Была та смутная пора,

Когда Россия молодая,

В бореньях силы напрягая,

Мужала с гением Петра…

Суровый был в науке славы

Ей дан учитель: не один

Урок нежданный и кровавый

Задал ей шведский паладин.

Но в искушеньях долгой кары,

Перетерпев судеб удары,

Окрепла Русь. Так тяжкий млат,

Дробя стекло, кует булат.

…То академик, то герой,

То мореплаватель, то плотник,

Он всеобъемлющей душой

На троне вечный был работник.

А. С. Пушкин

Воронов-Оренбургский Андрей Леонардович

Андреевский флаг

Глава 1

О родовом имении Панчиных под Москвой был наслышан весь свет столицы. За главой этого почтенного семейства – графом Иваном Евсеевичем Панчиным – издавна тянулся длинный и пышный хвостище всяких шутливых и невероятных историй, но более другого он был известен устройством своих «гастро-столов» и званых обедов.

Многие в тайниках души так рассуждали: служба государева не волк – в лес не убежит, а у славного Панчина пропустить тушеного чугинского зайца! – это, брат ты мой, преступление…

– О-ох, и затейник он на сей счет господа! Зело, зело…

– Чертяка, черт его дери! Лучше Ивана Евсеича, вот крест, дорогие мои, никто на Москве не заворачивает ни телятины, ни рябчиков с брусникой, ни холодца с «тещиным» хреном, ни суточных щец с кашей. Уж право дело, краше застрелиться, нежли отказаться от его щедрот!..

Сам Иван Евсеевич, тертый калач, в гастрономических изысках уступавший разве царским ассамблеям[1] да еще десятку знатнейших фамилий на Москве, заслышав в свой адрес хвалебные оды, спешил накинуть на себя маску человека искушенного, якобы неприступного к лести и мало говорящего…

Он как-то значительно поджимал губы, выпирал живот, при этом не забывал улыбаться голым – по моде – лицом, кому-то кивал и раскланивался… и все это было полно такого таинственного благородства, достоинства и значения. Ладно, мол, все хорошо до поры до времени! Est modus in rebus[2], так-с сказать. А ежели возьмете меня за бока всерьез, со всей своей похвальбой да признательностью, – честное слово, сами не рады будете! Глядишь, загордею в чванстве своем, и выйдет для всех несусветный конфуз… Перестанет граф Панчин закатывать столы с вином да заедками, что тогда?

Впрочем, попытка «шантажа» важных гостей подобным конфузом не шла дальше забавных штрихов к портрету: поджатых губ и дерганья бровями. Граф гордился и дорожил золотым списком своих именитых персон. Знающие люди с благоговением и завистью шептались: что-де под Рождество прощелыгу и выскочку Панчина осчастливил своим заездом сам государь Петр Алексеевич со своей видной свитой. Были при царе и его верные учителя, прославленные в чудесных делах Петра под Азовом: генералы-победители Алексей Семенович Шеин, Патрикий Гордон, Франц Лефорт и Артамон Головин! В отряде последнего, при взятии турецкого Азова, были царские Потешные, уже сформированные к тому году[3] и называвшиеся полками – Преображенским и Семеновским[4].

То-то, сказывают, было веселье! Иван Евсеевич превзошел сам себя: зная пристрастия пылкого молодого царя, его большую охоту до кораблей и фейерверков, – устроил шутихи на всю усадьбу, да так лихо, что едва не спалил собственный особняк со всеми домочадцами! Однако государь был растроган и доволен заботами и устройствами графа. Петр сверкал очами, хлопал по плечу хозяина и, поднимая пенный кубок, говорил: «Ей-Бо, удружил, Иван Евсеич! Удружил, чаровник! Не забуду…»

А потом по просьбе гостей царь послал гонца за своими музыкантами, и хотя он был не большой почитатель до музыки – дудок и скрипок, но в тот вечер выдавал коленца будь здоров и плясал «камаринскую»[5] с душой, вместе со всеми. И диковинно, и весело было видеть, как государь, будучи высотой как пожарная каланча, то целовал, то щипал семерых расфуфыренных в пух и прах уродцев своей «музыкантской» свиты; а потом вдруг на радостях поднял за голову вверх одну карлицу – Аргиопу – и подбросил чуть не до потолка… ловко поймав ее, визжащую благим матом, на руки, чем немало потешил хмельных гостей и до смерти перепугал несчастную, у которой после сего «кульбита» непоправимо испортился головной убор, увенчанный двухмачтовой бригантиной из парчи и атласа с раздутыми парусами.

Однако Петр Алексеевич и в ус не дул на все причитания Аргиопы; подмигнул ей котом, вместе с другими сотрясая раскатистым смехом стены; а чуть погодя, дергая пунцовой щекой, приказал ливрейному холопу Степке поднести «гречецкой царевне» полную чарку вина и выпить за его здоровье и русский флот. Что силком и было проделано под клики восторга и гром аплодисментов.

* * *

– О-о-осип! Черт тебя носит! Где ты, бес тебя возьми?! – Иван Евсеевич залпом опрокинул рюмку смородиновой наливки; душевно крякнул, утер платком серебряные усы и тут же наполнил из пузатого графинчика новую.

– Я-у! – В белых с позолотой дверях покоев графа появился дворецкий.

– Следует сразу как штык возникать, Осип, когда тебя барин кличет.

– Я-с тут. – Осип пригнул виновато голову.

– Ты, право, остолоп, Осип. Ну-т, чего рожу свою козлину воротишь? Небось, пьян, каналья? Экий ты голиаф[6] водку жрать!

– Никак невозможно-с, ваше сиятельство. Мы-с меру знаем. Мы-с в ожидании ваших распоряжении.

– Кто это «мы-с»? – Граф вновь, не церемонясь, опрокинул рюмку. – Уж не себя ли ты, шельма, называешь «мы»?

– Никак нет-с, государь мой. – Дворецкий шибче прогнулся в поясе. – «Мы-с» – это вся ваша, стало быть, челядь. Чаво изволите, барин?

– Шампанское завезли для чествования голландского жанру?

– Так ить… еще за три дня-с как… до великого торжества, стало быть, идут приготовления. Все под дозором, батюшка. Артельщики из Москвы, с Сусанинских складов доставили даве горы всякой всячины. Тимоха и Федька Кочан в разделке телятину со свининой рубють… и поварские все при делах… Вся, так сказать, каруатида под ружье… гы-гы-ы!.. поставлена…

– Дурак! Причем тут кариатида? Ты хоть знаешь, что это? Ни ухом, ни рылом, тьфу, благословенное семейство! Вот тебе и «гы-гы-ы», – передразнил граф. – Слышал звон, да не знаешь, где он, бестолочь… Я не о том тебя спрашиваю. Шампанское завезли?

– А то! Не сумлевайтесь, батюшка, три по три дюжины коробов, как приказали, стал быть, понимаешь…

– Да я-то понимаю, Осип. Ладно, сгинь, нечистый. Развели тут! Да гляди в оба! У-ух! Все волоса лично повыдергаю, ежли что… У вас сутки на все про все!

Дворецкий, кланяясь и поправляя полу расшитой серебряными галунами ливреи, исчез. А отставной полковник Панчин, с досадой посмотрев на молчаливый графин, ухватил его за журавлиное горло и щедро плеснул себе с верхом третью рюмку. Мрачно глядя на черную, с огненной зарницей, наливку, граф взбугрил желваки под кожей:

– Спаси Господи!.. Только б войны со шведом не было.

* * *

…А «за окном», как выражался отставной полковник Панчин, и впрямь день ото дня сгущались черные тучи. Россия новая, молодая – петровская Россия – стояла на рубеже великих испытаний и крови…

Прекрасная мысль сделать Россию похожею на просвещенные государства европейские светлела в гениальном уме Петра еще в то время, когда он с детской радостью смотрел на первое военное учение своих Потешных. Она крепче заблистала потом с веяньем парусов, в первый раз развившихся на его новом флоте; она ярче возгорелась наконец в ту минуту, когда знаменитый Азов[7] упал к ногам своих победителей! С тех пор она была уже не мечтательною мыслью пылкого ребенка, но постоянным предметом размышлений человека совершенного, единственною целью его надежд, желаний, действий! И потому восторг молодого, двадцативосьмилетнего Петра был невыразим при взятии турецкого Азова. Владение этим городом-крепостью открывало подданным его новое – Черное море, кое соединяется проливом с Азовским; а Петр почитал мореплавание лучшим средством к просвещению народов. И подлинно, не через моря ли и корабли самые отдаленные государства могут сообщаться и передавать друг другу свои познания и культуру? Подле владений Петра было еще одно море – Белое. Но и оно, увы, представляло так же мало выгод, как и Черное. По причине близости своей к ледовитым водам оно каждый год столь долго покрыто непроходимыми торосами, что немного оставалось теплого времени для прихода кораблей. Где ж было искать самой близкой дороги к образованным царствам Европы? С этим вопросом дальние взоры Петра Петра остановились на море Балтийском. «Эх, как славно да хорошо было бы для России моей, – думал он, – иметь на сем гордом море гавань, куда бы способны были приходить иностранные корабли! Как близко оно и к Германии, и к Дании, и к Голландии, и к Англии – царице морей!»

…Однако берега Балтийского моря и заливы Финский и Рижский, все фиорды[8] тех мест, где удобнее всего возможно было заложить обширную гавань, в те времена России не принадлежали: царь Михаил Федорович[9] принужден был по Столбовскому миру[10] отдать Ингерманландию и Карелию шведам, которым принадлежала также и Лифляндия. Но шведы храбры и стойки – трудная задача отнять у них заветные земли! Ан Петр не был бы Петром Великим! – не убоялся он трудностей, чувствуя сердцем и душой справедливость своего требования и понимая всю пользу, все величие прекрасной цели своей: на берегах Балтийского моря Россия будет иметь порт, который соединит судьбу ее с судьбой Европы и передаст переимчивым обитателям ее все науки и искусства другой части света.

Однако Петр, хотя и без остатку преданный этой мысли, возжелал прежде собственными глазами и во всех подробностях узреть то просвещение, об оном он так много наслышался и начитался. В архиважном деле – преобразовании целого царства! – он не мог поступить легкомысленно, переменив необдуманно нравы и обычаи своего народа; шатко и безрассудно полагаться лишь на одни слова иностранцев, хотя многие из них заслуживали всей доверенности, потому что первое место между ними занимают его учителя-наставники – Лефорт[11] и Тиммерман[12], уже так много раз доказавшие верность и привязанность свою к России. Нет! Он увидит все сам; он собственным суждением оценит все pro и contra[13] и уж тогда собственными руками перенесет их в родное Отечество. Для счастья подданных своих он не пожалеет ничего, он подвергнется не только всяким трудам, но и опасностям!.. И он решился – то было началом славных дел!

* * *

«…За спиной молодого царя остались: Митава, Кенигсберг, Берлин, Ганновер… В городах немецких, особенно в Берлине, он внимчиво занимался военным искусством; там было много взято ценного и толкового, современного. Что говорить, коли уж в четырнадцать лет юный Петр показал боярам изъяны прежнего “Ратного устава”, где крайне возмущен был излишними словами в команде. “Внимайте, – рубил с плеча горячий юноша окружавшим его насупленным бородачам, – способно ли офицеру скоро скомандовать все сие: «Подыми мушкет ко рту, содми с полки, возьми пороховой зарядец, опусти мушкет долу, посыпь порох на полку, поколоти немного о мушкет, закрой полку, стряхни, содми, положи пульку в мушкет, заложи пыж на пульку; вынь забойник, добей свинец и пыж до пороху, приложися, целься, стреляй!»?! Ан не лучше, – продолжал Петр, – вместо всего этого: «Слушай! Заряди мушкет! Целься! Огонь!»?” Что тут было! Поднялся сыр-бор! – бояре с пеной у рта защищали дедовский устав; не верили, чтобы можно было здраво понять и исполнить это “куцее” приказание, но когда Петр отчеканил при них команду и солдаты так же исправно все сделали, как и прежде, упрямые приверженцы старины прикусили языки и вынуждены были согласиться с юным Петром.

…За Берлином и Ганновером показались флюгеры и черепичные крыши голландского городка Саандама. Здесь Петр, думая исключительно о пользе подданных своих, забыв совершенно величие царя, в одежде простого плотника учился любимой науке своей – кораблестроению!

Затем был Амстердам – и там тоже напряженный труд: ни дня без цели! В славном городе сем работа его не ограничивалась корабельной верфью: почти все ремесленники и фабриканты города видели Петра в своих мастерских, едва ли не все ученые и артисты давали ему уроки в любимых науках его. Из последних история называет математиков Дама и Гартцоккера, корабельных мастеров Вейсслера, Кардинала, Реенена, Петра Поля и корабельного рисовальщика Адама Сило.

И, право, непостижима была для современников неутомимость этого гения! Они едва верили глазам своим, видев русского царя в один день и за станком ткача, и с циркулем математика, и с молотом кузнеца, и с листом самой тонкой бумаги, собственными руками выделанной им на бумажной фабрике! Быстрый, цепкий ум Петра с легкостью схватывал и вбирал все важное, ценное, первостепенное. Переимчивый Peter Baas[14], мастер всех художеств и искусств, являлся со своей свитой[15] почти в то же самое время в университетах и академиях, где слушал лекции лучших профессоров, на площадях и рынках, где покупал припасы для своей скромной трапезы, и, наконец, в тесной кухне, где порою в отсутствие кухарки сам был за “стряпуху” и готовил обед! Казалось, это был дух, везде носившийся, или чародей, для чудесной силы которого не было ничего невозможного, ничего слишком великого или слишком малого»[16].

«Покончив» с Голландией (где он провел несколько месяцев!), объездив в ней всё и вся, напитавшись знаниями, как губка водой, Петр в январе 1698 года стремительно отправляется в страну еще более примечательную своим просвещением – в Англию. Здесь тот же «убойный» ритм жизни, то же удивление народа к «чудесному», «неотразимому» царю отдаленной, «варварской» России, которую образованные европейцы привыкли считать непременно страной «полудикою»!

В Англии это удивление было еще заметнее: англичане, начиная с короля Вильгельма III и до последнего работника в Адмиралтействе, помогавшего «плотнику Петру» носить бревна и строгать до кровавых мозолей корабельные доски, – все выказывали к знаменитому гостю не только уважение, но даже глубокое, трепетное благоговение. Английский король, часто дружески посещавший русского царя, старался угадать его малейшие желания; купцы, художники, фабриканты, офицеры британского флота восхищались, если хоть чем-то могли быть полезными для него, и многие из них охотно следовали примеру голландцев, немцев и соглашались вступать в службу того, кого Европа почитала непостижимым гением своего века.

Петр, со своей стороны, точно так же восхищался англичанами и всем, что видел в Англии. Часто проводя целые дни в лондонском Адмиралтействе, он говорил своим новым друзьям – адмиралам Кармартэну и Митчеллу: «Без Англии я был бы худой мастер!» А когда эти адмиралы вздумали однажды показать морские маневры, то Петр был так восхищен совершенством британского флота, что от души воскликнул: «Если бы я не был царем в России, то желал бы быть адмиралом в Англии!»

…Возвращаясь в апреле в Голландию, царь был в большой опасности: дикая буря задержала его в море на четыре дня. С ужасом глядя на гремящие стены волн, бросавшие во все стороны царскую яхту, свита Петра уже была на грани отчаянья, но герой, не боявшийся никаких опасностей, сохранил присутствие духа и, ободряя испуганных улыбкой, шутливо бросил: «К черту страх! Что приуныли? Слыханное ли это дело, чтобы царь русский да утонул в немецком море?!»

…Из Голландии Петр намерен был колесить в Италию через Вену. В этом городе ему надобно было переговорить с императором Леопольдом о турках, с которыми русские все еще вели удачную войну, между тем как обескровленные австрийцы желали мира.

Дружеское расположение императора Леопольда к Петру было заметно во все время переговоров их о делах турецких, и, соглашаясь на мир с султаном, он желал того же, что и Петр: чтобы все места, завоеванные русскими, остались в их владении. Заручившись крепкой надеждой на этот мир, Петр со спокойной душой думал о своем скором путешествии в Италию. Уже все распоряжения к отъезду посольства были сделаны, как вдруг – беда! Гонец от князя Ромодановского привез известие о новом ужасном бунте стрельцов! Ромодановский, которого Петр оставил в Москве на своем месте, коего называл князем-кесарем, вице-царем и даже царским величеством, писал донесение свое в столь отчаянном состоянии духа, что государь ясно узрел смертельную опасность, угрожавшую его престолу. Забыв о прославленных красотах древней Италии, он срочно устремился в Отечество.

* * *

…Причины нового и последнего бунта стрельцов были все те же: непримиримость к новым порядкам в войсках; предпочтение государя к полкам, образованным по европейскому образцу, и суеверный страх, что царь Петр, возвратясь из чужих краев, начнет коренное преобразование армии, которое они ненавидели всей душой.

Ненависть эта глубоко уходила корнями в почву раскола[17]: большинство было убеждено в мысли, что просвещение опасно и вредит благочестию и что люди, занимающиеся учением, забывают о Боге.

Почти все начальники стрельцов, преданные царевне Софье, старались в своих полках уверить своих «молодцов», что Петр «есть зло от дьявола» и с ним следует немедля покончить. Такими уверениями и впрямь немудрено было внушить стрельцам самые отчаянные намерения. Сознание, что не только царевна Софья (сестра Петра), но даже и супруга государя – царица Евдокия Федоровна, так же, как и стрельцы, ненавидевшая новые обычаи и просвещение, – была всецело на их стороне, еще более подкрепило дерзость бунтовщиков. Они положили сделать Софью правительницею государства до совершеннолетия царевича Алексея (восьмилетнего сына Петра) и выкорчевать все новшества, введенные Петром в правление, войско, а также европейские нравы.

…С такими намерениями стрелецкие полки, расположенные по разным городам, хлынули к Москве, чтобы соединиться там со своими главными вожаками-зачинщиками, но храбрость и присутствие духа генералов Шеина и Гордона спасли столицу и усмирили бунтовщиков накануне возвращения государя.

* * *

Гнев и ярость Петра были ужасны! Следствие – пыточные дознания о преступлениях изменников – началось уже при нем; вскрываемые подробности, «зерна бунта» были столь вероломны, коварны и дики, что государь, сорвав все маски благопристойности, христианской милости, показал заговорщикам свой львиный оскал.

Раскаленные на огне щипцы и крючья, испанские сапоги, дыба и колесование[18] – все было пущено в ход!.. Виновные были наказаны с беспощадной суровостью, равно как заслуживали их намерения. В бешенстве на преступников (столь хладнокровно сговорившихся убить его – помазанника Божьего, и предать огню и анафеме[19] все драгоценные плоды его тяжких трудов и беспрестанных пожертвований), Петр жаждал покарать смертью всех до единого из ненавистных стрельцов… Однако достойный наставник и друг его Лефорт образумил и склонил к милосердию опаленное сердце Великого, и казнены были только самые отъявленные… Но и их было сполна, как блох на собаке… Петр лично руководил казнью. В грозном взоре его сверкали молнии, ноздри дрожали, как на пружине дергалась пунцовая щека: кровь стрелецкая текла рекой! «Остальные стрельцы были разосланы по разным городам Руси, записаны в иные полки, и таким образом имя стрельцов – громкое и грозное сначала, бесславное впоследствии, сохранялось еще около двух-трех лет в четырех полках, оставшихся верными государю, но позже, получив иные названья и новое устройство, исчезли навечно в нашем Отечестве.

Что ж касается царицы Евдокии Федоровны, найденной по следствию виновной в умышлении на жизнь мужа, Петр не желал более называть “змею подколодную” своей супругою; царица была навечно сослана в суздальский Покровский монастырь, пострижена в монахини, и звалась она отныне Еленою»[20].

* * *

Показательная казнь была лишь первым шагом на пути решительных преобразований молодого царя. После кровавых ужасов враги Петра затихли, прижали хвосты: страшно было противиться его безрассудному гневу, гибельно было не исполнять его повелений. А Петр, опираясь на этот страх, как на меч, начал вершить разные перемены и улучшения в «ветхозаветных» учреждениях; взялся вводить новый порядок железной рукой, да не только в части устройства государства Российского, но даже в нравах и обычаях своего народа.

…Лес рубят – щепки летят. В лихорадке «дел дерзких, невиданных» допущено было немало оплошностей страшных, но многократно больше сделано было достойного, верного, славного – столь судьбоносного и необходимого для новой России. Зная не понаслышке, как много «наружность вещей» имеет влияния на людей дремучих и темных, «загрубевших в болванстве своем», Петр прежде всего обратил свое внимание на «наружный фасад».

«Предки наши в привычках, обыкновениях и даже одежде своей имели изрядно сходства с соседями-азиатами: золотые кафтаны, богатые шубы, собольи, медвежьи да куньи шапки, длинные бороды до пупа делали их похожими на персов, турок и татар, разделяя глубокой и резкой межою с соседями-европейцами. От ликвидации этой “межи” зависело очень многое: в одежде человека цивилизованного, казалось, легче и проще было приступить к образованию и культуре! К тому же была еще причина, по коей европейское платье стало необходимо для русских: они так ненавидели иностранцев, что эти несчастные люди, с такими препонами выписываемые Петром из “чужедальних краев”, порою подвергались опасности, выходя на улицу в своих нарядах и платьях»[21].

…И вот, вскоре после казни стрельцов был объявлен царский указ: дворяне, бояре и все военные люди обязаны бороды брить и носить новое платье, оное походило на платье голландцев, французов и немцев. Ох, сколько шуму, тревоги и страху наделал этот указ! Сколько горячечных чувств произвел он в сердцах жителей патриархальной Московии!

Иностранцы, понятно, согрелись душой: вспыхнула в их сердцах надежда, что можно будет теперь избегать гнева народного в толпе русских, одетых одинаково с ними; зато русские были по первым годам едва ли не в отчаяньи от сего указа. Угроза и гибель грозила их бородам и одеждам! Рушилось мироздание! Забвению и поруганию предавался уклад их благословенных отцов и дедов!

– Гибель!

– Закат России пришел, православные!

– Видано ли? Россию-матушку в панталоны и букли одеть басурманские!

– Край наш настал, братья! Уж дале некуда потешаться над Русью!

…Верно и то: многие набожные люди искренне полагали, что сбрить бороду – значит опорочить образ Божий, и многие готовы были последнее отдать, лишь бы только сохранить эту драгоценность!

Но Петр был неумолим, тверд как кремень. Точно прорвавшая плотину вешняя вода, хлынули из Кремля приказы государя.

И вот уж лихо и зло защелкали, залязгали ножницы исправников царских. Петр в горячке дел своих сам был примером во всем. Лично срывал с плеч долгополые кафтаны и лисьи шубы, резал бороды и клещами день за днем искоренял дикость и варварство на Руси. Прямо на улицах, у хозяйских ворот отхватывались дремучие бороды, обрезались полы кафтанов у упрямцев; с тех, кто «медведем в берлоге» решил отсидеться в родовых теремах, не желая расстаться со своим сокровищем – бородой, взимались оглашенные штрафы… и вскоре плакали бороды… приказали долго жить дедовские кафтаны…

Дальше – больше: аппетит приходит во время еды, а аппетиты Петра воистину были великими! И вот на головы вельмож, оторопевших от града ударов судьбы, обрушился новый указ. По царскому повелению он был нацелен в самое сердце, в святая святых Домостроя старой Руси. «Какую жизнь вели прежде русские женщины? То была наискушнейшая жизнь. Не смея никуда показаться без покрывала, они проводили все свое время, как затворницы монастырские, и не имели своей воли даже и в самом важном деле жизни – в своем замужестве. Их отдавали за того человека, которого выбирали родители, без всякого согласия со стороны невесты и даже прежде, нежели молодые могли друг друга узреть. После этого можно судить о счастьи этой четы, еще не знакомой между собою, но уже навек соединенной! В этом “пасьянсе двух сердец” женщина была еще более достойна жалости, нежели мужчина. Последний хоть мог забыть неудачный выбор своих родителей в шуме света и общества; он мог заниматься службою, охотою, живыми беседами в кругу умных людей… Но женщина дело другое; она – та же невольница в доме мужа, как прежде в доме отца; лишь перешла из своей светелки-темницы девичьей в глухие покои супруга, где развлеченье все: вышивка да кот с клубками; здесь не было даже того развлеченья, которое доставляет хозяйство: негоже было в старину боярыне русской заниматься “трудом”, да и не приучены они к сему были с младых ногтей»[22]. Оно и понятно: во всяком доме, где водился достаток, были и ключница, и казначея, и несколько кухарок с прислугою. Вот и томились они, прели в тоске да безделье. Хозяйкам оставалось только потчевать за каждым обедом по десять блюд да «пуды телес» набирать, сидя на пуховых софах своих; мять и тискать котов-баюнов да скучать нестерпимо в тоске и лени!

…Такая участь женщин не могла не задеть внимания деятельного Петра. Он всегда думал, что общество премного теряло от затворничества женщин, а побывав в чужих краях и собственными глазами увидев, сколько счастья и радости может просвещенная женщина пролить на семейство свое и сколько пользы принесет обществу ее присутствие в нем!.. Словом, взялся Петр наводить порядки и на сем поприще. Решительно приступил он к исполнению своего намерения и строго-настрого приказал, чтобы ни один священник не венчал никакой пары без собственного согласия ее; чтобы каждый жених и невеста непременно знали друг друга по крайней мере около шести недель до свадьбы, а чтобы доставить им случай «быти знакомыми», приказал мужьям и отцам «приезжати на все праздники при дворе, во все публичные собрания» и на все обеды вместе со своими женами и дочерьми, одетыми так, как иностранки!

Громом среди ясного неба прогрохотала эта весть по всей Москве! Бояре дивились, задыхались от злобы и гнева: «Не царь-государь, а шут гороховый! Грех и позор на весь свет! Да и нас, столбовых дворян, курам на смех выставить хочет, злец! Так нет же! Не быть по сему! Содом и Гоморра![23]».

…Зато екнули, задрожали сердца от неслыханной прежде новости у молодых барынь… А уж как веселилась и звенела в предвкушении знакомств кровь в жилах у незамужних девиц!.. Радовались они новому закону, как средству освободиться от скучной неволи да каторги; старые сожалели, что не родились позже на несколько десятков лет: «Эх, кабы нынче быть молодицами! Пользоваться новым правом, оным веселый да просвещенный государь наш с ума ли, с дурости… одарил бабье царство».

Много, безмерно много делалось Петром Великим во внутренней и внешней политике молодой России. И вот очередной итог: с началом 1700 года сделан новый важный шаг к совершенному слиянию России с Европой. «Предки наши до сего времени праздновали начало года не с 1 января, как делают все христиане, но с 1 сентября. Разумеется, эти четыре месяца разницы причиняли большие беспорядки в сношениях русских с европейцами, и вот Петр 19 декабря 1699 года объявил народу, что-де это темное, родимое пятно на теле России он убирает… и с 1 января начнется Новый год!»

Приверженцы старины подняли было опять бучу против сей важной новости, но громкий шум праздников и торжественное моление по всем церквам в самую минуту начала его заглушили все возмущенные голоса староверов-раскольников.

…Наступивший 1700-й год памятен был для русских заключенным 3 июля тридцатилетним выгодным миром с Турцией, однако черная весть с запада омрачила народные гулянья.

Глава 2

Карл XII, король Швеции, объявил России войну. Война эта, впрочем, была ожидаема, важна для России и имела столь сильное влияние на судьбу ее, что трудно переоценить ее значение. В отечественной истории ее окрестили Северной войной, потому как в ней участвовали не только Россия и Швеция, но и другие северные государства.

Шведы издавна, со времен варягов[24] слыли народом лихим и воинственным. Они часто отнимали земли у своих соседей. Так, штыком и кровью, им достались Ингерманландия и Карелия, Лифляндия и Эстляндия. Россия, понятное дело, желала возвратить под свою законную власть две первые, Польша – последние. В это тревожное время поляки избрали своим королем саксонского курфюрста Августа II, но с тем условием, чтобы он непременно отнял у шведов прежние земли польские. Желания, амбиции и выгоды соединили Августа II с Петром I. Король датский тоже «имел зуб» на Швецию за отнятие части его кровных земель и с большой охотой согласился быть союзником России и Польши против Швеции.

Меж тем Швецией правил в это время молодой, энергичный король – Карл XII. Имя сего легендарного короля было окутано воинской славой. Вся Европа рукоплескала шведскому штыку. Кумиром Карла был прославленный полководец античной Греции Александр Македонский. Во всей истории древней и новой он не находил никого выше Александра Великого и почитал за славу и честь во всем ему подражать. С такими намерениями, с храбростью, доходившей до геройства, с гордыней, близкою к гордыне македонского завоевателя, не удивительно, что Карл не только без страха узнал о собиравшемся против него союзе, но и обрадовался сему. Судьба посылала ему прекрасный случай представить миру во второй раз героя македонского, и ответы его на требования союзников были столь дерзки, что казалось – не они, а он объявил им войну!

* * *

Вот в такое грозовое, шаткое время, а все же решился собрать у себя в имении известных на Москве людей отставной полковник граф Панчин. «Война войной, будь она проклята, ан жизнь продолжается, – взвинчивал он себя рюмкой и скреплял: – Покуда жив да в силах, надо успеть младшенькую, Марию в свет вывесть, к мужнину плечу пристроить… Кто знает, как оно дальше станется. Сегодня жив, а завтра, быть может, край твой, Иван Евсеевич… Торопись, Панчин! Кто рано встает, тому Бог дает…»

Вот и теперь он своим деятельным началом зажигал всех домашних и многочисленную прислугу в подготовке к новому званому обеду с дивертисментами. Почтенный Иван Евсеевич знал, что отнюдь не всем окружающим нравятся его нововведения, которыми он, вельможа старой формации, в угоду петровской моде нашпиговывал свои празднества. «Но так время какое? – ворчал в усы старый граф и, повернув в сторону женской половины разгоряченно-багровое лицо, восклицал, уже не тая горклой досады: – Петровское! Ерничаете да смеетесь надо мной?! Мол, из ума выжил старик! Ду-уры! Кур-рицы! А вот погодите, плакать будете! Меня вспоминать станете, ан поздно – сдохну!»

И уж если в сей грозный час ему, не дай Бог, под руку попадалась супружница, графиня Евдокия Васильевна, первая противница его выкрутасов в духе «à la capitaine Peter[25]», то на нее, несчастную, он спускал всех мыслимых собак.

Он будто ждал такого случая! Заложив большие пальцы рук за крученый шнур халата, растопырив седые брови, граф говорил натужно, бурля от волнения, всякий раз ища какие-то большие, сокрушающие доводы:

– Ежли б все по-старому было! Ежли б как прежде стояло! Вот крест, я бы… а-ах… не извивался б, как червь под лопатой… Но на поверку-то все не эдак! Глянь за окно! Не я, а вы портите мне кровь, неблагодарные! То не знаешь, язвить тебя… сколь голов уже полетело боярских, и каких! Сколь в опалу царскую фамилий брошено, не чета нашей! Только моим пупом и удалось славно замуж выдать Анютку, старшую… породниться с графом Шереметевым Борисом Петровичем… пусть и не по прямой линии, но оно того стоит! Так-то, цени, кукушка! А через тебя да сестриц твоих, упыриц, с их мужьями-вурдалаками… с их злобой да ядом – жди беды в дом! А потому не стой у меня на путях, Евдокия! Не быть по-твоему. Полковник Панчин ни татарам, ни туркам спуску не давал. Молчи, баба! Я вашему гнезду не потатчик. Ага, то-то и оно. Против воли государя идти – только лоб расшибать! Ну-к, иди сюда. – Граф низал глазами остолбеневшую жену и, остановив свой взгляд на ее выцветших губах, поманил пальцем.

– Что еще? – Побледневшая Евдокия Васильевна, мучительно улыбаясь, потупилась под взглядом мужа.

– Ну-к подойди, обезножела разве? – примиряюще порозовел морщинами граф. – Давай живенько. У тебя глаза, матушка, поострей будут… – Он держал наготове список приглашенных на первое июля, по случаю «открытия парка голландского жанра».

…Список был длинный, как вожжа, хотя и не такой бесконечный, как в прошлый раз; он состоял из шести десятков фамилий и по прочтении вслух супругой шел на окончательное утверждение главе дома.

– Давай же, не томи, огласи, душа моя… и забудем размолвку. – Серебристая, как ковыль, бровь заученно приподнялась, что делало лицо графа более выразительным и сообщало домашним: гнев сменен на милость.

…За высоким ореховым бюро, с гусиным пером в руке, перед граненой чернильницей, графиня пробежала колонки фамилий, выведенных мелким старосветским бисерком супруга. Иван Евсеевич, человек дотошный, последовательный во всех делах, держался строго алфавитного канона.

– Адлерберг Фридрих-Ганс, командир пехотного полка, с супругою Марианной.

– Тэк-с, тэк-с, далее. Не томи!

– Алаповский Василий, боярский сын, с женой Иустиной Матвеевной… Князь Андреевский, вдовец, с недорослем своим Степаном… Камер-фурьер Бабкин Даниил Дмитрич, тоже вдовец… без отпрысков? – Жена искоса, с опаской посмотрела на мужа. Тот раздраженно наморщил переносицу, дрогнул усами:

– Значит, без отпрысков, коль не указано! Ишь, заноза! Дале давай, не сбивай…

– Баранов Павел Тимофеевич, потомок онемеченного русского дворянского рода татарского происхождения, с супругою Олимпиадой… А… это, Ваня?

– Да черт с ним… пусть будет, нынче обласкан государем, вдруг что…

– Граф Барятинский с женой… Веккерштейн… Ой, Ваня, а тут тобой большой вопрос поставлен. Это как понимать? Кто он?

– А бес его знает, из новых кто-то… Но…

– Так вопрос твой зачем?

– «Зачем, зачем»! – Граф с бурным негодованием посмотрел в глаза жены и, поведя плечами, сплюнул перекипевший шлак слов: – Хрен его знает, душа моя! Да фамилия, помилуй Бог, уж больно неблагозвучная, жидовская, верно, ась? Век-кер-штейн. Хм, еще бы фон Веккерштейн – туда-сюда, мог бы за немца сойти… А так: не то заяц, не то рак… Беда…

– Так что же? – Евдокия Васильевна вкрадчиво, почти шепотом спросила: – Прочерк?

– Ай, вычеркни к дьяволу… Христопродавцев мне еще тут не хватало! Ан нет, вдруг да!.. – Он поднял указательный палец и крепко наморщил лоб. – Ну, Бог с ним. Я человек доступный… Пусть будет, поглядим, что за гусь…

– Да будет, Иван Евсеевич, лоб в гармошку собирать. Полно, ваше сиятельство. Список блестящий, как Бог свят: что ни стул, то княжеский, графский или баронский титул, что ни столовый прибор, то особы, приближенные к государю… Ох, высоко летаешь, Ваня, дажить оторопь берет. Знаешь…

– Что, пугает? – Граф пробежался по списку тяжелым, негнущимся взглядом.

– Ну, не скажу, что пугает, но настораживает… Как бы это… – Евдокия Васильевна поджала губы.

– Ой, хватит, Бог с тобой, рыбка моя. – Он клюнул ее твердыми губами в ровный, точно но нитке прочерченный пробор. – Ну-т, легче?

– Мне – да, а вот ты, Иван Евсеевич… ой, не сгори в своих хлопотах…

Он притянул ее к себе, уперся в ее лоб своим и, сыро дохнув наливкой, спросил:

– Ты еще терпишь меня?

– А как ты думаешь?

– Любишь?

Она устало чмокнула его в губы, будто сказала: «Люби такого самодура… Змея Горыныча! Вечно как черт из табакерки! Ну, чего сорвался нынче с цепи?» И уже вслух продолжила:

– Ох, Иван Евсеич… сил моих больше нет. Устала я от тебя, от твоих затей, выпивки. Не могу больше видеть тебя такого мерзкого, жуткого, гадкого… Еще и сестер-богомолок моих приплел. Их уж второй год по твоей милости у нас нет. Ни их, ни мужей ихних…

– И сла-а-ава Богу, душа моя. Ты лучше обними меня… и молчи! – с упреком наставил он. – Потом можешь и говорить, погодя, но теперь обними и помолчи. Я ведь… люблю тебя… Мало ль чего не брякнешь за рюмкой…

– Вот-вот…

– Цыть, да и не болтал я… убей, не помню. Темно в голове было. И не плачь. Избави меня Бог от твоих слез! Доведешь ты меня до черты своими слезами, баба.

– А у самого что голос дрожит?

– Тьфу, шут бы тебя взял… благословенное семейство! Заплачешь тут с вами! Ну-т, будет тебе, не должна ты слезы лить, слышишь?

Она, обещая в дальнейшем, закивала головой, а он с мукой в душе крепче прижал ее к своей груди, пытаясь тщательно взвешивать каждое новое слово, но на сердце было по-прежнему горько и неспокойно. Все получалось шиворот-навыворот… все летело куда-то под откос… И виною всему он был сам: его кураж, его неистребимое желание докричаться миру: «Каков я есть молодец!» и его тяжелая любовь к рюмке.

– Ну-т, будет, будет… Ишь, настроила тут «вавилоны». Вам, бабам, только дай волю! Всю Россию слезьми зальете.

– Ваня?! – Она, обиженно вытирая слезы, как-то странно, с мольбой смотрела на него, а он, боясь сего взора, бубнил в усы:

– Что «Ваня»? Вот именно… Не сметь! Не сметь!

– Вот именно! – Она вырвалась из его рук, по-прежнему напряженная, но уже без слез в голосе, и перевела тему: – О Машеньке нашей, младшенькой, думать надо. Гриша-то Лунев будет? Она ж с прошлого году, с Сочельника[26] в нем души не чает!

– Да и он, как Бог свят, неравнодушен к нашей стрекозе. Что ни месяц эпистола[27].

– Так будет? – Графиня напряглась плечами.

– Будет, будет! А то! – Он сжал перед грудью кулаки и, сверкая хмельным взором, добавил: – И Ягужинский Павел Иванович будет, и Трубецкой, и Нарышкин, и Зотов. Никто не позабыт. Я ж у тебя кто?.. О-о, в яблочко! А старый конь борозды не испортит, вестимо. Давай, давай, голубка моя, читай. Спаси и помилуй, Господи, нас, грешных. Эх, кабы все не напрасно!

Панчин намеренно твердо, крепкими, отчетливыми шагами подошел к заставе икон и трижды с поклоном осенился крестом.

– Ваня, да что с тобой? – охнула Евдокия Васильевна. – Ты пугаешь меня!

– Напугаешься тут. – Граф набрал полную грудь воздуха и, отдуваясь, как человек, который долго пробыл под водой, выдал: – Думаешь, у меня сердце кровью не обливается? Думаешь, я железный, трехжильный?

Евдокия Васильевна вздрогнула, замерла. Она стала белой: лицо, волосы, руки, словно снежную статую обрядили в чепец и платье с оборками. Медленно, как во сне, она отложила список.

– Ну что ты смотришь на меня, как коза на репу? Отечество в опасности! Война!

– Как? Опять?! – Перо выпало из ее сухих дрожащих пальцев. – Так ведь с турками мир заключен. Иль опять ущерб луны нам грозится?

– Хуже, матушка. Премного хуже! Швед – пес цепной – клыки своей своры оскалил. Нынче схватился с союзными нашими: первым силу Карла испытал король датский.

– Ну, и?.. – мелко закрестилась графиня.

– Нет больше датского войска! Как крысы с корабля, бежали оне от шведских штыков.

– Ах, батюшки светы!..

– Сраженье под самой столицей ихней, Копенгагеном, было. Теперь уж Дания друг и помощник шведу… и не иначе. Ныне Карла их с теми же гордыми мыслями вознамерился переплыть Балтийское море и выйти на берег Лифляндии.

– Спаси Господи! И вышел?

– Кто?

– Ну, Карла ихний? – Она, слабея ногами, оперлась на бюро.

– То-то и оно, что вышел, матушка! Так вот одно его приближение, сказывают, заставило ляхов дерзких и чванливых саксонцев оставить начатую осаду Риги!

– И что ж теперь?

– А теперь черт знает, душа моя. – Полковник выдержал паузу. Решительно налил себе рюмку, залпом осушил ее и, сырея взором, твердо сказал: – Из достоверных уст стало ясно: уверенный в безопасности Риги, Карл намерен идти к Нарве, потому как там, по уговору с союзниками, стоят наши главные русские силы. Без малого сорок тысяч штыков, матушка. То-то будет баталия! Жаль, что в рядах их недостает двух знаменитейших воинов, с коими я имел честь быть знакомым: Лефорта и Гордона… Ну, так ты знаешь, государь оплакал их смерть еще год назад. Начальником войска отныне поставлен фельдмаршал Головин и генералы: герцог Делакруа, Бутурлин, Вейде, достославный наш Шереметев и князь Долгорукий. Так что все, матушка, в руках Господа… Будем молиться. Швед – это тебе не шуры-муры… Не турка с янычарами… Это, голуба, жутко подумать! У короля их Карлы, будь он трижды неладен, – лучшая армия в мире и лучший в Европе флот… Ей-ей, второй после Англии будет, скажи на милость!

Иван Евсеевич по своей неугомонной натуре хотел еще круче озаботить подробностями войны свою благоверную, но она вдруг охнула тихо и так же тихо сползла спиной по ореховой переборке бюро.

– Доня-а! Любушка моя! – Граф метнулся к жене; на красном лице его дергалась виноватая улыбка; выпрашивая глазами прощение, он упал на колени, припал к теплой, мягкой, родной груди. Сердце супружницы билось, но так тихо и так далеко, что Иван Евсеевич испугался. Вся жизнь его в этот момент ушла в слух. «Жива, жива, жива! – несказанно жадно прислушиваясь, итожил он. – Ежли подымется, – черкнуло огнивом в голове, – как перед Богом клянусь, брошу пить». И уж вслух, громко, на ухо: – Доня! Дружок мой! Евдокия!

…Ветер в открытое окно приносил сухой запах сена, пропахший донником с примесью клевера; из-под застрехи крыши звонко, журчливо летел воробьиный щебет.

– Оси-ип! Черт тебя носит! Графине дурно! Соли! Нюхательные соли неси! Уксус со льдом! И пиявок!

* * *

– Все, слава святым угодникам, обошлось, ваше сиятельство, в лучшем виде! – спустя четверть часа доложил графу запыхавшийся дворецкий. – Помрачение у матушки иссякло…

– Обморок, дурак!

– Так точно-с, обморок. Ни уксус, ни пиявки в ход не пошли-с! Лекарь Агапыч хотел было кровушку пустить, ну-с, стал быть, для облегчения общего самочувствию… ломоту, давлению у висков убрать. Я уж с Анфиской – женой Лукашки, кучера вашего… таз справил… Но как только-с лекарь-то наш бедовый… сунулся было с ножичком своим вострым, стал быть, к ее белой, с голубыми кровями, графской рученьке… ан барыня ать-хвать его по руке ногтищами в кровь, да как вытараш-шит глаза-лупошки, да гаркнет на Агапыча! «Пш-шол вон, упырь непутевый!» Так тут, сами понимаете-с, ваше сиятельство, мы… про все пиявки и уксусы враз забыли-с! Радость-то какая! Матушка на ноженьки сама поднялась… как будто и не было лихоманки-то.

– Обморока, дурак.

– Так точно-с, обморока.

– Где ж она теперь? – Граф, заложив руки за спину, промял ноги вдоль окон своего кабинета.

– На своей половине, государь мой. Отдыхать изволют-с.

– Вот и славно, Осип. Бог справедлив, Бог милостив. Благодарю за службу. Ступай в лакейскую и наведи ревизию в их гардеробе… Чулки, ливреи, парики… Чтоб, значит, галуны на месте, пуговки, крючки, всё чин по чину… И чтобы ни одной морщинки!

…Осип исчез, а граф Панчин, переведя дух, налил «с горкой» рюмку: «Грех не выпить за здравие благоверной. Спаси Господи, живи сполна». И, крякнув в кулак, сделал вывод: «С бабами о войне – ни слова!», после чего приготовления к съезду гостей взвились с новой силой. Бугаевские артельщики еще дважды приезжали на трех подводах с Москвы; в имение Панчиных свозились горы всякой всячины. По черным лестницам тащились вереницею ящики с винами. Вся прислуга и двенадцать лакеев едва успевали справляться с поставленными задачами… А тут уж незаметно подкрался и канун торжества – 1 июля 1700 года.

…Уставший, но счастливый, граф Панчин в последний раз обходил свои пенаты; оглядывал хозяйским ревнивым оком убранные белыми скатертями столы, на которых торжественно и благородно мерцало в ожидании гостей разложенное столовое серебро и шестилапые шандалы. Сотни, тысячи свечей по всему особняку, стройные и белые, как небесные стрелы ангелов, ждали своего часа, чтобы по мановению руки вспыхнуть во всей красе и засверкать в ледовых, прозрачных гранях богемского хрусталя.

Иван Евсеевич, любуясь на две огромные люстры своей залы, даже смежил на миг глаза, представив, как волшебно преломятся шафраново-оранжевые язычки пламени в тонко вызванивающем хрустале; как чарующе вспыхнут невидимые доселе гравировки, бритвенные грани резьбы, шлифовка… и как озарится особым блеском и многоцветной алмазной игрой света гостевая зала: наборный пакет, пышная лепнина и алый бархат портьер; и как чудно отразятся и многократно увеличатся эти огни в нарядных зеркалах и надраенной до солнечного сияния бронзе.

– Ах, черт побери, благословенное семейство! Помпезно, вычурно? Но каково?! Кто может пред этой красотой и блеском устоять? Пусть взыграют небеса! Панчины гуляют! Однако я дьявольски устал! – Граф сверкнул лакированной тростью-подружкой и ловко, в два крутка, отвинтил набалдашник из слоновой кости. Настороженно зыркнул из-под бровей, не дозорит ли за ним «соколиный глаз» благоверной, и… бульк-бульк-бульк – налил из трости с серебряной сердцевиной в перевернутый набалдашник-рюмку любезной жженки. – Э-эх, хороша, зараза! То ли еще завтра будет! Нет, други, пора мне нынче на покой… Устал, как бес. Все последних три дня – сплошной кошмар! Ни сна, ни покоя. Туда скачи, сюда лети! Одним духом и жив. Еще наши дороги, язвить их в душу… будь оне прокляты! Все кишки вытрясло. Нет, нет, дай себе отдых, Ваня. Все завтра, все потом.

…Костяной шар занял свой сторожевой пост, и «волшебная» трость графа продолжила свой мерный постук по глянцевой глади паркета.

* * *

Наступил долгожданный день! Все были на взводе, в знобяще-радостном ожидании начала торжества. Хозяева и прислуга сияли парадной одеждой; по настоянию графа навстречу гостям, на перекресток большака, был послан гонец – ладный дворовый молодец Егорша Редькин. Чистый лицом, смазливый и статный, в красной атласной рубахе, овчинной безрукавке, в черных козловых сапожках, он славно смотрелся в седле и был на загляденье хорош!

…Покуда ждали желанной вести, Иван Евсеевич, стоя у мраморных львов на ступенях, куда подъезжали экипажи, в девятый раз пытал дворецкого:

– Заедки высший сорт, глаголешь?

– Не иначе, ваше сиятельство, сами прежде изволили трижды видеть.

– Тэк-с, тэк-с… Из рыбного реестра-то что у нас, Осип?

– Икорка свежая, язык проглотишь… и черная, и красная, батюшка, в избытке, не извольте сердце рвать. И семужка, и балык, и стерлядь-блядь…

– Что, что? – насторожился граф и грозно поворотил очами.

– И горячее, и холодное, говорю – все на «ять»! – вывернулся дворецкий и стряхнул с господского плеча невидимую соринку.

– Так-то оно так, Осип, – потирая сухие горячие руки, не в силах расслабиться от внутреннего «мандража», процедил сквозь зубы граф Панчин. – Да все уж это больно знакомо…

– Как-с?

– Избито, говорю, дурак. Вот кабы что-то этакое еще поспеть сделать… неординарное…

– Так разве тарталетки приказать стряпухам делать, ваше сиятельство?

– Что, что?! – Иван Евсеевич нахмурился.

– Это, государь вы мой, черный солдатский хлеб ромбиком, прожаренный на утином жиру и с выдолбкой…

– С такой такой «выдолбкой»? Ты что ж, смеяться вздумал, сукин сын?

– Помилуй Бог, как можно-с? – Краснея верхом скул, дворецкий склонил в почтении голову.

– Ну-т, и?

– Так вот-с, в этих выдолбках, лунках то бишь, – мозги из костей запеченные.

– Хм, пожалуй. – Чисто выбритая щека графа зарумянилась сверху донизу. – Однако солдатский хлеб… мозги… сие не грубо?..

Осип пожал поникшими плечами, но свое суждение воткнул:

– Вы ж сами, как-то, батюшка, о сем твердили, мол, у его сиятельства графа Ягужинского такую закусь подают… и все довольны, и ничего-с… Дажить заграничные посланники, и те как будто одобряли-с.

– А что, пусть будут. Вот только чьи мозги?

– Свины́, говяжьи, не беда бараньи сделать… Вы-ть только намекните, барин.

– Да не о том я. Как назвать!.. – Старый граф куснул желтыми зубами нижнюю губу. Осип приметил, как над седой бровью господина трепетал, трогая веко, живчик.

– А что как ежли шведские? – не спуская глаз с Панчина, подбросил идею дворецкий.

– «Шведские»? А вот это в яблочко! Благословенное семейство… – радостно откликнулся граф. – Именно «шведские»! А что? Тарталетки ратные, со «шведскими мозгами»! – Старик дважды стукнул концом трости о гранит. – Звучит, язвить их в душу!.. Молодца, Осип, верю, можешь, когда захочешь, чертяка. А ну, жги к поварским, пусть нам справят эту затею!

* * *

…Увы, ни валдайских колокольцев, ни поддужных бубенцов запряжных, которых столь ждали в доме Панчиных, так и не услыхали; радость торжества не улыбнулась графскому дому. Лакированных экипажей с гербами высоких гостей, которым были аж за две недели разосланы приглашения и кому надлежало с бокалами шампанского чествовать открытие «парка в голландском жанре»… так и не дождались.

Через два часа с Гороховского большака вернулся стременной Егорша Редькин. На белых ступенях господского особняка огненным пятном мелькнула его атласная рубаха.

– Как ести все глаза проглядел, батюшка!.. Ни птаха, ни мыша мимо не прошмыгнули, гы-гы-ы! – сам того не сознавая, с глупой радостью бойко доложил он. На ясном лице его застыла туго натянутая улыбка.

– Сгинь, окаянный! Дур-рак! – Трость графа проводила на двор огорошенного Егоршу.

Глава 3

Граф Панчин еще полчаса ходил сам не свой по боковой аллее своего детища – парка. Его крепкую, чуть сгорбленную фигуру, облаченную в белый камзол[28] и петровский темно-зеленый, с высоким алым воротником-стойкой кафтан[29] с золотыми петлицами, домашние в последний раз наблюдали между парадных колонн… Все замерли в ожидании грозы… Челядь забилась по своим щелям и норам – старик был не в духе, а лютый норов его прислуга знала не понаслышке… Страх и трепет воцарился в огромном доме Панчиных. Нарядный и торжественный, как боевой фрегат, готовый во всеоружии ко встрече гостей, он будто померк ясными очами-окнами, «провис парусами» и окутался мрачным гнетущим сумраком, словно в доме находился мертвец, и его трупный васильковый запах уже сочился и тек из дальних комнат…

…Бедная графиня Евдокия Васильевна не находила себе места. Отмахнулась от прислуги, как от жужжащих мух. Тревога и страх, переходящие то в жалость, то в гнев, терзали ее, изводили на нет. Уж кто-кто, а она лучше всех знала характер супруга. Оставаясь до сроку почтенным и сдержанным с виду, внутри он становился иным; разум и сердце его уже плавились на огне отчаянья, которое грозило перейти в дикость и косматое буйство – в тяжелый, черный запой.

«Будь проклята эта затея с чертовым парком… Век бы его не видеть! К бесу званых выпивох!.. Вот не приехали… им-то какая печаль? Господи, прости и помилуй… Гляди-ка, гости не объявились! А для нас – потоп! Мир рухнул! Мой-то Ванюша! Ведь ежли для обычного, толстокожего… что укол булавкой, да чего там – комариный укус, тьфу… то для нашего Ивана Евсеича – сие удар в сердце кинжалом!»

…Она видела, как ее супруг, мрачно минуя гостевую залу, потерянно направился в свой кабинет; он шел неестественно прямо, точно кол проглотил, не шевеля прижатыми к бедрам руками, и жизни ему придавали лишь подрагивающие на плечах и лопатках лоснящиеся локоны золотисто-каштанового парика да резко контрастирующие с темным травяным кафтаном матово-молочные чулки…

– Ванечка!.. Иван Евсеич… – Графиня закрыла платком рот, когда тяжелая, в бронзовом окладе дверь кабинета с негодующим грохотом захлопнулась перед нею.

Лязгнув зубами от внезапно охватившей ее дрожи, Панчина явственно, до мелочей представила, что он весь день и ночь безвылазно просидит за дубовым столом в обнимку с графином, свесив на руки голову, тяжело и горько вздыхая. И уж перед рассветом, в темном, злобном хмелю, забывшись сном, упрется в стол своим массивным широким лбом, чуть погодя опрокинув бумаги, гусиные перья, чернильницу, пресс-папье и все прочее, что с грохотом рухнет на пол…

* * *

– Ваня! – Дробный стук. – Ваня! Иван Евсеич! Полно пугать… Открой, слышишь? Немедля открой! Или я прикажу звать Федора-плотника!

…Он не сразу откликнулся на сдержанный, осторожный стук. И уж потом, когда жена, не владея собой, взялась колотить кулаками яростно и долго, он медленно и неловко, как тяжело больной, давно не встававший с постели, поднялся из-за стола, отставив в сторону тяжелый графин.

– Ну-т, чего? Что за пожар? – Он стоял в дверях, со съехавшим набок буклястым париком, не пропуская ее в кабинет, и от сырых, красных губ его крепко разило водкой.

– Господи, ну на кого ты похож? Что ты с собой и со мной делаешь, изверг?

– С тобой ничего. – Панчин попытался закрыть силой приоткрытую дверь, но она отважно втиснула в проем свою маленькую туфлю с золотенькой пряжкой.

– Святая Троица, да ты никак уже «плюхнул»? Залил за ворот с утра пораньше? – Перед ним мелькнуло удлиненное отчаяньем лицо Евдокии Васильевны. – Чудеса-а, да и только!

– Мы без этого не можем. Ступай, баба.

– Так ты надрался? – Она вновь попыталась протиснуться, заглядывая ему в глаза.

– То тайна за семью печатями. Тебе знать незачем!

– И…

– И маять меня посему – тем паче. Имею пр-раво! – Он с невыразимой тоской бегло оглядел бледное лицо жены и цвиркнул с досадой. – Да уж, не помолодела. Сгинь! Прибью, муха!

Но Евдокия Васильевна – волю в горсть – и на сей раз решила не спускать мужу.

– А н-ну! Пр-ропусти, дьявол!

Она и сама не поняла, как оказалась в его объятиях; жесткие, как проволочная щетка, усы царапнули щеку.

– Ваня! – В голосе был страх и что-то беспомощное, детское. Словно так огромно было несчастье, что уже невозможно ничего поправить и глупо драпироваться гордостью и скользкими, лукавыми словами, за которыми люди обычно скрывают истинные чувства.

В молчаньи они прошли к столу; он, потупив взор, стянул с головы парик, утер им взятый испариной лоб; она присела рядом на софу и измученно посмотрела ему в лицо: портьеры были наполовину задернуты, и в сумраке оно казалось бледным, с отливом олова, как у покойника, неподвижным. Светлые, с песчаной зеленцой глаза с подозрительной раздраженной усталостью косились на нее, словно говоря: «Ну чего тебе от меня надо? Оставьте вы все меня в покое! Все прахом пошло. Деньжищи-то какие коту под хвост брошены!»

– Ну зачем ты так изводишь себя? Еще не вечер, вдруг да кто навернется?

– Кто-о?! – Он злобно усмехнулся и поворотил от нее нос.

– Кто, кто? Гости твои, вестимо…

– А-ай, будет! – Граф сцепил зубы, прицелившись взглядом на недопитую рюмку, как кот на мышь, и цап ее, ан поздно – жена оказалась проворней. – Евдокия-а! – Панчин поднял было голос, но потом потерянно махнул рукой. – Может, ты и права, Доня… Уноси отраву… Всех денег не заслужить, всю водку не выпить. Одно мне ясно, где собака зарыта! Тс-с! – Он бросил палец к губам. – Тут дело государственное, коли никто не явился. Не нам – Богу судить деяние царей! Но мне-то, матушка, от сего не легче…

– А-а-а! – длительным стоном отозвалась давно увядшая грудь графини; в темных кротких глазах замерцал страх. – Типун тебе на язык… Ты думаешь?..

– А тут и думать ни черта! – передернул плечами граф. – Ежу понятно – грянуло, стало быть! Ничего, скоро и до нашего затвора… горевестнички долетят… Жаль вот только, уж не держать моей руке сабли. Ладно, ступай, матушка. Отдохни, не печалься. Прилягу я, Доня… тошно мне. Может, Бог даст, усну.

…Она безмолвно повиновалась; оглядчиво прихватила тяжелый графин и, трижды перекрестив в изголовье, хотела уходить, когда цокающий, заполошный стук каблучков разбил «мертвое царство» дома Панчиных. Двустворчатые двери шумно распахнулись по сторонам, и в кабинет влетела в розовом платье с белым поясом, в облачке словно глазированных, скачущих вверх-вниз черных кудряшек – Машенька. В прелестных, ярких, как звезды, глазах и во всем ее милом юном существе светилась неприкрытая, правдивая радость. На миг растерявшись от тишины и унылого безобразия, она замерла на пороге, точно ждала, когда рассосется эта синяя полутьма.

– А тебе чего, стрекоза?! – теряя терпение, с накипающим гневом вопросил граф. – Какого беса без стука? Эт-то что за пляски с бубном?! Али мне розги забытые взять?

– Батюшка! Маменька! – Она, казалось, не слышала угроз; не чувствуя своего тела, подпрыгнула на одной ножке и звонко хлопнула в ладоши: – Григорий Алексеич Лунев прибыли!

– Что-о?! – Старый граф по-молодецки соскочил с промятой софы, схватился за брошенный на столе парик; маменька, по настоянию супруга затянутая в пюсовое платье, с алмазной фероньеркой[30] на пудреном лбу, с открытыми дряблыми плечами, испуганно и высоко вздохнула грудью и, не выпуская «трофей» из рук, радостно охнула:

– Бог милостив! Ваня, счастье-то какое!

…За спинами собравшихся послышались быстрые, четкие шаги. Панчины обернулись: в дверях, с треуголкой у груди, при офицерской шпаге, стоял загорелый лицом капитан петровского флота Григорий Лунев.

* * *

…Когда радостная заполошная суета-кутерьма с «целовка́ми», охами-вздохами и объятиями поутихла, старый граф, преисполненный хозяйского долга, враз взял бразды правления в свои руки; подхватил всех своим зычным призывом и властно, подобно морской волне, увлек за собою к столу.

На пути его, как подножка, подвернулся дворецкий. Сияющий, что медный алтын, он уверенно нес навстречу твердыми шагами свое крупное, раскормленное тело.

– Так как же-с насчет тарталеток с выдолбкой, ваше сиятельство? С мозгами «шведскими» ромбиком? – насыпался Осип.

Данный вопрос, еще с утра понятный, злободневный, теперь, как дробь в дичи, попавшая на зуб, взбесил Ивана Евсеевича.

– Какие к черту «ромбики»? Какие к дьяволу «мозги»? У тебя-то, остолопа, оне есть? Отстань от меня со своей хренью! Не видишь, гость у нас дорогой! Жених Машуткин… Сгинь, варвар!

Квадратные каблуки графа гневно стучали вдогон ушедшим, а в спину ему полетело обиженное:

– Сие будет воля ваша… Но больше не ждите «эврик» от Осипа. Ишь ведь… скажет тоже… хрыч: «Осип, черт тебя носит! Совсем заматерел в болванстве своем? Гляди, каналья, переведу в конюхи!» Ну, ну, свежо преданье… То ты не знаешь, старый перец, что без Осипа тебе ни туды и ни сюды!

* * *

…Странно и неуютно, как будто голо было находиться за огромным многосаженным столом, на котором искрились сотни хрустальных фужеров и рюмок; подобно слюдяной плотве, сверкало уложенное густыми ровными рядами серебро приборов и прочих, прочих столовых «надобностей» для приема самого блестящего общества…

Но все встало на свои места, когда капитан Лунев, с непокрытой головой, с серьезной строгостью в лице, без лишних слов сообщил Панчиным:

– Крепитесь, Иван Евсеевич… и вы, милейшая Евдокия Васильевна. Час испытаний для Отечества пробил. Война со Швецией началась. Союзники наши разбиты. Карл Двенадцатый рвется к Нарве. В Москве переполох.

– Святые угодники! – Графиня испуганно вскинула к своей оголенной белой шее руку в перстнях, будто ей было холодно. Ее и в самом деле знобило от услышанного.

Граф тоже подавленно молчал. Похоже, он не узнавал своей праздничной залы. Словно все стало чужим, подмененным. Хотя все было как всегда и на своем месте. Он даже не узнал Евдокии Васильевны, как-то враз съежившейся, уменьшившейся в своем бордовом пюсовом платье.

– Господи, Гришенька, э… это… правда? – Супруга Панчина вся была растерянная, жалкая.

– Увы, ваше сиятельство. – Григорий, испытывая неловкость, ответил вежливым, корректным кивком, обратив внимание, что градус всеобщего веселья упал до критической отметки.

– Но… но… что же теперь будет… со всеми нами? – Евдокия Васильевна взглянула на мужа.

– Что будет?! – вдруг по-гвардейски рыкнул граф. – С вами лично, курицы, ничего! Как кудахтали на своем насесте, так и будете! – Он обжег взглядом притихших дочь и супругу. – А вот там, под Нарво-ой… будет и кровь, и дым с огнем, и смерть со славой! Там будет решаться судьба России! За победу! За Его Величество! Чтобы земля горела под ногами супостатов там, где появляется победный русский штык!

Фужеры звонко соединились в хрустальный звонкий букет. Выпили, закусили: дамы – шампанское миндалем в шоколаде, мужчины – жженку черной икрой.

…Григорий не спускал влюбленных глаз с очаровательной шестнадцатилетней Машеньки, с которой был помолвлен еще ребенком, при жизни его родителя, полуполковника Алексея Тимофеевича, геройски погибшего при взятии Азова.

Машенька-чудесница, которую он боготворил, была младше на шесть лет – и отвечала ему взаимностью. С его приездом в имение Панчиных ее прелестная, ласковая, светлая улыбка ни разу не угасла: ни на алых губах, ни в серых, с серебристой дымкой глазах.

Их часто, мельком соединяющиеся взгляды говорили сами за себя. Оба ужасно хотели веселья, музыки, танцев и… поцелуев. Но по сложившимся обстоятельствам и первое, и второе, и третье было кощунственным и невозможным. Оставалось уповать на последнее, когда им дозволят побыть одним…

Но и без всего этого их сердца переполнял нежный, трогательный трепет. И как случается, что вслед за одним глотком шампанского следуют еще, еще и еще… так и в их душах – обоюдная любовь с каждым пойманным взглядом освобождала всю сокрытую в молодых сердцах способность любить и быть любимыми.

…Между тем Иван Евсеевич сел на своего «конька» и, наливая новые «флюшки» жженки, потчуя самого дорогого, долгожданного гостя, себя и домашних изысканнейшими яствами, продолжал ратно греметь листовой медью:

– Григорий Лексеич, капитан Лунев! Да-амы… гм, гм, позвольте старику-ветерану следующий тост? – И, дождавшись благодушного, разрешающего кивка благоверной, что исподволь стерегла его краем глаза, уже маршево и широко обращался к своей боевой смене: – Гриша, как на духу… Ты мне и сын и, что таить, будущий зять… Верно, стрекоза? Ну-т, то-то! Словом, родной человек. Был бы жив твой отец, он бы лучше других порадовался за сына-орла, который завтра, слышите вы?! – уже завтра отправляется по долгу службы бить шаутбентахтскую сволочь! А я-с, смею заметить, твоего героя-отца знавал ого-го-о как! Азов – это вам… не бирюльки, не карамель с петушками!.. Так-с вот. – Граф вновь коршуном навис над Григорием. Их глаза твердо и зорко встретились. – Так вот, капитан Лунев, – через торжественную паузу продолжил граф Панчин. – Хочу пожелать тебе истинной русской славы!.. Хочу, чтоб слава сия была заслуженной и не меньше, чем слава твоего родителя – героя Азовского похода!.. Ты – надежда своей и моей фамилии! Мне-то… матушка Евдокия Васильевна, королева моя, только, pardon, баб-с подарила…

– Ну вот, опять! Ваня-а!

– Цыть! Ну да ладно!.. – Он погрозил пальцем супруге и перевел взор на Григория. – Ты, капитан Лунев, надёжа и нашей младшенькой и любимой Машутки! Ты, без сомнения, надёжа и нашего государя! На таких, как ты, и опирается наша держава! Цыть, не спорь, капитан, со старшим по чину! Убежден, твоя шпага верой и правдой послужит Отечеству! И знай, родной, что бы ни случилось в твоей судьбе, я и моя «свита», – он браво подмигнул своим дамам, – мы – рядом! А это, чтоб ты крепче помнил глагол мой, – прими подарок!

Граф нежданно извлек из высокого алого обшлага кафтана старое, отполированное временем огниво.

– Вот, братец… Оно не раз выручало и согревало нас в походах с твоим отцом Алексеем Тимофеичем… Надеюсь, согреет и тебя: и в час лютый, и в минуту твоей виктории! Бери и помни! Владей.

Лунев с благодарностью принял огниво – не понарошку, не в сказке прошедшее огонь, воду и медные трубы. Он держал его на крепкой ладони, внимчиво вглядывался в него – простое, избитое, но верное и памятное: кусок стали в засаленном кожаном чехле, служащий для высекания огня и кремня.

…И снова они вкушали гастрономические изыски хлебосольного Ивана Евсеевича; пили за скорое счастье молодых и вновь за царя-батюшку и за победу русского оружия. И вновь молодые, сидевшие друг напротив друга, обменивались влюбленными взглядами на радость себе и чете стариков.

Григорий был от природы веселый и бойкий; жил просто, широко и светло, как это свойственно молодости: любил кутнуть с друзьями, если то позволяли государева служба и средства. Последнее, впрочем, в дворянском поместье Луневых переводу не знало. Григорий по всем статьям был завидный жених: красавец, которому отец оставил в наследство крепкое имение. Но сейчас кровь капитана будоражило не вино. Счастье, радость и без того переполняли его. Глядя на Машеньку, еще более похорошевшую в сиянии свечей, он не мог удержать влюбленной улыбки. На ее упругой розовеющей щечке дрожала не то от смущения, не то от нетерпения неугомонная милая ямочка.

Он перевел взгляд на ее руки: белые, с маленькими, но сильными пальчиками, которые были расцвечены двумя яркими перстеньками: красным и синим. Ее изящное декольте украшала стиснутая корсажем кружевного лифа полуобнаженная высокая девичья грудь, в волнующую теснину которой сбегала на золотой цепочке прозрачная многоцветная алмазная капелька, которая, казалось, в теплом свете янтарных свечей вот-вот должна была высохнуть, не оставив на коже и влажного следа.

Григорий встретился с ней глазами. Бесхитростный взгляд серых с серебристой дымкой глаз говорил: «Ах, Боже мой!.. Когда кончится эта пытка и плен? Когда же оставят нас одних? Ты как?!» – «Я, как и ты, сам задыхаюсь, – ответил сочувствующей улыбкой Лунев. – Ан плетью обуха… сама знаешь… Этикет есть этикет».

…Между тем сам граф, изрядно захмелевший и чувствующий, что теряет свою власть и право на внимание молодых, пошел в последнюю атаку:

– Ну-т, любезный Григорий Лексеич, – он по-отечески похлопал капитана по крепкому плечу, – вижу, подтомились вы от нас с матушкой Евдокией Васильевной… Не спорь, не спорь… вижу, не слепой, и то понятно… И невеста у места, и жених молодец… Эх, молодость! Но прежде чем волю вам дати, еще удели мне, родимый, чуток времечка. Как Бог свят, успеете намиловаться да нашушукаться… Эй, тетери-етери, а ну-к, дайте мужам остаться одним…

– Ваня-а!

– Евдокия!! Не шали… Я ведь тебе не фетюк[31] какой в панталонах, не рохля в парике… Я гвардии отставной полковник войска петровского, гер-рой Азова Панчин! А вы, фефёлы-курицы, ать-два на свежий воздух, охолонитесь от выпитого, утряситесь от заедков. Надоели вы тут! Не к месту! И не лимоньтесь, павы! Н-но-о, поехали, благословенное семейство!

* * *

В кабинете они остались вдвоем: молодость и зрелость. Панчин лишнюю строгость на себя не напускал. Был краток и четок.

– Рад видеть тебя, капитан. Рад твоему приезду, сердце разом отошло. Вот только время, сам знаешь, приключилось грозовое, а потому желаю тебя расспросить и передать кое-что… Скажу наперед: будучи и в отставке, цареву делу предан до скончания живота своего, речь поведу единственно о державе, но помни, – граф Панчин приложил к губам палец, сверкнув рубиновым перстнем, – глагол – серебро, молчание – золото.

Григорий сидел на стуле, свободно закинув ногу на ногу, но было приметно: он азартно взволнован. Лунев расцветал от запаха опасности, тайны, так же как дамы обмирали от его капитанской треуголки с белым плюмажем и золоченой шпаги.

Граф улыбнулся в душе: «Нет, этому молодцу по вкусу пришлась царская служба! Сей храбрец край родной в обиду не даст. Сокол!»

– Так вот, – продолжал Иван Евсеевич, – его высокопревосходительство граф Ягужинский Павел Иванович… Впрочем, все по порядку… Ты прежде, голубь, мне сообщи, как теперь обстоят дела с тобой… Где нынче государь? На Москве ли? В Нарве ли?

– Под Нарвой нынче фельдмаршал Головин и генералы герцог Делакруа, Бутурлин, Вейде… Должны были прибыть туда для сокрушения шведа и Шереметев, и князь Долгорукий…

– А государь? – вскинув бровь, нетерпеливо уточнил Панчин.

– Доподлинно не ведаю… Но, право, слыхивал от верных людей, что государь Петр Алексеевич принужден был склониться на просьбы короля польского Августа, оный в страхе от отчаянной храбрости шведов умолял его приехать для переговоров в Бирзен-город. При государе, говорят, и его любимец, поручик бомбардирской роты Меншиков[32].

– Хм… тэк-с, тэк-с… Выходит, нет нашего государя под Нарвой. Худо. Карла-то шведский всегда при своих… Кабы чего не вышло.

– Да полно вам, Иван Евсеич! – сухим эхом отозвался Лунев. – Следует ли нам опасаться шведа? У короля их на всё про все и девяти тысяч штыков не наберется супротив наших тридцати девяти тысяч. Ужли и вправду вы, ваше сиятельство, полагаете, что Карл отважится без должного подкрепления напасть на нас? Да… он смел, но не безрассуден же?..

– Лично я встревожен, – откровенно, без экивоков заявил Панчин. – При взятии Азова – турок и татар тоже вдвое было больше против нас, ан это государя Петра Алексеевича не остановило. Он, беркут, дал приказ штурмовать. Ну-т, каково-с?! Смел? Безрассуден? Али еще как?.. Да и не те это полки, насколько я знаю от Ягужинского… Вот за что сердце болит. – Лицо графа сделалось недобрым, замкнутым, и усмехнулись одни губы, когда он добавил: – Словом, не те полки, не те… что бились под Азовом…

– Сие верно, кто спорит? Но ведь с чего-то начинается солдат… Да, под Нарвой по большей части новые ратники. – Григорий нахмурился, голос его прикрывал смущение, звучал наигранно бодро. – Верно и то, что значимая часть их набрана в первый рекрутский набор, то бишь только в прошлом, девяносто девятом году.

– Вот! Вот и я о том… Не нюхали они пороху, не бриты свинцом. Худо. Спаси Христос… – Панчин долго рассматривал свои вытянутые на столе, покрытые выпирающими венами руки; слова вязал медленно, будто растерял их за жизнь. Бороли его злые предчувствия. – Что ж от таких полков ждати? Ровно как от девки нетоптанной… просить чевой-то… в первую брачную ночь, коли она мужика голого только во сне и видела. Хм, ты уж прости старика на соленом словце, да я уж по-свойски, не могу без хрящика да без перца!..

Граф излишне весело, по-хмельному махнул рукой. С твердых губ его не сходила все та же досадливая улыбка.

– Вот и получается, Гришенька: тут тебе и ответ, и совет. – Иван Евсеевич напрягся ликом и выдохнул: – Поймешь ли только?

Лунев нетерпеливо дернул щегольским усом и отрезал чуть резковато:

– Так чего тут мудреного? Понятны тревоги ваши. Разумею. Швед свары ждет. Крови! По всем северным путям-границам донимает нас, как слепень коня.

– Слепень? – глухо обронил граф, буравя его взглядом. – Хорошо бы слепень… Кабы он могильным червем не обернулся! Знак вопросительный и восклицательный! – Панчин многозначительно, как тяжесть, поднял вверх указательный палец.

– Вот для разрешения тревог сих завтра, ваше сиятельство… ваш покорный слуга и отправляется в Архангельск.

– Во-от как? И какие резоны? – Румяный с выпитого Иван Евсеевич, лукаво улыбаясь, утер платком жесткую выпрядь губ и, прищурив по-охотничьи один глаз, щупал любопытным взором нарядный морской кафтан капитана; переводил взгляд с золоченых пуговиц на новомодную прическу, на торчащие по сторонам – на петровский манер – бравые усы.

– Резон один, – сжимая кулаки, усмехнулся Лунев. – Моряк без моря и паруса – не моряк. А ежели серьезно… – Он замер на миг, а потом будто выстрелил: – Есть опасение, и немалое… что король шведский двинет эскадру своих боевых кораблей с крупным десантом к Архангельску, чтобы овладеть крепостью на Двине, рейдом, морскими воротами, так сказать. И взять нас в клещи.

– А силенок-то наших… там хватит?

– Указом его величества к Архангельску уже послана мундирная сила. – Григорий лукавить не привык, оттого сознался: – Жаль только, не семеновцы, не преображенцы… Стрельцы. Ну да ладно… как говорится: чем богаты… Флот-то у нас покуда тоже супротив шведа – мышкины слезы… все больше галеры[33] да скампавеи[34], ну, да Москва тоже не сразу строилась.

– Ясно, Гриша, что дело темное. Тут не молитва нужна, голубчик, а дело. А для дела время надобно! А где евось, язвить-то в душу… взяти? Коли что ни год, то напасть в России… То турки с татарами прут, то швед оголтелый рвется. Так и живем из века в век меж двух огней, между Востоком и Западом. Доля у нас, видно, такая – щитом да мечом то одних, то других прикрывать, да только не себя… Вот и герб у нас: птица-орел гордая, на две стороны глядит… Тут бы с одной совладать, и так голова кругом, ан нет – Россия Третьим Римом наречена! Сдохни, а будь им! Смоги! Мать-то ее еть… Сциллу с Харибдой…[35]

– Будет вам, почтеннейший граф. Негоже, не пристало герою Азова…

– Негоже… Согласен, ан сердцу не прикажешь, Григорий Лексеич. Болит, собака, кровью обливается… Все как-то у нас так, да не так… через хвост, что ли?.. Ладно, прости грешного, распоясался. Жженка язык развязала. Ты вот что, Гриша, – граф тяжело подвинул стул ближе, приобнял плечо будущего зятя, – скажи мне, как отцу, сам-то ты как чувствуешь себя, ситуацию? Сдюжим с Карлой? Только не хитрить! Знаешь – терпеть ненавижу! Отвечай решительно и тотчас, Григорий Лексеич.

У Лунева на душе заскребли кошки. «Архангельск – это ж редкой масти дыра: ветродуй с тоской, да и только! Дикое зверье в избу ночами лезет, как к себе в нору… Лихого люду хватает… Зато народ там становится крепче булата». Да, дорога к горлу Белого моря шла до Архангельска хотя и по торёной земле, но под разбойничий свист, а дале по голым нервам: впереди ледовитая вода и шведский флот. Там Господь заканчивал свой путь, и свои услуги предлагал сатана.

…Григорий хрустнул пальцами и, следуя молчаливому указанию графских глаз, сказал, как было на душе:

– Признаюсь, сердцем не растаял от радости, ваше сиятельство. Только ведь я слуга государев. Не на именины еду. Служба.

– Другого и не думал услышать. Так держать, капитан! – Иван Евсеевич хрипло прокашлялся в горсть. – Ну-т, а как думаешь, сдюжим со шведом?

– А что тут гадать на бобах? Чай не девки на Святки[36]… Обязаны сдюжить. Да, кстати! – Лунев встрепенулся. – Зацепили вы меня за живое, Иван Евсеич. Как есть заинтриговали. Что-то ведь хотели-с… мне передать?

– Ха! Экий ты быстрый, голубчик, готов кота в мешке получить. А ежели за мой «дар» тебе придется в полуношный край отправиться, северное сияние созерцать?

Офицер думал недолго, лишь перекинул ногу.

– А я и без того назавтра в ту глушь еду. Хрен редьки не слаще. Полно томить, ваше сиятельство. Не запирайтесь, сказывайте. Машеньку жажду узреть…

– Отрадно слышать, – сказал полковник одобрительно и с почтением. – Так и должно быть. Щас, погоди чуток. Она, стрекоза, поди ж тоже вся извелась.

Граф, жестко ставя ногу, прошел через залу туда, где в «оружейном углу» вековали ажурные, с латунными орлиными лапами, кованые корзины; прибывавшие на званые обеды и ассамблеи господа оставляли в них, на европейский манер, свои шпаги, сабли и палаши; там же, по соседству, находилось сандаловое трюмо, в один из ящиков которого старик запустил руки и бережно извлек крупный сверток.

Поднявшийся следом Лунев хотел было помочь, но Иван Евсеевич лишь отмахнулся.

– Это тебе, друг мой, лично от его высокопревосходительства графа Ягужинского. Намедни он посетил наши палестины, и вот… велел передать от Адмиралтейской коллегии. Ты, братец, как я понял со слов Павла Ивановича, должен прибыть в распоряжение капитан-командора Иевлева, не так ли?

Лунев искренне изумился.

– Ваше сиятельство с ним знакомы?

– Сие громко сказано. Так, только слыхивал. Он же, как мне известно, немногим старше тебя. Сам понимаешь, вино не моих годов выдержки… Ан видишь, уже каких высот достиг, давай догоняй…

Когда граф развернул сверток, Григория невольно охватил благоговейный трепет. На снежном поле шелковых складок лоснились небесно-голубые, широкие скрещенные полосы священного креста.

– Андреевский флаг![37] – Слова выскочили взволнованно и по-мальчишечьи пылко, раньше, чем Григорий успел прикусить язык.

– Он самый, красавец! Помню, как и ты, день его утверждения. Помню как сейчас радость и гордость в очах государя Петра Алексеича! Славный был день, как и флаг! Ишь ты, как светел и свеж! Прямо Господни молнии на небосводе… на радость России, на устрашение врагу. Так-то, знай наших!

Капитан внимательно посмотрел на графа Панчина. Ритм речи графа, убедительность и весомость фраз – все было как обычно, вот только таящаяся в голосе органная нота да хрипотца… Григорию вдруг стало не по себе: доверие и ответственность, возлагаемые на него, давили и распирали грудь, но в следующий момент по жилам его будто разлили шампанское:

– Что я должен с ним сделать?

– Доставить, голубчик, в Архангельск… в полной сохранности и лично в руки капитан-командору Иевлеву. Там уж, на месте, он сам тебя просветит, что к чему… Ну, вот и все, Гриша. Я свою миссию выполнил. Доложил, передал. Не изволишь ли? За такое-то дело! – Граф щедро наполнил рюмки; в его прищуренных глазах тлели ласковые огоньки удовольствия.

– Хм, изволю! – Григорий куснул ус: «Как тут откажешь?» – Вы и мертвого уговорите, ваше сиятельство.

– Вот и славно, голубчик, – бодро откликнулся граф, а сам подумал: «А то моя-то… грымза-дозор…», и вслух: – А то моя благоверная, милейшая лебедушка Евдокия Васильевна, э-эх!.. За Андреевский флаг! Лети к своей ненаглядной, капитан. И чтоб твои паруса всегда надувались попутным ветром… Драгоценную жемчужину из ларца доверяю тебе. Бела, румяна, кругом без изъяна. Виват!

Глава 4

…Полдень, по-летнему жаркий и белый, ослепил Григория, когда он наконец вырвался из пенат Панчиных.

– Любезный! – сбегая по ступеням, окликнул он застрявшего в зевоте дворецкого. – Не знаешь, где Мария Ивановна? Так видел, нет, болван? На пруду?!

Разбитый «в голландском жанре» парк дыхнул на Григория запахом русских берез, душистых подмосковных лип и свежевскопанной земли. Он пробежал малую дубовую аллейку; свернул на боковую. В его счастливых от волнения глазах шрапнелью дробились и преломлялись солнечные лучи; под ногами лежали тигровые, пятнистые тени разлапистых ветвей и листвы… Где-то у флигеля, за спиной, на салатном лугу протяжно и низко ревела отбившаяся корова; дребезжащий звук ее ботала одиноко грёмкал в ленивой тишине желтоглазого полдня.

– Маша-а! Ма-ша-а-а! Да где ж она?

…Впереди ослепительно блеснул зеленой синевой пруд; у берега показалась рябая скорлупа полузатопленной лодки; кувшинки, молочно-белые лилии и небольшое стадо пятнистых рыже-белых коров, забредших по недогляду пастуха в графский парк…

– Ма-ша-а!

– Гриша! – совсем рядом звонким всплеском откликнулся желанный голос. И вот на палевую аллею, промелькнув за изумрудными стрелами камышей, вынырнула стройная, в розовом платье, барышня. На миг она замерла, как вспугнутая серна; вскинула к груди руки с маленьким белым веером и тут же с радостным восклицанием бросилась к нему.

Она бежала так скоро, что Лунев видел лишь розовый всполох пышного платья да темный глянец туго завитых локонов, взвихренных и скачущих надо лбом.

Он подхватил ее на руки, легко оторвал от земли и закружил в вихре, видя перед собою лишь серый блеск счастливых глаз в тени длинных темных ресниц.

– Жизнь моя! Машенька!

– Гриша!

– Я так соскучился! Милая!

– Ой, больно-о! Ай, задушишь! Сумасшедший! Я тебя тоже, тоже безумно люблю! Да поставь ты меня на землю!

Он выполнил ее просьбу; но она и не думала покидать объятий; напротив – вытягиваясь на носках, кинув на плечи суженому изогнутые, золотистые от солнца оголенные руки, она целовала его в щеки, усы, нос, губы, бронзовую от солнца и ветра шею; вжималась в его широкую грудь, точно замерзла и хотела угреться на ней, комкала в пальцах офицерское сукно, от которого пахло табаком, прогорклым запахом солдатчины и еще чем-то бесконечно надежным, любимым и верным.

– Ты знаешь, – губы ее дрожали, – для меня лучше тебя нет никого на свете.

– И для меня. У меня никого нет дороже тебя!

– Но почему, почему так долго?! – Она продолжала осыпать его короткими, заполошными поцелуями.

– Погоди, позволь… Я-то в чем виноват? – Григория подмывало бодрящее веселье. – Твой батюшка-чародей… покуда все не выспросил, не спознал, покуда…

– Дно графина не увидел? – Она закусила малиновую губку, чувствуя себя в эту секунду по-детски глубоко несчастной, несправедливо обиженной.

– Ну, не без этого… – Он посмотрел на розовую мочку маленького ушка, в которой горел рубиновый глазок, прикрытый веселым локоном, и ему стало забавно. – Брось, на то повод был.

– А я для тебя не повод? У батюшки, известное дело – повод всегда найдется. А про меня… он говорил что?

– О сем больше иного! И то, что «во дворце есть темница для девицы», и что «наша красавица сама управится».

– И что у него «слуги верные – скверные», «злодействуют – бездействуют»… Хватит! – Она топнула ножкой. – Ты все шутишь, шутишь, Гришка! А завтра тебя и след простыл! Ну почему? Почему?! У других отцы тоже… но не такие же? Не батюшка, а цербер… Шут гороховый… Что «Машенька»? Гляди-ка, обхохочешься с ним…

Григорий с улыбкой посмотрел на любимую, на ее шелковистую щечку с ямочкой… Взгляд был по-прежнему ласков, дружественен, но ревность заставляла лучиться его совсем иным светом…

– Ну, что ты молчишь? – Она, задыхаясь, бегло скользила по нему негодующими, незрячими одновременно от счастья и досады глазами. – Смешно? Весело вам, капитан?

– Да нет, просто не хочу время терять на это… Пустое. Твой почтенный батюшка Иван Евсеевич… и вправду изрядно истребил наших часов. А потому, – его сильная рука, охватом лежавшая на осиной талии невесты, напряглась и властно притянула к себе, – на все оставшееся время ты, душа моя, переходишь в мое полное распоряжение.

Он не дал ей взять слово; прижал к себе, послушную, полыхнувшую краской щек, утопил ее губы в своих – неуемно, жадно, с восхитительной желанною страстью…

* * *

Когда взрыв радости отчасти схлынул, и кипяток чувств, заливавший грудь, подостыл, дав ровнее стучаться сердцам, – Лунев бережно, но решительно разжал сомкнутые на его шее руки Марии и, приобняв ее за плечи, мягко предложил:

– Пройдемся? Расскажешь о себе… Что нового? С кем виделась в Москве, что нынче читаешь? Была в нашем любимом Коломенском? Помнишь Вознесенскую церковь?

Она согласно тряхнула кудряшками, глядя на него смеющимися, блестящими от слез счастливыми глазами; шмыгнула пару раз носиком, но, отбрасывая прелестным девичьим жестом докучливый локон со щеки, заметила:

– Только чур дойдем наперед до дома. Ишь, заразы! – Она кивнула на растянувшихся вдоль пруда коров. – След Лукашку упредить… Не то батюшка крепко гневаться будет. Тогда держись – всем влетит по первое число!

Взявшись за руки, влюбленные не спеша направились к стройно белевшим сквозь яркую июльскую зелень колоннам дома. На душе у них пели соловьи.

Она то и дело ласкалась, прижималась к нему, а он, окутанный «нежными туманами» ее духов и нагретого солнцем жаркого тела, чувствовал себя счастливейшим на земле. «Разве такое воз-мож-но?» – задавался мыслью Григорий. И не пытался ответить. В этот час, в этот прекрасный миг – он вручал счастью свою беспокойную, суровую, перетянутую офицерским ремнем, опасную, но не лишенную смысла и цели жизнь. «Разве такое возможно? – уж против воли, эхом повторился вопрос. – Боже, как нам хорошо, как сладко! Благодарю тебя, Господи!..» Лунев в эту минуту и вправду готов был обнять весь мир. Он любил теперь и графиню Евдокию Васильевну с ее старомодной фероньеркой, и главу семейства – графа Панчина с его серебряными, пахнущими жженкой усами, и ливрейных услужливых лакеев, и даже дворецкого Осипа, в порыве непосредственности всякий раз при встрече дерущего в зевоте свой жабий рот.

…Кучер Лукашка был уже оповещен об оказии на пруду, и они продолжили прогулку по центральной аллее, под переливчатые, «чивливые» трели сокрытых в листве птиц; отдаваясь течению милых чувств, солнечной ряби, тихому колыханию цветов, сопровождаемые летучей камарильей синих призрачных стрекоз.

* * *

Из окна роскошного особняка за удаляющейся влюбленной парой сторожливо дозорил глава семейства граф Панчин. Уже боясь окончательно потерять чету из виду, он тихохонько торкнул локтем в бок супружницу и с возмущением пробурчал:

– Ну, давай ты… быстрее, право! Во-он, глянь, глянь, матушка! Эко славно идут! Благословенное семейство! Лучше и мечтать нечего.

– Да я уж видела их даве, когда Осипу ключи от амбара передавала, – озабоченно вздохнула Евдокия Васильевна, тяготевшая на склоне лет к сидячей спокойной жизни, не в пример своему живому, непоседливому супругу.

– Давай, давай! Не успеешь! Что делать, божество мое! Шапка Мономаха! Мы обязаны ее носить, как бы сие ни было подчас тяжело! Ать-два!

– Хорошо, – коротко согласилась графиня, давно уже смирившаяся и во всем соглашавшаяся со своим благоверным, который был для нее оракулом.

– Давай, давай! Глянь еще р-раз! Чай, не ослепнешь от радости!

Графиня, щелкнув роговым лорнетом, поднесла его к глазам; дюже высунулась из окна.

– Да куда ты?! Не вывались, курица! Тоже мне, соколица, язвить вас в душу… тетери! – Панчин как ухватом словил ее руками за пышный зад. – Ну-т, зришь что? А-а?!

– Ах, хороши. Чудная пара.

– Славная парочка, гусь и гагарочка… Ну-т, слава Богу! Спаси Господи! Только б все пули мимо… – стащив жену с подоконника, закрестился на образа граф; и тотчас, морща голое лицо в улыбке, цокнул языком: – Ишь ты, наша-то Машутка, так и ластится к нему кошкой…

– А чем тебе наша Машенька-душенька нехороша? – Евдокия Васильевна, уязвленная замечанием мужа, на сей раз не стала умилять его своим мудрым женским тактом. Встала на дыбы. – Так чем она… хуже? Чем тебе невеста не нравится?

– А-ай! Да нравится, нравится, то и козе понятно… Но ведь, помилуй Бог! Каждый Божий день ее юбка у меня перед глазами: фить-фьють! Скок-поскок! Туда-сюда! Туда-сюда!

– Ваня! – обиженно пискнула графиня. Всхлипнула в платок.

– Вот и я о том, душа моя! Григорий-то, ишь каков молодец есть! Кому рожь, кому пшеница… а он на нашей стрекозе готов хоть нынче жениться. Вот отобьем с Божьей помощью шведского Карлу… и уж тогда не держите меня! Закачу свадьбу-у, чтоб чертям тошно стало!

– Уж ты-то закатишь… – Графиня поджала губы.

– А то?! – Отставной полковник задержал на ней пристальный взгляд и словно впервые за последние месяцы как следует рассмотрел хозяйку. И в ладной фигуре ее, и в лице была та гаснущая, ущербная красота, которой уж неярко светится женщина, прожившая пятидесятую осень. Однако это «открытие» лишь на миг приглушило речистого графа, и он с жаром продолжил: – Я, между прочим, младшенькую замуж выдаю-с! Это тебе не папильотки в волосах гнездить… Жемчужину из ларца, цветок аленький из души, можно сказать, вырываю, а ты…

– Иван Евсеевич! Окстись! Я о другом!

– О чем?

– Какой «гусь»? Прости меня, Господи! Какая к шуту «гагарочка»? Фе, Ваня! Это уже совсем дурной тон! Где твоя гениальная голова?

Честолюбивая графиня при кажущейся покорности принимала подобные назревшие вопросы гораздо ближе к сердцу, нежели сам Панчин.

– Что за ярлыки? Что за сравнения? О, я тебя умоляю!

– Но что-о?

– А то: сказал бы – как два облачка на небе… как два ангела любви, что плывут к берегам, к гавани своей мечты… Ай!.. Сам ты… гусь лапчатый…

– Но, но, Евдокия! – Граф болезненно застонал, но тут же оживился: – А что? «Как два ангела любви…» Отменно звучит. Пусть по-твоему будет. Я-с человек доступный.

* * *

…Влюбленные еще долго гуляли по парку; бродили среди аккуратно подстриженных аллей и кудрявых кленов, взявшись за руки. Летний ветерок колыхал нежным дыханием листву, птичьи перья, газовые ленты на платье Машеньки, и ей казалось, что сам зеленый бог лесов смотрит на них с каждого дерева и доверительно шепчется с полуденной листвой.

На очередном повороте дорожки она поймала себя на мысли, что не желает возвращаться домой. «Если бы парк не имел пределов, то не было бы конца нашей прогулке», – подумала она и, щуря на солнце густые ресницы, посмотрела вперед, туда, где черные стволы деревьев растворялись в изумрудном таинстве листвы.

– Ты не устала? Пройдемся еще? – Григорий дружески заглянул ей в лицо и крепче сдавил нежные пальчики в изгибе своей руки. Она в ответ клюнула его поцелуем в скулу и кокетливо рассмеялась:

– Вон до тех дремучих кустов!

– Мы что ж там, разбойников вязать будем али в губы целоваться?

– А уж это мы посмотрим на ваше поведение, господин капитан! – Она озорно сверкнула глазами и картинно обмахнулась снежным веером; но тут же озадачилась, глянула в лицо идущего следом Григория – уловила сухой, утомленный блеск его глаз. – Бедный, бедный мой капитан… Ты же устал с дороги. Тебе бы выспаться, отдохнуть!

– Твои уста, – он браво сбил ботфортом рыжую шляпку волнушки, – слаще любого сна! А твои…

– Тогда догоняй невесту, жених!

Она ловко подхватила пышные юбки и, козой прыгая по высокой траве, с веселым смехом бросилась наутек. Она бежала легко и так быстро, что он видел только бившиеся под розовым шелком стройные щиколотки, мелькавшие оборки да узкие туфельки. Григорий нагнал ее на лугу, вновь подхватил на руки и, целуя пунцовый бутон губ, зарылся пальцами в струящийся шелк упругих волос. Машенька Панчина была восхитительна, но влюбленному Луневу, три месяца не видевшему женщин, она казалась преувеличенно, не по-земному красивой.

…И снова они петляли по аллеям. Замедляя шаг, парочка остановилась у прозрачного ручья. Было душно, и они испили воды. По лицам катились бриллиантовые капли, глаза смеялись. Он поманил ее к себе и весело сказал:

– Бедный бережет обувь, богатый – ноги. Давай, не бойся! – Капитан протянул руку, и когда она подала свою, то заметила в его глазах какой-то особенный блеск. Заметила, пожалуй, впервые, и то, какими яркими, почти синими кажутся его светлые глаза на фоне загорелого лица.

Они перескочили через ручей, и Мария задала вопрос, давно не дававший ей покоя:

– А правда, что государь наш ростом с каланчу? – спросила она, стараясь заглянуть ему в глаза.

– Как, ты ни разу не видала Его Величество? Он же был у вас!

– Лишь однажды… но я, как на грех, была у тетки в Рязани…

Григорий потер лоб, словно что-то вспоминая, и, глядя сверху вниз Марии в лицо, вдруг улыбнулся простой улыбкой, расщепляя углы глаз на множество тонких морщинок:

– Да, государь наш высок[38], на зависть многим. Облик его поражает. Я ему буду, как ты мне – по плечо.

– И правда, что он силен, как Ахиллес[39]?

– И это правда, государь Петр Алексеевич разгибает руками подкову и цепь рвет, ровно та из голой пеньки[40].

– И ты сие видел? – Мария округлила глаза.

– Я – нет. А вот саксонский курфюрст Август Второй, оного ляхи избрали своим королем, – видел. Он, говорят, тоже силы неимоверной… коня на плечах поднять может!

– А Карл, шведский король?

– Тот очень молод[41], жидковат он будет против государя Петра Алексеевича, зато духом силен, как дьявол… Недаром вся Европа от него дрожит! Ан нашего государя чужой славой не запугаешь. Он сам кого хошь в полынью окунет и на печь посадит. Государь человек замечательный. Редкий, необычайный. Манеры его отнюдь не царские: походка стремительна, движения резки, глас громовой. В делах терпеть не может медлительности; не выносит пышных и долгих царских приемов и выездов. Ход его жизни скор, как и мысль. Того же он строго требует и от других.

– А что ценит в людях? – Интерес Машеньки, казалось, лишь нарастал.

Григорий изломил бровь, с удивлением посмотрел на невесту, словно сказал: «Тебе и впрямь интересно? Не шутишь?» Однако на поверку с охотой продолжил:

– В людях государь перво-наперво ценит ум и деловые качества. Я и сам глазам поверить не мог, ан потом свыкся. Среди его приближенных изрядно людей простых, не знатных родом, но вельми талантливых. Взять хоть Меншикова – сын дворового конюха, а гляди-ка, куда выбился! Да мне не в зазор. – Григорий раскурил шкиперскую трубку и, столкнувшись с Марией взглядом, порозовел в скулах; губы его тронула сокрытая до поры усмешка. Затянувшись, он вместе с табачным дымом выдал: – Первостепенно дело. Согласен я с государем. Он ведь и сам работал с простыми мастеровыми на верфях, сиживал за одним столом с купцами и матросами, едал из одного котла с солдатами, бывал на свадьбах простых горожан… и надо сказать: нос не воротил, губ не кривил, лишь бы толк был от сих знакомств. Я слышал как-то от одного пруссака… тот так отзывался о русском царе: «Он сам вполне солдат и знает, что требуется от барабанщика, равно как и от генерала. Кроме того, он инженер, пушкарь… кораблестроитель, токарь, оружейный мастер, кузнец». И это не все, душа моя. – Григорий вновь погрузился в сизые клубы дыма, а когда отмахнул их перчаткой, весело подмигнул: – Наш Петр Алексеич четырнадцать ремесел знает! Трудолюбив, как черт, и любознателен. Его быстрый ум легко постигает все важное и хорошее во всех науках и искусствах, коим он останется предан до конца дней своих, так-то!

Помолчали. Лунев прокурил табак, выбил о низкий каблук ботфорта трубку. Ветер шуршал над их головами, переворачивая зеленые резные листья клена. На краткий миг пропало солнце, съеденное кудлатой сине-свинцовой тучей, и на графский парк, на дом, на жениха и невесту, на бело-желтые розетки и чашечки цветов опрокинулась, клубясь и уплывая, прохладная мышастая тень. Откуда-то из-за дальних берез налетел ветер; струящийся между рябой листвой, он затрепал у розовых щечек, на шее растрепанные локоны, завитки смуглого пуха.

– Гриша? – придушенно окликнула Мария, срывая сиреневый колокольчик.

– Что?

– А матушка моя говорит… – Она заговорщицки понизила голос, дрогнула ноздрями. – Наш государь… черту служит. Они с сестрами называют его злодеем и мужем кровавым…

– Мария! – Его запальчивый голос обжег слух. Встретились глазами. Григорий потемнел взором. – Ты матушку свою, Евдокию Васильевну… остереги от сих заявлений! Как бы в полымя опалы… через свой язык не попасть! Царь весел и добр, да скор на расправу. За такие речи дорога одна – в Сибирь…

…Оба подавили поднявшееся в них тяжелое и смутное чувство тревоги, пошли молча, но вскоре Мария замедлила шаги. Она не оглядывалась по сторонам, но чувствовала угрюмую враждебность такого знакомого и родного с детства старого парка.

На повороте Григорий снова обеспокоенно посмотрел ей в глаза. Машенька хотела что-то сказать, но на ресницах внезапно нависли росинки слез; жалко дрогнули губы.

Она, судорожно сглотнув, шепнула:

– Боюсь.

– Чего? – Он живо глянул по сторонам. По молчаливому, ветвистому парку разливался гречишным медом теплый вечер; от медных стволов, освещенных закатным солнцем, – тяжелые длинные тени. В прогретых травах мирный стрекот и гуд неутомимых кузнечиков и полосатых пчел. – Душа моя, Бог с тобой. Пригрезилось что?

Щеки Машеньки побледнели, губы стали багряными, как кровь, зрачки незаметно расширились, затемнив глаза, и она едва слышно прошептала:

– Война… Мне страшно… За тебя боюсь, за наше счастье… А ты? Тебе не страшно?

Он потер ладонью переносье, развилку бровей, ответил с натянутой улыбкой:

– Живы будем – не помрем. Так уж мир устроен, не нам его менять, дорогая. Любовь и разлука во время войны – родные сестры. В лучшее надо верить, радость моя.

Лунев замолчал. Она, испуганная этим молчанием еще пуще, тайком посмотрела на его твердый профиль: прямой нос, упрямый подбородок, покрытые серой тенью глаза, в которых уже тлел далекий и чужой рассвет грядущего дня.

* * *

– Гриша! – Мария сорвала с себя маску сдержанности, чувства хлынули наружу бурлящим потоком: она целовала его лицо, прижимала к себе, точно боялась потерять, словно хотела навек вобрать в память любимые черты; в сбивчатые паузы заполошно шептала нежные, пропитанные тревогой и страхом слова, и дрожь ее ощущали его руки.

– Господи, прости дуру!.. Но у меня… у меня… дурное предчувствие… Не уезжай! Слышишь?! Оставайся у нас. Подай прошение об отставке… Батюшка премного поможет. Он устроит… он пособит! Гришенька, родненький! Умоляю, не оставляй меня! Отчего молчишь? Пророни хоть слово!

Лунев сдвинул брови, пытливо всмотрелся в бледное мокрое лицо.

– Вздор! Бабий вздор! Глупая, успокойся! – жестко и прямо обрубил он; рука твердо легла на золоченый эфес шпаги. – Ты сама послушай себя… О чем глаголешь? К чему призываешь? Кого?! Нет, не годится! Что ж я – государев слуга, наукам военным обученный… долг свой и клятву верности должен забыть? И сие в годину, когда швед нам грозится смертью и гибелью? Дудки, Марья Ивановна! Краше пулю в лоб. Честь одна, как и жизнь. Худо, худо вы изучали «Всеобщую историю» Пуфендорфа[42], что батюшка вам исправил. Не страницы, видно, трудились читать. Картинками забавлялись больше. А как же Спарта? Благородный царь Леонид[43]? Как же триста его героев, коими мы так с тобой восхищались?! Ужли я только в книгах о чести и долге должен читать, сидя под твоей юбкой?

– Гриша-а!

– Не терзай ты меня боле! Даже не думай! Слезы из меня не выжмешь, а зерцало любви нашей можешь разбить.

…Они присели под разлапистым дубом; у ног их шелестела, шепталась зеленая трава. Мария закрыла лицо ладонями. Суровая отповедь обожгла душу. Крепким, рассчитанным ударом упала обида.

Кусая с досады ус, Григорий сбоку поглядел на любимую; она сидела, не изменив положения, только убрала ладони от раскрасневшихся глаз. В тонких пальцах качался сорванный колокольчик.

– Прости… Не хотел я. – Он не решился тронуть ее плечо. Его расстроенный взгляд предательски цеплялся за стиснутую корсетом полуобнаженную грудь, скользил вверх по шее… Под прозрачной тонкой кожей чувствовалось едва уловимое пульсирование крови в голубоватых жилках; глаза под опущенными веками были окружены густой стражей длинных черных ресниц. Янтарно-розовые отсветы вечера лежали на кротко приоткрытых губах, на точеных ноздрях, трепетно и обиженно вздрагивавших в лад дыханию.

Григорий беспокойно хрустнул пальцами: «Дурак, нашел с кем копья ломать…» Он снова коротко, с болью взглянул на суженую. Сердце сжалось и будто замерло.

Печать небесной чистоты лежала на этом нежном, влекущем лице, и в то же время веяло от него отчаянием и скорбью. «Мой грустный ангел… растроганный, любящий и уставший, присевший отдохнуть от огорчений. Бог мой, да она совсем дитя… – Лунев усмехнулся в кулак. – Что тут прикажешь, одно слово: барышня…»

– Ах, будет тебе, право, дуться… тень на плетень наводить! – Он весь извелся от ее молчания. Для него было невозможно не смотреть на нее… Григорий, всегда умевший в трудную минуту принимать волевые решения, сейчас ловил себя на мысли, что как мальчишка пьянел от муки, терял рассудок, не в силах оторвать глаз от любимой. Быть снова рядом, прикасаться, ласкать ее – только одно это всепоглощающее желанье захлестнуло его. – Любимая… разве не слышишь? Только взгляни на меня, и я уйду… Завтра дорога… Не след так прощаться. Бог знает, быть может… в последний раз видимся, и мне уж скоро суждено накормить воронов своим телом.

– Замолчи! Типун тебе на язык! Не смей! Не смей так говорить! – В голосе ее звучал гнев. Слова о смерти, точно горячие пули, ударили в сердце. Марию с пущей силой пронзил страх. – Какая смерть? Какие вороны? А я?.. Я замуж за тебя хочу! Детей от тебя… много.

Дольше не в силах бороться с собой, она откинула рукой свисавшую гроздь полураспущенных, искрящихся локонов. Темные волосы охватили венцом высокий лоб, пленительная бархатная родинка оттенила атласную свежесть щеки.

– Поклянись, что больше не обидишь меня! – Она заговорила тихо, но властно, точь-в-точь как ее матушка, графиня Евдокия Васильевна. – За что ж?.. Так больно и горько… Я ведь…

– Дура прелестная, я же люблю тебя больше жизни! – убежденно сказал Григорий. – Машка! Машенька-а!

Наступило молчанье. Горячая волна счастья и надежды снова залила девичью грудь. Слышно было, как где-то за прудом кому-то усердно гадала кукушка: «Ку-ку… ку-ку… ку-ку…»

– Ты… ты любишь меня? По-прежнему крепко?! – безотчетно спросила она, подняла на него свои лучистые глаза и тотчас снова опустила ресницы.

Он, расправляя плечи, поднялся с примятой травы, гордо выпрямился, протянул ей руку, с облегчением почувствовав: победа за ним; лицо его озарилось.

– Милая, не будем Небо гневить. Ты и я любим друг друга, чего же боле? Полно напрасно мучить себя. Покуда был вдали от тебя, вот крест, истаял, сгорел… Клянусь как перед Богом, я благодарен судьбе, что хоть на денек, да сумел заскочить к вам… тебя узреть, любимая.

Он говорил взволнованно, но твердо. Слова всходили из сокровенных глубин его души, где закалялись они и очищались в огне любви.

Сердце девушки покорялось этой уверенной силе; его голос, слова проникали в душу… и она таяла, растворялась в них, безмолвно им подчинялась.

Капитан Лунев обнял ее, привлек к себе, заглянул в глаза.

– Самая, самая! – горячим шепотом говорил он. – Веришь в меня? В себя? В нашу любовь? Мы же будем счастливы! Ты станешь моей? – спросил одними губами.

Она замерла, притаилась, почти не дышала, будто лесная пташка, чующая близость соколиных когтей.

– Так ты… ответишь, душа моя? – Он крепче сдавил ее в своих пропахших табаком объятиях.

Сладкая истома окутала девушку, она обмякла плечами, нежный, беззащитный стон вырвался из трепещущей груди; вскинув гибкие руки, она обвила их вокруг любимого. Григорий приник к ее желанным губам долгим жарким поцелуем.

…Канула минута, другая, когда они услышали приближающиеся голоса, и вскоре по каменистой тропе к ручью стали спускаться два конюха; одетые в распашные ферязи[44] и козловые сапоги, они вели в поводу лошадей.

Капитан в досаде куснул ус, одернул камзол, и они, раскрасневшиеся, чуть смущенные, но бесконечно счастливые, не спеша направились к дому. И долго еще в тот вечер при свечах и позже в глубокой тишине у балюстрады слышался воркующий шепот влюбленных; глядя на сияющий жемчуг звезд, они призывали их в свидетели, что будут вечно принадлежать друг другу, храня любовь, верность и честь.

* * *

…Рассвет тронул клювом ночную благословенную мглу, расцветил ее гирляндами рябиновых бус, когда капитан Лунев вдел шпагу в портупею. Дворецкий Осип встретил его на пороге спальни с трехпалым подсвечником и, знакомо зевая, сопроводил к кабинету графа.

Слов не роняли; в сосредоточенном молчании пили чай с ватрушками и вареньем. Потом, утерев рушниками губы, еще раз перекрестились на золотые образа и стали прощаться.

– Держи, капитан. Вручаю тебе Андреевский флаг. Береги его, как зеницу ока! И помни, чей ты сын.

– Слушаюсь, ваше сиятельство. Все будет доставлено в надлежащий срок и в сохранности! – звучно заверил Лунев и по-военному склонил голову. – Имеете что-нибудь еще приказать?

– Имею! – Панчин плеснул колокольцем – ливрейный лакей бережно внес хрусталь и шампанское.

– Христос с тобой, Гриша… Не посрами память отца и мои седины. Знай, пуля – дура, не каждая в лоб. Но и дураком не будь! О стрекозе нашей помни! Люб ты ей больше жизни. Тобой одним девка и дышит. Гляди! Невеста тебя здесь дожидается.

– Не думаю, право, что жизнь со мною будет раем, ваше сиятельство. Я офицер.

По лицу Панчина пробежала тень досады. Он хмыкнул, пару раз вопросительно взглянул на Лунева, потом взял капитана под локоть и примирительным тоном произнес:

– А что? Умно. Правдиво. Хвалю. Ну так… и она не ангел. Ей не нужен рай, – под усами старика играла едва заметная улыбка, – да, да, друг мой, ей нужен ты. И вот что. – Он трякнул пальцами по столешнице. – Ты там-то… хоть бей иногда в молитвах лоб, мысленно посылай поклоны… А мы уж тут – будь покоен. Огниво при тебе? Ну то-то… Было дело под Азовом… Держись, голубчик. И чтоб все пули мимо! И последнее, Григорий Лексеич. – Граф крепко, по-стариковски «костяно» схватил за плечи Лунева. – Вы уж там постарайтесь, ребятушки! Ужо покажите шведу, откель у павлина пёрья растут! Пущай гад их Карла каленым железом выжгет себе на лбу, как на Россию замахиваться! С корнем их, сволочей! Словом, ты понял меня, старика, сынок…

Капитан путался в чувствах: и горечь разлуки, и гордость за возложенную честь, и боль за стариков и любимую…

Со слезами на глазах он по-сыновьи обнял Ивана Евсеевича, словно желал влить в него, безутешного, свою молодость, силу и пыл.

– Обещаю, ваше сиятельство, не пощажу живота своего, все, что смогу!..

* * *

…Становилось светло, когда капитан Лунев вышел от графа Панчина.

Его плащ, треуголка и шпага мелькнули средь сонных колонн дома.

Кучер Лукашка подвел резвоногого жеребца к офицеру, когда за спиной со ступеней слетело:

– Григорий Алексеич! А я?..

Голос кучера, нетерпеливый храп коня, звяк стремян… все оборвалось, как обрубленная саблей песня… Он видел только ее. Мир перестал существовать. Он и она, казалось, остались наедине. Секунду-другую они, не двигаясь, смотрели друг на друга, потом в едином порыве кинулись навстречу. Григорий крепко обнял невесту, которая вцепилась, словно испуганный зверек, в тяжелые складки плаща. В глазах девушки плеснулось отчаянье. Пальцы сильнее сжали его высокие плечи. Так они долго стояли молча, забыв обо всем.

– Зачем ты здесь? – Он наконец отстранил ее.

Такой вопрос, заданный в такую минуту, не удивил и не возмутил Машеньку. Уж таков был Григорий Лунев, и она знала это.

– Я пришла попрощаться… и еще раз сказать, что люблю…

– Ты моя, я – твой. Что может нас разлучить? – Он скупо улыбнулся. – Порой мне кажется… я влюблен в тебя вечность, сколько себя помню. Как только вернусь с войны, нас обвенчают. Жди.

– Обещаю. Твоя свеча не погаснет в моей светелке, пока не вернешься. – В ее глазах стояло небо.

– Люблю тебя. – В его глазах стоял океан.

Марию будто кто толкнул в спину – опять бросилась со слезами к любимому.

Он обхватил ладонями ее голову. Она запрокинула мокрое от слез лицо и как воск прильнула к нему, словно старалась огнем своей любви растопить уже возникший между ними незримый барьер.

…Так он еще никогда не смотрел на нее и, пожалуй, сам не подозревал, что может так смотреть на женщину. В его глазах, проникнутых сочувствием к ее женской слабости, билась тяжелая, мучительно подавляемая страсть, но страсть перекрывалась безумной нежностью, а нежность – каким-то пылким, самозабвенным восторгом.

А она?.. Ее больше не существовало. Она вся растворилась в своей любви к нему.

Он безотчетно до боли сжал ее скулы. Она не вскрикнула, не шелохнулась. Его губы жадно прильнули к ее губам, точно к живительному роднику. А потом… сильные руки отпустили ее, медленно и осторожно, как отпускают дорогую и редкую птицу, которую уже никогда и нигде не увидят.

Капитан вскинул голову, надел треуголку с белым плюмажем. Бряцая шпорами, подошел к саврасому коню.

– Ты помнишь царя Леонида? Его героев?

Он удивленно посмотрел на нее, согласно кивнул головой.

– Помнишь, что принято было говорить в древней Спарте на прощание? Что сказала Леониду жена, когда провожала его на Фермопилы[45]?

– Помню, моя царица, – без иронии в тон ей подыграл Григорий. – «Биться с врагом до конца. На войне нет места слабости».

– А еще? – На ресницах любимой блестели слезы.

– Еще жена Леонида сказала пять заветных для спартанца слов: «Со щитом иль на щите».

– Верно, – прошептали губы Марии. – Или ты возвращаешься с победой и со щитом домой… либо мертвый на щите… на Небо. – Она шагнула к нему, не обращая внимания на любопытные глаза дворовых. Она не чувствовала никакого страха – лишь величайшее спокойствие, словно смерть вообще не могла коснуться ни ее, ни суженого. Тогда Машеньке Панчиной именно так и казалось. Она ощущала рядом сильное плечо, видела любимое лицо и не просила у Господа милости.

– На то я и русский офицер. – Он светло улыбнулся. – Для меня честь – умереть за Веру, Царя и Отечество. – Григорий ловко поймал носком ботфорта серебряное стремя и легко бросил свое тело в седло. – Прости, я ошибся, ты хорошо читала Пуфендорфа. Там, вчера, у ручья… я был не прав.

– Так возвращайся со щитом – живой и невредимый. Будь сильным сердцем, как царь Леонид. Я верю в тебя.

– Слушаюсь, моя царица. – Смиряя стромкого рьяного коня, он бросил к треуголке два пальца в белой перчатке. – Я сделаю все, что в моих силах. Знаю, удача будет на нашей стороне!

– Гриша! – Она в последний момент стремительно сняла с груди золотой медальон.

– А это зачем?

– Возьми! Он счастливый. И да хранит тебя Господь, мой оберег и Андреевский флаг.

Глава 5

…Высоко в небе над руслом Двины тянулся на север косяк журавлей; птицы роняли на сонную землю призывные клики. Время было раннее: бабы только-только начали выгонять из закутов скотину; еще бы часок-другой поспать, ан нет… Работы на недостроенной крепостной стене уже шли полным ходом.

Капитан-командор Иевлев[46], начальник Новодвинской цитадели, облаченный в преображенский кафтан, при шпаге, в треуголке и белых перчатках, в очередь обходил крепостные стены; лично проверял, как идут работы, как кладется камень, кирпич, глубок ли обновленный ров; заслушивал доклады старшин и… мрачнел лицом. «Медленно, гибельно медленно дело идет. Убей, не поспеем. А беда уж рядом! Близок час окаянный… Швед-стервец вот-вот даст о себе знать. Эх, силы бы мундирной поболе да рабочих рук…»

«Народишко и так со всей округи под гребенку собран… брошен на устройство твоей крепости, Сильвестр Петрович! Воевода князь шибко зол посему… – вспомнились недавние слова унтер-офицера Дичева. – А боле силов ждати неоткуда».

…Пушкари, солдаты, стрельцы, каменотесы, плотники и прочий работный люд в почтении расступался, смирел голосом, когда до слуха его долетало: «Стерегись! Командор!»

Сам капитан-командор, «птенец гнезда Петрова», имел твердое убеждение – совершать обход укреплений утром и вечером, а потому с утра до ночи с крепостной стены летели гулкие удары молотов, слышался надсадный визг пил да скрип лиственничных плах под тяжелыми ногами носильщиков, которые, надрывая жилы, втаскивали и поднимали при помощи лебедок на крепостную стену корзины с кирпичом, торбы с речным песком и прочую, прочую потребу для строительства.

– А ну принимай ядр-ры, Ермил! Где твои братцы рукастые?

– Тю-у, холеры! Не зевай, щи да каша!

– Давай, давай! Оп-паньки! Во-о дела!..

– Дяржи, робяты, ишо кузов яблок чугунённых для Карлиных зубов!

– Да погоди ты, голосей, мать твою… не с того места!.. Кони обезножели, пахами дышуть, а ты от людёв большего алчешь… Дай хоть дух перевести, аспид!

Иевлев усмехнулся в душе: «Ах, пушкари… служба огневая, душа пороховая…» Опершись руками о временный леер[47], натянутый по его приказу вдоль ямин и карьеров строительства, Сильвестр Петрович вспомнил об обещанном капитане для его трофейного брига[48]. К сердцу прилила щемящая волна досады при взгляде на отбитый у шведов парусник-разведчик «Тритон».

Двухмачтовый бриг, как бездомный гончий пес, сиро стоял на якорях, охраняемый крепким таможенным караулом Афанасия Крыкова. Красавец «Тритон», покачиваясь на катившихся под его форштевнем[49] волнах, церемонно приседал и кланялся русским галерам, совсем как благовоспитанная девица в глубоких реверансах. «Эх, когда же наконец с наших верфей… такие вот быстрокрылы будут сходить? Он ведь, ястреб, нежданно-негаданно появляется… истый лазутчик, черт его дери, а почует неладное – р-раз, и исчезнет, как птица! А для морского разбойника иль царского сторожевика сие первое дело. – Иевлев раскострил трубку, пыхнул голландским табаком, а в душе новый вопрос: – Неужто забыл обо мне граф Ягужинский? Вспомнит ли просьбу мою? С “Тритона” почти два месяца как снят шведский штандарт, а воз и ныне там… Ни капитана, знающего паруса… ни стяга русского… А пушки да крылатый ход нынче Архангельску позарез, о-о как нужны!» Глянув еще раз со стылой тоской на трофей, капитан-командор продолжил обход.

У артели каменотесов Иевлев задержался, поглядел, как идут работы, как складывается на подводы готовый камень, поддержал мастеровых:

– Бог в помощь, ребята! Взопрели? Вижу… Эх, сердяги, зело страданьев принимаете. Но сие зачтется! Не для меня, для себя стараетесь… Во благо города нашего, земли Русской! Отечества! Ну, ну… Духом не падайте, придет и наше время, легче бытовать будет! Светлее! Завтре дойди до моего командирского дому, Никита Семенович. – Капитан пожал заскорузлую и твердую от трудов руку подошедшего мастера. На плечах Никиты был наброшен «внапашку» старый зипун, пропахший конским потом.

– А шой-т зайтить-то? – усмехнулся каменотес. – Никак на распыл вызываешь, Сильвестр Петрович?

– Супонь! – Командор хлопнул Никиту по плечу. – Скажешь тоже – конь со смеху помрет. Муки ржаной пару мешков возьмешь для своих молодцов, столько же сухарей овсяных, да солонины бочку. Ты у меня мужик не перечливый… Телегу да двух оковалков[50] покрепче не забудь… Бочка тяжела дюже.

Никита выпустил сквозь прокуренную ржавь зубов сизую мохнатую струю табачного дыма; обветренные губы ежились, и он не без благодарности склонил голову.

– От всей души, Сильвестр Петрович. Благо, в заботах своих государственных… не забываешь нас, смердов… своёной милостью.

– Ты главное дело разумей, Никита Семеныч. Усиль рвение, выручай брат.

– Накажи Господь – да рази мы-т без понятия?! И так до потемок, глаз выколи, спины ломаем. Бабы по мужьям белугой ревуть!..

– Ладно, за дело, Семеныч! Бабы подождут – доля у них такая… Время! Вечером свидимся. Гляди, без перекосу!

Каменотесы поклонились начальству и вновь взялись за дело.

…Иевлев прошел мимо солдатских котлов; у костров слышались служивые шутки, кашевары смеялись:

– Ну, хозяйка, твой хлеб, наш ужин. Снимай пробу!

– Кулеш на славу удался!

– Топор, видать, нонче страсть жирный попался! Аха-ха-а!

– Служи не тужи, Голован. Давай езжай за дровами! Да гляди, шоб колесо дорогой не соскочило – удачи не будет.

– Тьфу, дурень. Без соплей склизко! Н-но-о, милыя-а! Гыть! Залетные!

…У причала хруст песка, звяк сабель, сухой горох барабанной дроби… Иевлеву отдали честь – мимо прошла рота солдат. «Левую вздень! Шаго-ом! Левой – ать! Ать!» Сквозь сизую щетку штыков над Двиной поднималось солнце.

* * *

По громкому счету Никодима Белого его подручные, растянувшись в цепи, принимали с двух карбасов[51] ядра, которые доставлялись по назначению: в крепостной арсенал и на бастионы к орудиям; одни для мортир[52], другие для гаубиц[53].

…Иевлев Сильвестр Петрович, продув трубку, бросил любезную в глубокий, как степной колодец, карман кафтана; направился к Никодиму, да вот незадача! Путь преградила телега-двойчатка с запряжкой аж в восемь коней-битюгов[54]. На подводах везли крепостные ворота, скроенные из толстых железных листов, с «репьями» и «жалами», с шипами и крутыми занозами. Следом за воротами грудастые битюги волокли кованые подборы, все вокруг лязгало, грохотало, гремело – не приведи Господь!

– Мать-то вашу!.. Принесло вас, чертей, ни раньше, ни позже!.. – Иевлев, нетерпеливо дернув коленом, пошел в обход конного поезда, когда зычный голос таможенника Крыкова заставил его обернуться.

– Капитан-командор! – Афанасий, чавкая сапогами по краю жирнючей зеленой лужи, не мог скрыть радости: – Милостью Божьей прибыл ваш капитан! Верно бают: «Обещанного три года ждут!»

– О́но! Когда? – Иевлев светился лицом.

– Да вот… совсем ничего, из Архангельска… От воеводы князя Прозоровского… прямой наводкой сюды, на рыбальском карбасе. Так шо ж прикажешь, Сильвестр Петрович?

– Ох, Крыков, Крыков!.. Лиходей ты! Некому тебя анафеме предать, таможня! Еще ёрничать будет! – усмехнулся в серые волчьи усы Иевлев; голос его звенел радостью. – Давай, Афанасий, его сюда! Немедля!

– Эгэ-гэ-эй! Господин капитан! – Крыков сорвал с головы красную, обшитую черным соболем стрелецкую шапку, призывно махнул. – Сюда-а! Сюда-а!

…Встреча двух капитанов произошла под грохот свозимых камней и ядер, под звонкий стук топоров, ржание тягловых лошадей и крики работников.

– Здравия желаю! – Морской офицер остановился перед командиром Новодвинской цитадели, отдал честь, доложил: – Капитан Лунев Григорий Алексеевич. По решению Адмиралтейской коллегии и графа Ягужинского лично предписан на воинскую службу под начало капитан-командора господина Иевлева. Честь имею.

– Добре, капитан Лунев! – Иевлев по-хозяйски кивнул прибывшему и протянул руку. – Рад прибытию, капитан. Врать не буду – заждались. Будем знакомы.

Лунев встретил доброжелательный, цепкий взгляд старшего офицера в преображенском кафтане, в треуголке, при шпаге и в забрызганных грязью ботфортах.

Он был немногим старше Лунева, лет не более двадцати восьми – по виду молод и по-молодому суров, открыт и резок; с нарочитой, подчеркнутой твердостью были сжаты его губы, схваченные по-волчьи серыми красивыми усами.

– Однако что ж тут в грязи стоять на семи ветрах, капитан?.. Успеется. – Иевлев обратился к Григорию, чуть приметно улыбаясь. – Бриг шведский успел разглядеть? Вот и славно. Завтре же принимать его станешь. Время не ждет. Афанасий! – Сильвестр Петрович вскользь, чтоб не обидеть вновь прибывшего, что-то шепнул на ухо Крыкову. – Так мы ждем, Афанасий.

– Одна нога тут, другая здеся!

– Идемте, Григорий Лексеич, до командирского дому. Доложишь не спеша нам, здешним моржам да медведям, – где бывал, чего видал… Как там наш отец бомбардир[55] Петр Алексеевич? Да и так, за мир, за войну покалякаем. Швед, брат, не родная тетка, верно? Идемте, капитан Лунев.

* * *

– Черта с два! Завтра же бриг примешь! Швед ждать не будет… И так уж, сволочь, припер штыком – не вздохнуть.

– Я не барышня, чтоб меня упрашивать. – Приблизив лицо к пылавшим свечам и осветив высокий лоб, строгий абрис прямого носа, Григорий раскурил трубку. – Завтра так завтра. За тем и прибыл сюда, капитан-командор.

– Однако каков наш новый капитан «Тритона», а, Крыков?

– Поживем – увидим, – откашлялся в вечерней полутьме горницы начальник таможни.

– Поглядим, – трезво согласился Лунев, но тут же пыхнул порохом. – Только вот отчего «Тритон»? Ужли мы, православные, своего славного имени кораблю не сыщем?

– Молодец! В само сердце! – Крыков на радостях забыл про рыбный пирог; в хмельных глазах его сверкнули огоньки, вздернутая кверху бровь задрожала.

– А что, ежли наречь «Виват» иль «Виктория»?.. «Победа» по-нашему?

– Зело борзо! – Капитан-командор тряхнул рассыпанными по плечам каштановыми волосами, на щеке весело заиграл сабельный шрам.

Рука в алой с золотом манжете круто с ног на голову опрокинула синего стекла бутылку. Темное, как гранат, вино запузырилось в чарках.

– За «Викторию», господа! Пущай швед, сукин кот, знает, за чьей сметаной в погреб полез! Петру Алексеичу виват!

Господа опустошили чарки. Сели за стол угощаться. Афонька Крыков щерил щербатый рот; заедал утятину клюквой и подавал рукой знак Луневу: дескать, давай, не скромничай, налегай на закуску!

– Теперь у нас, слава Христу, все имеется: и капитан, и команда, и… – Здесь набранный «аллюр» командира Новодвинской цитадели сбился на ступь, но Григорий будто ждал – исправил на ходу положение:

– И государев штандарт!

– Да ну?! Прям чудеса в решете! А ну закажи, коль не шутишь.

– Таким, брат, не шутят. Сильвестр Петрович, прикажи добавить свечей. – Григорий поднялся с лавки, взял с дальнего конца стола седельный подсумок, расстегнул обе латунные пряжки.

Посыльный Авдей споро оживил еще два шестилапых шандала. Андреевский флаг сочно вспыхнул весенней свежестью в пальцах Лунева.

– У-ух ты! Сильвестр Петрович! – Крыков не мог оторвать восторженных глаз от штандарта. – Гля-ка, капитан-то наш… будто кусок неба Христова в руках держит.

Григорий зарделся верхами скул: гордясь и волнуясь своей миссией, расстелил на скобленом сосновом полу знамя.

– Эва, море-окиян!.. – зачарованно охнул Афанасий. – Почитай, всю горницу затопило. Красотиш-ша! А? Капитан-командор! Под таким штандартом одно удовольствие шведов топить да самому смерть принимать, ребята!

– Афонька! – Иевлев резанул гневным взором. – Придержи язык, ирод. Ишь ты, нашел ребят. Выпил, закусил, упал на сундук и спи, коль язычину на цепи держать не можешь.

Крыков надуто уставился в чарку: «Вечно начальство душу не даст распахнуть!..»

Командир цитадели поднялся из-за стола. Брякая ножнами шпаги, подошел к знамени, будто к кромке морской воды. Скрипя натертой кожей ботфортов, присел возле; бережно тронул шелковистую плотную ткань.

Притихший Афанасий, красный, как рак, в своем стрелецком кафтане, подбил под скамью ноги в грязных сапогах; забыв про обиду, он взирал на белое полотнище Андреевского флага, и небесная голубая гладь скрещенных полос отражалась в его карих глазах.

Григорий начал сворачивать флаг:

– Ежли завтра бриг принимать, завтра и клятву верности команда примет. Пусть каждый матрос, прежде чем водрузим на кормовой флагшток государев штандарт, с оружием, на коленях целует знамя. А уж потом, – Лунев осенился крестом, – можно и в море идти сторожить.

– А ну, погоди убирать сию красоту, капитан! – Иевлев, одергивая камзол и полы кафтана, подошел к Григорию, подхватил край знамени, словно держал в пригоршнях голубую воду. Склонился, будто собрался испить. Трижды поцеловал штандарт: как родную мать, как любимую жену, как ненаглядное чадо. А потом гордо вскинул голову, забросив за плечи длинные пряди:

– Разбили под Азовом турок, опрокинем и шведов. С нами Бог! С нами государь Петр Алексеевич! Ур-ра!

– Ур-ра! Ура! Ура!

* * *

…Бражничали офицеры третий час кряду после того, как с радостной вестью объявился начальник таможни Афанасий Крыков. Намолчавшись за долгое ожидание встречи, господа открыли шлюзы. За стуком чарок и трубочным табаком беседы-разговоры велись нараспашку, так что брало за душу: помянули не раз тех, кто сложил головы за Отечество, спорили о предстоящей войне, «долго ли быти крови» с неистовым королем шведским; рассуждали и о русском парусном флоте, о делах государственных; перемыли наново кости старому воеводе князю Прозоровскому.

– Тебе известно, Григорий Алексеич, что шведские корабли миновали Зунд[56]… и вот-вот должны объявиться в Белом море?

– Известно, Сильвестр Петрович. При мне еще из Москвы к вам в Архангельск эстафету[57] отсылали с нарочным. Кстати, сколько их ожидается? Два, три, более?

– Эх, если бы. – Капитан-командор усмехнулся в усы, глаза его остро блеснули: – В том-то и дело-беда, Григорий Лексеич… Не корабли, а эскадра! Пальцев не хватит загибать.

– И на каждом фрегате[58] – дюжий десант! – зло ударил кулаком по столу Крыков. – Отборные шведские псы, мать их в дышло… племенные выкормыши!

– Ты только вникни в сие, Григорий! Головою вникни, умом своим… Да и черт с ней, с вражьей силой. Не числом она, брат, страшна, а уменьем своим да сноровкою. Шутка ли? – пол-Европы Карла на штык насадил, аки курей на вертел! И вот теперь… на Русь ясноглазую зуб заточил.

– М-да, и впрямь силен швед. Ну так ведь на то и враг? Слабый на сильного руки не подымет. Тем победа будет дороже. А что же ваш воевода? Как бишь его? – Григорий свел брови.

– Князь Прозоровский, ни дна ему, ни покрышки! – Крыков с ненавистью сузил глаза.

– Ну-ну, полегче, Афонька! – Иевлев отложил вилку.

– Да куды уж легче, командор? Правда, она завсегда глаза колет! Как есть, так и глаголю! Сволота и гад он ползучий. Паук старый… разбросал повсюду тенеты свои… До последней поры жили как мухи, ни ногой, ни рукой без евонной указки шевельнуть не могли. Он и есть первый враг делу Петрову! Старой закалки он. Все дерзанья государя Петра Алексеича для него – кость в горле.

– Молчать, Афанасий! Меру и устав помни!

– Да что ж тут у вас, капитан-командор?! – Лунев с настороженным недоверием посмотрел на Иевлева.

– Увы, брат, увы… в семье не без урода. Правду глаголет таможня. Все так и есть. Изменник Прозоровский и трус. Верно народишко бает: «Воевода-воин – сидит под кустом да воет». И так всю дорогу потакал шведу. Негоциантам ихним красную дорогу давал, а наших поморов в затвор… А уж как прознал про эскадру шведскую, так дрожь стала бить, решил ключи от Архангельска на подушке бархатной ворогу выдать…

– Дак это ж!.. – Григорий схватился за шпагу.

– Да то уж уладили, Исусе Христе! – Крыков ухватил за рукав капитана. – Ты сядь… Сядь, Григорий Лексеич, не свирепей. Успеешь еще свою прыть в бою показать.

– Угомонись, капитан. – Сильвестр Петрович наполнил чарки. – Мы – слуги государевы – тут тоже лаптем щи не хлебали, ворон не подсчитывали… Третьего дня поутру… взяли его, жирного порося, за бока… и теплого, с перины, под конвоем отправили от греха в Холмогоры, подале от Архангельска. Пусть теперь дознаватели, Петра Алексеича заплечных дел мастера, с этим кровопивцем разбираются. То не нашего ума дело. У нас враг пострашней будет.

– Ну и дела! – Лунев вместе с офицерами без оглядки хватил черного вина, однако не удержался: – Он ведь тоже власть грозная… государем поставлен?

– Так-то оно так, да на старых заслугах далеко не уедешь. Пужал воевода, топал ногами, метал молнии! – что-де нашим словам супротив него не поверят в столице… Ан государь насквозь зрит! Разрешил сковырнуть вурдалака. А то ведь у него как былоче, у Прозоровского то бишь: «всюду клеветники, воры да обидчики… всюду люд подлый, на измену шведу готовый!» Меня лично пужал-поносил: «Ай, высоко вознесся, капитан-командор, ай, высоко! Мятежников, татей, государевых злых ворогов на свободу?! Азов забыл? Стрелецкий бунт забыл?! Горько нынешний год помянешь, да поздно будет! Мне, князю Прозоровскому, Петр Алексеевич во всем поверит, тебе ж со сволочью твоей веры дадено не будет!» А потом, веришь ли, Григорий Лексеич, и моих верных офицеров обвинил в измене! При сем бросил в лицо: «Вижу, не веришь мне, Иевлев? Ну так сие оттого, что сам таков! Я вашего безродного брата, голь перекатную, выскочек перевидал на своем веку, этаких прытких вертунов! Перевидал да пережил… Нынче твой час, а завтре поглядим. Доживем еще и поглядим!..» Ну-с, вот и поглядели… – усмехнулся Сильвестр Петрович и бросил в рот соленый груздок. – Пусть теперь в Холмогорах, среди теток да нянек своей благоверной, тайных вражин ищет. При его недугах да запорах… в Холмогорах куда как славно!

– Эт точно, – злорадно хохотнул в тарелку Крыков. – Для хворого человека, особливо на затылок, нет лучше, как Холмогоры. Тихо там… опять же царевы пытники не дадут скучать. Разгонят кровушку, вытянут клещами амуры с плезирами.

– Ладно, други. – Капитан-командор поднял чарку. – Пора и честь знать. По последней. Завтра рано вставать. Еще раз – за Андреевский флаг.

* * *

…Синяя звездная ночь затопила Новодвинскую цитадель. Афанасий Крыков, покидая командирский дом, завел «служивскую», и его громкий голос, выводящий тягуче-тоскливые ноты, еще долго был слышен у крепостной заставы.

Лунев по решению капитан-командора «бережничал» в его доме. Сам хозяин уже спал крепким сном.

Григорий глянул на его уткнутую в подушку и закрытую лоскутным одеялом голову, усмехнулся в душе… «Крепок, силен, дьявол, ан укатали сивку крутые горки. А что? Славный, по всему, вояка Сильвестр Петрович… Жаль, не дворянин, да не то беда. Главное, на своем месте… – Григорий вспомнил их разговоры, подвел черту: – Что же, не поклончив Иевлев, суров к воеводе, к другим кривдам и неправдам, в чьем бы обличье они ни были. Не изменит командор знамени, кому присягал… Не той породы он человек, можно на него положиться. Вот крест, такому хочется верить, как самому себе. Воевода князь Прозоровский? Может ли быть такой злодей? Стало быть, может. Как сказал даве Иевлев: “Пусть не врет пустого боярин! Всё те же наветы проклятых наемников, всё те же доносы, всё та же ложь. Ну да ничего, все они, дружки воеводы, нынче сидят под замком, за крепким караулом”. Хм, да уж… за сие самоуправство не погладят по шерсти Иевлева, – с беспокойством подумал Григорий. – Но как иначе? Ежли изменой тянет? Ежли того требует военное положение? Вот и Крыков того же мнения… Ладно, чего там… В чужой монастырь со своим уставом не ходят. Им, право, виднее… Над всеми нами – Его Величество и Господь Бог.

А Крыков тоже молодец, – с удовлетворением отметил Лунев. – Беспокойный уж больно, но молодец. Не мудрен мужик, да киса ядрена. О таких говорят: либо в стремя ногой, либо в пень головой. Ярый до государевой службы – с любого ловкача готов шкуру содрать. Сразу видать – неподкупный. Но другому на таможне и быть нельзя! Вот только до водки страсть как жаден… Меры не ведает… Ну так кто на Руси ее шестом измерял? У нас ведь издревле повелось: “Выпал час – гуляй, дело доброе! Нынче живи, а чего завтра будет – кому ведомо? Солдат, как разбойник – живой покойник…”»

Григорий повернулся к оплывшей свече. Убей, не спалось! Он снял с груди медальон, шелкнул крышечкой и поднес ближе к огню. И снова волнующее тепло и радость охватили сердце.

С белой эмали смотрел на него безупречной кисти портрет Машеньки – ласкающими глазами, в которых, казалось, отражалось небо. На щечках лепестками роз алел румянец; нежная улыбка светилась на розово-малиновых губах, которые точно шептали: «Люблю тебя… Люблю тебя… Люблю…»

«Нет, видит Бог, никто никогда не сможет вырвать из моего сердца твой образ, ангел мой… – Он приложил портрет к губам. – Желанная, родная, единственная моя! Ты только жди и молись…»

Он еще долго любовался прелестным портретом, не в силах закрыть золоченую крышку. А когда закрыл, снова посмотрел на спящего Иевлева, и Григорию стало немного досадно за то, что такой славный человек не знал и не мог разделить того острого счастья, которое испытывал он.

…Было уж глубоко за полночь, когда Григорий смежил веки. Ему снился парк «в голландском жанре»… Невеста Машенька в розовом платье, с белым веером… и милые старики Панчины: серебряные усы графа, от которых стойко пахло сливовой наливкой, и алмазная фероньерка на крепко пудреном лбу Евдокии Васильевны.

Глава 6

Утреннее солнце, еще холодное, но по-летнему яркое, улыбалось с высоты пронзительно голубого неба. Оно заливало блеском Новодвинскую крепость и большой причал с купеческими судами, флотскими галерами, ло́дьями, карбасами и сновавшими всюду шлюпками. Седые чайки гонялись друг за дружкой, оглашая драчливым криком свинцовую гладь Двины.

…Надраенная медь сияла и горела огнем на люках и поручнях брига. Тишину палубы периодически нарушал резкий треск отрывистых команд капитана Лунева, руководившего авралом, да грубая брань боцманов. Суров был Григорий в делах флотских: служба не терпит нежностей.

Вновь нареченная «Виктория» обливалась потом показательных учений: то окрылялась парусами, то так же стремительно оголялась и снова колола прозрачный воздух обнаженными мачтами.

С пристани на это чудо таращила глаза толпа зевак из поморов, растянувшаяся вдоль набережной.

…Иностранные военные корабли случались редкими гостями в устье Двины, а показательные учения, проводимые на них, и подавно были в диковинку.

Работный люд, разинув рты от изумления, засматривался на «мытарства» матросов; мужики время от времени тыкали перстами в сторону боевого корабля, чесали затылки, взрывали причал поощрительными выкриками.

…Иевлев и Лунев стояли на капитанском мостике. Оба в офицерской форме: долгополые кафтаны с густыми рядами золоченых пуговиц в узких длинных петлях; их шейные кружевные платки, лацканы, плюмажи и камзолы цветом спорили с молочной белизной чаек.

Сильвестр поглядел на Григория: тот был на удивление бодр и собран. Иевлев улыбнулся в душе: «Нашего закала булат. Не какой-нибудь фендрик[59]… На палубу сошел живцом, ровно и пьян вчера не был. Зело борзо!»

* * *

– Марса-фалы[60] отдать! – Лунев перевернул песочные часы – время пошло.

– Есть отдать! – тотчас гаркнул вахтенный матрос на баке. Голос прозвучал надрывно звонко, перетянутой струной. Палуба загремела от топота. Матросы метнулись исполнять команду, точно бешеные. Их полосатые бастроги из тиковой ткани, белые штаны и черные голландки зарябили перед глазами.

Иевлев посматривал то на матросов, то на золотистую струйку песка, ручьившуюся на дно стеклянной колбы в руках Лунева.

Сосредоточенный, тот зорко наблюдал за действиями марсовых. Временами его губы нервно подрагивали и с них слетало крепкое и колючее, как каштан, ругательство.

Марсовые рвали жилы и рьяно карабкались по вантам на реи.

Офицеры вглядывались в их лихорадочную работу, в кирпичные от натуги лица и понимали: вымогаются они на совесть.

– Шабаш, Григорий Алексеевич, убедил! – Капитан-командор снял треуголку, утер пот со лба. – Почем зря дух выпустишь… Не будь фурием!

– Бросьте миндальничать, капитан. – Лунев был непреклонен. – Матрос при понятии жить обязан! Паруса на гитовы взять! – зычно, как ни в чем не бывало, прогремел голос.

– Есть на гитовы взять! – чеканным эхом подхватил вахтенный…

Слава Христу, ученья обошлись без происшествий. Все были довольны, но больше других Сильвестр Петрович: «Славный боевой капитан есть теперь у “Виктории”. А значит, не будет попусту раскачиваться на волнах шведский трофей… Послужит России верой и правдой!»

* * *

Случилось двум капитанам в тот же день засидеться в командирском доме до петухов. Оба почти одногодки, оба офицеры, получившие одну оснастку суровой петровской выделки: дым с огнем и муштру под барабанный бой. Потому и на мир взирали не розно; одному делу служили, под одним Андреевским флагом.

Этим вечером оба крепко дымили трубками, пили чай с мятой и «подбивали бабки». Наутро «Виктория» должна была выйти из устья Двины и заступить в боевой дозор: первой обнаружить врага и вовремя упредить защитников цитадели.

– Запомни, Григорий Лексеич, в этом деле аврала[61] не надо! Не блох ловим, не с поносом до ветру бежим… В бой зря не вступай, фарватер[62] на реке теперь знаешь… Крыков с Шерстневым тебе всё показали… Словом, чтоб всё с холодной головой, без дури и глупости… Главное, бриг и людей сбереги, своих-то таких парусов нам ишо не скоро видать[63]. Да и не по силам сторожевому псу с тигром тягаться… – Иевлев дернул кадыком, почесал сабельный шрам, прямо посмотрел в глаза Луневу. – Главное, вовремя упреди нас… Чтоб лютый враг не воспользовался туманом, темнотой. Не напал врасплох, понимаешь? А уж тут наше дело – гостей чин по чину встретить! Быть и веселью, быть и похмелью… Ан разгрызть сей орех нам придется, не щадя живота своего! Иначе грош нам цена! Подведем Петра Алексеевича под монастырь. Я тебе как на духу скажу: уж по мне краше пулю в лоб, чем услышать от государя: «Вашу шпагу, капитан-командор!» Но ты не дрейфь, брат. – Иевлев крутнул ус. – У моих комендоров[64] на реке каждая сажень пристреляна – будь здоров!

– Борзо глаголешь, Сильвестр Петрович. Верно ли не робеешь? От шведа милости не жди! Мы для них – нелюди, собачья кр-ровь!

– А чего мне бояться? – Иевлев сыграл желваками под загорелой кожей, зло усмехнулся. – То не секрет, что Карла шведский копает под Россию, аки кобель хориную нору. Ну так мы для него, чертилы, тоже капканы расставили. Стены у нас не на страх, а на совесть кладены. Волкам двуногим не пробиться. Зубы сломают.

– То справедливо. Видел. – Григорий с любопытством посмотрел на задумчивое, серьезное лицо командора. – Но ведь и оне не дураки – по слону дробью палить? Чай, не из ружей по цитадели стрелять будут? На их «линейках»[65] и фрегатах пушки злые… Нашим не уступят, а числом, что греха таить… многим больше будут. Мне ли тебе объяснять, Сильвестр Петрович?.. Боевой корабль – та же плавучая крепость. Только у нас такая крепость в числе единственном, а у них, сволочей, – эскадра! Опять же одна из стен у нас каши просит – не достроена, там и пушки не установишь. А что, как швед днями нагрянет? Тогда как?

– Кто спорит? – глухо ответил Иевлев; вопрос Лунева кольнул в больное. – Дело нелегкое… Не в бровь, а в глаз камень кидаешь. Ну, да на сию оказию у нас свой «репей» припасен. Крыков Афанасий, должно быть, рассказывал тебе о кормщике нашем… Рябов Иван Савватеевич, донный помор, потомственный… Лучше во всем Архангельске захочешь – не сыщешь. Лично был представлен его величеству государю.

– И что? – Григорий допил остывший чай, подсел ближе.

– А вот ты послушай. – Сильвестр наново зарядил табаком «голландку», чиркнул огнивом. – Да… со стеной мы не поспели к сроку, то правда, но правда и то, что перед крепостью нашей хитрая мель имеется. Мель та много добра может принести делу нашему, коли, скажем, с разгону да при хорошем ветре флагман шведский на сию мель напорется… Смекаешь? – Лукавые огоньки затлели в серых глазах Иевлева.

– Да знаю я эту затею. Крыков твой мне и поведал, – негромко, с сомнением произнес Лунев. – Кормщик сей ровно невзначай должен попасться на глаза шведам… Рыбачил будто, да и угодил в лапы к шведам. Так?

– Так… – хмуро согласился командир.

– Ну-с, а потом, оказавшись на их флагмане, «засланный» должен будет удружить шведам… посадив их флагман на мель, под обстрел наших пушек. Так?

– Да так, так… – Капитан-командор замолчал; его темные глаза, не узнавая, глядели на Лунева, но вдруг сузились, чуток посветлели, от углов брызнули к вискам жесткие расщепы морщин. – Неужели ты думаешь?..

– Думаю, потому что вижу! – Григорий звонко хлопнул себя по колену, заговорил бегло, горячо: – Дело архиопасное и сомнительное! А ежли шведы не наткнутся на твоего кормщика Рябова? Что тогда?!

– Тогда оне обязаны на тебя напороться, капитан! – властно отрезал командор; сунул трубку в рот и сбоку мерцал на Лунева стерегущим взглядом. – Третьего нам не дадено! Для сего ты прислан сюда. Для сего тебе бриг и команда вверены. Не подкачай.

– Вот уж действительно: не в бровь, а в глаз… – горько усмехнулся Григорий. Он попытался было вернуться к прежнему настроению и не смог. – Службы и поручений я не боюсь! Надо – и жизнь положу… да только бы с толком! Не зря… – Он высказал вгорячах то, о чем думал все последние часы, что накипало в нем и искало выхода, вызывая глухое неугомонное раздражение.

Помолчали. Сильвестр Петрович докурил трубку и, отложив ее в сторону, уже мягче молвил:

– Зря ты так, Григорий Лексеич, с плеча рубишь. То я не понимаю твоих сумлений? Но как?.. Как я тебя могу убедить? До сего своими мозгами дойти след. Сердцем! Я б тоже радешенек на другие опоры опереться, ан где их взяти? Все силы к Нарве стянуты. У государя Петра Алексеича просить помощи – напрасный труд. Времени нет, да и сил ему брать неоткуда. Рассчитывать на себя придется. Вот и доходим до всего ощупкой, лоб разбивая… А что прикажешь?

Григорий молчал. Не нарушал загустевшей паузы и начальник крепости, но вскоре не выдержал, убежденно продолжил:

– А насчет кормщика ты трижды неправ. И не спорь! Не знаком ты с Иваном Савватеичем. Сказываю тебе: более знатного, тертого кормщика Белое море не знает. Зато знает его зело борзо швед. На эскадре, по моим сведениям, старые знакомые наши имеются. Негоцианты, что торговали с нами до войны… Господин Уркварт – лепший друг изменника, воеводы Прозоровского – он хитронырый лис – ведет эскадру Юленшерна в горло Белого моря. Впрочем, сие нам на руку… Рябов для этой своры – лакомая добыча. Они не знают фарватера… Им кровь из носу нужен лоцман. На то и ставка наша! Шведам убивать его резону нет, оне его попытаются подкупить. Оно понятно, Европа – семя торговое. В их краях от веку считают, что за деньги можно и хвост у черта купить, и место в раю. Так вот, – капитан-командор, прищурив глаз, улыбнулся Луневу, – Рябов Иван для порядку поторгуется с ихним начальством… чтоб, значит, цену себе набить для убедительности. А то как же… с негоциантом да без торгу?! Пустое, не поверят, а хуже заподозрят.

– Ладно, убедил, Сильвестр Петрович! Господь не выдаст, свинья не съест. – Григорий толкнул локтем Иевлева в бок, примиряюще улыбнулся: – Жу-уть! Живы будем – не помрем. Кормщик-то ваш, Рябов Иван, сдюжит… ежли под пыткой?..

– Типун на язык, будь ты неладен! Иван – кремень. Он ни в каком огне не сгорит и на любом пиру жару даст.

– Вот и славно, быть посему. Засим прошу покорно извинить меня, и позволь откланяться. Завтра с Крыковым выходим в дозор. Честь имею.

* * *

…Утро выдалось кипучее, жаркое, сотканное из мороки, команд и нравов.

Наконец-то! Худо-бедно все погрузились. Для выхода «Виктории» ожидали прилива, истомились изрядно, когда вахтенный шально заорал: «Есть прилив!» Вода в устье входила жадово, взахлеб – успевай ворочаться. Офицеры благодарили Христа: ветру дерзкого с моря не приключилось, который в Двине производит большое волнение, и спасу от него нет. Множество судов сгинуло оттого, что не почитали должно эту опасность.

Верповались[66] на рассвете, как решило офицерское собрание. Матросы крестились, чтоб почин прошел без «белой шубы»[67], попав в которую, приходилось табанить[68] судно. Звезды серебряной чеканки стояли ясные, головокружительные.

По стародавнему обычаю мореходов последнему, кто провожал на берегу, подарили вещицу на счастье и дали наказ: «Свечи, не забывай, ставь за нас, грешных… Прощевай!»

…Афанасий Крыков, бдящий за штурвалом, ладно обходил манихи, которые не подчинялись никаким вычислениям, но штурман шутил: «Опыт, мастерство не пропьешь! Будь покоен, капитан. Таможня тут каждую банку[69] ведает. Сладим».

…После всех треволнений «Виктория» благополучно отшвартовалась, вышла в сапфирную бухту. Заря уступила место на редкость солнечному дню. Ветер-тепляк с юга выметал белые тучки. Бриг, гарцуя на волнах точеными линиями, произвел оверштаг – повернулся и во всей крылатой красе, под российским штандартом на гроте[70] и Андреевским – небесным – на корме пошел резать волну вдоль грозной Новодвинской крепости.

Лунев залюбовался цитаделью, крепче взялся за леер, грудь распирала гордость, на губах блуждала счастливая улыбка: «Вот оно, дело Петра Великого! То ли еще будет? И в Сенате[71], и в коллегиях только и слышно: “Государь новую столицу жаждет на Неве заложить! Окно в Европу прорубить на Балтике!” Глядишь, и вправду наши корабли скоро моря взнуздают!»

* * *

…Переведя цепкий глаз подзорной трубы на восточную башню, смотрящую на Двину, Григорий встретился с командиром цитадели лицом к лицу; казалось, протяни руку – и погладишь серые волчьи усы капитан-командора. Иевлев улыбался и ободряюще махал зажатой в руке треуголкой.

Григорий Алексеевич в последний раз приблизил подзоркой родной берег. Его тронула тоска. Горечь разлуки сдавила горло. Хотелось что-то выкрикнуть, от чего-то освободиться. Он понимал, что его гнетет, но заставлял себя думать об ином. Думать, что пробил наконец и его славный час. Это и есть его «золотой век» – царская служба.

…Капитан Лунев поглядел на своих усачей. Нет, на лицах не было страха за завтрашний день, за возможную гибель в схватке с врагом, а скорее светлая печаль и растерянность за сегодняшний.

Унтер-офицер[72] Зорин бросил вопрошающий взгляд на капитана. Лунев махнул перчаткой.

– Первое орудие – пли-и! – срывающимся на фальцет голосом закричал мичман.

Туго рявкнули пушки. Прощальный залп окрасил борт дымами. С бастионов грянуло раскатистое «ура-а!» – и ответный залп орудий вторил густо гудящему по волнам эху.

…Меж тем корабль миновал внешний рейд и, приодевшись парусами, достойно лег на генеральный курс, всем стройным видом бросая дерзкий вызов Белому морю, небесам и судьбе. Новодвинск медленно и величаво тонул за кормой брига. А на щеках моряков продолжали слюдой блестеть дорожки слез – прощай, землица русская, свидимся ли еще?

* * *

…Над «Викторией» стояла звездная ночь. Бриг устало резал почерневшим форштевнем соленую гладь, держась в крутой бейдевинд[73] под зарифлёнными[74] парусами. Переваливаясь на волнах, он метил за кормой пенный, журчливый след, подобно гигантскому плугу, вспахивающему степь бело-серого жемчуга. Покачивало прилично; ветер был свеж, упрям в своих порывах и заунывном вое в сырых снастях.

Лунев сидел в каюте при свечах за судовым журналом и хмурился. Рука с пером зависла над раскрытой страницей, невеселые мысли ели поедом. «Что за напасть? Когда успели?! Худое начало!» Трое матросов команды лежали пластом в своих кубриках, измотанные лихоманкой жара… Один, спеленутый в парусину, с ядром на ногах, уже скользнул по узкому трапу за борт под скорбную ноту отца Киприана да гулкую дробь барабана, затянутого в траурный креп.

Благо, заразу успели распознать загодя: больных отгородили от здоровых, определив в дальний отсек канатного ящика; доступ к несчастным был разрешен лишь лекарю Клячкину, который после осмотра больных стирал руки чистотелом едва ли не до мяса. Весь экипаж являлся узником корабля, а шумливая соль океана – тюрьмой надежнее любого острога.

Григорий откинулся на спинку стула, устало прикрывая глаза: «Чертовски хочется спать!» Темно-каряя вязь строчек ломала свои стройные ряды и, будто потревоженные клопы, расползалась по странице. Однако капитан пересилил себя, стукнув кулаком по затянутому в кожу ботфорта колену. Перо, напившись чернил, начало свой скрип по странице.

«12 июля 1701 года. Вот уже четвертый день закончил свой срок с начала нашего дозора. Мысли разные: о шведах ни слуху, ни духу. Порой думается, их и вовсе нет в наших водах. Идем в видимости береговой линии, при ясной, но весьма знобливой погоде. Дважды встречались рыбачьи карбасы – люди упреждены об опасности, отправлены восвояси. Мне жаль их: простые русские люди – нужда и голод в сей грозный час принуждают их выходить в море. Прошлым вечером от “Виктории” к берегу под началом Афанасия Крыкова отшвартовалась шлюпка. Однако Федоровское – рыбачье становище – словно вымерло. Ни дымов над избами рыбаков, ни голосов поселенцев – лишь крики чаек да лай бродячей стаи собак… Крыков с дюжиной штыков и сабель обошел хижины; матросы разгребали золу, под оной еще тлели угли. По всему, население бежало из сих мест… Кто знает, возможно, видели шведов?.. Часто встречаем пустынные безымянные островки с птицами и морским зверьем на отмелях… Я впервые вижу эту суровую красоту… Велика, богата Россия! Чайки и буревестники криками указывают нам путь. Нынче зрим лишь воду и небо. Завтра возвращаемся к горлу Белого моря – Двине. Да благословит нас Господь!»

Уже сквозь дрему он вяло поперчил запись белым песком для просушки, прикрывая рот багряным обшлагом кафтана, тягуче зевнул и… перо захлебнулось в чернилах, выпало, оголяя пальцы. Капитан, уронив голову на журнал, спал, убаюканный приглушенный палубной беготней вахтенных, хлопаньем парусины и скрипом снастей; за бортом слышался бесконечный хлюп и журчание воды.

Уткнувшись в пропахший табаком рукав, капитан, казалось, не ощущал продольный размах брига, отдавшись тревожному сну, и лишь память, спотыкаясь и падая, еще цеплялась за страницы судового журнала… былых разговоров…

– Слушай и держи подо лбом, Григорий Лексеич, – вспомнились предупреждения Иевлева. – Гере адмирал шведов ярл Юленшерна – опытный вояка, истый морской волк. С ним ухо держи востро, брат! Через своих «норвегов» верных, из торгашей… стало нам доподлинно известно: «на эскадре шведской, что идет с мечом и огнем на Архангельск, проведены хитрые “маскарады”; пушечные “порты”[75] шаутбенахт велел задраить наглухо, корабельные такелажники поприкололи вдоль бортов деревянные резные гирлянды из цветов и фруктов, листьев да веселых человеческих ликов. Пушки на верхней палубе покрыты чехлами из ложных кулей и корзин. На шканцах[76] флагманской “Короны” Юленшерна приказал воздвигнуть два дюжих ларя, высотою в человечий рост, чтобы там можно было укрыть абордажных солдат, готовых к стрельбе. Передние стенки обоих ларей на раз отваливаются, падают вперед, две сотни солдат с короткими ружьями выбегают на палубу и – ать-два – готовы к баталии»[77].

…Лунев застонал во сне, на миг мучительно разлепил веки: бриг крепко шибало волной. По полу наперегонки перекатывались кружки, гусиные перья и еще какая-то мелочь. Расставив ноги и придерживаясь одной рукой за багет переборки, он захлопнул журнал, стянул сапоги и плюхнулся на койку. Сон властно и сразу взял Григория под крыло, тут же подбросив ему красочный образ врага.

Грозный шаутбенахт ярл Юленшерна возник перед Григорием внезапно, сказочным громадьем: в рыцарских средневековых доспехах, кирасе, под кожаным лосиным плащом, в стальных наколенниках и налокотниках, в позолоченном шлеме с пурпурными страусиными перьями… Он стоял на юте[78] у гакаборта[79], держась за рукоять двуручного рыцарского меча, на сияющем средокрестии которого золотыми литерами было выведено: «НИКТО НЕ ПОБЕДИТ ТЕБЯ, ВЕЛИКАЯ ШВЕЦИЯ! ПОХОД ВО СЛАВУ КОРОЛЯ!»

…Григорий как будто даже услышал медные рынды[80], которые заполошно били тревогу…

Горнисты на кораблях эскадры играли боёвку. Шведская эскадра спешно, но слаженно готовилась к сражению: пушечные порты были распахнуты настежь – «маски сорваны» – тупорылые жерла пушек хищно глядели на русский берег…

Солдаты ловко скручивали и поднимали кверху кожаные переборки офицерских кают; солдатские и матросские джутовые гамаки убирались в сетки, на ростры[81] и в кубрик – ничего лишнего не должно быть в бою, чтобы ничто не мешало и не путалось под ногами в решительные минуты баталии.

Гатлангеры – артиллерийская прислуга – в коротких кожаных куртках без рукавов вертелись у пушек: вырывались ствольные пробки, раскреплялись орудийные тали[82]; комендоры укладывали справа у лафетов[83] пыжевники и банники[84], слева вешали на крюк кошели с пыжами, с грохотом бросали на предназначенные места ломы и гандшпуги[85].

…Лунев застонал во сне: кто-то из младших офицеров с дико блестящими глазами смеялся беззвучно, по-собачьи ощерив щербатый рот. А потом, внезапно остановив скачущий взгляд, тихо шепнул на ухо:

– Беда, капитан! Молоко скисло…

– Что-о?!

– Ужасное известие, господин капитан… Поднятая на борт скотина пала от неизвестного мора… Матросы ропщут меж собой, что сие – чей-то умысел… Щурят глаз на луну-злодейку… и шепчутся, дескать, не обошлось тут без колдовства…

Капитан сбил рукой со стула треуголку, маятно повернулся на другой бок и вдруг услышал ясную матросскую речь:

– Лекарь-то наш… иголки с говяжьими жилками лишь для офицерья бережёть.

– Эт точно, нас-то никто не станет штопать апосля смертушки… дай Бог, поп отпеть успеет… Эх, поцелуй, удача…

– Нашего брата просто кидають за борт, як дерьмо… рази ядро задарма тебе к лодыжкам привяжуть…

– Да… невесело, братцы. Заточил Карла нож на нашего Петра за голенище.

– А мы прямехонько идем на шведский нож… Тюкнут нас ноне всех тутось! Необмытых под шведский лай бросють рыбам…

– А чем, братцы, шведы от чухни отличны?

– Те же свиньи, токмо с клыками ражими. Погодь, Стенька, скоре узнаешь. Тут энтих чертей со всех волостей видимо-невидимо! Поморы бають: здеся вечно на море… творится дьявольская чертовщина.

– Я-ть тоже о сем слыхивал от рыбалей здешних. Ныне луна полнехонька, кругла, яко мамкин блинок, а энто первый знак для нечистой силы…

– Эт как же, Никифор?

– А так! Все, что солнце даеть живому, то луна – мертвому… Вода – стихия луны – усех рогатых, хвостатых сил преисподни! Никому не ведомо, чем кончится наш дозор проклятуш-ший… Ан знамо одно, братцы, без Божьей помощи и молитвы… мы все тутось мертвецы.

– Да будя пугать нас чертями, бесстыжие глаза! Али мы сосунцы малые? Присягу забыли? Нас так просто не возьмешь! Не таких ломали! Пущай только сунутся! Не слухай его, орлы! Царевы слуги ни в чох, ни в сглаз не верють! А капитан наш, Григорий Ляксеич, на что?!

– Цыть ты, Яшка! Шо твой капитан – без году неделя? Молодой он шибко, зелен горох… Ты-то лично знаешь егось? Видал в деле? А ты? Могёть, ты-ы? То-то и оно… А швед-то, братцы, не леденец на щепке. Слыхивал я днями от больших чинов: вездесущий Карла шведский ужо пол-Европы своеным каленым штыком вспахал; костьми одних врагов землю засеял, кровью других полил… А ты, балабой – хто такой швед и с чем его жруть?

* * *

– Господин капитан! Ваше благородие! Штормит! – Вахтенный матрос Демьян Хомутов наступчиво лихорадил плечо Лунева.

– Пшел вон, ирод! – зло буркнуло из-под одеяла.

– Никак невозможно-с. Тонем!!

– Сдурел, что ли? Ребра сломаешь! – Григорий утер от тенёт сна мятое, еще не вполне проснувшееся лицо. – У тебя ж, Демьян, не кулак – копыто!

Вахтенный промолчал, каменея скулами, утер сверкающие морской пылью усищи.

– Да ты никак дрейфишь, Демьян? – Капитан влез во второй ботфорт и, балансируя почище канатоходца, затянул широким шарфом кафтан, бросил в портупею шпагу.

– Не без того, ваш бродь, ишь как валяет-то, Иисусе Христе, бриг аки бочка трещит… подвахтенные Евангелие с батюшкой Киприяном читают, к смерти готовятся.

– Верно, Хомутов, не боится только дурак: ему все едино – что киселем на печи захлебнуться, что солью морскою. Подай плащ. На вахте из офицеров кто? Крыков?

– Никак нет, ваш бродь. Господин Харитонов, и Гусев-мотыль ему в помощь. После полуночи страсть как раскачало. Море р-ревет демоном, евось благородие Николай Львович распорядились фок[86] к чертовой матери… Сказывали, быдто шквал валит, велели-с за вами бежать. Извольте дожжевик набросить! – Матрос, встряхнувшись, что селезень от воды, накинул на плечи Григория Алексеевича парусиновую хламиду.

…И то верно, судно швыряло на волнах, словно ореховую скорлупу.

Григорий, глядя на боязливо притихшего вахтенного, с напускной небрежностью молвил:

– Шквал, говоришь? Эх, засиделись парни в девках. Брось, не такого черта оседлывали. Пошли.

Глава 7

…Льдистый ветрюга саданул Григория в лицо, вгрызся холодом и водяной пылью в скулы, стоило ему лишь подняться на палубу.

Он тут же нахлобучил треуголку, прикрыл шарфом уши. Волны дыбились громадные, как свинцовые горы.

– Поберегись, капитан! Да осторожней вы, рыбья чешуя! Шары-то разуй, дурак! Я-ть тебе покуражусь, чучело! Живо! – взрывался осипший от ругани голос боцмана Кормухина. Кошка[87] в его просмоленной до черноты руке покою не знала, со свистом обжигала замешкавшихся молодых рекрутов[88]

Лунев вполглаза мазнул по уходящим в небо мачтам; мощные, что стройные кедры, они устремлялись ввысь до едва различимых линий. Замысловатое переплетение канатов и рей, талей и вант[89] сливалось на высоте в нераспутанный узел. И на каждой мачте и рее мотыжились пропитанные, как губка, водой матросы: красные от ветра и холода лица; сжатые в напряжении рты.

Их башмаки скоблились по сыристым блокам – крепче держись! – спереди, сзади смерть. «Да, братцы, это вам не босиком шастать по палубе в тропиках». Григорий Алексеевич ходко поднялся на капитанский мостик.

– Доброго здравия, господа! – Он кивнул офицерам, кутавшимся в сырые плащи. Лица их были спокойны, но строги, мысли имели направление одно – штормовое.

– Ну-с, как оно, Николай Львович? Вижу, марсели убрали – славно. – Капитан встал рядом с вахтенным офицером Харитоновым.

– Свежо-с, Григорий Алексеич. Обыкновенное дело на воде. Двоих марсовых пришлось в трюм снести, вконец размотало: не матрос, а фонтан…

Григорий в душе улыбнулся: «Гоголишься, брат. Тон берешь полнейшего равнодушия… Знакомо, знакомо… Молодцом, так держать».

– Как полагаете, – Харитонов утер перчаткой лицо, – прикажем ставить зарифленные триселя, штормовую бизань и форстеньги-стаксель[90]? Для шторма в аккурат, невелика парусность…

Лунев ответами не сорил. Вцепившись руками в поручень, он пристально вглядывался в расцвеченный всполохами горизонт. Там, на чернильном склоне неба, клубилась и пучилась в грозовую лаву непроглядная тьма.

– Штормовые паруса, говоришь? – Капитан мрачно покачал головой. – Нет, лейтенант, впереди шквал. Распорядитесь взять паруса на гитовы[91].

Офицеры одобрительно закивали, а Харитонов отдал команду, кою подхватил хрипучий, цепной лай боцманов.

Судорожно цепляясь за ванты, матросы опасливо начали карабкаться «в небо», покуда не достигли марсов[92], где, прикипая к сырому дереву, расползались по стонущим реям.

У Лунева захватило дух, равно как у всех, стоящих на мостике, а у мичмана Зорина вырвалось:

– Господи Боже, убереги!

…Снизу казалось: не вымужить им. Бриг швыряло, словно бутылочную пробку.

Кипень вокруг стояла жуткая. Море точно бурлило в огне сатаны, курчавясь белопенными гребнями. Временами «Виктория» черпала бортом, и вода шипела по палубе, жадно слизывая своим языком все: срывая матросские башмаки, клетки с ломающей крылья птицей, забытую бухту каната или что-нибудь еще…

– Да живее же, братцы-ы! – сорвался Гусев. До нитки промокший, с бледным лицом, старший офицер не спускал с рей тревожного взгляда. Парусина, стрелявшая пушкой под ветром, сдаваться не думала, бросала смертельный вызов, выворачивала закостеневшие пальцы моряков, рвалась на волю раздутой могучей грудью. Но вот бриг оголился.

– Марсовые вниз!! – Харитонов спорил с ветром, срывая вконец голос. Вздох облегчения вырвался у стоявших на мостике.

…Боцманы уже разгоняли матросов по местам; те, цепляясь за кожаные рубашки[93] орудий, пробирались каждый к своему шестку, впиваясь руками в гудящие снасти. Все молчаливы, подбитые страхом. Ни шутки, ни даже полслова…

А ветер крепчал и крепчал, подползая к гибельной степени шторма.

– Устин Михайлович, голубчик! – Лунев, прикрываясь от ледяной сыпи брызг, орал в ухо Гусеву. – До настоящей «варки» еще час или два… Покуда слажу дела внизу, присмотрите за рулевыми… Там нынче Крыков не дает зевать… да боюсь, в такую круговерть ему одному не управиться.

Гусев Устин Михайлович, командир канониров и орудийной прислуги, понимающе кивнул и, хватаясь за поручни и леера, стал пробираться вперед.

– Ежли что до сроку наметится, дадите знать!.. – крикнул напоследок Харитонову капитан, спускаясь вместе с другими офицерами. Время было для согрева принять «в черную» стакашек-другой чаю с порцией водки.

Но не успели офицеры толком обогреться в кают-компании, как корабль засбоило, швырнуло на чертоплясном валу, и в кают-компанию, едва не сломав шею, влетел с флягой чая Демьян Хомутов.

– Шквал! – вне себя заорал он. Оловянное лицо его дергал страх.

* * *

«Боже, помилуй нас!» Шторм, грянувший над «Викторией», колотил бриг два дня кряду. Черная пенистая вода шипела по проходам, вшибаясь фонтанами соли в разбитые люки.

Беда заключалась в том, что вся прибрежная линия кишела подводными рифами; пытаться в шторм найти закрытую бухту, пройти ближе к берегу – было равносильно самоубийству; да и, сказать по совести, никто из моряков «Виктории» не знал такой спасительной гавани – дело было новое, молодое… А кормщик Рябов Иван – знаток и лоцман сих мест – был далече.

…В те жуткие часы, когда смерч обрушивал всю свою силищу, раскачивая, как спички, стволы мачт, смерть в полный рост встала перед глазами несчастных.

Громады кипящих волн с неистовством набрасывались на стойкий бриг, врезаясь пенными гребнями, и неслись по палубе всесмывающей лавой.

…В трех местах волны проломили фальшборт, сорвали с верхней палубы леер и капитанский вельбот[94], который, размочалив боканцы[95], ахнулся в пучину – только и видели!

Лунев объявил полный аврал, и боцманы во главе с Афанасием Крыковым, изрыгая проклятия, стабунивали подвахтенных и канониров, всех, кто способен был стоять на ногах и помогать натягивать штормовые канаты.

– Береги-и-и-и-ись!!!

Бизань-мачта, срубленная топором ветра, затрещала, вывернулась комлем из стенса и задержалась в паутине снастей, уткнувшись клотиком[96] в могучий грот.

Бриг надрывно содрогнулся, заскрипел и дал отчаянный крен левым бортом. Пушки загремели бронзовыми носами по крышками портовых нор, усиливая наклон.

– Салинги[97] в щепы! – перекрикивая ветер, рычал Лунев. – Рубите крепежные канаты! Бизань к черту! За борт!!

Палуба дрожала под сапогами. Кожу с ладоней сдирали все: от капитана до кока.

Отец Киприян, с Библией в руках, показав было нос на верхнюю палубу, был влет облаян боцманской руганью; однако трепетный ужас при виде слепящих зигзагов молний и клубящегося ада за бортом покрыл обиды, и он, теряя рассудок, оскальзываясь на ступенях трапа, ретировался туда, где на мокрых тюфяках валялись подвернувшие ноги двое матросов.

…Интрепели[98] с маху вонзались в скрипящее мочало бизань-мачты, выгрызая просмоленное щепье.

Крепежные узлы на гафеле расползлись, и парусина, тут же подхваченная ураганным ветром, хлобыстала по палубе, сбивая матросов с ног.

– Быстрее, орлы-ы! – Крыков – дождевик с плеч долой – сам замахал топором рядом с Харитоновым. Бриг, теряя, гюйсшток, как вырванный зуб, черпанул бортом. И тут… отчаянный крик заставил вздрогнуть людей. Два матроса кувырком летели с верхней реи грот-мачты.

Ревущая пучина мгновенно поглотила первого. Второго тоже не пощадила смерть: на палубе лежало что-то в полосатом бастроге и жутко хрипело. Из бесформенного куска торчала задранная вверх нога в тяжелом морском башмаке на медных гвоздях, со стертым набок каблуком.

* * *

– Братцы-ы! Тонем! Белы рубахи вздевай!

– Ты что блажишь, баба! – Капитан сплеча саданул кулаком в зубы потерявшему всякий дух формарсовому. – Сволочь, ты у меня еще посмущай людей, отполирую – мясо с костей сниму!

…И вновь зверски кипела работа; в глазах матросов блеснула надежда:

– А капитан-то наш! Как звезданет раз – в глазах пыль с огнем и рожа вздута! С таким хер пропадешь!

– Не робей, барбосики! Он стоит приданного ему корабля…

* * *

– Отходи-и-и-и-и!! Пр-ро-о-очь!

Бизань рухнула на корму, разгоняя рулевых, гулко сыграла на палубном грузе, и тут же раздался вопль. Боцман Никандр Маслов, среди матросов известный по кличке «Жбан», тараща глаза, подлетел к капитану:

– Троих придавило на юте!!

– Живы?!

– Черть его знат! – Боцман стряхнулся, как утка.

– Черт-то точно не знат!

Григорий, не теряя слов, ухватился за леер, бросился на помощь.

…Шестеро из артиллерийской прислуги уже корячились над обломком мачты, бугрили мышцы – пустое. Огромный и тяжелый, он содрогался под усилиями, сдвинувшись лишь на фут.

Лунев подавил стон. Из-под косматого комля бизани при каждом надсадном хэканье пушкарей показывалась голова матроса, вернее, то, что от нее осталось. Он лежал молчаливой бордовой раздавлиной, с нелепо вывернутой рукой, на которой была выколота краткая строчка Писания. Рядом с распоротым животом хрипел другой. Он подгребал руками кишки, кусая зубами тиковый ворот бастрога.

– А ну навались, ребята! – Капитан первым подошел к мачте.

На время все стихли, позабыв о метавшихся молниях, реве могильных волн и сдирающем кожу ветре. В ведьмовских вспышках небес были видны напряженные, бледные лица, кресты на обнаженных торсах, блестевших от морской купели, вздымающихся, будто кузнечные меха. Две дюжины рук обручами приросли к мачте, мускулистые спины задрожали от натуги, вены веревками вспухли на шеях; сердце набатом стучало в самые уши…

– Давай! Давай! Иш-шо-о!

Обломок бизани, ни дать, ни взять – дворцовая колонна, дрогнул, захрустел и начал подниматься…

– Еще! Еще! Н-ну!!

Мачта нехотя подчинилась и, гремуче шурша обрывками вант и бакштагов[99], под братское «ура» сорвалась за борт.

Матросы обняли капитана, многие всхлипывали, размазывали по щекам слезы. Сила духа Григория, его решительность выровняли опасный крен брига, а главное – вселили надежду.

– Полно благодарить! Еще не вечер! – Он стянул с головы насквозь пропитанную морской водой треуголку. – Жаль матросов… не успели помочь.

* * *

К полуночи второго дня ураган выдохся и, как говорили моряки, стал «оглядчивей», хотя еще было свежо и трепало чинно. Волны продолжали бурунить: крупные, с белым руном на закрошках, но уж не с прежним безумием, и «Виктория» под зарифленными марселями, фоком и гротом кроила зеленую толщу в горло Белого моря, по восемь-девять узлов в час. Повсюду стучали молотки, визжали пилы – плотники при масляных фонарях латали проломленный в ряде мест борт, возились с такелажем и устраняли наметившуюся в трюме течь.

Только когда в душе заколосилась слабая надежда на спасение, капитан вместе с осипшим от крика штурманом Крыковым спустился с мостика, уступив вахту Гусеву.

– Лихо нас окрестило! С почином, Григорий Ляксеич! – Афанасий устало, но весело стучал каблуками по трапу. – Нуть, теперича все взаде. Небо-то, глянь, капитан, будто светлет, барометр подыматся… Глядишь, через пару-тройку часов спадет туманище, и дозорь – не хочу… Эк, жись-то… как хороша! Могёть, водовки для сугреву-с?

– Нет уж, уволь. До рассвета обожду… Мне бы сейчас до койки. Да, ежли увидишь моего вестового, накажи, Афанасий, чтоб через пару часов непременно будил.

– Будет что-то ишо? – Штурмана одолевала нетерпячка «промочить зебры».

– Будет. – Капитан ребром ладони выпрямил ус, глядя в глаза «таможне», строго распорядился: – Дозор усилить! Сигнальные фонари потушить. И чтоб никаких склянок[100]! Злой вор рядом, а звук по воде…

– Да знамо дело, Григорий Ляксеич… Не сумлевайся, все путем будет. Прослежу.

– И вот что. – Лунев с тревогой, почему-то приглушив до шепота голос, спросил: – Как полагаешь – Рябов-то ваш, кормщик?..

– Ну-т, понял я…

– Выдюжил шквал?

– Да уж как водится… чай, не впервой ему с Нептуном в жмурки играть.

– Дай Бог… дай Бог… У Сильвестра Петровича на него вся надежда. Судьба Архангельска от сего зависит.

– Ну, мы тоже не лыком шиты! – У Крыкова боево вспыхнули краской верхушки скул.

– А то! – подмигнул Лунев и устало побрел к капитанской каюте.

* * *

…Но от судьбы не уйдешь. Пришла беда – отворяй ворота.

Григорий не успел сбросить со своих плеч дождевик, как внезапно бриг резко накренился, словно штурвальный круто переложил руль на борт. «Виктория» содрогнулась. Капитана отбросило на переборку так, что зазвенело в голове. Половицы вдруг заплясали под ним, и тяжелый, прикрученный к полу шкаф, гремя посудой и книгами, рухнул, едва не размозжив ему голову.

…Когда Лунев пришел в себя, то увидел, как ветер, ворвавшийся в каюту, хватал страницы рассыпанных книг и его капитанских бумаг; за разбитым стеклом пугающе вспыхивало и грохотало вновь почерневшее небо; в ушах ухала дьявольская наковальня, а голове было сыро.

Григорий коснулся волос и отнял пальцы, измазанные алым. «Стеклом посекло». Он был слишком ошеломлен, чтобы чувствовать боль. Ему повезло, порез был не сильный – кровью намок лишь приложенный к ране платок.

…Сквозь оглушающие раскаты грома слышался беспрерывный надрыв захлебывающейся рынды. «Какая тут к черту скрытность и маскировка!»

Он вдруг мучительно ощутил горечь своей вины. «Дур-рак, недогляда! Какого беса… уповал на Провидение? На Бога надейся – сам не плошай! Следовало приказать Крыкову встать на якоря!.. Вот она, цена… самонадеянной глупости! Что ж ты думал: ордена на кустах висят, а чины, как на панихиде свечки, раздают? Выкуси!»

* * *

Капитан Лунев рвал и метал – вверенный ему капитан-командором Иевлелевым бриг «Виктория», пробив днище, основательно сел на прибрежные рифы! Они, как отточенная рогатина, нанесли свой смертельный удар.

– Гусев где-е?! Какого дьявола не бросили якоря? Водкой согревались?! Канальи-и!

Лицо Григория угрюмо каменело, когда он смотрел на иглу компаса. Она плясала, что стрекоза, и всем находящимся на палубе чудилось, будто сырое небо раскачивается над их головами из стороны в сторону.

– Вот язва-то! Опять сука-шторм грядет, братцы… То первый знак! – Боцман Маслов сплюнул в сердцах и перекрестился. – Похоже, удача-то наша медным тазом накрылась…

Вскоре на палубу снова стали долетать пенные брызги с гривастых темнючих волн, которые бились о левый борт с таким гулом, словно то были мешки, наполненные звеньями якорных цепей.

…Собравшиеся на экстренный совет господа офицеры были крайне напряжены. Ждали капитана.

– Начали за здравие – кончили за упокой! – Крыков не находил своим рукам места. – Да уж, хороши дела – гаже некуда! Ведь сколько раз зарекался не пить ее, окаянную, а вот… Господи, прощенья мне нет…

– Будет, Петрович, на рану соль сыпать! И так тошно… Дело смертью пахнет, господа. – Гусев не спускал глаз с пылающего всполохами черного горизонта. – Злобная шутка сыграна с нами… Вот и справили службу капитан-командору… Как теперь упредить цитадель?

– Дело – табак… – Харитонов беспокойно задышал распаренным самоваром. – Еще бы знать, где эскадра этого вурдалака Юленшерна!

– Что вы тут трещите? – Крыков, отрезвев на ветру, вспыхнул факелом. – Шведы, небось, тоже не по ровной земле чалятся!

– Только избавь нас, брат, от своих прощальных бенгальских огней. – Гусев подавленно опустил голову.

– Да вы что-о?! – Афанасий в сердцах ударил кулаком по столу. – Забыли, какого мы роду-племени? Ты – русский! Русский! – Крыков тряс Гусева за грудки. – А этим все сказано, брат. Глядите, горе нашли! Страх вцепился в сердца! Мы что – бабы на корыте? Шторм не седлали ни разу? Да еть вашу мать! Моряки! Николай Львович, а ты-то что?! Разве не мы у пушки рождены, на барабане пеленуты? Рано думать о прощальном салюте в голову.

– Верно, Афанасий Петрович! Нам нынче опорой капитану быть следует.

В это время покосившаяся дверь распахнулась, и вошел капитан. Треуголка, плащ и лицо его влажно блестели. Ботфорты оставляли сырой след.

– Господа, положение крайнее, времени в обрез. Ваши предложения!

– С этого прикола нам не сойти, Григорий Алексеич. – Харитонов шумно вздохнул. – Сам спускался с Масловым: наружная обшивка, да и внутренняя – все к черту, до самого балласта.

– Течь велика?

– Слава Господу, нет: сели плотно… Риф, как пробка в бутылке… Помпы, понятно, работают… Зорин за главного, Григорий Алексеевич. Но сие все до нового шторма. Поднимется вода… Гадство! Эх, продавалось бы время – все бы потратил на него, до последней полушки…

– Ясное дело, не ты один бы… – Капитан дернул щекой. – Сколько до берега?

– Да, пожалуй, миля, не боле, ан без знания фарватера, при такой свистопляске… – Гусев обреченно покачал головой. – Барометр продолжает падать.

– Как далеко мы от устья Двины? – Григорий посмотрел на вахтенного офицера Горчакова.

– Не более двух миль, господин капитан. Последние сутки мы строго держались курса.

– Благодарю, лейтенант. – Капитан утерся платком, скрестил на груди руки.

Офицеры задумались: близок локоть, да не укусишь. Действительно, добраться до берега было делом нелегким. Фарватер, если он и существовал, до такой степени был усеян прикрытыми водой каменистыми отмелями и банками, что даже мелководному барку[101] или авизо[102] пришлось бы двигаться здесь с медлительностью беспомощного слепца, нащупывая дорогу при помощи лота.

– Так что же… бригу конец? – Крыков едва не сорвался на крик. Все замолчали, прислушиваясь к жестоким ударам волн и треску разбиваемого о подводные камни флортимберса[103].

– Отставить истерику! Господа, – на виске капитана пульсировала жилка, – я полагаю, надо спасать людей и провизию. Как ни печально, но… бриг обречен.

– Да знаете ли вы!.. – Ноздри Крыкова задрожали от гнева.

– Знаю!! – как ножом отрезал Лунев. – Будем думать сейчас об ином – погубим людей и себя! Молчать! Покуда капитан – я!

– Но в такую волну, господин капитан… спускать шлюпки – безумие!..

– Согласен, Николай Львович. А потому, господа, лечь костьми, а выдюжить до утра приказываю! И уясните одно: в сем деле, – Григорий обвел взглядом напряженные лица, – я не хочу быть понятным, а хочу быть правильно понятым.

Глава 8

«Виктория», точно смертельно раненая птица, встретила новый шторм со спущенными стеньгами[104], под несколькими штормовыми парусами и протянутыми по всему квартердеку леерами.

Ураган напрягал силы; свирепел с каждым часом, с диким воем потрясал мачты, завывал в трепещущих снастях и обрушивал на людей могильные толщи воды.

– Держи-и-и-ись! – орали матросы друг другу и с застывшим ужасом в глазах встречали налетающий шквал. Эти черные, с кипящими гребнями водяные горы виделись неминуемой братской могилой.

Теперь все надеялись только на милость Небес. По распоряжению Лунева Гусев отдал приказ, и каждые четверть часа гремелы выстрелы малых орудий, разносившие по Белому морю весть о бедствии. Канониры Дергачева работали как заведенные: после каждой отдачи они перемещали пушку, чтобы ее дуло оказалось внутри корпуса судна, прочищали банником; шуфлой вводили картуз с порохом, закатывали и забивали его пыжом. Выстрелы гремели, расцвечивая бриг оранжевым всполохом, но толку от этого было мало… Ревущая бездна была глуха и слепа.

Обе палубы освещались сигнальными фонарями. Подвахтенные матросы сосредоточенно, но торопливо вытаскивали снизу провизию, ящики с порохом и картечью, парусину, запасной рангоут, одежду и прочие необходимые вещи.

…Прошло чуть менее часа, когда снизу ахнула черная весть: течь увеличилась! В голове каждого матроса, несмотря на сдержанные голоса офицеров, отдававших команды, просквозила жуткая мысль: «Не канет ли “Виктория” до рассвета в пучину?» Многие начали целовать нательные кресты и шептать молитвы.

Лунев был вне себя, сбегая с капитанского мостика. «Будь проклята эта ночь! Не хватало еще бунта и паники!» Оскальзываясь на палубном настиле, хватаясь при каждом шаге то за леер, то за якорный шпиль, он насилу добрался до трапа, ведущего на флоп-дек[105], когда столкнулся с Антипом Шавриным. Красные воспаленные глаза помощника штурмана лихорадочно блестели:

– Ваш бродие, топнем!

– Все помпы работают?! – Капитан отбросил намокшие пряди.

– Так точно! Но один бес не справляемся! Ишо, язвить их… две пробоины!

– Дьявол! – Григорий заскрипел зубами, бросаясь к трапу, как вдруг… корабль тряхнуло, и они, теряя опору, кубарем отлетели к грот-мачте.

– Давайте подмогну! – Антип, по-собачьи отряхиваясь, на четвереньках подполз к капитану.

Хватаясь одной рукой за разбухший вулинг, другой за большую крепкую ладонь Шаврина, Лунев поднялся на ноги.

– Как думаешь, выстоим до утра? – Григорий потер зашибленное плечо. Помощник штурмана сплюнул:

– Смерть чинов не почитает… Да где наша не пропадала?..

– Вот это должный ответ! Держись, брат, поборемся еще!

Судя по грассирующему, предательски взволнованному тону капитана, Шаврин понял: тот жаждал в эту минуту услышать от него подтверждение своих слов, которым он и сам едва ли надежно верил.

– Помаемся ишо, – усмехнулся Антип. – Авось да спрыгнем на берег.

Но его блестящее от воды лицо, слабо освещенное светом, падавшим от фонаря, отнюдь не разделяло надежд Григория. И точно желая, в свою очередь, угомонить свою скрытую тревогу и беспокойство капитана, он прогудел:

– Поди, выдюжим до утра-то… А уж там – как Бог даст.

* * *

…К четырем утра небо смилостивилось; океан заметно стих, и на бриге все радостно и благодарно перевели дух, отчетливо понимая, от какой опасности избавились и как были близки к смерти. И хотя все помпы продолжали работу, а люди от усталости валились с ног, гибельные пробоины пусть временно, но удалось устранить.

Всех жестоко клонило ко сну, но ждали рассвета, когда станет возможным спустить шлюпки и двинуться к берегу. Никогда еще реи на мачтах не были усеяны таким количеством добровольных впередсмотрящих. Грубые шутки и веселье были забыты, и жизнь на корабле замерла, словно все ощутили нависшее над ними проклятье, ожидая за каждой волной узреть роковую западню. Офицеры с истомленными, осунувшимися лицами не покидали мостика, тревожно вглядывались в дымящийся туманом мрак. Где-то там лежал спасительный берег. Но где-то там мог скрываться и смертельный враг… Николай Львович, всегда покорявший своим рассудочным спокойствием, нынче не скрывал волнения, ворчал в усы: «Дозорные мы здесь или пленники?», не стесняясь крестился и покачивал седой головой. В течение последних двух суток солнце ни на минуту не показывалось, а потому было невозможно по его высоте вычислить точную широту и долготу места. Не было видно ни звезд, ни луны… Так что оставалось гадать на кофейной гуще, молиться Господу и не терять надежды.

Чтобы укрепить дух людей и сгорстить их веру, заутренняя молитва отца Киприяна началась раньше обычного. Но, подхваченная по обыкновению всей командой, нынче она прозвучала не утверждающим гимном, а покорным отчаянием.

…Крыков вместе с боцманом Кормухиным пару раз обходил палубу, ободряя притихших матросов:

– Держись, молодцы! С нами Андреевский флаг! Помни присягу! Виду робкого судьбе не покажем! Скоро рассвет, ребята, а там и спасенье!

И подавленная команда как будто верила – с разных мест летели нестройные голоса:

– Рады стараться, ваш бродь!

* * *

…Между тем туманным утром 14 июля 1701 года адмирал королевского флота Швеции шаутбенахт ярл Юленшерна отдал приказ кораблям эскадры бросить якоря вблизи острова Сосновец, в горле Белого моря. Шторм, в который попала эскадра, не пощадил шведские корабли. Один фрегат из пяти, идущих в кильватере его линейного флагмана «Корона», бесследно пропал.

– Проклятый шторм! Дьявольский туман… Тысяча залпов чертей! Все одно к одному, словно Божие упреждение. – Адмирал Юленшерна был раздражен не на шутку. Его набрякшее гневом левое веко дергал нервический тик.

В каюте командующего наступило молчание; старшие офицеры, окружавшие за столом предводителя, раздумывали над услышанным. Слышно было, как на шканцах ударили барабаны, дечные боцманы отдавали команды вахтенным матросам.

Флаг-офицер Окке Шварцкопф мельком посмотрел в приоткрытый иллюминатор: невдалеке свинцовые волны с шумом бились об угрюмый русский берег; черноголовые чайки резали крылом сырой, пропитанный морской пылью воздух.

– Гере шаутбенахт, полагаю, решительно нет надобности так убиваться. – Окке, не смея дрогнуть шпагой, нарушил настороженную тишину. – Вот увидите, все будет хорошо. Шкипер Уркварт, коему ваше высокопревосходительство доверили управлять фрегатом «Святая Бригитта», не подведет.

– Вот как… Вы не ошибаетесь, Шварцкопф? – Адмирал, не поднимая глаз на флаг-офицера, продолжал рассматривать свои крепкие бледно-розовые ногти.

– Шкипер Уркварт отменно знает эти места. Он не один год ходил с товаром к берегам московитов. Будьте покойны, гере шаутбенахт. Вы не прогадали: Уркварт славный моряк – с головы до ног. Настоящий морской волк. Право, я не удивлюсь, если он преподнесет нам сюрприз… и притащит за собой какую-нибудь варварскую лохань русских.

– Я не люблю сюрпризов, Окке. Впрочем, ваша уверенность вдохновляет. А посему, пока мы будем ждать Уркварта, лично вам, Шварцкопф, я поручаю взять десант и на двух вельботах исследовать остров. Фарватер Двины коварен! Нам нужен опытный лоцман, Окке! Вы все знаете, господа, цель нашего священного похода к этим диким берегам. – Ярл Юленшерна, поблескивая глазами из-под седых бровей, обвел колким взором собравшихся. – Разгром Новодвинской цитадели, уничтожение Архангельска, а вместе с ним уничтожение и царской верфи. Великая Швеция не может допустить, чтобы на ее морских просторах кто-то еще поднимал паруса… и уж тем более, если сия дерзость исходит от варварской России и их неугомонного кесаря. Русский медведь должен сидеть в своей темной, вонючей берлоге! А если нет – его шкура должна быть брошена к ногам нашего благословенного короля Карла Двенадцатого. А теперь за дело, господа офицеры! Довольно рядиться в овечьи шкуры!.. Поднять на всех кораблях штандарты его величества и надеть боевые мундиры! Передайте своим матросам и солдатам десанта: всех их ждет награда и слава! Богатства Московии – это не жалкие гроши норвежского Тромса. Скоро в карманах наших смельчаков, господа, будет звенеть червонное золото русских… А их красотки будут мыть ноги нашим матросам и ублажать в постелях солдат удачи шведского короля!

* * *

…Начинал заниматься рассвет: робкий, пугливый, как первый сон. Воздух стал ломким и крепким. Дышишь – будто сосешь тонкую хрупкую льдинку. Вода за бортом точно отяжелела, стала тугой и плотной, похожей на нерповый жир.

Сидевшие на шканцах матросы кутались в волглые кожаны, хмуро грелись трубками, кашляли в кулак, ожидая команды.

– Чаво ты, Клим, ровно сторожевой пес, всё уши востришь? – нарушил тишину старый матрос Сырцев. – Теперича уж все позади, грузиться скоро возьмемся… Вот развидится маненько, и айда трафить шлюпки помалу.

Однако марсовый в ответ не обронил и скупого словца. Шея его была напряжена, обветренное лицо оставалось сосредоточенным и далеким. Временами он по-птичьи приподнимал выше голову и напряженно прислушивался к мерному плеску воды.

– Места здесь, должно быть, добычливые, – не обижаясь на молчание Клима, вновь затянул Митрич. – Кишки-то уж истомились по свежатинке… А-а?.. Ушицы бы доброй, да рыбки вдоволь…

– Заткнись. – Марсовый вдруг привстал, подозвал скупым жестом боцмана. – Враг там, вот крест! Шведы! – ткнув пальцем в курящийся туман, шепнул матрос. – Оповести офицеров, Жбан. Бей тревогу!

– Да ты рехнулся?.. – выпучив глаза, с неверием прохрипел боцман. – Нетути там никовось, балабан[106]…

Тем не менее снедаемый сомнением и тревогой Маслов решил сам все проверить. Но, сделав несколько шагов, он тоже вдруг услышал тихий всплеск весел, вплетающийся во вздохи волны. Под ложечкой засосало – пустынный, молчаливый борт напоминал межу, за которой его ждала смерть.

– Эй, Жбан? – Митрич вместе с другими насторожился. – Живой, нет? – В тусклом свете фонаря лицо Маслова лоснилось от пота.

– Да-а… – Он, сам не зная зачем, вытянул из голенища свою плеть.

Его боцманские обязанности ограничивались наведением порядка, разгоном драк между осерчавшими матросами, но стрелять при исполнении службы ему еще не приходилось… Чем дольше он сверлил борт взглядом, тем яснее понимал, что первым должен подойти к нему сам. Обязан, потому как он – боцман. «Эх, была не была! У колодца да не напиться…» Молодцевато крякнув, он загремел каблуками. Уперевшись в фальшборт руками, боцман впился взглядом в туман, и… по спине его разлился холод. «Матерь Божья… То ли видится мне, то ли кажется, то ли старый колдун куражится… А ведь и впрямь швед на нас прет!» Вся вода, насколько позволял зреть туман, была усеяна большими флотскими шлюпками, в которых молчаливо, как камни, сидели люди. У Маслова зарябило в глазах от блестящих кирас и медных касок шведского десанта. Вооруженные мушкетами, копьями и абордажными палашами, они ждали только приказа. И все они, суровые и немые, как показалось боцману, смотрели именно на него.

Жбан ахнул и шаркнул сапогами назад.

– Братцы! – прохрипел он и не совладал с голосом: в груди при каждом вздохе что-то свистело. – Братцы-ы, в ружье! Швед у бортов!

Крик боцмана потонул в гулком грохоте вонзающихся в древесину абордажных крючьев. Маслов хотел было броситься к своим, но заизвивался, точно червь на крючке, прибитый стальным когтем к фальшборту. Когда русские схватились за оружие, правый борт уже густел от карабкающихся по веревкам шведов.

Орудия «Виктории» дали беглый огонь. Бриг окутался дымом вперемешку с туманом, сквозь который рыжими кинжалами сверкали вспышки выстрелов. В быстром чередовании они прокатились вдоль всего борта от носа до кормы, харкая огнем и смертью, разрывая штурмующих на куски.

…Первое столбнячное потрясение моряков схлынуло. Боевой дух был на высоте: рвал сердце из груди, бил по вискам, заставляя руки ловко управляться с оружием. Под орудийные лафеты судорожно подбивались специальные лиственничные клинья, чтоб опустить стволы и дать возможность пушкам сверху вниз, прямой наводкой бить по шведским вельботам.

…Дергачев казнился, что не сумел предвидеть сию оказию. Ящики с картечью во время аврала, как назло, были глубоко похоронены под провизией, а бить по неприятелю ядрами было не лучшим делом. Поэтому был отдан приказ зарядить пушки обрывками цепей и книпелями – «лихой свистушкой» – для перебивания такелажа врага.

Одновременно с этим шкиперы командовали натягиванием плетенных из линей[107] сеток над шканцами и баком. Сетки эти должны были удержать во время боя падающие на людей осколки мачт и рей.

– Слава королю-у!! На абордаж! Впере-ед!

Шведы ответили плотным ружейным огнем, яростным ревом и свинцовым дождем пуль.

* * *

Гере Уркварт – командир фрегата «Святая Бригитта» – в золоченой кольчуге и синем бархатном плаще на плечах, в сияющей каске с желтым плюмажем, окруженный дечными офицерами, держал в правой руке обнаженный клинок и напряженно следил за ходом боя.

…Туман рассеивался, и очертания застрявшего на рифах корабля московитов теперь были отчетливы. Бриг находился в пушечном выстреле от его фрегата, и Уркварт в подзорную трубу мог ясно, без труда разглядеть окраску высоких бортов, ванты, сверкающие белизной и надраенной бронзой. Все пушечные порты «Виктории» были открыты. Капитан видел и самих русских, метавшихся по своему бригу. Их было много, и среди четких линий, прочерченных штагами и вантами, на фоне розовеющего неба они казались ему большой стаей птиц, галдящей среди ветвей заваленного бурей дерева. Он с удовлетворением отметил, как молчание его десанта, сдерживавшего до времени свою мощь, околдовало московитов своей магической силой.

Видел он и то, как, не дождавшись его команды, вельбот под началом молодого флаг-офицера Кристофера Багге, в душе которого плясал огонь, бросился первым штурмовать высокие борта корабля; как тот вспыхнул пушечным огнем, расколол своим грохотом небо и… похоронил двадцать пять абордажных солдат вместе с отважным, но глупым выскочкой Багге.

…Теперь деморализован был шведский десант: на миг они будто окаменели от ужаса. У ватерлинии, там, где абордажные шлюпки терлись бортами, вода под веслами забурлила, словно кипящий котел: все было запружено телами живых и мертвых.

Воздух лопался и гудел от беспорядочной мушкетной пальбы и криков:

– Отходим! Отходим!

– Полный назад! Иначе гибель!

– Ваши указания, гере Уркварт! – Лейтенант Билл Гартвуд бросил два пальца к треуголке; глаза его были полны решимости.

Вместо ответа из глотки капитана вырвалась отборная брань:

– Трусы!! Предателей и паникеров убивать на месте! Это наш день! Мы обязаны выиграть сражение! Подлые варвары! Московиты не могут победить фрегат его величества короля шведов, вандалов и готов! У нас есть все для победы! Пушки, ядра, готлангеры и славные комендоры! Так какого дьявола отступать?! Трубить атаку!!

Эта бурная отповедь, как жгучий кнут на стадо, подействовала на всех. Приказ тотчас подхватили, и вскоре он перерос в боевой клич, с которым шведы, руководимые одержимым шкипером гере Урквартом, вновь бросились на штурм.

* * *

– Не робей, ребята! Намнем бока аспидам! – Крыков, не обращая внимания на визг вражеского свинца, отдавал приказы. На его левом плече сквозь зелень сукна проступало темно-багряное пятно. Он был ранен, но, похоже, сгоряча этого даже не заметил. – Знаю, вы можете, черти, стрелять три раза в минуту. А теперь я хочу знать: сможете ли выстоять? Надо пять залпов, орлы, чтобы остановить эту чухонскую нечисть! Это ли не служба, коль уцелеем!

Харитонов и Дергачев, не стесняясь в выражениях, треклятили своих унтеров, что те не подсуетились загодя натянуть противоабордажные сети, когда с кормы послышалась отчаянная пальба, крики и топот. Шведы карабкались по веревкам; цеплялись абордажными крюками за высокие борта, приставляли лестницы-трапы, остервенело лезли на палубу. Наши били сверху из ружей, фузей[108] и пищалей[109], рубились палашами, кололись короткими копьями.

…Шум схватки раздался и на носу, где, перепрыгивая через крамбол[110], цепляясь крючьями за бушприт, загустились треуголки и каски врага. Звон рынды захлебнулся под яростными криками и выстрелами атакующих.

– Шеренга, залп! – бросая в руки вестового Никишки разряженный мушкет, скомандовал Григорий. Ружья затрещали сухим дружным кашлем, окутывая палубу едким дымом.

С тяжким грохотом рухнула первая волна наступавших. Оставшиеся, огрызнувшись свинцом, приставили штыки, подались назад, ожидая подкрепления.

– Живей забивай свинцовым горохом дудки, братцы! – хрипел Митяй Сырцев, отирая пот с измазанных пороховой гарью щек. – Санька, пыж давай, сукин кот!..

Но Санька не ответил. Слава как смерть: отнимает человека у близких: пуля вошла ему под правую бровь, вырвав на затылке кровавый клок с волосами.

…Не менее двухсот абордажных солдат продолжали штурм с той непоколебимой уверенностью в себе, от которой у противника дрожат поджилки и сердце обкладывается льдом. В топоте их ног морякам слышалась поступь сурового рока.

* * *

Шведским вельботам и шлюпкам все же удалось подойти и собрать свои силы в кильватере «Виктории», где было мало орудий и меньше риска быть уничтоженными. Их гребцы облепили корабль так плотно, что пушки и ружья теперь уже были не страшнее алебард[111], копий, сабель и штыков, а точнее, последние стали опасней ружей. Свист копий сводил с ума; то тут, то там раздавались стоны проколотых моряков.

– Капитан! Батюшка, Григорий Ляксеич! Прикажи с обратного борта шлюпки спустить! – Вестовой пытался переорать грохот ревущих, изрыгающих пламя пушек. – Их же, фуриев, больше, чем у нас свинца! Оне же бьют нас своей сворой, яко камень стекло! Не ущититься нам!

– Ты что несешь, змей?! – Капитан, в треуголке по самые брови, защищающей уши от дикого грохота, а волосы от пороховых искр, схватил за грудки Никифора. – Передай Гусеву и Дергачеву, пусть разворачивают фальконеты[112] и поддержат нас огнем! Зарубил, пес?!

– Слушаюсь!

В следующий миг Григорий со звоном сбросил ножны со шпаги.

– Ребята! За царя и отечество! В штыки, ур-ра-а-а!

Послышалось беглое лязганье и железистое щелканье приставляемых штыков.

Шведы, с ревом перепрыгивая через трупы и раненых, ринулись навстречу. Сшиблись!

Свирепо застучали по кирасам и каскам сверкающие полосы сабель и палашей. Рев захлебнулся, не стало слышно и русского «ура». Треск, грохот, крики боли покрыли палубу. На носу брига донесся короткий вопль сброшенных в пучину шведов… Там, куда падал закованный в кирасы враг, бурлила вода.

…Зато на шканцах и корме сшибка перешла в лютую свалку, где все по-звериному грызлись больше за место на покосившейся палубе, чем пытаясь поразить врага. В ход пошли зубы, кулаки, ножи и кинжалы, потому что в дикой толчее немыслимо было не только сделать выпад, но и достать оружие из ножен. Осатаневшие люди кромсали, кололи друг друга, выдавливали глаза, отрезали носы, уши.

– Луне-ев, держись, брат! – Выстрел Афанасия Крыкова стегнул шведского капрала[113], закованного по пояс в броню. Медная каска треснула, из-под нее заморосила кровь. Прямой палаш выпал из рук, и унтер-офицер рухнул у ног капитана. Григорий не мешкал, вовремя уклонился от брошенной в него алебарды; тут же отбил шпагой сабельный удар и жестким росчерком клинка хлестнул по горлу возникшего перед ним солдата.

– Что там Гусев, подлец, молчит?! – яростно парируя удары, крикнул капитан Крыкову.

– А леший его душу знат! Поп свое гнет, а черт свое! – ослепленный потоком крови из раны выше брови, прорычал Афанасий.

– Петрович! Отходи к шканцам! Голову перевяжи! – Шпага Григория сверкала голубой молнией. – Ты ж ни черта не зришь… Проткнут к бесу!

– Сие не так просто, брат!

Сквозь червонный туман, застилающий глаза, Афанасий вдруг увидел занесенный над его головой палаш.

– Врешь, сука! – Крыков отпрянул к мачте, но широкий тяжелый палаш с хрустом переломил узкий клинок, просвистев в дюйме от его ключицы. Афанасий, упав на одно колено, улучил момент и всадил обломок шпаги снизу вверх, под стальной нагрудник шведа. Обливаясь потом, с хищным оскалом на черном от пороховой гари лице, он всем телом навалился на гарду клинка, точно пытаясь сбросить с себя могильную плиту.

Кровь хлынула изо рта шведа. Огромный, с конопатым лицом, он захрипел, падая на таможенного офицера. В руках его блеснул стилет. Крыкову показалось, будто мельничный жернов тянет его вниз, на скользкую от крови палубу… Рукоять шпаги провернулась в пальцах и выскользнула из ослабевшей руки.

Стилет грохнул о палубную доску, содрав с предплечья штурмана клок кожи и сукна.

…У капитанского мостика заслышалась дробь судовых барабанов. Но то была не грозно-отрывистая, перекатная дробь с тяжелым пришаркиванием, напоминающая поступь римской когорты, идущей к победе или к смерти. То был заполошный бой. «Видать, у барабанщиков клацают зубы…» Чьи-то сильные руки подняли Афанасия рывком и потащили под прикрытие пушек.

* * *

– А ну отлежись здесь покуда, ваш бродь! – Звякнули ножны, марсовый Клим передал с рук на руки стонущего Крыкова. Лекарь Клячкин судорожно перевязал Афанасия; рядом лежали трупы погибших моряков, наспех накрытые кусками старой парусины.

– Крепись, ваш бродие… Орла могёть заклевать и воронье… ежли евось дюже, – схаркивая спекшуюся слюну, кашлянул матрос. – К берегу прорубаться надо, Афанасий Петрович. Эти псы из своей пасти кусок не выпустят…

– Думаешь, сможем? – Крыков, размазав кровь по щеке, жадно припал к поданному черпаку с водой.

– Смогём – не смогём, а нады! Тот, хто сидит у ручья, не умреть от жажды, а вот мы… Влипли мы тутось, ваш бродь, по самые клубни…

– Эй, православные! В сторону!! – Дергачев в изодранном мундире рвал глотку и предупреждающе махал шпагой.

Звяк сабель смолк, пальба поутихла. Отчетливо стала слышна шведская ругань, стоны раненых, шум бьющихся о бриг волн да тяжелый топот стягивающихся на шканцы русских. Канониры, развернув фальконеты в сторону кормы и бушприта, стремительно закрепляли лафеты талями, протыкали картузы протравниками, насыпали синюшный порох в запальное отверстие и на полку.

– Братцы, ляга-а-ай!!

Не успевшие покинуть палубу матросы бросились лицом вниз, прикипая к ней щекой. И в тот же миг над ними с грохотом и визгом разверзлись врата преисподней, и жгучее дыхание опалило их спины. Целое жнивье червонных, серебряных и золотых капель полыхнуло перед глазами, застилая белый свет.

Орудия били брандскугелями[114] и пушечной картечью. Восемь пушек, по четыре на сторону, били попарно.

– Четным приготовиться! Первая двойка – залп! Вторая – пли! – Семен Дергачев приложил фитильный пальник. Фальконеты рявкнули басовито, испуганно вздрогнув от собственного гула. Отдачей Дергачева шибануло по ногам так, что он опрокинулся на палубу, сбив дубовое ведро для воды и пеньковых пыжей.

– Ты что ж, тетка, своих лягаешь? – Семен пнул бронзовый бок пушки.

– Мала, стерва, а зубаста, ваш бродие! – Сырцев помог офицеру подняться, близоруко щурясь в рассеивающемся пороховом облаке.

– А ну, ребята, кормите теток досыта. Не жалей пороху, чтоб работа пыльче была!

– Ну как, Семен Иваныч? Ты у нас нынче первый после Бога! – Лунев, в потемневшей от пота белой рубахе и драном камзоле, приобнял за плечо черного, как трубочист, от сажи и пороха Дергачева.

– Стараюсь не подкачать на балу со своим оркестром, – влажно сверкнул белыми зубами канонир. – Живей заряжаем, черти! Живей!

– Давай, брат! Без твоих молитв и литавр… не выстоять нам. – Григорий с благодарностью ткнулся лбом в висок своего бомбардира, затем сунул под мышку клинок, лезвие которого было алым, как спелый томат, и огляделся.

…Картечь точно волной слизала толпу на корме, взметнув обрывки такелажа, щепья и кровавого фарша.

В шлюпках шведов раздавались крики ужаса. Две из них, набитые людьми, стремительно отошли прочь и понеслись под защиту пушек «Святой Бригитты». Но остальные отчаянно загрохотали ружьями, готовясь предпринять новый штурм. Пули зажужжали свинцовыми осами над головами, укрывшихся за бульварком матросов. Трое упали за борт, еще четверо хрипели на палубе, зажимая раны.

Григорий пригнулся под свистящим свинцом.

– Рассеяться! – с холодным бешенством была отдана команда.

Он кусал губы, обводя палубу ищущим, отчаянным взглядом. Трупы убитых валялись повсюду, издали они напоминали разбросанные мешки, перепачканные бурыми пятнами.

«Один, второй… пятый, а вот сразу десяток, другой… – Лунев сцепил зубы. Сердце, казалось, бухало по ребрам. – А это? Сволочи!..» Горло перехватило. У обломка бизань-мачты он разглядел затвердевший, как пергамент, от запекшейся крови кафтан Гусева. Тот лежал лицом вниз, широко разбросав руки, в спине торчал абордажный топор. Точно в бреду, Лунев подбежал и склонился над ним.

– Капитан… – прохрипели синеющие губы.

Григорий вдрогнул от неожиданности, ощутив, как на затылке стянулась кожа. Устин Михайлович был еще жив. Интрепель, не убив, пригвоздил его к палубе… Он сипел, захлебываясь от крови, напрягал шею, тужась поднять голову под пули…

– Застрели, капитан… Умоляю… – Стекленеющие глаза смотрели с невыразимой мукой. Этот стон ударил Григория, как выстрел: он застыл, не в силах сдвинуться с места.

– Умо-ля-ю… – вновь дрогнули губы.

– Но я… – Лунев осекся.

В чувство его привел крик Сырцева:

– Берегись, капитан!

Он едва успел отскочить под прикрытие картечных ящиков и бочек, как свинцовый дождь захлестнул палубу.

Шведский десант с двух сторон обстреливал бриг. Капитан видел, как таяли силы его команды: как, взмахнув руками, рухнул сначала один из заряжающих, а затем и Дергачев. Пуля попала в голову, между глаз. Бомбардир постоял еще секунду, словно не понимая, что это и зачем, потом медленно осел, коснувшись лафета коленями, и пал между пирамидами ядер.

Почти одновременно раздалась дробь шведских барабанов: «К бою!»; офицеры сжали зубами сигнальные свистки, и через борт вновь выплеснулась штыковая волна неприятеля. Волна ожесточенной силы, жаждущей смерти. Косы париков развевались, лица были перекошены яростью, рты разрывались в крике.

– Огонь! – Григорий, перескакивая через лохани, набитые плотными парусиновыми пакетами с порохом, сунул пальник в запал.

Фальконеты вновь рыкнули, извергая клубы рыжей огненной смерти, ураганом пронесшиеся над палубой.

– Ваше скобродие! – раздался сзади накаленный голос. Потом еще раз, уже панически: – Ваше скобродие!!

Спина Григория напряглась в ожидании выстрела. Он круто обернулся и посмотрел в ту сторону, куда указывал раненый матрос из артиллерийской прислуги.

Сердце, тоскою зажатое в кулак, загнанно трепыхнулось… Но уже в следующий миг гнев вспыхнул с новой силой, действуя, как удар кулаком в лицо.

Слева по борту прямо на них шел фрегат Уркварта.

Глава 9

Лунев вскинул поданную вестовым подзорку и сразу узрел проступающее из тумана громадье: белые квадраты и треугольники вздутых парусов, реи, мачты, вымпелы и огромный шведский флаг – золотой крест на индиговом поле.

– Фрегат «Святая Бригитта»! Живо идут, псы! – Григорий судорожно дернул кадыком, куснул ус. – Бесстрашно идут, гады… Как к родному причалу!

…Оптическая линза подзорки приблизила вражеский парусник, и Григорий отчетливо разглядел густые ряды треуголок, штыков и сигнальщиков приложивших сияющие горны к губам; он не услышал, но увидел, как барабанщики ударили дробь, как матросы, подгоняемые плетьми боцманов, споро возились у пушек, готовясь нанести сокрушительный удар по русскому бригу. Действия врага были столь ясны и красноречивы, что Григорию показалось, будто он даже слышит яростный лай отдаваемых команд гере шкипера Уркварта: «Пушки левого борта к бою! Горнисты, “Слава королю Швеции”! Нижняя батарея – зарядить разрывные ядра! Верхняя батарея – картечь! По бригу московитов – картечь!»

* * *

– Шлюпки на воду! – Лунев лихорадочно ощупал покоящийся на груди медальон: «Святый Крепкий, дай мне силы!»; прижимаясь к разбитому фальшборту, Григорий бросился к шлюп-балкам. Заскрежетали лебедки; выступающие за борт белые шлюпки ожили и, подрагивая бортами, стали опускаться вниз.

– Веслы таш-ши, братцы! Клим, ну подсоби! – Сырцев сунул подбежавшему марсовому бочонок с порохом. – Карлухины выродки-то, гляди, поперхнулись! Отходят, паскуды! Сему зверью кнут нужон, а ежли скалют зубы – пуля.

– Митрич, шо ж это будет?

Сырцев, подхватывая тюк парусины, читал по бледному молодому лицу, как по открытой книге.

– Что, что?! Резня, братец! Эти акульи выродки своёного не упустят. Нюх у них, гадовья, на кровь да монету…

Митрич колупнул переносье черным просмоленным ногтем, с нескрываемой тревогой вглядываясь в приближающиеся паруса.

…«Святая Бригитта», по мере того как расстояние сокращалось, с фатальной неизбежностью вырастала перед ними, подобно неприступному плавучему люнету[115].

– Трупы оттащите с путей! – Единственный оставшийся в живых из унтеров, одноглазый Лука Плугов командовал погрузкой. Его глаз под опаленной бровью горел беспокойством: вся верхняя палуба была усеяна человеческими телами и забрызгана кровью. Над трупами снежным облаком стервотно галдели чайки. Некоторые, наиболее дерзкие, уже клевали лица погибших.

Матросы выстроились в три цепи и судорожно передавали из рук в руки ящики и мешки с провиантом; катали бочки и грузили оружие.

…Григорий нервно бросил взгляд на приближающийся парусник, потом на Андреевский флаг, что трепетал на фоне ослепительного неба, и на глазах его заискрились слезы.

– Флаг спустить!

На палубу упала гробовая тишина. После грохота боя, криков и стонов она показалась особенно гнетущей. Секунду-другую слышен был только шум прибоя, шелест пробитого вражеской шрапнелью флага на корме да надсадный, вечно голодный крик чаек. По матросским цепям пробежал ропот, зашевелились головы, покачнулись тела.

– Какого черта стоим?! Есть победители, но нет побежденных! Черта лысого, а не знамя швед получит! Продолжаем погрузку! – Ожесточенный гнев капитана возымел действие. – Лапин! Выполнять приказ!

…Гордый Андреевский флаг медленно шел вниз, уступая воле капитана… И вдруг на середине флагштока задрожал, разметался, как грива норовистого коня, остановился. Матрос уже висел на пеньковом лине, а флаг, словно прибитый, не двигался. Белое полотнище с небесным голубым крестом обвилось вокруг флагштока, плотно прикипев к штыковому древку.

– Эва, гордый! Не хочет сдаваться русак! – бурно крикнул кто-то из дальней цепи.

– Рви! – раздался хрипатый крик унтера Плугова.

Лапин рванул. Послышался треск рвущейся ткани; в толпе ему откликнулось тяжелое матросское вздошье. Люди крестились.

Флаг отделился от линя. Матрос, зажав в зубах тяжелое полотнище, стал живо спускаться. Внезапно налетел резкий порыв ветра. Андреевский флаг, бессильно поникший в зубах вахтенного, встрепенулся и, освободившись, рванулся прочь… полетел над палубой большой, вольной, цветастой птицей. Его несло в сторону бушприта. Там уже протянули к нему руки, но флаг передумал, на миг замер в воздухе и устало опустился на русские пушки.

* * *

– Теперича, с флагом… и смерть принять не в зазор! Ваш бродие, фрегат-то шведов выше нас будет, топнущих!

Капитан обернулся на хриплый голос унтера Плугова.

– Мы ж под его ядрами, что воробьи на стрехе… Плохая защита: от ливня граблями укрываться. Неровен час, жахнут по нам окаяхи…

– Так грузитесь скорее, черт вас возьми! Не топчитесь в болванстве! К берегу они не сунутся: там сплошная мель. Вон, и к нам-то ползут будто не по воде, а по битому стеклу! Дрейфит швед. Должны мы, Плугов, уйти на шлюпках!

Лунев еще раз глянул на северо-запад. Хотя «Святая Бригитта» из-за тумана была обнаружена поздно, все же времени для погрузки было достаточно. «Лишь бы огнем раньше времени нас не отпели!» Он в сердцах выругался: судя по топселям фрегата, гере Уркварт не оставлял им надежды.

Капитан попытался отбросить мрачные мысли, но они упорно возвращались стервятниками. Взгляд на тонущий бриг еще раз подтвердил: обратного пути у них уже давно нет. Теперь оставалось одно – богатство. «Что ж, если это последняя моя партия, я должен сыграть так, как никогда еще не играл. А расплатой за промах будет смерть, ежли не хуже…» Он снова ощупал под сукном медальон любимой. «Смерть – сие еще и не столь дурно», – подумалось ему. Перспектива стать пленником врага, морского вора… унижение… поруганная честь и, главное, потеря боевого флага!.. Нет, он уже принял решение: если что – уничтожение штандарта, ствол к виску и пуля. Но пока, черт возьми, еще стоило драться!

«Да, я избегаю дуэлей, но не бегу от них, – вглядываясь в хищные очертания фрегата, сказал сам себе Григорий. И тут же остро кольнуло сердце: – Машенька, радость моя!..»

Слух обжег набат корабельного колокола, сзывавшего оставшихся, и накаленный крик унтера Плугова:

– Ваше скобродие! Шлюпки спущены-ы!

* * *

…Теперь, чтобы разглядеть шведский парусник, подзорной трубы не требовалось. Все пушечные порты его были распахнуты, демонстрируя грозные шеренги отверстий, угрюмых и бездонных. Свинцовая вода под бушпритом разбивалась в белоснежную пену.

– Через четверть часа потрется с нами бортом, стервец. – Крыков, в одной белой рубахе, покрытой бурыми пятнами крови, ткнул шпагой в сторону фрегата. – Видать, давно крадется за нами, гад. Ровно должны мы ему.

– Выходит, должны, – мрачно ответил Григорий. – Что скажешь, таможня, о нашем положении?

– Оно могёт теперь только улучшиться, Григорий Ляксеич: либо мы выгребем с песнями, либо отправимся в рай. – Афанасий шало улыбнулся и вытер манжетой рубахи рубиновые капли на лезвии. – Ну-т, чего ждем-с, капитан? Карета подана!

– Вот и сигай, кого ждешь?

Однако, несмотря на бодрость тона своего капитана, Крыков поразился его лицу. Оно отливало бледностью настолько прозрачной, что на висках и лбу просвечивали голубые жилки. При этом сам Григорий, лишь раз взглянув, как размещаются в трех уцелевших шлюпках люди, уставился неподвижным взором в надвигающиеся паруса, словно то, что он задумал, было стократ важнее того, что он оставлял позади.

– Ох, чую, капитан, даст нам швед испытать во чужом пиру похмелье.

– А это мы еще глянем, кто заслужит на пряники!

– Говори, что удумал! Ведь так? – Афанасий оголил плотные зубы; глаза налились тревогой.

– Знаешь, брат, за свою честь отказывается драться лишь тот, у кого ее нету. Не багровей скулами, штурман.

– Оно понятно, капитан; сдуру заплюхались мы сюда, ежели б знали… Но в том, что «Виктория» теперь без крылов, вины нашей нет! Просто чертово невезение! Я под присягой готов сие подтвердить…

– Нет, голубь! Виноватых ищут холопы, а мы с вами господа. Это я погубил бриг, вверенный мне капитан-командором Иевлевым.

– Боишься – не делай, а делаешь – не бойся!.. – воткнул Крыков. – Хотите совет?

– Взять мушкет и выбить остатки мозгов?

– Да полно! У меня есть знакомства в Москве…

– Вздор! – Лунев усмехнулся провинциальной наивной искренности Афанасия. – Человек, потерявший царский парусник, теряет и расположение двора. – Григорий избегал смотреть другу в лицо, не желая, чтобы тот по глазам сумел распознать охватившее его отчаяние.

– Что ж, может, ты и прав, капитан. Одно могу сказать твердо: краше ужасный конец, чем ужас без конца! Да что ты задумал, черт?! – Таможенник воззрился колючим взглядом на Григория.

– Знаешь, – Лунев прищурил красивые глаза, – я всегда мечтал умереть с бокалом и шпагой в руках… Зрить веселые лица вокруг… Но нынче не Рождество, да и друзей многих уж нет. Ладно, ты хоть улыбнись, Крыков!

– Одумайся! Это же гибель, Гришка! Нет! Я приказываю вам немедленно вместе со всеми покинуть палубу корабля!

– Брось, Петрович! Мухи дохнут от нашей болтовни. Я взорву «Викторию» вместе со всей сволочью, как только оне подойдут.

– Хватит! – Крыков ударил себя по обтянутой форменной рубахой выпуклой груди. – Я вам сказал, и довольно!

Однако Лунев лишь упрямо покачал головой:

– Не забывайте о субординации, штурман! Вы доложите, когда вас спросит о сем капитан. Да и о чем ты?.. Убиты Гусев, Дергачев, Смоленский… десятки тех, кто души за нас свои положил.

– А тебе не кажется, что мы и так сполна рассчитались кровью?

– Может быть… Да только мне видится, брат, счет при сем не стал круглым. Так что прощай, Афанасий Петрович, и помни, что дороже России для меня ничего нет, ее достоинства, ее величия! Андреевский флаг, письмо и это… – Григорий бережно, как реликвию, снял с шеи золотой медальон, приложился к нему губами, – передашь капитан-командору. Сильвестр Петрович знает, что с ним делать. У нас уговор был. Честь имею.

– Но почему ты, а не я?! – Красное, взявшееся испариной лицо Афанасия дрожало. Голос сорвался, взвизгнув, точно нож по фарфору.

– Людей спасай и дело Иевлева! Верю, ты сможешь, Крыков.

Григорий выдернул из бочонка с поддоном для фитилей тлеющий пальник, сорвал с латунного крюка боевой фонарь.

– Гришка! – Афанасий порывисто бросился к Луневу, крепко обнял. «Господи, за что ты к нам так?..» Штурман, смаргивая слезу, вдруг осознал, что прежде совсем и не знал своего капитана, не ведал, какая сила и дух заключались в этих сжатых губах, в этих серых, отчаянно смелых глазах. Ему подумалось, что пусть насильно, но надо заставить Лунева покинуть бриг, но тут же вспомнились слова Харитонова: «Лексеича, черта сего, остановить – пустое! Можно отойти от него, но остановить – напрасный труд!»

…Рядом послышалась торопливая дробь каблуков – последние матросы спускались в шлюпки.

* * *

– Всех погрузили? Раненых много?

– Никак нет, ваше скобродие! Двое: старший офицер Харитонов да Перекрутов, ноги емусь оторвало, боюсь, и до берега не дотянет. А из живых все, ваше скобродие, отец Киприян тоже… воныть-то…

– Ну и славно. На все воля Божия, Плугов.

– Эт точно, ваше скобродие, без Бога не до порога. – Унтер почтительно чмокнул болтавшийся на груди образок Николая Чудотворца.

…Три шлюпки, словно принюхиваясь к следу, ныряя на волнах, обходя рифы, быстро бежали к берегу.

– Живей, живей, злыдни! – рычал Крыков. – Ваша жизнь – в ваших руках!

И потные гребцы щерились от натуги, бугря под бастрогами мышцы. Впереди, как мираж, лежала русская земля.

* * *

Провожая шлюпки взглядом, глаза Григория жгли слезы; сверкали они, и когда оставшийся капитан в последний раз оглядывал умирающий бриг: его уцелевшую грот-мачту со свернутыми парусами, гордо реющие на ветру русские гюйсы…

В стремительном вихре пронеслись картины былого: встреча с капитан-командором Иевлевым, приемка корабля, когда вместе с матросами он лично забирался на эту самую грот-мачту, дергал тугие узлы, и гигантское полотнище вдруг с шумом разлеталось под ними, напрягаясь под ветром, подобно белому тугому крылу, отчего замирало сердце. А он, уперевшись в брам-рею, взирал с пугающей высоты, откуда палуба виделась не шире ладони, и счастливо хохотал… «Прощай, “Виктория”… прощайте, паруса…» Григорий перекрестился, закрывая глаза, прислушиваясь к тяжелому эханью гребцов и слабеющему всплеску весел.

* * *

…С высоких мачт и нок-рей королевского фрегата послышались возбужденные крики. Цепкие глаза шведских моряков разглядели три шлюпки, отделившиеся от полузатонувшего брига.

– Гере Уркварт! Московиты дрогнули и обратились в бегство! – Сухолядый лейтенант Юхан Пломгрен лихо бросил два пальца к виску, щелкнул каблуками.

– Что вы орете, лейтенант, как пьяная портовая девка! Не будьте дураком, Пломгрен. Кто из нас канонир: вы или я? Так устройте русским свиньям жаровню, или я вашу оловянную башку, лейтенант, использую вместо ядра! И не вздумайте промахнуться, Пломгрен. Иначе это будет ваша последняя пальба в звании лейтенанта.

…Готлангеры и лучшие канониры «Святой Бригитты» бросились наводить орудия, а шкипер Уркварт в окружении доверенных старших офицеров быстро прошел в сторону кормы к грузовому трапу, который вел на ахтердек и в его капитанскую каюту.

– Дьявол, если русские уйдут – это будет кисло, господа моряки. Весьма кисло. Чертовы московиты – никогда не знаешь, чего можно ждать от сих азиатов! – Уркварт нервно отпил из золоченой фляжки. – Мы бы очень порадовали его высокопревосходительство гере шаутбенахта ярла Юленшерна, если бы доставили на его флагманскую «Корону» не только славную весть о потопленном бриге московитов, но и боевые трофеи – флаг вражеского корабля и голову самого капитана!

– Вы полагаете, гере Уркварт, нам будет мало трофеев, оные мы возьмем с брига? – От помощника капитана Брэмса Мората дерзко попахивало ромом, но его загорелая, в шрамах рука твердо лежала на эфесе шпаги. Взгляд сталистых, холодных глаз был цепким и настороженным, как у гончей.

– Приодеть вас и вашу несравненную фру Морат, может, и хватит, но ставлю сто талеров[116] серебром на барабан, что нам хватит времени и стереть новые каблуки, пока мы будем искать этих блох на берегу. – Уркварт снова сделал мелкий глоток из фляжки и, нетерпеливо крутя жилистой шеей, вспыхнул: – О Небо! Неужели этот идиот Пломгрен опять спит?!

* * *

…Беглецы удалились от «Виктории» не более чем на полторы сотни саженей, когда звучный грохот орудийных выстрелов внезапно раскатился над водой, заставив вздрогнуть сидящих в шлюпках. На веслах замерли, пригнув в страхе головы.

Глядя на обширную полосу белого дыма, расплывающуюся вдоль левого борта фрегата, Григорий почувствовал, как кожа на его лице натянулась от дурного предчувствия. Десяток девятифунтовых чугунных ядер вздыбил воду.

На реях «Святой Бригитты» взлетели дополнительные паруса. Шведский фрегат удалился немного под ветер, и сразу же по обе стороны его острого, как нож, форштевня взлетели седые усы. Корабль словно сорвался с места и пошел резать волну, с каждой секундой все быстрее и быстрее. В его высоко поднятом носу с двумя фигурами океанид[117] и в грозно наклоненных мачтах было что-то презрительное и жестокое.

– Все повадки хищника, а хо-ро-ош! – с восхищением цокнул языком Григорий и зло усмехнулся.

* * *

…Стриженая девка косы заплести не успела, как на опер-деке фрегата вразнобой загрохотали легкие пушки, на гон-деке зло рявкнула одна – тяжелая. Весь корпус парусника содрогался: теперь били орудия правого борта. Шведские ядра с дьявольским воем перелетали через бриг, одно ударило в корму «Виктории», бело-рыжее пламя опалило покинутую палубу, другое прогудело над разбитым фальшбортом и, прежде чем крик ужаса вырвался из глоток беглецов, разнесло вдребезги одну из трех шлюпок. Обломки утлого суденышка вместе с кусками человеческой плоти с шумом разлетелись окрест, усеяв воду щепками и тряпьем. Тяжелая волна, кипя, прокатилась по разбитому лику воды. Всякая мелочь, все содержимое затонувшей шлюпки было вынесено наружу, вынырнуло на поверхность, исчезло, снова показалось и скрылось навсегда под саваном пены.

…Внутри у Афанасия все стянулось в тошнотворный узел: рядом с их шюпкой на воду упала опаленная огнем обложка Библии.

– Отец Киприян!.. – Крыков сцепил пальцы в замок. – Да живее вы, злыдни! Жарь, мать вашу-у!!

Новое ядро с жутким гулом пролетело над головами русских и разбило тяжелую волну в нескольких саженях перед носом шлюпки…

Лейтенант Юхан Пломгрен искусал в кровь губы; держа обнаженную шпагу в руке, метался он по пушечным палубам, кричал в уши оглохшим дечным унтер-офицерам:

– Мерзавцы, картечь! По шлюпкам – картечь! Убью, идиоты!!

Но было поздно: влажно заблистали лопасти весел; русские затабанили ход шлюпок, днища загремели о прибрежную гальку.

Глава 10

…На затылке, где пуля стесала полоску кожи, боль извивалась червем, и Луневу пришлось остановиться, чтобы перевести дух. Он присел, поставив фонарь на ящик, ощупал рану. Затылок, шея и воротник были маслянистыми и липкими от крови.

Сейчас он находился на средней палубе, но стоило торопиться; обвалившийся румпель[118] и палубный настил капитанской каюты запруживали проход, не давая возможности добраться до трапа, ведущего вниз.

– Черт! – Григорий с болезненной гримасой поднялся, подцепил фонарь. «Придется пробираться в сторону якорного битенга[119], к другому спуску». Ноги захлюпали по жиже. Вода медленно прибывала. Он поднял фонарь выше. По брусу, тянущемуся вдоль переборки, на уровне его головы кралось несколько мокрых крыс. Попав в луч света, они замерли, угрожающе сверкая красными бусинами глаз. Инстинкт гнал их из трюмов наверх. Капитан слышал мерзкий писк и сырое шуршание – хвостатые твари, всполошенные его появлением, смыкались за спиной.

Он прошел еще саженей тридцать, перешагивая через вывернутые ударами волн сосновые бимсы. Журчание воды и звон капели. Григорий направил свет на разверстую крышку люка – до нее было еще футов десять. Обойдя бухту каната и набрякшие влагой мешки с мукой, он сильнее вытянул перед собой руку. Слабый желтушный свет фонаря бросал золотые заплаты на плотную ткань темноты. Наконец он разглядел трап, ведущий как в галерею для ремонта обшивки, так и в трюм, через который можно было добраться до крюйт-камеры[120].

Ботфорты вступили на скользкие ступени, разогнав крыс, когда он почувствовал за своей спиной холод. Ощущение, что за ним кто-то следит, становилось невыносимым. Вытащив из-за пояса мушкет, Григорий огляделся. Нет, он никого не увидел, но слух – Лунев мог поклясться – ловил сгущающийся шорох за пределами освещенного круга, будто свет фонаря не давал чьим-то рукам протянуть пальцы к его горлу. «Чертовы нервы…» По спине пробежала неприятная волна дрожи, но в это же время он услышал приглушенный залп, сделанный со «Святой Бригитты».

«Господи, помоги мне!»

Черный провал люка скрыл Григория.

В трюме воды было не менее четырех футов. Мокрый по грудь, с едва тлеющим фонарем, он наконец добрался до порохового склада. Успокаивало одно: просмоленные бочки стояли в несколько ярусов, так, что верхние ряды были еще сухими.

– Вот и на месте!.. Вот он – мой перекресток семи дорог… – Он с облегчением сунул мушкет за пояс. Нервный хохот вырвался из груди. – А вот и я. Да, Гришка… отучать тебя по погребам лазать, похоже, так же глупо, как пытаться отучить собаку выкусывать блох.

По телу расползлась каменная усталость, веки наливались свинцом. Он бросил на полку потухший пальник, раскурил трубку и вдруг зло, нервно, почти враждебно спросил себя:

– Какого черта?! Зачем ты здесь, знаешь?

И сам же ответил, задерживая взгляд на двух верхних ярусах бочек:

– Знаю! Потому и здесь.

…Григорий уселся на крышку пороховой бочки, свесивши насквозь промоченные ноги в ботфортах; крохотный лепесток пламени масляного фонаря подрагивал в его расширенных зрачках. В эти сотканные из оголенных нервов минуты – мысли разбегались, душа мучительно просила ответов, исповеди… В памяти вдруг ярким пятном промелькнуло лицо судового священника… Лунев жадно затянулся трубочным табаком. Ему привиделось, будто из сырого мрака трюма проступила полная фигура отца Киприяна. В жухлом свете фонаря вырисовывалась поповская скуфья, мрачно надвинутая на брови…

* * *

– Ну и блажной же вы, преподобный. – Григорий перекрестился, кивнул попу. – С неба вас, что ли, ангелы спустили, святой отец? Вы-то зачем здесь?

– Пути Господни неисповедимы. А ты разве не рад? Не твоя ли душа ответов просила? – Батюшка призрачным пятном задержался у опрокинутых ящиков; хлипкий свет фонаря размывал и туманил его очертания; все реальные предметы будто отступили в тень, в глубину.

Капитан заинтересованно посмотрел на попа, сердито вытиравшего вспотевшее лицо.

– Вы что?.. Тоже решили спасти людей? Жизнью пожертвовать?

– Я просто следую заповедям Христа… – Отец Киприян огладил ладонью наперсный крест. – А вот ты, чадо, похоже, все без Божьего благословения дорогу торишь.

– Отчего же? – с озлобленной удалью усмехнулся Лунев и оживил заскучавшую трубку. – Я тоже следую заповедям.

– Ну, вряд ли они могли научить тебя искусству убивать! Видал я нонче, как ты со шпагой управлялся. Не каждая баба так с веником совладать сможет.

– Что ж, видно, я был не лучшим Его учеником, – усмехнулся Григорий. – Эх, ежели б не проклятый риф… Как все нелепо! Глупо, черт возьми!

– Погоди, сыне, про то уж молитва спета. Я ж сюда явился не с крысами Евангелие читать. Тебе и осталось-то – искру поднести, как песьи дети пожалуют. Поговорить с тобой желаю да душу твою грешную причастить. – Внимчивые глаза его сузились, словно всматриваясь в далекие воспоминания. – Ты говори, раб Божий, спрашивай… Я буду твоим поводырем.

– Батюшка, – с доверительной нотой в голосе начал Григорий, – лестно ли умирать за победу? Грех ли сие, нет?! Ведь жизни себя лишать… – Глаза Григория светились тем лихорадочным жаром веры, который горит в очах смертельно больных, жаждущих чудесного выздоровления.

– Не знаю… – Отец Киприян тяжело вздохнул. – Ты говоришь о сложных вещах, сын мой. Зато я твердо знаю другое… Так уж издревле повелось на Руси. Кто за Родину сражается, защищает дело правое, на жертвенный подвиг решается… тот бессмертен в доброй памяти и Богом прощен. Тебе ли не знати, ратному вою? От веку не бывало на Руси богатырей-предателей, трусов! И то истина! Вот и весь сказ. Да разве в самом тебе нет крепи? Стоит ли думать о сем на пороге Вечности?

– Благодарю, отец Киприян… – искренне ответил Григорий; вынул изо рта потухшую трубку и посмотрел на чубук, раздумывая, стоит ли его раскуривать или пора набить новую порцию табака. – Все верно, не судьба голову ищет – сама голова. Скоро уж конец веревке…

– Н-да, – горько выдавил батюшка. – Ты, похоже, ничего не боишься… А любишь ли кого? Какая у тебя радость в жизни?

Капитан замолчал, напрягая слух, а потом горячо молвил:

– Знаете, отец Киприян, иногда ныряешь в себя так, что перестаешь видеть дно. И вот тогда становится жутко: кто я, что я? Разное видится… многое пугает. Да только не тот я, батюшка, вернее, не весь таков. Вот и хочется в жизни сделать нечто крупное, важное, гордое… Верите мне?

– Как не верить, сыне? На пороховой бочке сидишь. Токмо не темней лицом, будто семерых съел. Бают люди: на сердитых воду возят. Вот ежели б в иной час ты исповедовался, сын мой, дал бы совет от сердца: берегись, такой характер, как твой, не гнется – ломается… Да только сие теперь уж не нужно. Время грехи отпустить да честью и верой окрепнуть. Смерти нет, сыне! Се не Афонька Крыков с народишком, а ты уходишь от них пред очи Господа нашего! Понимаешь ли? Ради их же спасения, ради достоинства православного и христианской любви! Ради воинской доблести, ради флага Андреевского!

Поп замолчал, точно прислушиваясь к своему гласу.

Григорий сидел притихший, уронив голову на грудь. Ранее он никогда не верил в крепкую, действенную силу молитв. Но теперь, под покровом придавившей его темени грядущего – молитва стала единственным щитом и опорой от сводящего с ума напряжения. Реальность, казалось, становилась запутаннее бреда. Он зачем-то пощупал свое ухо, крутнул ус. «Только бы не сорваться… не пасть духом… дотянуть!» В голове тысячами колоколов били молитвы Заступнице Богородице, защитнику всех моряков Николе Чудотворцу и всем прочим святым. «Ладно, будет печалиться… с кислой рожей в рай не пускают». Он выбил прогоревшую трубку о каблук и, уже обращаясь к священнику, сказал:

– Что ж до любви, преподобный… есть она у меня. Первая – светлая вечная память об усопших родителях, что жизнь подарили мне… Царствие им Небесное. И вторая – как водится, самая, самая! Машенька – ясный денечек мой… Урожденная графиня Панчина Мария Ивановна… – поправился он и тихо, задушевно молвил: – Как солнечный луч, поселилась она в моем сердце, навсегда озарила его. Признаться, я уж и не чаял, святой отец… Сколько уж их упало в жизни моей… звезд с неба. – Григорий грустно усмехнулся. – А вот же, поймал будто одну – самую светлую… согрел ладони и душу… ан нет! И той, как видишь, не удержал. Понять пытаюсь самого себя… Странная штука жизнь, не так ли? Ведь был, бы-ыл у меня выбор!.. Но и приказ был получен от капитан-командора! И клятва любимой была дана: возвратиться со щитом либо на щите.

– Как? Не понял! – Священник удивленно приподнял брови.

– Да так… это я о своем, – отмахнулся Григорий.

– Так вы не венчаны?

– Если бы… Помолвлены только. Я и вкус губ-то ее лишь дважды помню.

…Капитан, сыграв желваками, прикрыл глаза. Горячечная память отбросила его назад: безоблачны были первые часы свидания, их счастья. Созданные друг для друга, слишком долго томились они друг без друга и теперь самозабвенно отдавались радости встречи… И радость сия заполняла их сердца. Вот и сейчас он мысленно видел ЕЕ. Машенька, прищурив густые ресницы, смотрела на яркое синее небо и улыбалась; лучистая радость мерцала в ее глазах… А он, пьянея от близости любимой, шептал ей на ушко нежную чепуху, смотрел в ее прелестные глаза и читал в них наивный вопрос: «Милый, дорогой, единственный… ты любишь и любим! Так о чем же ты можешь грустить? Не печалься так, а то, ей-Богу, расплачусь».

Лунев сморгнул застывшие слезы в глазах, хотел сказать что-то батюшке, как вдруг тяжелый, скребущий удар о борт сбросил его, как букашку, с бочки.

– Отец Киприян! – Дроглый вскрик, отразившись от стен, загулял по крюйт-камере. У Григория оборвалось сердце. Призрак святого отца истаял во тьме, оставив его с судьбой один на один.

* * *

– Дождался! – В висках капитана барабанным боем застучала ярость, в такт ей пульсировала боль в плече и затылке; во рту стоял медный привкус паники. Над головой заклацало оружие, послышалась шведская ругань, и сердце скачком вновь дало о себе знать.

– Однако… пора, сыне, не угробь дело, – откуда-то из тьмы прошелестел голос отца Киприяна. – Шевелитесь, сударь. Сами сказывали: «Не выполнить приказ хуже подлости!»

– Сейчас, пусть побольше этих сволочей набьется, – глухо, сам себе ответил Лунев, будучи не в состоянии поднести трубку к губам.

Шумные голоса послышались ближе – разбойничья свора начала шерстить трюмы и кубрики, взламывать офицерские каюты.

Сердце Григория вернулось на прежнее место. Стало вдруг даже отчаянно весело. Он внезапно услышал рядом знакомый, с хрипотцой голос Сильвестра Петровича:

– Что ж ты, Григорий Алексеевич?! Ужли дашь коршунам-стервецам…

– А хрен им с маслом, брат! Нам Отечеством торговать – не сапоги на лапоть менять! Помню я о приказе, капитан-командор. Сумею упредить цитадель. Жахнет так, что и в Архангельске, и в Холмогорах услышат! Жаль, конечно, с жизнью прощаться, с любовью своей, ан хвост по-собачьи меж ног русак зажимать не привык!

Григорий решительно подхватил пальник, сорвал медную крышку масляного фонаря, и тут!.. Фитиль предательски моргнул в последний раз оранжевым глазом; потух, разнося по сырой тьме прогорклый чад…

– Твою мать! – Отчаянье схватило клещами за горло. Стук каблуков, смех и звяк оружия послышались за спиной. «Огниво!» «Эта штука не раз согревала нас с твоим родителем под Азовом. Надеюсь, послужит верой, правдой и тебе…» – спасением от позора прозвучали в ушах слова графа Панчина.

Григорий сунул руку за пазуху, судорожно нащупал кожаный чехол огнива…

– Здесь ни черта не видно, Якоб! Эй, Сванте! Фитильный, давай-ка, лентяй, посвети нам! Ты еще не утонул?

– Нет, гере лейтенант.

– А жаль! А-ха-ха!

Григорий ударил кресалом по кремню. Две первые искры с шипеньем погасли под ногами, в воде, зато третья, с именем Христа, достигла цели.

В какой-то момент ослепительно белый смерч показался капитану Луневу благословенным дыханием Небес, а через миг – грянуло!

* * *

Тяжелый, оглушительный грохот стократным эхом прогудел над заливом, взвился к седым облакам и обрушился вновь на взметнувшуюся воду. Над рифами взлетело и вспухло черно-огненное, жирно лоснящееся облако. Догоняя его, поднялись в воздух обломки мачт. Бочки с порохом продолжали стремительно рваться, разбрызгивая щепье разлетающегося палубного настила, рангоута, расшвыривая вокруг себя сотни изувеченных и мертвецов, точно солому с вил. Удар взрывной волны отбросил фрегат, сорвав брамсели на трех мачтах. По палубе «Святой Бригитты» побежали трещины разломов, в каютах вылетели иллюминаторы, оставшихся людей сбило с ног, опалив жаром. Через секунду вспыхнули паруса и затрещала падающая в кипящую волну блинд-стеньга. Пылающие фордуны, словно огненная сеть, пронеслись над головой потрясенного Уркварта. Следом с диким грохотом бухнул о палубу туго скатанный кливер.

Отброшенный от пушки Юхан Пломгрен завыл от боли, харкая кровью, а помощник капитана Брэмс Морат и другие укрывали головы от летающих балок и досок. На боканцах шлюпки раскачивались, как гробы на цепях.

…Уркварт с размаху ахнулся спиной к разбитому фальшборту. Лицо стало бледным, как мел. Он с ужасом видел, как его непобедимые ратники – живые факелы – корчились, рычали, катались по палубе, пытаясь сбить огонь, и бросались в отчаяньи за борт.

– Святая Барбара! Будьте вы прокляты, московиты! – прохрипел он, хотя едва мог слышать собственный голос. – Я должен был это предвидеть! Эй вы, крысы! – сверкая безумными глазами, обратился он к охваченным паникой морякам. – Шланги сюда! Две дюжины человек на помпы! Марсовым спустить паруса!! Остальным сбивать огонь! Эти варвары хотят сжечь нас живьем!

Но поздно… Шведский флаг! Золотой крест Швеции пылал, как факел, а еще минуту спустя фрегат «Святая Бригитта» взлетел к небесам, взорвав адским грохотом горло Белого моря, известив защитников Новодвинска о приходе шведской эскадры.

* * *

…Русские шлюпки удачно миновали длинную цепь рифов, и теперь уцелевшие могли отчетливо разглядеть угрюмое нагромождение береговых скал. Но не это занимало внимание Афанасия Крыкова: дыхание замерло в груди, когда вражеский фрегат поравнялся бортом с оставленным бригом.

– Святый Боже, дай Григорию Лексеичу силы! – Крыков почувствовал, как внутри у него будто начало что-то крошиться… Ему хотелось закрыть лицо, сдавить уши и виски, чтобы не видеть, не слышать… Но было совестно, стыдно. Он сидел на носу второй спасшейся шлюпки, продолжая прислушиваться к себе. Голова была тупая, словно налитая, тусклым свинцом.

«Господи, почему он, а не я?» Афанасий выше поднял голову. Притихшая вода, небо – все горело в пепельном пурпуре отцветавшей зари, и на фоне этого акварельного пламени резкими силуэтами намечались пики матч двух кораблей. И когда от взрыва вдруг разверзлись небеса, Крыков не поверил. Все случившееся в этот роковой день было страшно непохоже на правду, которая не могла быть столь жуткой; и сам он, сидящий в шлюпке среди затравленных людей, был так же странен и непохож на настоящего. Все виделось тяжелым, дурным сном.

И туманное утро, в тиши которого скрывались десантные шлюпки шведов, и первый сухой щелчок выстрела, пробежавший над водой далекой перекличкой, и резня, и гибель близких, ставших почти родными друзей… «Нет, этого не может быть!»

Афанасий Крыков не знал, сколько времени просидел закрыв глаза, пока мысли его бились, как птицы, пытающиеся найти выход из западни.

Багряные краски вкрадчиво бледнели. Черный дым пылавших останков кораблей нагнал их и теперь плыл над непокрытыми головами, точно пытаясь заглянуть в побледневшие, суровые лица.

– Царство Небесное заступнику нашему! – прозвучал чей-то сдавленный голос. – Шутка ли? Почитай, без малого сто пудов пороху на воздух поднял…

– Что ж, Бог дал ему искупить грех… и мы все выиграли больше, чем потеряли!

– Тем, кто не вернулся, – памятник до неба и имена золотом!.. – Афанасий со слезами на глазах поцеловал обгоревший в бою, пробитый пулями Андреевский флаг. – Твой жертвенный подвиг, капитан, пример нам всем. Памяти павших будем верны!

Шлюпки были у берега, далеко от пожарища. Но запах паленого мяса и обгорелого дерева был стойким. Он был везде. Казалось, им пропитались платье, волосы, кожа.

Глава 11

…Андреевский флаг с погибшей «Виктории», потрепанное письмо и золотой медальон капитана Лунева прибыли в Москву лишь год спустя.

* * *

…К этому времени сражение под Нарвой закончилось оглушительным разгромом русской армии. Она оказалась хуже обученной и вооруженной по сравнению со шведской. Только созданные Петром полки – Семеновский и Преображенский – стойко выдержали сокрушительный натиск гвардейцев Карла XII.

Шведский король был уверен, что «русский медведь повержен и не скоро выберется из своей темной берлоги». В насмешку над Петром молодой Карл приказал отчеканить памятную медаль, на которой на фоне Нарвской крепости изображен плачущий Петр и бегущие в ужасе русские солдаты. Однако Карл XII недооценил характер Петра, его железную волю и возможности.

Русский царь не пришел в уныние, а извлек должные уроки из поражения.

Вся страна – от мала до велика – стала работать на войну. Не хватало металла для пушек. Государь приказал снимать с церквей колокола и переплавлять их. За два года была создана, обучена и вооружена новая петровская армия.

В 1702 году войска Петра I вновь пошли в наступление. В истоке реки Невы они штурмом овладели старинной русской крепостью Орешек, коя тогда находилась под властью шведов. По поводу этой победы Петр Алексеевич сказал: «Зело жесток орех был, однако ж, слава Богу, счастливо разгрызен».

Государь велел переименовать взятую крепость в Шлиссельбург, что значит «Ключ-город». Ключ к Финскому заливу наконец-то оказался в руках русских. Чтобы закрепиться на берегах Невы, в мае 1703 года недалеко от устья Невы была заложена крепость в честь апостола Петра – Санкт-Питербурх. Россия вышла к Балтийскому морю. Но до конца Северной войны было еще очень далеко.

* * *

…Капитан-командор Иевлев, побывав с докладом в Адмиралтейской коллегии, встретившись с графом Ягужинским Павлом Ивановичем, наотрез отказался быть на праздничной ассамблее по поводу закладки новой столицы. Предсмертная воля капитана Лунева тяжелым грузом лежала на его душе.

Нигде более не останавливаясь, никуда не заезжая, он прямо как был в дорожном платье, явился пред строгие очи его сиятельства графа Панчина.

– Слово «победа» – капитан Лунев превратил в победу! Фрегат Уркварта был уничтожен. Новодвинск – вовремя упрежден. Кормщик Иван Рябов сумел посадить на мель флагманскую «Корону» адмирала шаутбенахта ярла Юленшерна под наши пушки… И эскадра шведов была предана огню… А стало быть, ваше сиятельство, от разграбления злого вора был спасен Архангельск и государевы верфи.

Граф без улыбки понимающе кивнул седой головой; вокруг сомкнутого рта лежала тень суровой печали.

– Прямой вопрос, Сильвестр Петрович, требует прямого ответа. – Граф дрогнул серебром усов.

Иевлев, с непокрытой головой, с глубокой печалью на лице, без лишних слов обнял растерянно глядевшего на него графа и крепко прижал к груди:

– Крепитесь, Иван Евсеевич. Вы по праву можете гордиться… – Голос капитан-командора осекся, стал низким и хриплым. – Ваш сын, простите, зять… герой и геройски погиб в баталии… Более того, мы все обязаны ему жизнью.

Панчин побледнел как полотно. Судорожно схватил руку офицера и, задыхаясь, насилу выдавил:

– По-гиб… поги-иб?.. Ай-яй-я-ай… Спаси и помилуй…

Строгое лицо его жалко сморщилось и сразу залилось слезами. Не смея уронить и слова, старик молчал и лишь умоляюще, сквозь дрожащее стекло слез, смотрел на командира Новодвинской крепости, точно надеясь вымолить еще какую-то другую правду.

Сильвестр Петрович глотнул вставший в горле ком. Зная не понаслышке кровь и горечь войны, ужас сабельных сшибок и боль невосполнимых потерь, он с трудом мог смотреть в покрасневшие от горя, страдающие глаза графа.

– Христос с вами… Держитесь, Иван Евсеевич! В той мясорубке у нас убито свыше тысячи душ.

– Да… да-а… – Граф Панчин смотрел куда-то в сторону и как будто ничего не слышал. И продолжая «моросить» пальцами за рукав Иевлева, прошептал: – Об одном прошу вас, голубчик… Ничего, ничего, ради Бога, не говорите жене и… Ма… Машень-ке-е…

* * *

После черной вести, к обеду того же дня, со стариком Панчиным случился апоплексический удар. Побагровев лицом, он лежал на руках капитан-командора и страшно хрипел.

Переполох в доме грянул до потолка. Немедленно позвали лучших докторов. Иевлев был отпущен, но не отбыл. Дежурил при графе, полный готовности помочь, но не способный сгорстить мыслей: что предпринять.

Не меняя позы – руки сцеплены за спиной – он стоял у стены, затянутой кремовым гобеленом с райскими птицами, и смотрел на снующих с тазами воды и льда слуг, на проходивших мимо озабоченных лекарей, с ужасом осознавая, что причиной слома хозяина усадьбы – является он. На него ровным счетом никто не обращал внимания: ни многочисленные съехавшиеся друзья, ни родственники, ни слуги. Ему, безумно уставшему от бесконечно изнуряющей дороги, казалось, точно его не замечают с умыслом, и это наводняло Сильвестра Петровича особым отчаяньем.

«Господи, да почему же на меня ровным счетом никто не обратит внимания?» – крепче сжимая губы, удивлялся Иевлев.

…За окнами уж темнело, а посетители все прибывали. Говорили мало, а если и роняли слова, то страшные и черные, будто комья земли о гроб.

– Не иначе – умирает граф…

– Летальный исход, господа… Старый вояка не смог пережить позора русской армии под Нарвой… Похоже, не доживет до утра…

– Вот ведь довели Петровы реформы старика до ручки… Да, да, не иначе-с! Уж мне-то поверьте, господа… Уж я-то знаю…

* * *

Из оцепенения капитан-командора Иевлева вывел приглушенный, надломленный голос:

– Зачем вы здесь? Зачем приехали в наш дом? Было бы лучше, если бы вы вообще не являлись! Это все из-за вас! Мой папенька!.. Из-за вас, ведь так?!

Иевлев обернулся. Перед ним стояла прелестная, чудесной красоты барышня, на губах которой дрожала налитая несбывшимся счастьем улыбка.

– Простите. – Он склонил по-военному голову. – Позвольте представиться: капитан-командор Иевлев Сильвестр Петрович. А вы… как я понимаю, Мария Ивановна, верно?

Она промолчала. Не подняла блестевших тревогой глаз. Дрожливую улыбку с ее розовых губ словно ветер слизал; в красивых глазах раненой птицей бились боль и испуг. «Спросить – не спросить? – терзалась она, думая о своем. – Надо… Надо! Решительно надо!» – подчеркнула она, но тут же, оробев от страха, прогнала страшную мысль. Женским чутьем Мария угадала, что ответ незнакомого офицера может навек забрать у нее любимого, и, тушуясь, как далее повести разговор, какие найти слова, – промолчала.

– Разделяю, вы правы… – Он хотел было взять ее дрожащие пальцы в свои ладони… хоть как-то помочь, облегчить ее предчувствия, ненапрасные страхи, но не решился. «Поймет ли?..»

– Что ж вы молчите? Не стойте, право, столбом. Ну же! – Она мелко шагнула к нему, странно улыбаясь, не зная от волнения и дурного предчувствия, куда деть свои руки.

…Всю дорогу из Архангельска в Москву капитан-командор думал, мысленно проигрывал, как скажет Панчиным о гибели своего боевого товарища. И вот… он – капитан-командор, начальник Новодвинской крепости, как недоросль, не знающий урока, молчал у доски… Пытался соблюсти формальности этикета, сгладить тягостную тишину зависшей паузы… Но получалось – отвратительно.

– Так что же вы, Сильвестр Петрович? – Она первой пошла в наступление. – Разве вы не боевой офицер?

– Вы правы, Мария Ивановна… – Секунду-другую они смотрели друг другу в глаза, будто читали мысли, после чего Иевлев глухо сказал: – Я здесь для того, чтобы выполнить волю покойного… героя войны… и моего друга. А это, – он напряженно достал из офицерской сумки сверток, – простите, доказательства моих слов. Перед тем, как взорвать себя и корабль врага, Григорий Алексеевич передал своему помощнику Крыкову вот это…

Он смолк, протягивая сверток с Андреевским флагом, письмом и золотым медальоном; совсем рядом Иевлев увидел сразу потерявшее краски лицо; большие, полные слез, испуганные глаза.

Далее случилось гораздо лучше и правильнее, чем можно было ожидать. Юная графиня не сорвалась, не бросилась с рыданьями прочь, не сделала ничего, что могло бы уронить ее достоинство, честь, чего ожидал он сам, сочувственно храня молчание.

– Прошу, продолжайте, – оставаясь на месте, чужим, несколько придушенным голосом настояла она.

– «Будь счастлива, любовь моя… Я ухожу к Господу нашему, как Леонид, на щите». Странно, право, для последних слов, не так ли? Но, полагаю, вам сие должно о чем-то сказать?

– Это совсем не странно. Вы правильно полагаете, я знаю… значение этих слов. Что-нибудь еще? – Она смотрела мимо него; черты ее нежного, почти детского лица болезненно заострились.

– Увы, графиня. Более ничего. Вот ежли только позволите…

– Говорите.

– Не отчаивайтесь. Вы совсем молоды… Жизнь продолжается. Время – лучший лекарь. Завтра у вас будет новый день. Вам надо…

– Я знаю, что мне надо. Прощайте. – Прижав к груди, как реликвию, сверток, она, молчаливая и бледная, пересекла залу.

– Прощайте и простите… – запоздало сорвалось с его губ.

* * *

Граф Панчин так и не смог пережить черной вести и обрушившегося на него недуга. Через две недели он умер от нового удара за письменным столом в своем кабинете. Ему шел семьдесят первый год.

А еще через год свеча в светелке Машеньки, бессменно горевшая по капитану Григорию Луневу, была накрыта медным гасильником.

Обеспокоенная судьбой младшей дочери, потерявшей всякий интерес к жизни, престарелая графиня Евдокия Васильевна скоропалительно выдала ее – семнадцатилетнюю – замуж за разменявшего пятый десяток отставного майора от инфантерии[121] Муравьева.

Жизнь в графском имении Панчиных мало-помалу наладилась, дни и годы потянулись своим чередом. Но уж более никогда… никогда солнце не светило так чудно и ласково в парке в «голландском жанре» и не слышался звонкий счастливый смех на пруду, как прежде.

Послесловие

Карл XII одерживал блестящие победы в Европе и поначалу не придавал особого значения победам русских на берегах Балтики. Лишь спустя несколько лет он решил покончить с Россией. Лучшая армия Европы была направлена на столицу страны – Москву. Но на пути шведского короля выросла мощная русская армия. Тогда Карл XII повернул к югу. Он решил перезимовать на Украине, в теплых краях, рассчитывая на помощь гетмана Мазепы, который уже давно вел тайные переговоры с польским королем, а затем и со шведским – об отторжении Украины от Великороссии. В 1708 году изменник открыто перешел на сторону Карла XII и с радостью принял на своей территории шведские войска. Туда же, узнав о предательстве гетмана Мазепы, срочно двинулся Петр I со своими главными силами.

Знаменитая битва между обновленной русской и шведской армиями произошла под Полтавой в 1709 году.

…Ранним утром 27 июня войска были готовы к сражению. В боевые порядки выстроилась армия шведов: отборная, прославленная пехота в синих мундирах, прекрасная, легендарная конница. На носилках вынесли раненого Карла (король хотел поддержать войска и лично руководить боем); шведы горячо приветствовали своего непобедимого полководца, и он отдал приказ наступать.

Напротив плотно сомкнули штыковые ряды русские пехотные полки в зеленых мундирах; застыли у орудий артиллеристы в багряных кафтанах, в суровом молчании ждали сигнала кавалеристы в синих мундирах с цветными воротниками. И вот… пробил час! Русское «ура-а!», подобно боевому копью, вонзилось в бледную кровь рассвета. И закипел смертный бой.

Швед, русский – колет, рубит, режет.

Бой барабанный, клики, скрежет,

Гром пушек, топот, ржанье, стон,

И смерть и ад со всех сторон, —

Писал А. С. Пушкин об этом великом сражении в поэме «Полтава».

Три кряду часа продолжалась кровавая битва и закончилась полной и безоговорочной победой русских. Непобедимые шведы были сокрушены русским натиском и наголову разбиты. В Полтавском сражении успешно осуществил замысел Петра I по охвату и разгрому левого фланга шведов ближайший сподвижник государя – полководец Александр Данилович Меншиков. Настойчивым преследованием он принудил остатки шведской армии к капитуляции у Переволочны. Огромное количество вражеских солдат и офицеров попали в плен. Сам Карл XII позорно бежал в Турцию; Швеция лишилась сухопутной армии. Наступил коренной перелом в Северной войне.

Великая Полтавская победа стоит в ряду таких героических подвигов русского народа, как битва на Чудском озере, Куликовская битва и позже Бородино и битва на Курской дуге.

…И тем не менее война, длившаяся уже более десяти лет, продолжалась. Шведский флот (второй по мощи после Англии) считался в Европе непобедимым. А русский флот только создавался.

Морское грандиозное сражение на Балтике произошло в 1714 году при мысе Гангут. Это был морской бой между русским (99 легких – скампавей – и тяжелых – галер – парусно-гребных судов) и шведским (16 линейных и 12 мелких парусных кораблей) флотами 27 июля (7 августа по новому стилю) у мыса Гангут (ныне Ханко).

Русский флот под руководством государя Петра I, умело маневрируя, впервые нанес в Гангутском бою крупное поражение шведскому флоту, потерявшему 10 кораблей и свыше 1000 человек убитыми, ранеными и пленными. Успешный исход этого морского боя снял непосредственную угрозу для Петербурга и Архангельска со стороны шведского флота и десантных войск.

…Между тем шведская эскадра, посланная Карлом XII, не сомневалась в успехе. Однако Петр I решил перехитрить врага. Он отдал неожиданный приказ волоком перетянуть суда на другую сторону полуострова Гангут. Таким образом он хотел ввести неприятеля в заблуждение. Уловка удалась! Шведская эскадра разделилась: часть кораблей ушла на противоположную сторону мыса, чтобы встретить там русские суда, когда те будут спускаться на воду. Но в тот день само Небо и вся природа благоволили нашим знаменам и главному стягу моряков – Андреевскому флагу. В тот час, когда русские стали спускаться на воду, – ветер стих. На море наступил редкий штиль. Этим подарком Фортуны немедленно воспользовался прозорливый и решительный Петр Алексеевич. Он повелел русским судам обойти шведский флот по морю.

Шведские корабли были исключительно парусными и могли двигаться только при наличии ветра.

У русских были галеры – гребные суда, ходившие как под парусом, так и на веслах. Им мертвый штиль был не страшен.

Можно себе представить слепую ярость и гнев противника: мощные, непобедимые, готовые к победному бою военные корабли неподвижно стояли с обвисшими парусами, а на расстоянии, недосягаемом для пушечных выстрелов, проходили русские галеры.

Построившись полумесяцем, русские суда споро двинулись на отделившийся отряд шведских кораблей адмирала шаутбенахта Эреншильда. «Вода лежала гладким, тусклым зеркалом; шведские корабли, конечно, не могли двинуться с места. На это и была рассчитана диспозиция военного совета во главе с царем.

Галеры и скампавеи шли ровно, кильватерной колонной, и так быстро, что даже в нынешнем полном безветрии кормовые Андреевские флаги развевались, словно в шторм.

Шведы попробовали палить, но ядра падали так далеко от прорвавшегося русского авангарда, что после нескольких залпов один из адмиралов, Ватранг, приказал огонь прекратить»[122].

Русский десант пошел на абордаж. Несмотря на ожесточенный огонь противника, русские моряки сцепились в неприятелем борт о борт, бросили крючья и трапы. Началась рукопашная схватка. Победу стяжал русский флот! В честь нее были устроены пышные празднества.

…Вслед за этой были одержаны и другие доблестные победы на море. Длительная война подорвала силы некогда могущественного шведского государства, проводившего великодержавную агрессивную политику в Центральной и Восточной Европе. Сам Карл XII, в 1715 году вернувшийся в Швецию, во время завоевательного похода в Норвегию был убит.

Но и России тяжело и большой кровью достались двадцать военных лет.

Наконец в 1721 году был заключен долгожданный мир. Россия получила выход к Балтийскому морю и земли, которые отошли к Российской империи в результате Северной войны.

Это помогло развивать торговые и культурные связи с передовыми странами Европы.

Балтийский флот – дело рук Петровых – уже через несколько лет набрал небывалую силу, окреп, плотно окрылился парусами на страх и зависть врагам и стал заслуженно считаться одним из лучших в мире.

Русские паруса наполнились ветрами различных широт и оставили в мировой истории военного флота свой несмываемый белопенный след боевой славы.

Дело Петра Великого не пропало. Балтийский флот дал жизнь другим русским флотам: Северному, Тихоокеанскому и Черноморскому. И ныне военные корабли этих четырех флотов ежедневно несут свой боевой дозор на морских и океанских рубежах нашей Родины.

…Давно уж нет парусного флота; деревянные корабли канули в романтическое прошлое. На смену им пришел паровой флот, затем броненосный, который сменился нынешним атомным, – но так же, как и более трехсот лет назад, кренясь под свежим тугим ветром, разрезая стальным форштевнем пенные валы, боевые корабли ВМФ стерегут границы нашей великой России… И на корме каждого из них гордо реет легендарный небесный Андреевский флаг, который свято помнит и чтит жертвенный героизм своих моряков.

Имена многих мы знаем, храним… Еще больше – нет… Но верьте, их душам будет довольно и светлой памяти благодарных потомков. Так будем достойны наших прекрасных предков. Их подвиги во славу святого Отечества бессмертны!

* * *

Для оформления обложки использована картина морского сражения: https://www.look.com.ua/download/120036/1600x900/

Примечания

1

Общественное собрание; собрание членов какого-либо государственного или международного учреждения, коллектива; в России при Петре I – бал, увеселительный вечер, пир или деловое собрание (фр.).

2

Всему есть предел (лат.).

3

Имеется в виду 1696 год – 19 июля турецкая крепость Азов, стесненная с моря и суши русскими войсками, принуждена была сдаться.

4

Два первых, легендарных полка русской гвардии. Сформированы Петром I в 1687 г. (наименование получили от двух сел под Москвой: Преображенское и Семеновское). При Петре I эти полки готовили офицерские кадры. В XVIII веке оба полка состояли преимущественно из дворян; являлись главной силой в дворцовых переворотах (в 1740, 1741, 1762 гг.).

5

Русская старинная плясовая песня живого, задорного, шутовского характера. Известна во множестве вокальных и инструментальных вариантов.

6

По библейскому преданию, Голиаф – великан-филистимлянин, вступивший в смертельное единоборство с Давидом, будущим царем Иудеи, и убитый им из пращи; здесь: гигант, великан.

7

«Крепость Азов и ныне существует еще на берегу реки Дона, в 30 верстах от Азовского моря. Но в ней едва приметны теперь следы знаменитого города Азова, который известен был еще в XI веке. Тогда он принадлежал половцам (кипчакам), часто побеждаемым нашими предками. В XIII в. им завладели генуэзцы и назвали его Тана, потому что до нашествия половцев на месте Азова был знаменитый город Танаис, построенный греками около Рождества Христова. Надо полагать, что этот же самый Танаис половцы назвали Азовом, потому что Азуф было имя одного из вождей их. Танаис, Тана или Азов славился своей торговлею, богатством, ремесленниками, но генуэзцы недолго владели им: в 1392 г. он был отнят у них ханом Темур-Аксаком. Судьба Азова-города была чрезвычайно непостоянна: в 1453 г. завоевал его от крымских татар турецкий султан Магомет II; в 1639-м четыре тысячи донских казаков отняли его у турок, которые после двух походов, стоивших им очень дорого, снова возвратили несчастный город под власть свою и тогда уже обратили его в сильную крепость.

…Вот эту-то крепость надо было отнять у Турции для безопасности наших южных границ. Что 19 июля 1696 года блестяще удалось Петру и его войску» // Ишимова А. О. История России.

8

Фиорд – узкий и сильно вытянутый (на десятки километров) в длину, глубокий, часто разветвленный морской залив с крутыми и высокими (до 1000–1300 м) берегами; фиорды характерны для Скандинавии.

9

Михаил Федорович Романов (1596–1645) – первый русский царь из династии Романовых; избран на престол Земским собором 21 февраля 1613 г. после освобождения Москвы от польских интервентов. Ведущую роль в его избрании сыграли дворяне и представители городов. Будучи болезненным, хворым, слабовольным человеком, Михаил Федорович мало участвовал в государственном управлении: всеми делами ведали его родственники (с 1619 г. – вернувшийся из польского плена отец Михаила Федорович – патриарх Филарет).

10

Мирный договор между Россией и Швецией, заключенный в 1617 г. в селе Столбово близ г. Тихвина.

11

Лефорт Франц Яковлевич (1656–1699) – русский военный деятель. Приехал в Россию из Женевы (Швейцария) в 1675 г. Активно участвовал в создании регулярной армии и флота. Командовал флотом во втором Азовском походе (1696 г.). После взятия Азова был назначен Петром I адмиралом. В 1697–1698 являлся одним из руководителей Великого посольства. До конца дней своих был предан и близок к Петру I.

12

Тиммерман

13

«За» и «против» (лат.).

14

«Сначала никто не знал, кто был русский плотник Петр Михайлов, приехавший на шлюпке из Амстердама и нанявшийся работать на верфи Саандамской. Все удивились хорошей работе приезжего, и не прошло недели, как уже называли его за это мастером, Баас (Peter Baas). Трудно вообразить, как это прозвание обрадовало Петра! Он так восхищался, что, казалось, простое имя мастера, полученное им по заслугам, было для него выше его царского достоинства, принадлежавшего ему по рождению. Называться «баасом» было для него тем приятнее, что добрые жители саандамские никак не воображали, кого они величали так. Но тайна не могла существовать долго: Саандам был неподалеку от Амстердама, где находилось русское посольство, и к концу недели все заговорили, что Peter Baas – есть великий государь России!» (Ишимова А. О. История России.

15

«Поручив внутреннее управление столицы и всего государства одному из достойнейших вельмож того времени, князю Федору Юрьевичу Ромодановскому, Петр I выехал из Москвы со всем посольством 7 марта 1697 года. Первым послом был наместник новгородский, генерал-адмирал Лефорт; вторым – сибирский наместник Федор Алексеевич Головин; третий – думный дьяк Возницын. Сам же царь назвался просто дворянским десятником Петром Михайловым. Свита посольства была многочисленна. Кроме всех чиновников, в ней было еще двадцать пять молодых людей из знатных фамилий, назначенных в это путешествие для усовершенствования себя в науках. Между ними отличался не породою, но редкими способностями и умом – Александр Меншиков. Это был любимец царский. Ловкость и проворство его пришлись по душе проницательному государю, и он взял Меншикова к себе сначала камердинером, а потом записал Алексашку (так Петр называл Меншикова) в Потешную роту. Впоследствии Алексашка добился многого: стал знаменитым полководцем и министром государя императора Петра Великого» // Ишимова А. О. История России.

16

Ишимова А. О. История России.

17

Раскол (старообрядчество) – религиозно-общественное движение в России против официальной церкви. Возникло в середине XVII века в связи с реформой церковной обрядности (замена земных поклонов поясными, двоеперстия – троеперстием и пр.) и исправлением ошибок в богослужебных книгах. Установление единообразного церковного культа соответствовало задачам усиления политической централизации в России, так как феодальное государство нуждалось в укреплении государственной церкви. Церковные реформы, начатые патриархом Никоном в 1653 г., встретили сопротивление со стороны части духовенства, фанатически отстаивавшего русскую «старую веру» и выступившего против греческой веры. Никон при поддержке правительства жестоко расправился с раскольниками. Крупнейшие идеологи раскола (протопоп Аввакум, дьякон Федор, Лазарь, Епифаний) в 50–60-х годах были сосланы, а позже (14 апреля 1682 г.) сожжены в Пустозерске. Но репрессии лишь увеличили число раскольников.

Реформа скоро потеряла значение узко церковного мероприятия. Борьба за «старую веру» отражала различные по характеру социальные и политические чаяния разных слоев населения. Реакционно настроены были представители высшей знати (боярыня Морозова, Урусова, князья Хованский, Мышецкий и многие другие). Ярыми сторонниками раскола выступили и стрелецкие полки, боровшиеся за строгое сохранение своих сословных привилегий. Поддержка раскола посадским населением и крестьянами отражала их протест против гнета феодального государства, освящавшегося официальной церковью. Под знаменем раскола во второй половине XVII в. произошел ряд крупных выступлений против государственной власти; наиболее значительным из них было Соловецкое восстание 1668–1676 гг.

18

Испанский сапог – пыточное устройство, в тисках которого ломали кости ног; дыба – средневековое орудие пытки, на котором растягивали тело обвиняемого; колесование в старину значило мучительную смертную казнь на вращающемся колесе особого устройства.

19

Анафема – отлучение от церкви, проклятие (греч.); предать анафеме – подвергнуть осуждению, клятвенно заклеймить.

20

Ишимова А. О. История России.

21

Ишимова А. О. История России.

22

Ишимова А. О. История России.

23

Крайний беспорядок и распущенность, разврат, царящие где-либо. Содом и Гоморра – названия городов древней Палестины, которые, по библейскому преданию, были уничтожены землетрясением и огненным дождем за развратные грехи жителей.

24

Древнерусское название викингов – выходцев из Скандинавии, дружины которых в IX–X веках совершали походы в Восточную и Западную Европу с целью грабежа и торговли, а также служили в качестве наемных воинов на Руси и в Византии.

25

Это простое имя «Питер» было любимою подписью Петра: оно встречается почти в каждом его письме.

26

Канун Рождества.

27

Письмо, послание (лат.).

28

Старинная короткая мужская одежда, обычно без рукавов, впоследствии замененная жилетом (фр.).

29

Старинная мужская долгополая верхняя одежда (перс.).

30

Украшение с драгоценными камнями, надеваемое на лоб (фр.).

31

Размазня, простофиля (устар.).

32

Меншиков Александр Данилович (1673–1729) – русский государственный деятель, полководец, генералиссимус, ближайший сподвижник Петра I. Сын придворного конюха. Начал карьеру в «потешных» ротах Петра I и вместе с ним изучал в Голландии корабельное дело. С 1703 – губернатор Петербурга, руководил строительством столицы и крепости Кронштадт. В сражении у Калиша в 1706 г. русские войска под руководством Меншикова разгромили 27-тысячную шведско-польскую армию. В Полтавской битве 1709 г. Меншиков успешно осуществил замысел Петра I по охвату и разгрому левого крыла шведов. Настойчивым преследованием Меншиков принудил остатки шведской армии к капитуляции у Переволочны. С 1718 г. – президент Военной коллегии. В царствование Екатерины I Меншиков фактически возглавлял правительство России. При Петре II подвергся суровой опале и в 1727 г. был сослан в Берёзов (Западная Сибирь), где и умер.

33

Галерный флот – военный флот из деревянных гребных судов – галер (итал. galera) предназначался для действий у берегов и в шхерах. Имел широкое распространение в средние века. В XVIII веке с появлением фрегатов, канонерских лодок (гребных) строительство галер фактически прекратилось. В России галерный флот впервые был создан в 1696 г. и сыграл важную роль в ряде морских сражений XVIII в.

34

Разновидность гребных судов.

35

Сцилла и Харибда – в древнегреческой мифологии два чудовища, жившие по обеим сторонам узкого морского пролива и губившие всех, проплывавших мимо. Выражение «оказаться между Сциллой и Харибдой» означает – подвергаться двум серьезным и равновеликим опасностям одновременно; оказаться между молотом и наковальней.

36

Праздничное время у православных христиан от Рождества до Крещения. В эти дни у незамужних девушек принято гадать на суженого, возлюбленного.

37

Андреевский флаг – кормовой флаг боевых кораблей русского военно-морского флота; учрежден в 1699 г. Петром I (после основания ордена Андрея Первозванного) в виде прямоугольного полотнища с голубым крестом по диагоналям сначала на трехполосном бело-сине-красном поле, а затем (ок. 1712 г.) – на белом поле.

Святой апостол Андрей, родом из Вифсаиды, был учеником св. Иоанна Крестителя и, узнав от учителя, что Иисус – Агнец Божий, с апостолом Иоанном Богословом первым последовал за ним и потом стал вместе со своим братом Петром одним из первых апостолов. После сошествия Святого Духа апостол Андрей по жребию отправился проповедовать слово Божие в причерноморские страны; прошел Малую Азию, Македонию, побережье Черного моря и по Днепру поднялся до места, где теперь расположен Киев. Остановившись на ночлег на Киевских горах, он сказал ученикам: «Видите горы эти? На сих горах воссияет благодать Божия, будет великий город, и Бог воздвигнет много церквей». Благословив эти горы, апостол Андрей водрузил здесь крест и, поднявшись по Днепру, дошел до поселений славян в районе будущего Новгорода, а затем через земли варягов – в Рим, для проповеди, после чего вновь вернулся во Фракию. Он основал христианскую церковь в небольшом поселке Византе, ставшем впоследствии могучим Константинополем. Много страданий претерпел апостол Андрей на своем пути: в Синопе язычники побили его камнями, но оставили в живых; он неустанно нес людям весть о Спасителе, исцелял больных, крестил язычников и ставил епископов новым общинам.

Город Патры стал последним на его пути. Здесь наложением рук он исцелил много людей, в том числе Максимиллу, жену правителя, и его брата. Совершенные апостолом чудеса и его проповедь обратили ко Христу почти всех жителей города, лишь правитель Эгеат, озлобившись, приказал воинам распять святого апостола на «косом» кресте, так, чтобы он подольше мучился – не пробивая тело гвоздями. Два дня апостол Андрей с креста учил собравшихся вокруг горожан. Люди сострадали ему всей душой и потребовали снять святого Андрея с креста. Правитель, опасаясь народного восстания, приказал прекратить казнь. Но святой апостол, хотевший крестной смерти за Господа, молился: «Господи Иисусе Христе, приими дух мой». Воины не смогли распутать руки мученика, внезапно яркое сияние осветило крест, когда же оно прекратилось, люди увидели, что святой апостол Андрей уже предал душу Господу. Максимилла, жена правителя Эгеата, сняла тело святого Андрея с креста и с честью погребла его. При императоре Константине мощи святого апостола были положены в храме Святых Апостолов в Константинополе рядом с мощами святого евангелиста Луки и ученика апостола Павла – Тимофея.

На Руси святой апостол Андрей Первозванный один из наиболее почитаемых святых. Именно его «косой» крест лег в основу боевого флага русского, петровского флота.

38

Рост Петра I был 2 метра 5 сантиметров.

39

Ахиллес, Ахилл – главный герой поэмы Гомера «Илиада», один из предводителей древних греков при осаде Трои (греч.).

40

Прядильное волокно из стеблей конопли.

41

В 1700 году, в битве при Нарве, шведскому королю Карлу XII было всего восемнадцать лет.

42

Пуфендорф (Pufendorf) Самуэль (1632–1694) – немецкий юрист, представитель естественно-правового учения в Германии XVII–XVIII веков.

43

Леонид (лат. Leonidus) I, в 488–480 годах до н. э. царь Спарты, командовал союзными войсками в битве при Фермопилах. После того, как из-за предательства персы обошли позиции греческих отрядов, отдал приказ союзникам отступить. Сам вместе с отрядом личной охраны из 300 спартанцев и 700 феспийцев защищал проход у Фермопил до конца. Их героическая смерть в борьбе с полчищами персидского царя Ксеркса воспета в лаконичных стихах, автором которых был Симонид. Среди многочисленных переводчиков этих стихов Цицерон и Ф. Шиллер.

44

Старинная русская распашная одежда (мужская и женская) без воротника и перехвата в талии.

45

Фермопилы – узкий горный проход возле Малийского залива из Северной в Среднюю Грецию, который в течение двух дней героически оборонял от многократно превосходящего персидского войска царь Спарты, легендарный Леонид; битва у Фермопил – 480 год до н. э.

46

См.: Герман Ю. Россия молодая.

47

Туго натянутая веревка или стальной трос с закрепленными концами; применяется для предотвращения падения с высоты или за борт (голл.).

48

Двухмачтовое парусное судно с прямыми парусами на обеих мачтах (англ.).

49

Форштевень (голл. voorsteven) – массивная часть судна, являющаяся продолжением киля и образующая носовую оконечность судна (мор.).

50

Здесь: крепкий, здоровый парень (разг.); истинное значение слова «оковалок» – часть говяжьей туши около таза.

51

Грузовое гребное или небольшое парусное судно на Белом море и реках, в него впадающих (вепск.).

52

Короткоствольное артиллерийское орудие, предназначавшееся для разрушения особо прочных сооружений; полевая мортира, береговая мортира (голл.).

53

Артиллерийское орудие со стволом средней между пушкой и мортирой длины, стреляющее навесным огнем (нем.).

54

Рабочая лошадь-тяжеловоз крупной породы.

55

Солдат-артиллерист в царской армии и флоте. Интересная деталь к портрету Петра Великого: сам он, создавая новую регулярную армию и флот, не назначил себя ни верховным главнокомандующим, ни даже генералом. Себе в своей армии и флоте государь отвел весьма скромную роль – капитана бомбардирской роты. Вот как пишет об этом А. О. Ишимова:

«Весною 1695 года тридцатитысячное войско, назначенное для осады Азова, выступило из Москвы в четырех отрядах: первым командовал генерал Алексей Семенович Шеин; вторым – Патрикий Гордон; третьим – Франц Лефорт; четвертым – Артамон Головин. В отряде последнего были царские Потешные, уже называвшиеся полками – Преображенским и Семеновским. К полку Преображенскому была прибавлена рота бомбардирская, и в ней капитаном – сам Петр! Неописанно было удивление, с коим предки наши взирали на этого Великого Государя, покорного приказаниям своего начальника! Чудесно и неотразимо действовал на них этот необыкновенный пример: он заставлял их стремительно бросаться во все мыслимые опасности! Да и можно ли было бояться сих опасностей? Петр совершенно по-братски разделял их с ними: царь без всякого страха, часто даже без всякой осторожности летел в самую гущу сражения! Так, однажды он преследовал огромные скопища турок со своими двумя полками до самых стен Азовской крепости» // Ишимова А. О. История России.

56

Зунд (нем. Sund) – один из проливов, соединяющих Балтийское море с проливом Каттегат. Датское название – Эресунн.

57

Здесь имеется в виду существовавшая ранее срочная почта, доставлявшая письма, донесения со специальными нарочными, сменявшими друг друга в пути от станции к станции (устар.).

58

Военный парусный трехмачтовый корабль, второй по величине после линейного корабля.

59

Фендрик – в армии (XVII–XVIII вв.) шутливое или пренебрежительное название молодого человека, недавно произведенного в офицеры (разг., устар.).

60

Марсель – вид паруса; фал – снасть для подъема парусов или гюйсов (флагов).

61

Общая работа на судне, в которой участвует весь личный состав корабля (от англ. «over all!» – все наверх!

62

Путь для безопасного прохода судов, огражденный, как правило, сигнальными знаками: вехами, бакенами (голл.).

63

«Издавна наши предки плавали по рекам и северным морям. Однако военного морского флота Россия никогда не имела. По указу Петра началось строительство военного флота сначала в Воронеже, Архангельске, а уж затем и в новом граде-крепости – Санкт-Петербурге.

Тысячи людей сплавляли по рекам корабельный лес, строили многочисленные смоляные и дегтярные дворы, верфи, создавали канатные, полотняные, парусные предприятия. Из Голландии и Англии приглашал Петр I опытных мастеров-корабелов. Русские рьяно учились у них. Сам царь обучился корабельному ремеслу за границей. Офицеров флота готовила Морская академия, которая находилась в Петербурге.

Государь очень торопил с постройкой судов. На верфях создавали галеры и большие парусные корабли – фрегаты. В августе 1703 г. был спущен на воду первенец Балтийского флота. Но лишь к 1725 году, к концу царствования Петра Великого, более двадцати многопушечных кораблей (не считая галер) уверенно бороздили просторы Балтики. Военный флот значительно усилил ратную мощь России. С петровского времени российский флот славился отменной дисциплиной и взаимовыручкой: “Сам погибай, а товарища выручай!” На кораблях поддерживалась идеальная чистота. На корме развевался белый с голубым крестом Андреевский флаг» // Ишимова А. О. История России.

64

Комендор – звание матроса (в русском флоте с начала XVII в. до 1917 г.), специально подготовленного для стрельбы из корабельных орудий (англ.).

65

Линейный корабль (линкор) – класс боевых кораблей, составляющих главную силу ВМФ. Линейные корабли предназначаются для уничтожения в морском бою кораблей всех классов и нанесения мощных артиллерийских ударов по береговым оборонительным сооружениям и батареям.

66

Верповаться – сниматься с якоря; верп – малый якорь, завозный якорь, четырехлапый или двулапый.

67

Густой туман (разг.).

68

Тормозить, замедлять ход судна (морск.).

69

Здесь: отдельно лежащая мель (голл.).

70

Грот-мачта – средняя (или вторая от носа) мачта на парусном судне, имеющем три мачты и более; грот – нижний прямой парус на грот-мачте (голл.).

71

«Преобразования Петра коснулись и всего управления страной. Управление при Петре I напоминало лестницу. На самой верхней ступени стоял царь. Петр был не просто русским царем, как его предшественники: в 1721 гю он принял титул императора. Россия стала называться империей. Власть царя никем не ограничивалась. Он был полновластным абсолютным владыкой всех земель и своих подданных.

Император стал главой Русской церкви, что было не принято в православии.

На следующей ступени располагался Сенат, который заменял Боярскую думу. Ступенью ниже размещались коллегии и далее: губернаторы и постоянное регулярное войско» // Ишимова А. О. История России.

72

Унтер-офицер – звание младшего командного состава из солдат в царской русской и в некоторых иностранных армиях, а также лицо, носящее это звание (нем.).

73

Курс корабля относительно ветра, когда угол между линией ветра и носом корабля менее 90° (голл.).

74

Здесь: уменьшенная площадь парусов; риф (голл. rif) – поперечный ряд продетых сквозь парус завязок (риф-сезни), при помощи которых можно уменьшить площадь паруса, подбирая и завязывая его нижнюю часть; «брать рифы» – уменьшать паруса (при сильном ветре).

75

Специальные отверстия в борту корабля для орудий (морск.).

76

Шканцы – место для сбора команды судна на верхней палубе (морск.).

77

Герман Ю. Россия молодая.

78

Ют – кормовая часть верхней палубы (голл.).

79

Верхняя часть кормы корабля (голл.).

80

Морской колокол на судне.

81

Нос корабля (лат.).

82

Система подвижных блоков для подъема и передвижения тяжестей.

83

Станина, на которой помещаются ствол артиллерийского орудия, противооткатные и прицельные приспособления; в ряде случаев лафет является одновременно и ходом орудия (колесный лафет).

84

Цилиндрическая щетка на длинной палке для чистки и смазки канала орудийного ствола (воен.).

85

Деревянный либо железный рычаг для подъема и передвижения тяжестей на корабле (голл.).

86

Фок – нижний парус на передней мачте (морск.).

87

Плетка (морск.).

88

Победа в Северной войне потребовала срочного усиления армии. Петр I велел создавать в стране военные школы, где готовили офицеров из русских дворян.

Царь завел личную гвардию, которая была обучена на европейский манер. Это Преображенский и Семеновский полки. Новой была система отбора в армию. Деревни должны были каждый год поставлять в солдаты определенное количество крестьян. Их называли рекрутами. Служба рекрутов была пожизненной. Поэтому семья, которой выпало по жребию отдать одного из сыновей в солдаты (матросы), провожала новобранца с плачем, горевала по нему, как по потерянному для родных. Новобранцев учили четко исполнять приказы командира; метко стрелять, вести штыковой рукопашный бой, владеть абордажной саблей, умело штурмовать крепости. Обучение шло ежедневно с утра до вечера. За промахи круто наказывали: оставляли без еды, сажали в холодную камеру. Если рекрут убегал (становился дезертиром), его ловили и отправляли на каторгу.

Солдата-рекрута одевали, кормили, обучали и вооружали за счет государства. И не было у него другой заботы, как верой и правдой служить царю-батюшке и Отечеству.

Так в России создалась обученная регулярная армия.

89

Ванты (голл., морск.) – снасти стоячего такелажа (оттяжки из стального или пенькового троса), которыми производится боковое крепление мачт, стеньг или брам-стеньг.

90

Вид паруса (морск.).

91

То есть полностью убрать паруса (морск.).

92

Специальные площадки на мачтах (голл.).

93

Кожаные либо парусиновые чехлы для орудий (морск.).

94

Легкая быстроходная шлюпка.

95

Боканцы, или шлюп-балки – выдающиеся за борт корабля брусья для подвешивания шлюпок.

96

Деревянное или металлическое закругленное окончание мачты или флагштока. Внутри клотика расположены ролики (шкивы) фалов для подъема фонарей, флагов и т. п.

97

Решетчатая площадка в месте соединения стеньги с брам-стеньгой (второго и третьего колен мачты).

98

Холодное оружие вроде топора, употреблявшееся при абордаже (морск.).

99

Снасть, укрепляющая стеньгу (продолжение мачты) с боков; бакштагом также называют попутный боковой ветер и ход парусного корабля под этим ветром (голл.).

100

Склянки (бить склянки) – на корабле удары в колокол от одного до восьми раз через получасовой промежуток времени, начиная с 12 часов (морск.).

101

Коммерческое легкое парусное судно в три или две мачты.

102

Легкое посыльное или разведывательное военное судно.

103

Нижняя (днищевая) часть шпангоута на морском деревянном судне (англ.).

104

Дерево, служащее продолжением мачты; смотря по мачте, называется фок-стеньга, грот-стеньга и т. д.

105

Нижняя палуба.

106

То же, что и «болван» (разг.).

107

Здесь: тонкий пеньковый трос, применяемый для оснастки судов, такелажных и других работ (морск.).

108

Старинное кремневое гладкоствольное ружье (польск.).

109

Старинная легкая пушка или тяжелое ружье, заряжаемые со ствола; выстрел из пищали производился со специального упора – «рогатки» (устар.).

110

Небольшой ручной кран для подъема якорей на судно; на речном флоте употребляется термин «кран-балка» (голл.).

111

Старинное холодное оружие – секира на длинном древке (последнее имело на конце острие) (фр.).

112

Малая пушка с диаметром ствола 2 дюйма, стреляющая полуторафунтовыми ядрами. Вес орудия не превышал пятисот фунтов (XVI–XVII вв.) (англ.).

113

Воинское звание рядового (соответствует ефрейтору) или младшего командного (унтер-офицерского) состава в некоторых армиях (фр.).

114

Шарообразный железный снаряд, наполненный зажигательной смесью и обтянутый просмоленным тиком (нем.).

115

Полевое укрепление, имеющее, как правило, открытый тыл (воен.).

116

Талер – немецкая серебряная монета, равная трем маркам (до 1907 г.) (нем.).

117

В древнегреческой мифологии – дочери бога водной стихии Океана, сына Урана и Геи (греч.).

118

Рычаг для поворачивания (управления) руля (голл.).

119

Вертикальная стойка (тумба), служащая для крепления якорной цепи, когда судно стоит на якоре, или (на речных судах) для крепления буксирного каната при буксировке (голл.).

120

Пороховой погреб в подводной части корабля (морск.).

121

Инфантерия (итал. infanteria – первоначально «молодежь») – пехотные войска.

122

Герман Ю. Россия молодая.

Content

Воронов-Оренбургский Андрей Леонардович Андреевский флаг

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Послесловие

Примечания