Грешем. – Я просила мужа объяснить лорду Берли, что ваше отсутствие было бы предпочтительнее во избежание какого-либо смятения, но он сказал, чтобы вы оставались в своих покоях, и это никого не смутит.

– Лорд Берли?

– Новый титул сэра Уильяма Сесила.

Я киваю. Моего старого друга отблагодарили за его бесконечную неприязнь к шотландской королеве.

– Вы должны будете оставаться в своих покоях, – повторяет она.

– Я уже поняла.

– И не шуметь.

Ее грубость меня поражает.

– Я не собиралась танцевать. И петь тоже.

– Не пытайтесь привлечь ее внимание, – требовательно добавляет она.

– Моя дорогая леди Грешем, – обращаюсь я к ней высокомерным тоном, хотя мой чепец едва доходит ей до подмышек, – я всю жизнь стараюсь избежать внимания моей кузины-королевы и не намерена поднимать крик, когда она явится на торжественный обед в ваш дом. Надеюсь только, что вы сумеете ей угодить. Вы же вряд ли посещали двор, будучи городской жительницей и не имея благородного происхождения?

Издав приглушенный яростный вопль, она выбегает из комнаты, а я смеюсь ей вслед. Это мое основное развлечение – досаждать леди Грешем. И грядущий королевский визит даст мне еще больше подобных возможностей.

* * *

Вообще-то все проходит идеально. Елизавета обедает в зале для торжественных приемов и смотрит пьесу, восхваляющую ее величие и могущество. Проходит по торговому залу – причуде сэра Томаса. Купцы не собираются здесь, как на бирже в Брюгге. Ювелиры и продавцы не переместили свою торговлю сюда, предпочитая традиционные прилавки или передние комнаты своих домов, выходящих на оживленные городские улицы. Сэр Томас упросил своих арендаторов принести товары к появлению королевы, и в каждом магазинчике он покупает ей подарок. Елизавета принимает дары и лесть с видом довольной и толстой рыжей кошки и вызывает глашатая, чтобы тот объявил о новом названии торгового зала – теперь это Королевская биржа. Сэр Томас наконец-то сможет зарабатывать здесь деньги, а его эмблема в виде кузнечика поскачет по всему Лондону.

– И вас освобождают, – говорит леди Грешем, заглядывая в конце дня в мои покои. Выражение лица у нее неприятное, щеки раскраснелись от вина и успешного обеда. – Сэр Томас попросил королеву, и она сказала, что вы можете покинуть нас.

– Я буду рада отъезду, – отвечаю я ровным голосом этой непривлекательной разносчице хороших новостей, неожиданно выступившей в роли ангела-вестника. – Мне разрешается увидеть мужа?

– Не знаю. – Помучить меня отказом у нее не получается. – Но вы точно уезжаете.

Грешем-хаус, Бишопсгейт, Лондон.

Осень 1571 года

Я жду приказа, чтобы собрать книги и посадить Мистера Ноззла в корзинку для переезда, но ничего не получаю. Потом становится известно, что Уильям Сесил был занят другими делами. Он раскрыл серьезный заговор по захвату Елизаветы в плен. Томаса Говарда обвиняют в сотрудничестве с Испанией: он планировал собрать армию, чтобы возвести Марию на трон вместо нее. Двор гудит от страха, и никто не намерен выпускать на свободу еще одну наследницу, еще одну Марию, пусть даже речь идет обо мне, а всем известно, что я ничего плохого не сделала. Томаса Говарда снова заключили в Тауэр, усилили охрану при доме моей тетушки Бесс, и вот трое кузенов Елизаветы опять в заточении.

Пишу Томасу:

Я думала, что смогу приехать к тебе, но все откладывается. Молю Господа о том, чтобы это была лишь временная задержка. В моем сердце и моих молитвах я всегда с тобой. Твоя любящая и верная жена, М.К.

* * *

Ответа не приходит, однако я не волнуюсь, так как, вероятно, Томас еще не получил мое письмо или не может отправить тайную записку. Сижу у окна, выходящего на лондонскую улицу, и вдруг замечаю, что к дому приближается врач. Кто же его вызвал? Я на здоровье не жаловалась. Может, леди Грешем отравилась собственной желчью?

Сэр Томас сам открывает ему дверь, и доктор Смит заходит в комнату. Значит, он ко мне. С тревогой встаю со стула. Если прислали сообщение о том, что я свободна, то почему с врачом? И из-за чего у них обоих такой мрачный вид?

Я не жду официального знакомства или поклона.

– Говорите, – сразу прошу я. – Пожалуйста, немедленно выкладывайте, что вы хотели мне сказать.

Двое мужчин переглядываются, и в этот момент я понимаю, что потеряла любовь всей моей жизни.

– Томас? – спрашиваю я.

– Да, миледи, – тихо отвечает доктор. – С сожалением сообщаю вам, что он умер.

– Мой муж? Мой Томас, Томас Киз? Королевский привратник, самый большой человек при дворе? Томас, который на мне женился?

Я все думаю, что вышла какая-то ошибка. Мой Томас не мог пережить зиму во Флитской тюрьме, вернуться в Кент, прислать записку с обещанием скорой встречи, а затем умереть до того, как мы снова увидимся. Наша странная история любви не могла завершиться таким несчастьем. Это какой-то другой Томас, а не мой высокий супруг с широкими плечами и добрыми глазами, который внимательно рассматривает каждого, кто приближается к его воротам.

– Да, миледи, – повторяет врач. – Боюсь, он скончался.

Остерли-Парк, Мидлсекс.

Весна 1572 года

Позже, намного позже мне рассказали, что при этих словах я побледнела и потеряла сознание, и они думали, что я больше не открою глаза. Я молчала, и им показалось, что эта новость убила меня. Когда я все-таки очнулась в кровати, то спросила, правда ли это, а услышав: «Да, да, Томас Киз мертв», опять закрыла глаза и отвернулась к стене. Глядя на нее, я ждала смерти. В тот момент я решила, что потеряла всех, кого любила, всех, кто был мне дорог, и поэтому жить дальше бессмысленно, это пустая трата времени – я лишь злю королеву, которая превратилась в чудовище, как и ее отец, в огромного крота, живущего в недрах Англии и пожирающего лучших потомков страны.

То, что злоба Елизаветы погубила лучшего человека Англии, великого мужчину с великим духом, не является доказательством ее мощи, а лишь подтверждает, как сильна зло-вредность женщины, которая думает только о себе. Елизаветой движет тщеславие. Всего один намек на предпочтение другой – и ты мертв. Стоит мужчине выбрать другую женщину, и его ждет изгнание. Даже такому, как Томас, верно служившему королеве и полюбившему малютку, что едва доходила ему до широкого кожаного пояса, даже Томасу не позволили жить счастливо, как только он перевел взгляд с Елизаветы на кого-то еще – меня.

Меня перевозят, будто труп, в Остерли-Парк, загородный дом сэра Томаса Грешема. Надеются, что я умру здесь сама по себе, никому не причинив беспокойства. Я и сама молчаливо того желаю. Значит, такова воля Бога, и я не стану оскорблять Его самоубийством, однако я не ем и не говорю. Лежу с закрытыми глазами, подушка все время мокрая от слез, текущих из-под век. И днем и ночью я оплакиваю моего мужа Томаса.

Дни становятся короче, и уже в три часа в комнате совсем темно, но потом золотистый свет понемногу возвращается, заливая белые стены, и по утрам я слышу пение птиц за окном. Солнце встает все раньше, и я понимаю, что мой супруг, мой любимый супруг не хотел бы, чтобы я сдавалась. Он полюбил меня маленькой девочкой на чересчур большой лошади. Он ценил мою храбрость, мой непревзойденный дух. Возможно, из любви к Томасу я снова смогу отыскать в себе этот смелый настрой.

И по крайней мере я не дам Елизавете порадоваться смерти всех своих кузенов. Мария, королева Шотландии, ждет возвращения в свою страну, к своему сыну. Томас, герцог Норфолк, в Тауэре готовится защищать себя перед судом. Овдовевшая Маргарита Дуглас (ее муж был убит в шумной драке в Шотландии) не перестает требовать справедливости и желает увидеть внука на престоле, и я не собираюсь облегчать Елизавете жизнь – пусть и дальше разбирается с тремя наследниками, что остаются в живых. Будь я проклята, если услужу ей тихим уходом. Я сестра Джейн Грей, первой протестантской мученицы, и, следуя ее примеру, не уйду молча. Фраза «Научись умирать!» вовсе не значит сдаться, как мопсиха Джо, накрывшая нос лапой. Джейн имела в виду, что надо осознать: смерть не менее значима, чем жизнь.

* * *

Итак, после долгого траурного молчания я встаю, потому что люблю своего мужа, и моя жизнь станет тому доказательством. Встаю, потому что презираю Елизавету и хочу доставить ей как можно больше неудобств. С приходом весны я встаю, вот так просто. Причесываю волосы, в золоте которых появляются проблески серебра, как и подобает вдове, заказываю черную ткань из магазинов сэра Томаса в Лондоне и спорю с леди Грешем насчет того, сколько именно материала понадобится на траурное платье. Хочу, чтобы оно было сшито красиво, с множеством складок. Затем узнаю, что ее невероятно глупый муж (этот человек настоящий болван, несмотря на свои знания в торговле) решил спросить у Уильяма Сесила, действительно ли мне можно облачиться в наряд вдовы. Как будто им всем есть до этого дело! Как будто королеву должно волновать, наденет ли некая вдова черное в память о любви всей своей жизни! Как будто королева должна пасть так низко, чтобы переживать из-за черных нарядов самых незначительных подданных, будто мне могут отказать в траурном платье, когда сердце мое полно любви.

Я получаю свою черную ткань, а заодно и свободу. Мне разрешается гулять в садах Остерли и даже ездить верхом по парковой зоне. Мистеру Ноззлу нравится фруктовый сад Томаса Грешема, и он часто ощипывает малину и раннюю вишню, как только появляются первые плоды. Он сам собирает урожай, и мне кажется, что, досаждая нашему хозяину, Мистер Ноззл испытывает особое удовольствие. Не раз обнаруживалось, что он опережал сэра Томаса, когда тот просил прислать в Лондон персиков из теплицы к встрече с важными гостями. Он умеет открывать дверцу и первым съедает лучшие фрукты, а иногда только надкусывает. Можно восхищаться таким методом накручивания цены, но сэр Томас явно не в восторге.

Пишу Уильяму Сесилу и говорю, что раз мой брак признали действительным, то я хотела бы жить там, где находился мой супруг, – в Сэндгейте, графство Кент, – и растить его детей от первой жены как родных. Они остались сиротами, а я – вдовой; если я возьму их на воспитание, это принесет радость мне и облегчит жизнь церковного прихода.

Сесил долго не отвечает, но я понимаю, что у него много других дел. Томас Говард, герцог Норфолк, предстал перед судом, однако лишь одно – и самое серьезное – из множества обвинений оказалось правдивым. Он предпочел королеву Марию Елизавете, он планировал жениться на молодой красавице, за что теперь поплатится смертью. Говард знал о сговоре по освобождению шотландской правительницы и, вероятно, помогал ей деньгами. На этом все. Он не участвовал в самом заговоре, он сдался Елизавете, моля о прощении. Его обещание жениться на Марии и поддержать ее не кажется уважительной причиной королеве, не терпящей, когда внимание уделяют другой женщине. В результате Томаса Говарда судили и признали виновным, и теперь Елизавете решать, простить его или нет. Тем временем он ждет милости королевы в Тауэре, как ждали Джейн и Катерина, как жду я в Остерли.

И теперь, когда Говарда обвинили в сговоре из-за предложения ей руки и сердца, когда мужа тети Бесс презирают за то, что он в нее влюбился, репутация Марии, королевы Шотландии, уничтожена. Тайный совет разрешил полную публикацию ее писем, тех самых поддельных и вымышленных писем, что лежали в шкатулке из позолоченного серебра. Пока Уильям Сесил был занят, бумаги, некогда считавшиеся настолько секретными, что их не показывали даже королевским советникам, теперь печатаются по такой низкой цене, что даже кухарки могут приобрести копию и узнать: Мария – вовсе не законная королева; она согрешила с Ботвеллом и взорвала дом своего мужа.

Потрясенный парламент в страхе перед другими предупреждениями Сесила требует признать Марию виновной и казнить. По-прежнему оставаясь нежеланной губительной гостьей моей тетушки Бесс, шотландская королева вынуждена ждать дальнейших действий Елизаветы. Я предполагаю, что она намерена запереть всех своих кузенов на неопределенный срок, пока Мария не лишится красоты, пока верная армия Томаса не забудет о нем, пока оба не умрут от несчастья. А вот меня ей не принизить – я и так маленькая. Она не сумеет разбить мое сердце – оно покоится вместе с моим супругом, Томасом Кизом.

Когда наконец-то приходит ответ, Сесил отказывает мне. Королева пока не желает, чтобы я возвращалась к нормальной жизни, и запрещает заботиться о детях покойного мужа, как он меня просил. Но пусть Елизавета не думает, что я окажу ей услугу и тихонько скончаюсь. Ни по этой причине, ни по какой-либо другой.

Сент-Ботолфс-Визаут-Олдгейт, Лондон.

Весна 1573 года

И в конце концов… я победила. Вот так легко и красиво. Я пережила злобу и зависть Елизаветы.

Я была свидетелем тому, как она оставляла мою сестру погибать от чумы, а затем позволила ей умереть от безысходности. Как подвергала моих юных племянников болезням и плохому обращению. Как казнила кузена Томаса Говарда и заточила в тюрьму кузину Марию – кто бы мог подумать, что можно лишить свободы королеву Шотландии, родственницу французской королевской семьи? Однако Елизавета все это сделала. И наконец-то ее недоброжелательность ко мне иссякла. Не я устаю от всего и сдаюсь, а она. Елизавета отпускает меня.

Сначала она позволяет мне пожить у моего отчима Эдриана Стоукса в Бомэнор-холле, так что я возвращаюсь в фамильный дом. Потом, словно изнуренная долгими годами травли, Елизавета освобождает меня и дает обещание восстановить мое денежное пособие. Смысла в этом не больше, чем в моем аресте. Я не представляю для нее опасности сейчас, не представляла и тогда. Это всего лишь королевская причуда.

Но мне все равно, я не требую справедливости и не жалуюсь на то, что она могла бы освободить меня семь лет назад, могла бы отпустить Катерину, которая погибла зря, как и мой любимый супруг. Хотя на всех нас сказываются ее страхи и глупости, я не жалуюсь. Она платит мне пособие, она дает мне свободу. Я смогу жить сама по себе, смогу целовать отчима с его новой женой и очаровательными детьми, куплю жилье и стану домовладелицей, гордой и свободной, как леди Грешем, но намного более счастливой.

Весной Лондон прекрасен. Это лучшее время. Прижимающиеся к городским стенам деревушки сияют подснежниками и желтыми нарциссами, что покачиваются на ветру. Стареющий Мистер Ноззл понимает, что теперь мы в собственном доме, и целыми днями сидит в кресле с высокой спинкой на красной бархатной подушке, следя на манер привратника за тем, кто приходит и уходит. В память о королевском страже ворот, которого я никогда не забуду, я дарю обезьянке толстый расшитый пояс из кожи и зеленый, как и положено Тюдорам, мундир.

Я вижусь с детьми мужа, как и обещала ему. Его дочь Джейн Меррик часто навещает меня и просит стать крестной матерью ее малышки Марии, названной в мою честь. Бывают и другие посетители: старые подруги из придворных, подружки невесты с моей свадьбы, Бланш Перри, первая королевская фрейлина, – все они заходят поговорить о давних днях. Если я захочу снова служить Елизавете, Бланш обязательно замолвит за меня словечко, и я довольна тем, что вообще рассматриваю такую возможность. Мое место при дворе, но неприязнь к Елизавете так сильна, что лучше уж жить в уединении подальше от нее. Я еще не решила. У меня есть свобода выбора.

Ко мне также заглядывает бабушка со своими детьми – каждый раз, когда бывает в Лондоне, да и я часто обедаю с ними и остаюсь на ночь. Зять Нед рассказывает в письмах о моих племянниках, и летом я собираюсь навестить их в Ханворте. Младший, Томас, увлечен учебой, как моя сестра Джейн, и поэзией, как его папа. Я посылаю ему книги, рекомендованные проповедниками, которые приходят учить меня и обсуждать новую теологию, требующую дальнейших реформ и чистоты от полукатолической церкви Елизаветы. Покупаю новые книги, хожу на проповеди и слежу за развитием прений.

Тетя Бесс, ненадежный друг нашей семьи, заходит ко мне, когда приезжает в Лондон. Она не осмеливается рассказать о раздоре в ее доме, хотя всем известно, что «мой муж, граф» потратил кучу денег на увеселения и безопасное содержание его высокопоставленной гостьи, которая продолжает тянуть из него средства, так как Елизавета не отправляет королеву Марию с почестями в Шотландию и не бросает с позором на растерзание французам. Бесс старается по возможности жить отдельно от супруга, однако его состояние уже не спасти, и это, пожалуй, огорчает ее больше всего.

Она с любовью говорит о детях и серьезных замыслах по строительству домов. Бесс надеется уберечь свое наследство от долгов графа, сохранить достаточно денег на возведение нового дома рядом с ее Хардвик-холлом и основать династию. Пусть граф подвел ее, она все равно полна амбиций. Одному Господу известно, кого она выберет в мужья своей бедной дочери.

– Думаешь, Чарльз Стюарт годится для моей Елизаветы? – спрашивает Бесс. – Он родственник самой королевы и брат покойного короля Шотландии.

Я ошеломленно смотрю на нее.

– Разве королева даст разрешение на такой брак?

Она резко выдыхает, будто желая погасить свечу, и я почему-то дрожу от холода.

– Да нет, это я так, – говорит Бесс. – Скажи, много ты платишь своему главному управляющему? Я слышала, лондонские работники обходятся дорого.

Она меняет тему, и я позволяю себе забыть о ее словах. Лев на задних лапах отлично отображал суть тети Бесс, но неизвестно, где в итоге окажется она и ее семья.

Перед уходом я показываю ей весь свой маленький домик, от комнат прислуги на чердаке до своей спальни и покоев внизу. Она восхищается моей библиотекой, трогает большую кровать с четырьмя столбиками.

– Все очень хорошо, – заявляет Бесс, как разбогатевшая женщина в разговоре с той, что потеряла, но вернула свое имущество.

Веду ее в столовую, хвалюсь серебром в буфете. За столом можно разместить двадцать человек, а в зале внизу помещается целая сотня. Иногда я устраиваю роскошные обеды и приглашаю кого захочу. Мистер Ноззл тихо наблюдает за тем, как мы любуемся моими сокровищами.

В кухонных помещениях я демонстрирую Бесс вертел в камине, угольный поднос для подливок, хлебные печи, а за ними – кладовые, комнату для мяса, деликатесную кухню, маслодельню, погреб, пивоварню и хранилище.

– Настоящий дом, – говорит тетя, будто раньше думала, что маленький человек вроде меня уместится и в кукольном домике.

– Да, – соглашаюсь я. – Это мой дом, и я долго к нему шла.

За домом есть конюшня, и я езжу верхом, когда мне захочется. Езжу так далеко и так долго, как пожелаю. Никто больше не прикажет мне гулять только до ворот или смотреть на небо через маленький стеклянный квадратик. Я вспоминаю мою милую и глупую сестру Катерину, бесконечно преданную мужу, отважно защищавшую его и детей. Вспоминаю моего мужа Томаса Киза, которого держали взаперти, как медведя в Брадгейте, – огромного прекрасного зверя, страдающего в тесноте из-за жестокости хозяев. Вспоминаю о Джейн и ее решимости высказываться в защиту Господа, когда она могла легко промолчать и сохранить себе жизнь. Каждая из нас выбрала свою судьбу.

Я рада, что не отдала предпочтение смерти мученицы, как Джейн, и что не умерла от безысходности, как Катерина. Рада, что полюбила Томаса и до сих пор люблю. Рада, что Елизавета не уничтожила меня, что я ее победила и ни о чем не жалела, что моя маленькая жизнь маленькой женщины стала такой важной.

Я расправляю черное платье. Постоянно ношу траур, как почтенная богатая вдова. Мария, королева Шотландии, надевала черный наряд, расшитый серебряными и золотыми нитями, в качестве свадебного – вот каково быть элегантной вдовой! Каково быть королевой. Под черной парчой я ношу алую нижнюю юбку, как и Мария, и яркие цвета мелькают, когда я хожу по своему чудесному дому или по улице. Красный – цвет сопротивления, цвет жизни, цвет любви. Это мой цвет. Я буду носить черное расшитое платье с красной нижней юбкой до самой смерти, а если бедная, лишенная любви Елизавета к тому времени все еще будет на троне, она точно устроит мне великолепные похороны, подходящие для последней принцессы из рода Тюдор.

Примечания

1

Шестая и последняя жена Генриха VIII.

2

Протестантка, которую пытали и сожгли на костре за веру.

3

Евангелие от Матфея, 20:16.

4

Епископ, конституционалист, ученый.

5

Бытие, 3:16.

6

Второзаконие, 27:15.

7

Второзаконие, 25:4.

8

Восстание Роберта Кета – крестьянское восстание в 1549 году в графствах Норфолк и Саффолк против насильственной ликвидации общинных земель, т. н. огораживания.

9

Филолог и писатель, «отец английской прозы», наставник принцессы Елизаветы Тюдор.

10

Второзаконие, 20:12.

11

Псалом 83:6,7.

12

Видный деятель Реформации в Швейцарии.

13

Евангелие от Матфея, 16:25.

14

Евангелие от Матфея, 10:35.

15

1 Коринфянам, 11:24.

16

Мифологические персонажи, об их любви написана трагическая поэма английского писателя Джефри Чосера (1340–1400).

17

В будущем (лат.).

18

Около 120 см.

19

Чрезвычайный суд, существовавший при монархе с 1487 по 1641 год.

20

Лошадь для верховой охоты с собаками.

21

Около 2 м 13 см.

22

«Иероглифическая монада», книга английского математика, астронома и алхимика Джона Ди, посвященная одноименному эзотерическому символу, который он же и изобрел.

23

Евангелие от Матфея, 6:27; от Луки, 12:25.

Content

Филиппа Грегори
Последняя из рода Тюдор
Тюдоры и Плантагенеты - 14

Книга 1 Джейн

Брадгейт-Хаус, Гроби Лестершир. Весна 1550 года

Замок Саффолк, Лондон. Весна 1553 года

Гринвичский дворец. Весна 1553 года

Гринвичский дворец. Весна 1553 года

Дарем-Хаус, Лондон. Май 1553 года

Саффолк, Лондон. Июнь 1553 года

Челси, старое поместье. Июль 1553 года

Сайон-Хаус, Айлворт. Июль 1553 года

Тауэр, Лондон. Июль 1553 года

Тауэр, Лондон. Июль 1553 года

Тауэр, Лондон. Август 1553 года

Тауэр, Лондон. Ноябрь 1553 года

Тауэр, Лондон. Февраль 1554 года

Тауэр, Лондон. Четверг, 8 февраля 1554 года

Тауэр, Лондон. Пятница, 9 февраля 1554 года

Тауэр, Лондон. Суббота, 10 февраля 1554 года

Тауэр, Лондон. Воскресенье, 11 февраля 1554 года

Тауэр, Лондон. Понедельник, 12 февраля 1554 года

Книга II Катерина

Замок Бейнардс, Лондон. Весна 1554 года

Бьюманор, Лестершир. Весна 1554 года

Бьюманор, Лестершир. Лето 1554 года

Дворец Хэмптон Корт. Лето 1555 года

Отлендский дворец, Суррей. Лето 1555 года

Дворец Уайтхолл, Лондон. Зима 1558 года

Дворец Ханворт, Мидлсекс. Весна 1559 года

Гринвичский дворец. Лето 1559 года

Дворец Нансач, Суррей. Лето 1559 года

Дворец Хэмптон Корт. Лето 1559 года

Дворец Хэмптон Корт. Октябрь 1559 года

Чартерхаус, Шин. Октябрь 1559 года

Виндзорский замок. Осень 1559 года

Дворец Уайтхолл, Лондон. Ноябрь 1559 года

Чартерхаус, Шин. Зима 1559/60 года

Дворец Уайтхолл, Лондон. Весна 1560 года

Гринвичский дворец. Лето 1560 года

Виндзорский замок. Осень 1560 года

Виндзорский замок. Октябрь 1560 года

Дворец Уайтхолл, Лондон. Осень 1560 года

Дворец Уайтхолл, Лондон. Ноябрь 1560 года

Кэнон-Роу, Лондон. Декабрь 1560 года

Дворец Уайтхолл, Лондон. Декабрь 1560 года

Дворец Уайтхолл, Лондон. Весна 1561 года

Дворец Уайтхолл. Лондон, весна 1561 года

Гринвичский дворец. Лето 1561 года

Королевская поездка. Дорога на Уонстед. Лето 1561 года

Дворец Пирго, Эссекс. Лето 1561 года

Дом Мистера Мора, Хай-Стрит, Ипсвич. Лето 1561 года

Дворец Уайтхолл, Лондон. Лето 1561 года

Дом коменданта, Тауэр, Лондон. Лето 1561 года

Тауэр, Лондон. Осень 1561 года

Тауэр, Лондон. Осень 1561 года

Тауэр, Лондон. Зима 1561/62 года

Ламбетский дворец, Лондон. Зима 1562 года

Тауэр, Лондон. Зима 1562 года

Тауэр, Лондон. Лето 1562 года

Тауэр, Лондон. Лето 1562 года

Тауэр, Лондон. Лето 1562 года

Тауэр, Лондон. Лето 1562 года

Тауэр, Лондон. Осень 1562 года

Тауэр, Лондон. Зима 1562 года

Тауэр, Лондон. Зима 1562 года

Тауэр, Лондон. Весна 1563 года

Тауэр, Лондон. Лето 1563 года

Тауэр, Лондон. Середина лета 1563 года

Тауэр, Лондон. Лето 1563 года

Дворец Пирго, Эссекс. Осень 1563 года

Книга III Мария

Виндзорский замок. Осень 1563 года

Виндзорский замок. Рождество 1563 года

Виндзорский замок. Весна 1564 года

Гринвичский дворец. Лето 1564 года

Дворец Уайтхолл, Лондон. Осень 1564 года

Дворец Уайтхолл, Лондон. Осень 1564 года

Дворец Уайтхолл, Лондон. Зима 1564 года

Дворец Уайтхолл, Лондон. Зима 1564 года

Дворец Уайтхолл, Лондон. Весна 1565 года

Дворец Уайтхолл, Лондон. Лето 1565 года

Дворец Уайтхолл, Лондон. Лето 1565 года

Виндзорский замок. Лето 1565 года

Чекерс, Бакингемшир. Осень 1565 года

Чекерс, Бакингемшир. Зима 1565 года

Чекерс, Бакингемшир. Весна 1566 года

Чекерс, Бакингемшир. Лето 1566 года

Чекерс, Бакингемшир. Осень 1566 года

Чекерс, Бакингемшир. Зима 1566 года

Чекерс, Бакингемшир. Весна 1567 года

Чекерс, Бакингемшир. Лето 1567 года

Чекерс, Бакингемшир. Лето 1567 года

Чекерс, Бакингемшир. Лето 1567 года

Чекерс, Бакингемшир. Лето 1567 года

По дороге из Чекерс в Лондон. Лето 1567 года

Минериз, Лондон. Лето 1567 года

Гринвичский дворец. Осень 1567 года

Гринвичский дворец. Зима 1567 года

Гринвичский дворец. Весна 1568 года

Минериз, Лондон. Весна 1568 года

Замок Гримсторп, Линкольншир. Лето 1568 года

Замок Гримсторп, Линкольншир. Лето 1568 года

Замок Гримсторп, Линкольншир. Рождество 1568 года

Замок Гримсторп, Линкольншир. Весна 1569 года

Грешем-Хаус, Бишопсгейт, Лондон. Лето 1569 года

Грешем-хаус, Бишопсгейт, Лондон. Лето 1569 года

Грешем-хаус, Бишопсгейт, Лондон. Зима 1569 года

Грешем-Хаус, Бишопсгейт, Лондон. Весна 1570 года

Грешем-хаус, Бишопсгейт, Лондон. Лето 1570 года

Грешем-Хаус, Бишопсгейт, Лондон. Весна 1571 года

Грешем-хаус, Бишопсгейт, Лондон. Осень 1571 года

Остерли-Парк, Мидлсекс. Весна 1572 года

Сент-Ботолфс-Визаут-Олдгейт, Лондон. Весна 1573 года

Примечания