Страшная общага

Сборник рассказов

© Авторы, текст, 2019

© А. А. Прокопович, составление, 2019

© Е. Эллер, иллюстрация на обложке, 2019

© ООО «Издательство АСТ», 2019

* * *

Александр Прокопович

Страшная общага

Пролог

Никаких белых стен, никакого – «светло и стерильно». Рыжие стены, липкий пол. Холодно.

– Забавно.

Петровский перекрывал вход в палату и с расстояния, не оставляющего надежду что-то толком рассмотреть, наблюдал за тремя телами. С опаской. Сейчас придут в себя и займутся чем-то непотребным.

Младший следователь Дарья Рыжикова пыталась заглянуть за плечо Василию Петровскому. Вероятно, если бы она подпрыгнула, ей бы удалось. В конце концов, Петровский был не так и высок – всего-то 189 см. Просто Дарья недотягивала до 150. У нее были идеальный вес и рост для незаметности. Особенно на фоне Петровского.

– Вы не подойдете?

– Чтобы что?

Василий Петровский брезговал. То, что он дошел до дверей, – уже было подвигом. Странным образом его брезгливость улетучивалась, стоило ему оказаться на месте преступления.

– Ты понимаешь, что они все похожи? Как из одного инкубатора! – К концу фразы Петровский ушел в фальцет.

Похожими следователю казались тела двух мужчин и женщины возрастом от 18 до 45. Объединяла их разве что принадлежность к расе «бледнолицых» и гражданство, что было не странно.

Василий Петровский вышел из реанимации. Чтобы ему это удалось, младшему следователю Дарье Рыжиковой пришлось пятиться до развилки в коридоре и уже там вжиматься в стену, чтобы все сто с лишним килограммов живого веса Петровского величественно проплыли мимо.

Хлюпик студент, менеджер с явными признаками ежедневного спортзала и учительница… немодельных данных.

Даша помнила досье на каждого… кажется, у менеджера и учительницы были кредитки одного банка с совершенно разным балансом. Жили в разных районах, ели и пили разное, как-то зарабатывали и в один день впали в кому. Без намека на адекватный анамнез.

Она точно знала только одно место, где они пересеклись. В этой палате.

Кажется, Петровский напевал. Что-то безнадежно мимо нот. Больница осталась позади, и, вероятно, это радовало следователя.

– Василий Николаевич, чем они похожи? – Даша догнала Петровского, так и не найдя у коматозников ничего общего. – Их всех отравили, наверное?

– Отравили? – Разворот объемного тела Петровского вызвал небольшой порыв ветра. – Даша, судя по анализам, они все абсолютно чисты. – Василий сощурил глаза, будто увидел что-то в направлении реанимации, и добавил: – Совершенно здоровые коматозники. Трое в один день. Это странно. Но гораздо интереснее, причем это интереснее всегда, – деньги. Каждый из этих троих жил значительно лучше и богаче, чем мог бы.

– Богатый студент?

– Ага. У него одни кроссовки стоят больше твоей зарплаты. А учительница… Она могла бы финансировать школу сезонными распродажами своих платьев.

Василий Петрович раскрывался с неожиданной стороны. Дарья невольно скользнула взглядом по своему отражению в стекле больничных дверей – а стоимость ее гардероба он уже тоже вычислил?

Глава первая.

Чтоб вы провалились

Костя Марков любил сетевые кафешки. Кофе в них становился все хуже, еда дошла до стадии – боже упаси еда, а официанты уходили куда-то вдаль – за пределы видимости клиента, – и все это недешево. Ему нравились здешние пустота и глубокие кресла. Без кофе, что ж – пусть без него. Если так никто и не подойдет – удача. Можно будет сэкономить.

Матерчатый рюкзак показался странно потяжелевшим. Константин выгрузил содержимое на столик. Старенький ноут, конспекты, учебник и здоровенный блокнот в черной шершавой обложке. К обложке прицеплена ручка с клипсой на колпачке. Клипса – странная: длиной с ручку, вероятно, чтобы точно не слететь. На ощупь не поймешь, металл или пластмасса. Снял колпачок с трудом. Вероятно, предполагалось, что писать этим инструментом будут редко и что-то важное. И это была не ручка. Карандаш не карандаш… Стило́? Толстый черный стержень сам ложился в руку – не скользил, приятно тяжелый… почему-то Костя вспомнил дирижерскую палочку. Этим карандашом хотелось писать, но хотелось и просто взмахнуть, будто это могло что-то изменить.

Константин открыл блокнот. Попытался поставить подпись.

– Это же не ваша книга, зачем пачкать?

Высокий сиплый голос прилагался к девушке, удивительно непривлекательной. Стройная, тонкая, бледная; все в ней – от покатого плеча до тонкой щиколотки – должно было сексить. Не работало. Наверное, глаза. Маленькие, светло-голубые, под широкими бровями. Смотрели чуть в сторону, будто справа от Кости сидел кто-то еще. И она пыталась смотреть сразу на обоих.

Карандаш коснулся бумаги и прорисовал подпись. Кажется, еще никогда две буквы – «К» и «М» – не смотрелись так. Константин Марков давно тренировал подпись, и вот результат. Карандаш или блокнот? Точно не Костя был виноват в этом графическом идеале.

– Не удержался, – девушка ляпнулась напротив, даже не пытаясь поправить не слегка задравшуюся юбку. – Подари книгу. Я тебе кофе оплачу. И вообще… Я бы и сама поела еще.

– Это блокнот. – Константин пытался пролистать плотные молочно-белые страницы. Не получалось. Странным образом они не заканчивались.

– Ты так можешь до Нового года листать. Почему я тебе не нравлюсь? Лицо?

– Да. Что-то не то с глазами… – Костя наконец оторвался от блокнота: – И с бровями.

– Никогда все не просчитать. Но ноги-то хороши?

– Ноги хороши. – Константин Марков сообразил, что впервые он смотрит на девичьи ноги по просьбе самой девы. – А не холодно босиком?

– Туфли. Сандалии, балетки, шлепанцы. – Девушка произносила каждое слово, словно пробуя на вкус: подойдет не подойдет…

– Ботинки, сапоги, – продолжил Костя. Кивнул на дверь: – Там лужи. И грязь.

– А книгу не отдашь? Я могу купить. Дорого. Хотя не хочу. – Девушка вывернула ногу и внимательно изучала ступню. – Меня зовут… допустим, Лиза. Подходит?

Ей не подошло бы любое из имен. Блокнот, который она упорно называла книгой, отдавать не хотелось. Так не хочется прикоснуться к личинке. Почувствовать даже на мгновение.

– Лиза? Не подходит. – Костя очень хотел уйти, было бы кафе чуть полнее и шумнее, но вот так – один на один – встать и просто уйти было никак.

– Лады. – Лиза поднялась плавным движением выдвигающейся телескопической трубы, нагнулась над Костей, будто с этого ракурса можно было увидеть что-то большее. – Это даже хорошо. Не люблю покупать. – На миг ее маленькие глаза слились в один огромный, уже не бесцветный – теплый карий – не оторваться: – Коостяяя, – протянула она низким бархатным, почти баритоном, – увидимся, зайка…

Костя моргнул – еще раз. Что-то мешало, будто рой мошек попал в глаз. Протер глаза – он сидел один, никаких босоногих девиц. Правда, и блокнот никуда не делся. И самая красивая подпись в жизни Константина Маркова – тоже ему не привиделась.

Остро захотелось домой. Что странно. Идти было недалеко. В двухкомнатной на Пестеля у Кости было единственное в своем роде место: место, где его не трогали, – кровать. Если только братья тоже уже спали. Не такая и большая семья – родители, бабушка и братья, – но ему просто не хватало лишнего квадратного метра и пары часов. Поэтому кафе. Поэтому большой рюкзак, в котором все важное с собой. Только гитара дома, на шкафу у окна, – остальное за плечами на широких лямках.

На самом деле все объяснялось просто. Психолог не нужен. Константин очень часто ломал кости. Не из-за неловкости или сглаза. Остеопороз. Любое падение, любая драка заканчивались больницей. У него выработалась особая походка – осторожная: сначала попробуй, потом шагай. В любой компании Костя каким-то чудом находил место на отшибе подальше от всех. Предпочитал пройтись вместо поездки в среднезаполненном троллейбусе. А еще он был категорически против насилия. И тут помог бы разряд по бегу на средние дистанции. Только убегать Костя тоже умел плохо.

Сейчас захотелось к своим – вопреки себе: в туго набитое пространство квартиры, в которой не было ни одного свободного угла. Зато всегда тепло, зато по скрипу паркета ты точно знаешь, кто и где сделал шаг.

Центр города бывает разный. Шумный, спешащий сразу во все стороны, или сонный, и случайное такси едет, засыпая на ходу. Такими, как сейчас, Костя эти улочки не помнил. И уж точно не вечером. Все ушли. Пусто, будто кто-то съел все живое, а потом еще раз прошелся и вылизал остатки. Хоть бы машина проехала. Желательно с синей полоской на боку.

Костя успел испугаться. Не пустоте, а вот этому предчувствию – сейчас оно, страшное, случится. Предчувствию, которое никогда не обманывало и всегда являлось слишком поздно. Константин ускорился – ну так, чтобы никто-никто не подумал, что он чего-то боится. Просто идет человек быстрым шагом. Торопится. Иногда оглядывается, так это не от страха – это просто знакомых надеется увидеть.

Кто-то, кого абсолютно точно не было на безлюдной улице, рванул его сзади за лямки рюкзака. Рюкзак был старенький, но нагрузку выдержал. А Костя нет. Тот, кто пытался сорвать с него рюкзак, сорвал Костю. Было бы нормально стукнуть ногой, попытаться избавиться от рюкзака и встретиться с противником лицом к лицу – да что угодно было бы нормальнее, чем Константин, барахтающийся, как котенок, схваченный за шкирку.

– Подожди. – Парень, вынырнувший откуда-то сбоку, как-то не успокоил. Было не очень понятно, чего именно должен подождать Костя. Сзади Константина Маркова все еще держали, но уже не пытались оторвать лямки. Костя еще раз дернулся – снова безнадежно, попытался крикнуть – горло пересохло, наружу вырвался то ли сип, то ли кашель.

– Прекращай, – неизвестный парень пытался продолжить диалог с той интонацией, что понимаешь – мало что зависит от тебя, уже все решили.

С логикой человека, никогда не битого, Костя гадал, что будет дальше. Дальше его вырубили правильным ударом снизу в челюсть. Хороший получился удар.

Тошнило. И совсем не хотелось вставать. Челюсть, скорее всего, сломали. Рот открывался как-то не до конца и наискосок.

Разумеется, лежал он в луже, но вот холодно, мокро, противно – а подняться все это не мотивировало. Вставать не хотелось, лежать было уютно.

Только выбора не было. Рюкзак надо вернуть. Как именно, Костя еще не знал. Шансов было немного. Ну, вдруг двое с хорошим захватом и поставленным ударом захотят подраться между собой. Или просто решат, что вот этот рюкзак им вообще не нужен. Двое не спеша уходили по Моховой. Что это именно они, понять было легко. Его рюкзак на плече того, что повыше. Ну и, кроме них, никого. Пусто в городе. Чтобы смешаться с толпой, пришлось бы эту толпу где-то взять и быстро высадить здесь.

Костя с трудом себе представлял, кому мог бы понадобиться его рюкзак «старожил». Кошелек, что странно, не тронули. Правда, он тоже мало кому мог понадобиться.

Идти было странно. Будто улица только что отошла от перрона и, покачиваясь, набирала скорость. Удар был действительно хорош.

Двое не приближались. Косте очень захотелось, чтобы им стало так же плохо, как ему. И еще хуже. И еще немного. Чтоб сквозь землю провалились. Чтобы провалились сквозь этот чертов питерский асфальт.

Тот, который пониже, вдруг остановился, будто что-то ногой зацепил. Дернул, еще раз. Высокий, что с рюкзаком, решил во всем повторять товарища – тоже остановился. И тоже что-то странное ногами вытворял. Танцуют, что ли?

Костя сократил расстояние. Его заметили. Но как-то вскользь. Бояться его они, конечно, не боялись, но вот так, чтобы и внимания никакого?

Рюкзак легко поменял владельца. Будто давно ждал, когда же Костя уже дернет за лямку. Костя отскочил… нормально было бы бежать подальше, чтобы через пять минут, отдышавшись в своем подъезде, просто забыть и о высоком, и о низком.

Константин Марков не убежал. Он удивился. Низкий был низким только по сравнению с высоким, а так – хорошие метр восемьдесят. Не теперь.

Два парня провалились в обычный асфальт уже почти по колено и продолжали погружаться во внезапно ставший зыбучим тротуар.

Высокий еще раз попытался вытащить ногу и упал навзничь, на свою беду попытался смягчить падение руками – теперь уже в асфальте были и руки, и часть спины… Он закричал.

Слишком быстро. Слишком быстро они тонули. Костя спрятал телефон – пока дозвонишься, пока объяснишь – некого будет спасать. Да и не поверит никто. Оглянулся – ни палок, ни веревок. Куртка? Толку – у одного руки в асфальте, – не зубами же ему цепляться, а второй, кажется, уже вообще не соображает.

Они не кричали. Низкий тихо выл, высокий плакал. Никаких скупых мужских слез. И даже не утереться.

Только что была жизнь – плохая, хорошая – твоя. Просто свернул не в ту сторону, вышел из дому на пять минут позже – и прилетает. Что-то идет не так. Что-то пошло совсем странно у этих двоих, и жизни осталось мало. Чуть-чуть.

Константин Марков не ложился на опасный асфальт, чтобы, распластавшись, уменьшить давление, как в фильмах показывают. Просто дернул низкого за плечи, а тот к моменту рывка уже ушел в асфальт по пояс, только руки держал на весу, боясь прикоснуться к поверхности.

По всем расчетам: ну как по всем – по тем, которые предполагают, что асфальт может быть трясиной. Вот по этим расчетам Константин должен был или сам начать тонуть, или тянуть-тянуть, дожидаясь мышки, кошки и всех остальных свидетелей «Репки». И конечно, привычные трещины, если повезет, перелом, если как обычно. Вместо этого низкий вылетел из асфальта с готовностью самонаводящейся пробки с реактивными двигателями. Кажется, момент приземления низкого на Костю, Кости на рюкзак совпал по времени со всхлипом высокого. Особенным. Ты ждешь следующего, а его нет, и ты не сразу понимаешь – тот был последним.

По отработанной годами схеме Костя вначале убедился, что он все еще цел, исключая челюсть. Кажется – обошлось. Или адреналин все загасил.

К моменту, когда он выбрался из-под спасенного, на месте, где тонули парни, лежал обычный асфальт: не новый, не старый – обычный, с трещинами и выбоинами, и никаких следов того, что он только что был страшным. Никаких следов, что только что в нем был человек.

Маленький кусок гладкой розовой пластмассы. Кажется. Костя с задержкой секунды в три сообразил, что это кончик носа. Не было у него опыта рассматривать носы в отдельности от голов.

Константин сделал самое глупое, что только можно было, – попытался пальцами вскрыть эту серую корку, из которой торчал нос. Он уже почти почувствовал, как ногти касаются асфальта, как пальцы бесполезно скользят. Случилось другое. Казалось, он прикоснулся не к застывшей смоле, а к толстому бархатистому ковру. Влажному, тяжелому, но готовому послушно уступить.

Асфальт тут был многослойный. Гравий, кирпичная крошка, земля – каша из разного.

Всхлип. Нос дернулся и вздохнул. Костя подумал, что вот так, наверное, работают археологи – выкопать и не сломать. Его это как-то мало сейчас волновало, но где-то далеко – в нормальном мире – люди справляются с асфальтом чем-нибудь типа отбойного молотка.

Чуть позже Константин обнаружил колени. С ними работать было проще. Чуть подкопал и дернул на себя. На мгновение с трудом откопанный нос снова ушел под землю, чтобы тут же вынырнуть вместе со всем остальным телом. В прошлой жизни – той, что закончилась приблизительно в тот момент, когда асфальт стал жидким, Костя Марков мог уверенно выдернуть из земли… что-то точно маленькое и легкое, но не здорового мужика – железного кандидата на кличку Шпала.

Косте никто не помогал. Получивший первым свободу низкий предпочел испариться в неизвестном направлении. Высокий, еще до конца не пришедший в себя, пытался отползти в сторону железного заборчика, огораживающего кому-то дорогие кустики. Уцепился за металл и неожиданно проворно на четвереньках рванул. Отбежав метров на пятьдесят, оторвался от заборчика и уже совсем с дикой скоростью, все так же не разгибаясь, вылетел на соседнюю улицу.

Асфальт больше не внушал доверия. Доверия не внушали глаза, руки и мозг. Костя ждал – сейчас проснусь. Сон не заканчивался. Зато оказалось, он мерзнет. И руки очень хотелось отмыть. Еще хотелось очень сильно потрясти головой, чтобы все, что случилось, вылетело и испарилось, будто никогда и не происходило. В теории – надо бы в травмпункт, что-то у него точно – не сломалось, так треснуло, но до дома было уже рукой подать, Костя решил – сначала домой.

Парадное в доме Кости Маркова называлось так не потому, что по-питерски, – и потому никаких подъездов, а потому, что во двор вел «черный» ход, а этот был с улицы – огромные черные двери, мраморная лестница и пусть и затертый, но все еще проглядывающий мозаичный пол на площадках. И даже встроенный лет через шестьдесят после постройки дома лифт не нарушал этого чувства – сейчас вернется отошедший на минутку швейцар и строго спросит: «А вы, собственно, к кому?» Мрамор на ступеньках будто выточила вода, тысячи шагов смяли камень ближе к вычурным перилам.

Лампочка моргнула – не погасла, но свет потускнел, будто дымка наполнила подъезд, кажется, что достаточно светло, но все время хочется протереть глаза… У перил на лестнице сидела она. Острые коленки выше головы. Босиком.

– Я Лиза. Помнишь меня?

– Не мерзнешь, – не удивился Костя и попытался обойти девицу. Если она ему приснится, это точно будет кошмар.

– Что ты с ними сделал? – Лиза говорила, не замечая попытки Кости обойти ее, – смотрела вперед, где Маркова уже не было. – Неужели топил в асфальте? Откуда такие жуткие фантазии?

– Я не топил… – К своему удивлению, говорить у Кости получалось. Челюсть болела, но работала.

– Да ладно! Ты их проклял? Что подумал? Чтоб вы сдохли? Не то… Чтобы утонули, вряд ли… Чтоб вы провалились! Точно! – Барышня заржала. – Хоть не бросил. – Лиза, не поворачиваясь, выбросила руку, как стрелу автокрана, вцепилась в плечо уже обошедшего ее Кости и одним движением вернула его к положению «стой передо мной»: – Вот так. Стоим и слушаем. Никуда не идем. Убежать решил. – Лиза потянулась длиннющей рукой и, зацепившись за перила, встала. – Кстати, можно было не копать. Просто сказал бы или подумал что-нибудь типа «вывалились обратно»!

Барышня стояла с трудом. Опираясь на перила – то ли с ногой какая проблема, то ли от слабости.

– Последний шанс – отдаешь мне книгу – и я тебя оставляю в покое. Да, и со мной твои фокусы не сработают. Можешь даже не напрягаться. Отдаешь?

– Нет. – Смысла упираться из-за блокнота, почему-то называемого книгой, не было никакого. Потерял бы – и не расстроился ни разу. Но вот не отдавал. До него очень медленно, но все же дошло, что его только что пытались ограбить из-за этой странной барышни. Что именно произошло с грабителями и почему – об этом он решил пока не думать. Самым неприятным было то, что если его грабили, то и жидкий асфальт ему не привиделся.

– Киллеров наймешь?

– Не, не работает, – с явным сожалением ответила Лиза. – Если бы все так просто, я бы и сама справилась. С кражей тоже не могло ничего получиться, но попробовать ведь стоило? Ладно. – Странное создание смотрело сквозь Костю, будто где-то за ним висел монитор с вариантами – а что дальше? Кажется, она выбрала: – Костя, дружок, время идет, а ничего не происходит. Я тебя вычеркиваю.

– Что? В смысле «вычеркиваешь»? Откуда?

– Отовсюду. Увидимся, Костя Марков. Если доживешь.

Лампочка снова моргнула, дымка куда-то испарилась, словно и не было. Не было и барышни Лизы с длинными сильными руками. Костя потрогал себя за плечо – кажется, всё на месте – и поплелся к себе на второй этаж. 58 шагов от первой ступеньки крыльца до порога квартиры.

Глава вторая. Старая Общага

В доме у Марковых не было домофона. Уже давно все дворы перестали быть проходными, покрывшись решетками и замками, связки ключей обзавелись обязательными «таблетками», а этот дом все так и жил без замка на парадных дверях.

На дверях в квартиру замок имелся, правда единственное, что могло напугать потенциального грабителя, – размер замочной скважины. Больше это отверстие напоминало бойницу. Чтобы и пострелять, и дверь не разнести.

По неясным причинам ни грабители, ни бомжи, ни даже тихие алкоголики не приживались в парадном. Не нравилось им тут.

Костя вдавил кнопку звонка. Клавиша послушно дошла до своего предела. В полной тишине. Еще раз. С тем же успехом он мог бы нажимать на любой квадратный сантиметр стены. Ключей Костя, так же как и остальные члены семьи Марковых, не носил. Ключ существовал в единственном экземпляре – бронзовый, разумеется позеленевший, висел внутри на гвозде у дверей. Как-то так складывалось, что дома всегда кто-то был. Как-то складывалось. На случай коллективных выездов существовал еще один замок, ключи от которого глава семьи Марковых – Оксана Леонидовна – прятала так хорошо, что искать приходилось всей семьей.

Костя попытался привлечь внимание стуком в дверь. Что-то сегодня точно шло не так. Что-то. Все.

Надо бы сесть в тихом месте и успокоиться, понять, что на самом деле все хорошо и привычно, хотя… с тихого места сегодня все и началось.

Обычно стук – это не просто попытка нанести ущерб препятствию – это еще и звук. Руке было больно, возможно, что-то чувствовала дверь. А вот звук не получался. Костя решил, что он оглох. Щелкнул пальцами – все хорошо, оба уха услышали ровно то, что и должны были. Удар в дверь. Тишина.

Как-то это должно объясняться. Чувствуя себя резко поглупевшим, Костя достал телефон. Надежный, как штык-нож, прошедший песок, воду и чужие руки. С трещинами на экране, которые делали его только лучше, – никто не украдет. Телефон радостно зажег экран. Это все, что Константин Марков смог из него извлечь. В парадном было не особо тепло, но не минус – с чего бы смартфону глючить? Немного подсветить вокруг – это все, чем аппарат решил порадовать хозяина. Попытка сумасшедшая, но логичная – Костя попытался постучать телефоном о дверь. Тишина. Вероятно, какое-то ватное проклятие: все, к чему он прикасался, становится ватой – особенной, бесшумной. Оставалась еще пара вариантов: бросить камень в окно – второй этаж, попасть легко. Попытаться вынести дверь. Не с Костиным телосложением и не с его костями, но попробовать можно.

Наверное, дверь что-то услышала. Открылась резко, остановившись в миллиметре от Костиного лба. На пороге стояла женщина – из тех, что встречаются так редко, что не все верят в их существование. Каждый следующий год делал ее другой, но точно не хуже. Оксана Леонидовна Маркова стояла на пороге, и ничего материнского в ее взгляде не было.

– Вам что-то нужно, молодой человек?

Шутить в семье любили, но сейчас точно никакого сарказма. Костя чувствовал только холод. Такой он маму видел и даже наслаждался этим совершенным воином света. Закаленная службой в школе, Оксана Леонидовна внушала трепет любому, кто оказывался на ее пути. Вот только раньше он был по ту сторону линии фронта.

– Мама?

– Чего? – Если бы Оксане Леонидовне для выстрела требовалось взвести курок, то этот звук бы уже прозвучал.

За спиной у мамы Кости показался Марков-старший и, разумеется, два брата. Как-то так случилось, что младшие братья были шире, выше и куда более устрашающи по сравнению со старшим. Акселерация отдохнула на Косте, но компенсировала свою лень на Иване и Максиме.

– Еще раз, – голос Оксаны Леонидовны звучал почти что ласково: – Что вам нужно?

Костя знал, что надо что-то сказать, – что-то способное разбить вдребезги все. Ватные руки, неработающий телефон, как-то странно функционирующую семью. Не получилось. Он просто стоял, смотрел, и больше ничего. Он же дома. Вот в этом месте ничего глобально плохого быть вообще не может. Старший Марков как-то шепотом сообщил Косте: «Если кого-то убьешь, приходи домой – поможем труп спрятать».

Вот он дома и даже, кажется, никого не убил.

Маневр этот братики отрабатывали давно – ничего забавного, если ты не Иван и не Максим. Просто и эффективно. Двойняшки синхронно выдвинулись, подхватили Костю под руки слева и справа и просто вынесли на улицу. 58 шагов. Будто пленку перемотали – Константин снова стоял у двери родного парадного. Двери, в которой вообще никогда не было замка. Пытался ее открыть. Никак.

Если бы он был хотя бы немного девочкой – он бы просто сел здесь и заплакал. Вместо этого он снова и снова дергал за ручку. На улице по-прежнему не было никого. Если бы мимо проходил директор цирка, он наверняка предложил бы парню выступить с трогательной пантомимой «Не могу открыть незапертую дверь».

Всегда есть спасительная нить. Даже когда кажется, что ты никому не нужен, она есть. К родителям. К дому. Друзьям, любимым… Невидимое лезвие отрезало все.

Прошло несколько минут, а Константин начал всерьез сомневаться, что у него в этой жизни было что-то еще, кроме неоткрываемых дверей.

Не самый уютный город. Не приспособленный для прогулок в ноябре не спеша. Тут без остановок от точки А до точки Б ходят только самые упорные. Чаще – заглядывают по дороге куда-нибудь еще зайти погреться. Двери. Он начал ненавидеть двери. Кто их вообще придумал. Человеческая цивилизация была бы другой без них. Крутящиеся его не пускали вообще. Обычные иногда поддавались, иногда нет. Если удавалось попасть внутрь, кассиры, продавцы и охранники Костю не замечали. Его карточка считывалась, с вводом пин-кода было сложнее. Один раз повезло – кофе на вынос.

Константину казалось, что это какая-то болезнь. Вирус все свободнее чувствует себя в организме, а организму все хуже.

Он попытался просочиться в троллейбус. Он просто не мог сделать последний шаг. Ему никто не мешал. Просто как будто он перестал уметь заходить в троллейбусы. В трамваи. В движущееся. Пару дней назад Костя задумывался о самокате. Недорогом, складном, с большими колесами. Интересно – на нем получилось бы? Снаружи за невидимой тонкой стеной были люди, у которых было не то что хорошо. Нормально. Внутри он – человек, с которым что-то случилось.

В очередной раз попытавшись ввести пин-код и снова не дождавшись реакции, оценил расфокусированный взгляд кассирши и просто унес так и не оплаченную булку. В его состоянии обнаружились некие бонусы.

Город постепенно оживал. Только вот уже не спасало. Кажется, он стал хуже слышать. Сколько ни прислушивался, не мог разобрать ни слова. Совсем откровенно прислушивался к проходящим парочкам, одиночкам с телефонами. Было неловко, но Костя уверовал в еще одну беду – он глох. Осталось ослепнуть… он усиленно пытался не думать в эту сторону. Не получалось.

А еще за ним следили. Они не скрывались. Костя оборачивался, и никто не пытался отвести взгляд. Уставший ухоженный дедушка смотрел в переносицу, будто там что-то должно было появиться. Моргнул – и будто и сам удивился тому, что так много времени потратил на незнакомца, стремительно обогнул Костю, рискуя выпрыгнуть на мостовую. Длинноногая девушка обогнала его, обернулась и так и шла спиной вперед, не сводя глаз, чтобы через несколько секунд очнуться и еле удержаться на ногах. Еще через мгновение она, так же как и остальные, перестала его замечать.

Разные люди. Только он чувствовал один и тот же прищур то ли реальной, то ли нет Лизы с немного расфокусированным взглядом и слишком широкими бровями.

Кофе остыл, булка кончилась. Костя шел в сторону негарантированного спасения. У спасения было имя. Настя. Константин Марков считал, что рядом с этой девушкой, учившейся на курс младше, все станет хорошо. Кто-то верит в мощи; почему бы не поверить в живую и симпатичную Анастасию – старосту группы?

Как это и положено для веры, никаких доказательств не требовалось. В истории отношений Анастасии и Константина не было даже поцелуя. Косте Маркову казалось, что вот те взгляды – они были не просто взгляды. Уже месяц как он знал ее расписание и пару раз пересекался с ней правильно – с продолжением в виде пирожных и кофе в пекарне у студенческой общаги. Сейчас у Насти заканчивался семинар – осталось дождаться ее на выходе из главного корпуса.

Все должно было закончиться. Он так себе представил и пообещал. А пока – просто дойти.

До института Костя дошел уже несколько наигравшись – обнаружив, что двери перестали поддаваться. Вирус побеждал.

Эксперимент с институтским турникетом закончился предсказуемо. Электронный пропуск не подавал признаков жизни, а охранник, казалось, заинтересовался турникетом, но точно не Константином. Старый турникет был до пояса, но теперь поставили новый – не перепрыгнуть, не перелезть.

Холодно. Стоило не булку воровать, а что-нибудь с градусом. Константин представил себе флягу с каким-нибудь ядерным напитком, чтобы трудно глотать и одного глотка хватало надолго.

Вероятно, имело смысл идти на юг – через пару тысяч километров температура наверняка начнет меняться в нужную сторону.

Человек может жить при температуре выше 10 градусов тепла. Мерзко, но терпимо. Сегодняшние условные плюс два убивали так же надежно, как и минус тридцать. Просто медленно.

Найти теплое место. Сейчас ему было уже неинтересно, что с ним и почему. Согреться бы.

Настя выпорхнула, будто материализовалась сразу на крыльце, вместе со стайкой подружек – им было тепло. Косте было холодно смотреть на девичьи коленки, не признающие холода. Что-то в женских ногах есть такое особенное – какие-то атомные батареи, согревающие в любой мороз. Пока их обладательницы совсем не вырастут.

Костя стоял и глупо улыбался. Потому как Настя шла, несомненно, к нему и улыбалась в ответ. Запоздало он вспомнил, что не запасся пирожными, его почти-девушка иногда напоминала ему цирковую лошадку, за сахарок готовую прыгнуть сквозь горящий обруч.

Настя прошла мимо. Она улыбалась просто так. Ей было хорошо. Даже если она заметила Костю, точно не узнала.

Город закрыл двери, превратил его в невидимку и пытался заморозить. Неумолимо. Теперь Константин вспоминал о том, как сам вышел из магазина, как о главной ошибке в своей жизни. В конце концов, он мог просто стоять в тепле. Плевать где, но в теплом месте. Кажется, впервые он не особо озадачивался сломанными костями – холод пугал сильнее.

Где-то рядом должны быть теплотрассы, открытые двери или просто брошенные дома. Что-то должно быть. Большой город не может не дать шанс. Еще было бы неплохо найти спички.

Петербург, плюс два, один цвет – грязный. Костя шел в сторону – от. Так получилось. Все еще центр, только здесь не найти толпы шаркающих китайцев, туристические автобусы сюда заезжают только объехать пробку или припарковаться. Жилые дома уступили подслеповатым офисам с отсутствующими табличками и колючей проволокой на заборах. Кто-то всем этим владел и не хотел признаваться. Город подталкивал в знакомые повороты, в полузнакомые переулки, в знакомую только по названиям местность, пока он не оказался в каком-то безымянном «аппендиксе» – в такое «где-то рядом», странное «слышал, но никогда там не был».

Улица истончилась и внезапно закончилась, выведя на пустырь. Посредине возвышалась старая общага. Или нет – Старая Общага. С больших букв. Место, где никто не был лично, но каждый знал кого-то, кто то ли жил там, то ли с ним что-то случалось. Все логично – у него тоже что-то случилось. Кто-то о нем теперь скажет: «Видел Константина у Старой Общаги». Костя оглянулся – его никто не видел, и сказать будет некому.

Пустырь оказался больше, или это он так медленно шел. Общага упорно оставалась на одном месте.

Бежать получалось плохо – скользко, и сил уже осталось не особо. Тоже не помогло. Костя не знал, зачем и почему он это сделал, но сделал: он пошел спиной вперед. Попробовал «лунную походку» – а че, – все равно никто не видит. Развернулся. Общага оказалась уже шагах в двадцати. Семиэтажный маяк. Вместо прожектора – полная луна. Слепые окна, стены неопределенного грязного цвета. Как сделать дом таким, чтобы никто к нему не подходил? Строители Общаги справились с этой задачей.

Костя попытался дойти. Двадцать шагов – тут не может ничего привидеться. Нельзя ошибиться. Он шел, земля – она неодинаковая, каждый метр уникальный. Эти три круглые дырки – будто когда-то здесь ставили треножник – он уже видел. Переступал. Теперь наступил. Вот они снова. Двадцать шагов не заканчивались. Даже странно, насколько трудно признаться, что работает то, что работать не должно. Делай как работает, как бы глупо это ни казалось. Спиной вперед. Не оглядываться, хотя и очень хочется. Шаг, еще… На этот раз сопротивление пришло, откуда не ждал.

Что-то не пускало его уже на совершенно материальном уровне. Упиралось в спину. Константин не сразу сообразил. Просто он дошел. И теперь изо всех сил пытался сдвинуть Общагу с места. Общага весила больше Кости и сдвигаться не хотела.

Не отрываясь от стены – мало ли как оно, – снова пятиться? – добрался до дверей. Чуда не случилось. Дверь то ли была не заперта, то ли была. Возможно, так же, как и все остальные двери в этой Вселенной, закрыта персонально для Константина. Можно было расслабиться и замерзнуть. Идти куда-то еще? И? Он просто сполз по стене – ноги гудели, руки ломило, зато спиной в стену, какая-никакая опора. Холодно, челюсть ныла, будто напоминая, есть что-то еще, кроме того, что он остался по другую сторону от всех. Больше идти было некуда. Константин задремал.

Скрипнуло. Костя не сразу сообразил, что это не в голове у него. От своей головы он вправе был уже ожидать чего угодно. Скрипнуло чуть левее – там, где он пару минут назад пытался открыть неоткрываемое. Двери.

– Попу отморозишь. – В голосе не было ни сочувствия, ни попытки как-то обидеть. Было бы нормально, если бы добавили: «Через 30 минут и 15 секунд». Что-то от голосового помощника было в этом голосе. – Добрался. Наконец. Заходи.

Вахтерша, наверное, это была она, зацепила Костю за воротник и одним движением подняла и развернула. Зашел он уже сам. Невежливо, не пытаясь пропустить вахтершу вперед. Кажется, от привычки пропускать вперед женщин он отучился напрочь.

Тепло. Тепло-то как.

И внутри тут было совсем не так, как снаружи. Никакой заброшенности и покинутости. В холле – варан. Наверное. Здоровущая ящерица. В аквариуме метров пяти длиной. Камушки, какие-то листики, травки. Немного не то, что ожидаешь увидеть в холле Старой Общаги. Костя присмотрелся. С аквариумом он немного ошибся. Стекла не было.

Глава третья. Дом с чудовищами

– Его выманили.

Как обычно, на месте преступления Петровский был весел и время от времени пытался что-то спеть. Акустика в люксе Four Seasons радовала. В этом номере вообще все радовало. Во всех пяти комнатах.

– Выманили? С чего бы?

Дарья старалась. Не испортить. Очень немолодой человек сидел, уткнувшись подбородком в кофейный столик, а перед ним лежали его пальцы. Человек был мертв, пальцы отделили от него еще при жизни. Потому что кровь.

Дарья Рыжкова, конечно, читала массу детективов, иначе как бы она оказалась в профессии. Когда что-то похожее случалось в книге, она просто ее закрывала, приходила в себя и смело дочитывала до конца. Сейчас ей тоже срочно нужно сделать паузу. Ей очень не хотелось представлять себя на месте жертвы, не хотелось, а получалось. И от этого было трудно.

– Он же практически в пижаме. – Петровский рукой в перчатке отогнул воротник рубашки, взглянул на ярлычок. – Есть старая мужская традиция – приятные, удобные вещи не выбрасывать, а переводить в домашние. В таких джинсах – с оттянутыми коленями, без ремня – на встречу не поедешь. Да и рубаха – дорогая когда-то, а сейчас – потертый воротник… дома носить – да, но точно не на выход… Могу поспорить, он сюда приехал на классическом шестисотом. Года три, в идеальном состоянии… конечно, черный.

– Василий Николаевич, тут на парковке «мерс»… – Полицейский взглянул на стол, пожалел, что вошел, и уже предпочел бы выйти.

– Черный?

– Кофе с молоком, шестисотый.

– Ну хоть шестисотый…

Петровский больше не напевал.

– Убийца – женщина. Очень сильная и странная.

– А женщина-то почему? – Ничего женского в смерти мужчины без пальцев Дарья увидеть не могла. – Его же удушили. Это не очень по-женски. Яд, наемный убийца, но пытка и удушение? У нее, наверное, бицепсы, как у меня голова.

– Удавили воротником. Никаких веревок, ле́сок – просто взяли и очень плотно зажали горло воротом любимой рубахи. А жертва даже не пыталась сопротивляться. Когда пальцы резали, тоже, кажется, не сопротивлялась. Странно…

– Ведьма, наверное, – полицейский судорожно сглотнул, – мне рассказывали. Они очень сильные. Я пойду?

– Его заманили, обездвижили и пытали. – Петровский опустился на колени, чтобы глаза оказались на одном уровне с глазами жертвы. – Только женщина может сложить из отрезанных пальцев цветочек.

– Я думала, это солнышко. – Даша присела рядом с Петровским, пытаясь представить, что видел убитый. – Вы правы, Василий Валерьевич, это цветочек. – И тут ей стало совсем плохо.

Петровский подхватил оседающего на пол младшего следователя, не отрывая взгляда от пальцев.

* * *

В окно стучал кто-то большой и сильный. Стекло уже должно было вылететь, но каким-то чудом держалось. Костя открыл глаза и вспомнил. Все ровно до момента, когда его все-таки впустили. В Общагу. И сейчас он был явно не там. Стекло снова отозвалось неприятным «дзень» – на грани с совсем уж неприятным «хрусть».

В стекла бросают камни, иногда в них бьются ветки деревьев. Костя на цыпочках подошел к окну. Никакой камень не смог бы долететь сюда. Ни одно дерево не дотянется. То, на что он смотрел сверху вниз, было облаком, кажется кучевым. В Общаге было семь этажей, он сейчас был точно даже не на восьмом.

Выгнутые кирпичные стены, вместо крыши – купол, пять окон – по кругу. Все это очень высоко – он в башне. И в Петербурге такой башни нет.

– Налюбовался?

Сон продолжался. К башне прибавилась тележка с тостами, омлетом, соком, судя по цвету – апельсиновым, и с крошечной чашкой кофе. С совсем не крошечным запахом.

– Ешь. Одевайся. Тебя ждут. – Вероятно, неподвижность Константина внушила вахтерше необходимость выплюнуть еще несколько слов: – Не одет – не смущает. Меня зовут Кира. Потом объясню.

Последнее слово еще звучало, а Кира уже вышла. Сегодня она показалась Константину куда менее вахтершей – скорее офис-менеджером, и стройнее, и младше, и юбка чуть выше колен вполне себе подчеркивала, а не просто была.

Тосты с маслом и джемом оказались очень даже, омлет – вероятно, именно таким и должен быть омлет с беконом. По крайней мере в рейтинге Константина этот экземпляр пока занял первое место. Стало хорошо. Оказывается, от еды тоже может быть хорошо. Еда. С ней было что-то не так, и Костя только сейчас сообразил, что именно, – по всем раскладам, еда должна была ему даваться исключительно через боль. То есть – никак. Челюсть работала как новенькая. Открывалась, закрывалась. Ух ты!

Одежда с ночи, кажется, превратилась в себя же, но улучшенной версии – теплая, чистая и будто даже стала новей.

Рюкзак привычно лег на плечо, и Костя с опаской коснулся дверей. Если он все еще в том же кошмаре – лучше вообще не выходить, но… Дверь открылась, и Кира ждала его, вероятно, все то время, пока он ел и одевался.

– Вы нас покидаете? Уже? Куда?

– Не знаю.

То, что, скорее всего, по-прежнему некуда, крутилось в голове, но никак не укладывалось в жесткое понимание. Вероятно, это единственный дом, в котором ему не то чтобы рады, но хотя бы пускают. Другой бы промолчал, только не Костя:

– Кира, просто чтобы потом не было недоразумений, – денег у меня нет.

– Дальше.

– Завтрак был вкусным и… сколько этажей в этой башне? – Косте показалось, что-то мелькнуло за окном. – Утром что-то стучало в стекла.

– Завтрак как завтрак, но спасибо. Пойдемте.

Константина так и не отпустило чувство, что дышит он чем-то, с легкостью меняющим сознание. У Киры поменялся цвет волос. С русого на почти седой с неким оттенком лилового. Хотя, по сравнению со вчерашним, – это просто ерунда какая-то.

– С собой возьмите только книгу и стило, остальное оставьте в вашем номере – никуда не денется. – Кажется, у нее и нос немного поменял форму…

Косте очень захотелось перестать замечать и запоминать. Все-таки сон. Рефлекторно повторил:

– Оставить в моем номере. В моем. Вы же услышали, что денег нет?

– Вы идете?

За порогом Константин ожидал винтовую лестницу, лифт с кнопками от пола до крыши, в крайнем случае, длинную-длинную веревку. Его ждали варан и холл. Тщательно обустроенный кошмар. Скорее всего, он вчера попал в аварию и все еще в коме. Тогда все логично. Башня над облаками – первый этаж.

– Нам в кабинет.

Разумеется. Что будет видно из окон кабинета – дно океана? Варан мигнул. Наверное, здоровался.

В последнее время Костя несколько робел перед дверьми. На этот раз он даже не удивился, что та послушно открывается. Пугала табличка. Три слова: «Константин Марков. Комендант».

Хотя… – его просто приняли за другого. Это было даже лучше версии с комой, хотя объясняло все не так хорошо.

– Вас ждут.

Человек, ожидавший Константина, был не по размеру кабинета. И кабинет был не то чтобы крохотным. Просто это место было создано не для встреч. Не кабинет – скорее рубка, мостик, что-то от корабля или самолета: странный выгнутый стол, кнопки, рычажки, вмонтированные прямо в стол. Одно гостевое место. Не кресло – какая-то ниша между двумя шкафами. Оба заполнены абсолютно одинаковыми… – вероятно, настало время и Константину перестать называть этот артефакт блокнотом – книгами в черных шершавых обложках. Монолитным рядом на каждой полке.

Мужчина попытался встать, но решил лишний раз не протискивать свое тело вверх-вниз:

– Василий Петровский, старший следователь, Генеральная прокуратура.

Костя забрался на свое место. Кира заняла место позади справа. Кабинет Константину понравился – следователь мешал, но не особо. Коменданту не страшны никакие следователи. У него тут и без них – всякого разного интересного много. Три экрана демонстрировали подходы к Общаге. У черного «форда» курила миниатюрная девушка.

– Константин Марков… у вас что-то случилось?

– А у вас?

Худшее, что мог бы сейчас сделать Константин, это подробно рассказать, что и как именно у него случилось. Интересно, сколько минут пройдет, прежде чем к прокурорскому «форду» присоединится «газелька» из психушки.

– Понятно. – Петровский вытащил из-под ног портфель. Из портфеля конверт, из конверта фотографии. Все – долго и с трудом. Слишком мало места. – Не узнаете?

– Первый раз вижу.

Константин действительно никогда не видел этого мужчину. Но мог представить. Тип. Из тех, что с возрастом становятся значительнее и, кажется, только лучше. Такие говорят веско, злятся резко, но недолго, смеются заразительно, их любят женщины всех возрастов… Черт, он сам хотел когда-нибудь стать таким. Костя еще раз посмотрел на фотографии – надо было быть совсем не в себе, чтобы не заметить этого.

– Он мертв?

– Да, и умирал он долго и мучительно. Странно, что вы его не знаете.

– Почему бы это?

– Обычно, – Петровский попытался откинуться на спинку, но шкафы не дали ему занять более комфортное положение, – обычно люди знают тех, кто ездит на их автомобилях. Шестисотый «мерс», цвет – кофе с молоком – не припоминаете?

– Неа.

А еще Костя никак не мог припомнить небольшой домик в Италии и счет в швейцарском банке. Все-таки не кома. Его просто все с кем-то путают.

– Я бы запомнил, если бы у меня была такая машина. Хорошая… Я вот номер своей служебной помню. – Петровский решил помолчать, обычно помогало. Не сегодня. Константин был готов молчать сколько угодно. В тепле он вообще был способен на многое.

Петровский продолжил:

– Понимаете, этот человек приехал на вашем автомобиле, о котором вы забыли, в место, где его поджидали. Все, что у меня есть, – это документы на машину и показатели датчика GPS. Ничего интересного – вы, вероятно, автомобилем почти не пользуетесь. Судя по всему, преимущественно машина стоит в гараже. Кстати, где у вас тут гараж, я не заметил. Тут, вообще, у вас странное место…

– Заезд сзади, – Кира вовремя вступила в беседу.

– Понятно, а что у вас, вообще, тут такое? Вы в курсе, тут ящерица бегает?

– Это варан, – Кира и Костя ответили хором. – У нас тут приют, – на этот раз говорила только Кира.

– Хорошее дело. Точно не для бедных. Какой-нибудь фонд?

Петровский точно понимал – здесь странно, здесь что-то не то и не так. И парень этот, который не тянул ни на коменданта, ни даже на чьего-то сынка. Пацан как пацан. А вот секретарь…

– Вероятно, машину угнали. У нас тут место пустынное, говорят, тут иногда волков видят… – Кира наклонилась к следователю и отчетливо клацнула зубами: – Собаки все пропали.

Клацанье следователя не впечатлило.

– У вас тут прямо заповедник. Волки, ящерицы… Люди еще не пропадали? Только собаки и «мерседесы»? А записей с камер нет?

– Камеры есть, записей нет. Вам пора. – Улыбка Киры была идеальной: вам рады, но не здесь. – Константин? – Кира явно ждала одобрения.

– Вам пора, – послушно повторил Костя.

Василий Петровский привык уходить вот точно не тогда, когда это понадобилось кому-то. Иногда, раньше, – оставляя начальство с невысказанной, но хорошо читаемой мыслью; часто, позже – выслушав все. На этот раз все было иначе. Тело работало само. Встало и пошло. Петровский попытался вцепиться в шкаф – рука даже не поднялась. Уже и ящерица не удивляла, и волки не казались такой уж фантастикой.

Визитку его собственная рука согласилась достать и кинуть куда-то в сторону отдаляющегося стола коменданта.

Тело начало слушаться старшего следователя только в машине.

– Что-то узнали? – Дарья ждала от старшего следователя сказки. Сейчас такое расскажет, что…

– Едем, у них тут волки водятся. – Петровский проверил, закрылась ли дверца. – Едем. Здание пробили? Что тут вообще?

– Это странно…

– Дай угадаю. Его просто нет в базе. И убитого тоже нет ни в одной базе. Несуществующий труп из несуществующего дома. Поехали. Мне просто необходимо оказаться подальше от этого места.

«Форд» мягко тронулся, Петровский попытался пристегнуться. Получилось не сразу. Даша листала в смартфоне, наконец дошла до нужного:

– Кое-что есть. Нет Общаги. Но в этом месте до войны был Дом с чудовищами. Ничего мистического – просто, когда его строили, а строили в начале двадцатого века, архитектор заключил пари, что сможет разместить на небольшом здании скульптуры тысячи уникальных чудовищ.

– Получилось? – Петровский точно никогда о таком доме не слышал, а вот отвязаться от чувства, что что-то такое видел, не мог.

– Пишут, что получилось, хотя дом небольшой был – пять этажей, но как-то смог… Во время войны дом то ли разбомбили, то ли взорвали, и, если верить городским базам данных, ничего не строили. Пустырь и пустырь.

– А волки и ящерицы среди чудовищ упоминаются?

– Надо посмотреть. – Даше стало интересно. Впервые она видела Петровского таким. Нет, все так же самоуверен и не похудел ни на грамм. А еще – напуган. – Давайте я получу ордер и попытаюсь понять, что тут вообще происходит.

– Давай, товарищ младший следователь. Покопай, почему нет? Хотя… Мой учитель – Семен Абрамович Миронов – как-то сказал мне: «Вася, если ты когда-нибудь окажешься в поле, а на горизонте волки – не думай, не сомневайся, просто беги». Дашенька, вот мне сейчас кажется, что мы очень вовремя оттуда уехали.

– У нас же убийство…

– Умер очень старый человек. Каждый день кто-то умирает.

* * *

Следователи уехали, а пустырь перед Общагой начал заполняться такси самых разных мастей.

– Это все очень странно.

Косте нравилось кресло, в котором он сидел, мониторы и бессмысленные рычаги и кнопки. Наверное, бессмысленные, иначе это было бы… Ему не хотелось ни додумывать, ни спрашивать. Ответы точно ему не понравятся. Вот и еще пара секунд прошла и ничего страшного не случилось.

– Константин Марков. Вы – комендант. – Кира выдержала паузу, достойную качественного театрального образования и десятилетий гастролей: – Здесь, в приюте, все делается так, как вы велите. Вы велели, чтобы следователь ушел, и он ушел. Вернее всего, он не вернется.

– Я велел только ему? Я такое видел только в фильмах про Нью-Йорк.

– Какое?

Костя ткнул пальцем в экран, столько такси. Только тут не все такие большие и желтые, как в кино.

Кира щелкнула красным рычажком, замотанным синей изолентой, экраны выключились.

– Откройте вашу книгу.

Книга удобно улеглась на стол, словно это пространство между включателями-выключателями было сделано специально для нее.

– Да, для нее. – Кира то ли слышала мысли, то ли… – Иногда слышу. – Кира отработанным движением раскрыла книгу приблизительно посередине: – Смотрите.

Молочно-белые страницы начали темнеть, будто свет в кабинете спровоцировал процесс бумажного загара, а затем появились записи. Имя, иногда имя и фамилия, а рядом номер.

– Вероятно, вы слышали такое словосочетание: «домовая книга». Это она и есть. Жилец и номер его апартаментов.

– А в шкафах?

– Слева – архив, справа – будущий архив. В книге – все, кто нашел себе приют у нас.

– Черт… – Одна из фамилий оказалась зачеркнутой, потом еще одна… – Я ничего не делал. – Костя непроизвольно отодвинулся от книги.

– К сожалению, – Кира перевернула страницу – половина фамилий там уже оказалась вычеркнута. – Жители первых этажей съезжают. Вы же догадались, что человек, чью фотографию вам показывали, – ваш предшественник.

– Нет. Не догадался. Я думал, у нас документы совпадают…

– Не совсем так, но, поверьте, эти мелочи не стоят вашего времени. Скоро ваше место займет следующий комендант, а наши подопечные знают, что это неспокойное время.

– А чем я так плох? То есть не то чтобы…

– Это не важно. Но, пока новый комендант войдет в силу, они считают, что лучше держаться отсюда подальше. Кофе?

Когда Кира успела сделать кофе, было уже не так важно, но, не сдвигаясь с места, она умудрилась откуда-то из воздуха вытащить подносик с еще одной чашкой все того же одуряющего напитка.

– Я же правильно понимаю, они не меня боятся.

– Нет. Вы были бы неплохим вариантом, и вас опасаться не стоит. Но вот тот, кто придет за вами, это нечто особенное.

– А я?

– Вас убьют. Если вам интересно, в конце книги немного о нашем приюте. Думаю, вы как раз успеете прочитать. Многие душу отдали бы за такую возможность.

Константин открыл последнюю страницу: действительно – тут никаких списков не было.

Было нечто иное, записанное аккуратным бисерным почерком.

История дома с чудовищами

Страшное. Почти всегда что-то незнакомое. Вероятно, где-то в генотипе жестко закреплено – от незнакомого держись подальше. Те, у кого сбоит эта настройка, пробуют огонь на ощупь, незнакомую ягоду на вкус – их мало, не жалко, если умрут.

Иногда незнакомым, а значит, страшным становятся не явления, а существа. Их мы называем чудовищами. Судьба каждого из них проста и коротка. Их убивают. Иногда это правильно.

Этот дом существует давно. Место выбирали как раз такое, чтобы никакому человеку не пришло в голову устроить себе здесь жилье. Наводнения, болота, невыносимо летом, плохо зимой – так думали основатели.

Прошло время, и этот дом оказался посередине огромного города на перекрестке маршрутов. Но, как и всегда, – он остается одним из немногих мест, где можно получить приют. Конечно, за плату. И конечно, у дома должен быть комендант. Человек, который обеспечит безопасность своим постояльцам.

Добро пожаловать, господин комендант.

Строчки потускнели и исчезли. Костя уже не удивлялся – для следующего коменданта эти строчки наверняка снова проявятся.

– Уйти я могу?

– Есть куда? И ты знаешь своего наследника. – Кира плавно двинулась к дверям: – Если включишь мониторы, ты ее увидишь.

– А я не могу просто ей отдать книгу – она просила.

– Мог. После того как ты добрался сюда, ты можешь перестать быть комендантом только в случае смерти. Причем, поверь, убить коменданта дано совершенно не каждому. Даже ему самому.

– Почему я?

– Потому что ты – Константин Марков, приют сам выбирает коменданта. Просто тебе немного не повезло. Твой предшественник был слишком беспечен. Лет через двадцать у тебя были бы шансы.

Костя включил мониторы единственным рычагом, назначение которого ему было известно. Конечно, у дверей стояла она. Лиза. Разумеется, босиком. С их последней встречи она выросла сантиметров на пять. Чтобы пройти в двери, ей придется наклониться.

А ведь наверняка у дверей есть замок, и, может, даже не один. Варан снова-таки.

Константин взял с пульта книгу и стило́, пошел в холл – умирать.

Глава четвертая. Комендант

– Это не так просто. Люди вообще считают, что убивать легко. Нет. Но главное даже не в этом. Поговорить не с кем. Стараешься-стараешься, а в результате – никто даже не узнает.

Порог Лиза не переступила. Пока.

– Сюда приезжали из прокуратуры, значит, кое-кто узнал.

За последние сутки Константин частенько занимался не самыми привычными вещами. Сейчас он пытался понять, как именно его убьют. Он не считал себя специалистом в этом, но пока не обнаруживал в довольно лаконичном наряде Лизы никаких признаков оружия.

– Что они там знают, ты не против? – Лиза явно собиралась зайти.

– А если я не разрешу, ты не зайдешь?

– Зайду – просто экспериментирую с вежливостью. Было бы лучше, чтобы ты вышел. Но я справлюсь, дай руку!

Следующие несколько секунд как-то выпали – вот Лиза берет его за руку, вот он в холле, а его руки за спиной, и на них что-то тяжелое и неприятное.

Варан гостье не обрадовался, бесшумно смотался с неожиданной скоростью.

– Никаких сюрпризов, – констатировала Лиза. – Хорошее кресло.

Костя восседал на пуфике – таком, сантиметров двадцать от пола. Он всегда ненавидел эти… ну вот такие странные, неудобные – зачем они вообще такие? Лиза в кресле, которое в прошлой жизни явно было троном в каком-нибудь небольшом королевстве.

– Я тебе все расскажу. Как в кино. Злодей все не может наговориться, и тут-то его и грохают. У меня все немного иначе.

– Потому что я тебя не грохну или ты не злодей?

– Костя, я, конечно, не злодей – я злодейка. А еще – я первая, кто рискнул связаться с комендантом. Я убила одного, я убью еще одного и буду здесь очень долго. Пока не надоест. Думаю, меня практически невозможно грохнуть, и уж точно не тебе. Секунду…

Дверь уже привычно скрипнула – в холл вошла Настя. Девушка шла, но с тем не самым приятным лицом, которое появляется у спящего. Сплюснутое подушкой, из уголка губ сочилась слюна.

– Это чтобы ты не решился на какую-то глупость. – Лиза щелкнула пальцами, и Настя, так и не открыв глаз, села – съехала на пол. – Пусть пока побудет здесь. Она тебе нравится – ох ты е! Серьезно? – Лиза аккуратно взяла одной рукой голову Насти и как-то совершенно по-собачьи понюхала девушку. – Ты что – не переспал с ней? Комендант, мать твою. И уже не переспишь. Или дать вам минутку? – Лиза попыталась смеяться, приблизительно так звучит кваканье десятка лягушек: – Что со мной?

– С тобой что-то совсем не так. А что у меня на руках?

– Наручники. Можно даже сказать кандалы. Ты же комендант все-таки, должна я как-то тебя нейтрализовать. Антиквариат. Бронза. Нравятся?

Даже с учетом того, что с ним уже все равно ничего плохого просто не могло успеть произойти, Косте не нравилось.

– Первый раз в наручниках – не с чем сравнить.

– Девчушка, совсем дитя. – Лиза отпустила Настю, та стукнулась головой о двери, но не издала ни звука – продолжала спать в полуприседе.

– Слушай. Дом с чудовищами, Старая общага, она же приют. Не важно. Общага сама решает, кто будет ее комендантом. Кто-то необычный…

– Я необычный?

Сейчас Косте необычность очень пригодилась бы. Было бы неплохо убивать взглядом, но и просто очень быстро убегать – тоже сгодилось бы.

– Можем считать, что уже нет. – Лиза поднялась, обошла Константина, проверила наручники и снова уселась в кресле. – Пришлось убить твоего предшественника. Расчет был на то, что либо следующей буду я, а если нет, то смогу забрать книгу у его наследника. Жаль – не судьба. На самом деле – и не должно было получиться, – но попробовать-то стоило? Книгу можно передать только добровольно – ни угрозы, ни воровство не помогут.

Оставалась одна лазейка. Если коменданта убить в приюте – прямо в Доме с чудовищами, – убийца получает все. Только именно здесь комендант – сильнее всего. Обычно. Но только не сегодня. Ты успел здесь только выспаться и выпить кофе. Твой предшественник и на порог бы меня не пустил… правда, ему от этого не легче. А я умница. До меня никто до этого не додумался. А всего-то и нужно было запланировать не один труп коменданта, а два. Знаешь, как я его выманила? В это почти невозможно поверить.

– И как?

Костя изо всех сил пытался прямо вот сейчас превратиться в идеал слушателя. Чтобы Лиза говорила и говорила. Пока бронза наручников не окислится и не распадется.

– Просто, Костя, очень просто. Я позвонила в приют, сказала, кто я, и попросила помощи. И он приехал.

– А кто ты?

Лиза придвинулась к Косте:

– Я Лиза, я же тебе говорила… И Лизе, чтобы убить коменданта – настоящего коменданта, – надо было стать сильной. Поэтому перед этим я нашла трех человек. Трех подходящих мне человек.

– А тебе не все подходят? – Костя думал о подвохе. Он готов был говорить с ней долго и о чем угодно, потому что только что нащупал то, что могло быть шансом для него и подвохом для Лизы. И даже вспомнил об одной своей практически суперспособности. Все, что ему было нужно, – добраться до книги. Сел он удачно – как раз на книгу. Или книга так удачно оказалась между ним и пуфиком. Только в наручниках все было не так легко. На самом деле было вообще никак.

– Э-э-э, Лиза, ты вампир? Находишь специальных людей, пьешь кровь и становишься сильнее?

Лизу передернуло:

– Какая гадость, Костя. Я нашла ведьму и двух колдунов. Полиция с ума сойдет, если попытается найти мотив. Хотя они даже не поймут, что тут вообще есть мотив. Они даже не мертвы. Просто в коме.

– А как именно ты усиливаешься? – Ему всего-то и надо было снять наручники и отвлечь Лизу.

– Просто. Ты не подходишь. И твоя подружка тоже. Зачем я ее вообще сюда тащила… а вот она… Вот так. – Лиза выбросила вперед руку, будто спиннинг закинула. – Я делаю это руками. Ты знал, что Кира всегда у тебя за спиной?

Костя сделал два движения. Резко выдернул руку из наручника – хрупкие кости послушно сломались, и рука выскользнула. Второй рукой, оставшейся в наручнике, вытащил книгу. Почти одновременно. Ему очень не хотелось кричать. Наверное, когда специально себе ломаешь кости, – это больнее. Не кричать не получилось. У него все-таки была суперсила – странная, но была.

Лиза замерла, вцепившись в ключицу Киры, а та стояла, будто вообще ничего не происходит, пока вдруг не сделала шаг назад и осталась стоять, как скульптура.

– Ничего себе. – Лиза стала еще крупнее. – Я чувствую себя все лучше. Как же хорошо. Кто она, вообще, такая? Она упадет или нет?

Как будто решив послушаться, Кира упала. Разбилась бы вдребезги, Костя не удивился. Крика Кости точно никто не слышал.

– Можно спросить? – У Кости в руках лежала книга, открытая на последней заполненной странице, сплошь перечеркнутые имена, только одно – последнее – вписано без номера. – Тебя и вправду зовут Лихо? – Левой рукой он старался не шевелить, а вот правой держал стило.

Странное косоглазие исчезло – теперь он видел ее такой, какой она и была.

– Как в сказках – Лихо Одноглазое, да? – У нее не было маленьких косящих глаз – один огромный левый, чуть заползавший на переносицу, и никаких намеков на правый. Вообще.

– Всегда есть подвох. – Кажется, она даже не расстроилась. – Этого я не предусмотрела.

– Я тоже не сразу сообразил. Но я же, пусть и недолго, но комендант. А ты вошла. А значит, появилась в книге. Это же в конечном счете – домовая книга. И я тебя из нее вычеркиваю.

Константин сделал одно уверенное движение. Перечеркнул имя.

* * *

Кира выжила. Даже в кому не впала. Постояльцы вернулись. Прибавился новенький. Лихо. Стило не убило ее. Даже не выбросило из Дома. В кресле сидела все та же страшненькая высокая девушка с жутким глазом. Только теперь она не могла ничего. Даже ходить. Костя нашел ей апартаменты на первом этаже. Кира о ней позаботится. Когда-нибудь Константин попробует ей помочь. Очень осторожно.

Настя почти сразу пришла в себя. На этот раз Костю она заметила, но хотела срочно оказаться там, где она могла мирно лежать, придавливая головой подушку, пускать слюну, и чтобы этого никто не видел. Ее можно понять.

Прошла неделя.

Косте нравилось в башне. Дом с чудовищами, как бы он ни назывался, делал для своего коменданта все, что мог. Омлет по утрам по-прежнему был великолепен. Семья легко вспомнила Константина и так же легко забыла о том, как его забывала. Тот факт, что теперь он живет отдельно, никого не заинтересовал.

У него осталось множество вопросов и огромная библиотека в его башне на первом этаже. Со временем он узнает многое. Он должен научиться защищать приют. Коменданты живут долго, если они осторожные и умелые.

Кира – всегда позади и немного справа. Если быстро обернуться, она сделает вид, что не ожидала этого.

– У меня два вопроса.

Поворот получился замечательным – зря, что ли, он его репетировал. Вращение в этой точке его номера между вторым и третьим окнами получалось особенно хорошо.

– Потому что я не комендант. – Кира традиционно отвечала не на слова.

– Ты могла остановить ее.

– Разумеется.

– Эта ящерица могла ее съесть.

– Вероятно.

– Она чуть было не убила тебя.

– Вероятность была крайне высока.

– И?

– Правила. Лимит нарушений был исчерпан при открывании дверей.

– То есть иногда…

– Это было несущественно, вы все равно попали бы в Дом. Я только сделала процесс менее мучительным. – Кира вздохнула, будто только что приняла для себя какое-то важное решение, и вот теперь придется его озвучить: – Дом поддержит своего коменданта всегда. Всем. Кроме самого главного. Кому именно быть комендантом. Тут мы не помощники.

Костя по-прежнему не доверял дверям. Любым. И людям тоже. Он запомнил эти взгляды мимо.

– Хорошо. Вероятно, я когда-нибудь пойму, но доверять тебе пока не смогу. И варан… Надо его поменять на кого-то менее правильного. Допустим, ягуар – мы же можем завести ягуара?

– Определенно можем. – Кира скривилась так, будто ее только что попросили выбросить на мороз любимого котенка.

– Это не срочно. Второй вопрос. Что такого в этой Общаге? В этой должности? Семь этажей – даже с учетом моей башни, это не так уж и соблазнительно.

– Да.

– Да?

– Я вам покажу.

Кажется, варан что-то такое понял. В недолгом путешествии он изо всех сил изображал милого котика двухметровой длины. Потерся об одну ногу, перебежал к другой. Чтобы синяки смотрелись красиво и симметрично.

Путешествовали они к простенку в холле, который есть в любой приличной гостинице и будто специально сделан, чтобы поставить туда пальму или какой-нибудь точно никому не нужный столик… В этом простенке не было ничего, кроме чуть более светлого пятна на обоях. Вероятно, когда-то здесь висела картина, а потом почему-то висеть перестала.

– Приложите руку. – Кира абсолютно бескультурно показала пальцем на то самое пятно.

Если он сейчас коснется стены и его долбанет током, это тоже может входить в некий свод правил. И он обещал не доверять ей. Костя приложил ладонь.

Удар током его впечатлил бы меньше.

Больше не было холла, не было ничего, кроме бездны, полной огней. Этаж за этажом, десятки, а может сотни, – вниз и вверх: не рассмотреть, насколько далеко, не сосчитать.

Сзади, чуть справа от Константина, застыла женщина в белоснежных доспехах, и у ее меча не было ножен. Слева – огромный ящер, и в его глазах была ярость.

– Слово «комендант» означает – начальник крепости. И командир всех ее войск. – Голос Киры не изменился, Константин не уловил, шевелятся ли ее губы. Шевелились ли они хотя бы однажды?

– Вы мне тогда сказали, что уезжают жители первых этажей. Я тогда решил, что вы оговорились. Вы имели в виду…

– Разумеется. О первых семи этажах. Которые видны всем. Большая часть наших постояльцев не знают даже о том, что у нас есть комендант.

– Пожалуй, ягуар нам не нужен. Это было бы неуместно.

* * *

«Мерседес» цвета кофе с молоком припарковался у Общаги. Невысокая девушка решительно направилась ко входу. Константин встретил ее в холле. Варан не сдвинулся со своего места в как бы аквариуме.

– Он не кусается?

– Конечно, кусается. В этом и смысл. Как ваше дело, удалось найти убийцу?

Дарья Рыжкова выложила на столик ключи:

– Я думаю, вы знаете об этом деле больше меня. Дело сдали в архив, я просто вернула ваш автомобиль.

– Спасибо.

– Надеюсь, больше нам не придется общаться… хотя у вас тут забавно. И я так и не поняла, кто вы… – Варан повернул голову к гостье. Гостья замолчала.

– А давайте как-нибудь выпьем кофе, я знаю одно прелестное кафе…

– Непременно.

Младший следователь мерзла, но не прибавила шагу, направляясь к служебному «форду». Почему-то ей это казалось важно.

– Хорошая попытка, комендант. – Кира притащила варану целую корзину чего-то пока живого. – Вы знаете прелестное кафе…

– Даже телефон не решился попросить.

– Хотите ее набрать прямо сейчас, комендант?

– Пока нет, но… Кира, а у меня есть настоящая суперсила?

* * *

Три очень разных человека пришли в себя. Никто не заметил, как они исчезли из палаты интенсивной терапии. Они все еще были слабы, но точно не беспомощны. Каждого из них интересовало одно место в этом городе. Старая Общага. Дом с чудовищами.

Анна Коршунова

Имя и мрамор

Оккультный кружок выпускного класса гимназии, в которой училась Лиза Вернова, носил гордое название «Перо и Ворон». Но на самом деле был лишь кучкой фриков, которые правила настольной игры принимают за книгу мертвых имен. Причина, по которой Лиза оказалась среди них, лежала смятым в ком клочком бумаги разыгранного фанта где-то на дне мусорной корзины. А Лиза теперь здесь, на кладбище, время – чуть за полночь и холодно.

Ну не то чтобы холодно – это ведь Питер. А в Питере все «не то чтобы».

Время от времени Лиза косилась на телефон в нервном ожидании звонков или сообщений. Она сказала Филиппу, что ночевать будет у Риты Голубевой, и это не то чтобы ложь – так, полуправда. Потому что до открытия метро ночевать ей все равно где-то придется. Но обманывать брата (разумеется, чтобы он не беспокоился) ей было совестно.

А теперь у нее еще и воображение разыгралось. Чувствовать на себе чей-то взгляд из темноты вполне нормально. Разве нет? В конце концов, разве не нервы пощекотать они сюда пришли?

Лиза резко обернулась. С намерением застукать, как на нее пялится кто-нибудь из одноклассников. Но никого за ее спиной не было, если не считать красивой статуи скорбящего ангела. Изваяние выглядело, будто его установили совсем недавно. Что странно – ведь они находились в старой части кладбища. Но покоробило Лизу совершенно не это, а удивительно трепетное, едва уловимое чувство узнавания. Ее рука сама потянулась к гладкому белоснежному мрамору…

– Не моргай, – шепнули сзади с хрипотцой.

Лиза удержалась от изумленного вскрика и почти заехала шутнику в лоб, но тот удачно увернулся.

– Что ты нервная такая, Вернова? – Возмущенный шепот споткнулся о ее фамилию и превратился в бас.

Никита Голубев стоял… нет, нависал над ней со своими метр девяносто, а черная мантия свисала с его тощего тела, как со скелета. И только бордовые кеды да туповатое выражение лица выбивались из общего антуража их ночного приключения.

– Потусторонние силы не любят, когда к ним не проявляют почтения.

– А то, что ты собираешься заняться вандализмом, – это проявление почтения?

– Не вандализмом, а почетным ритуалом.

– С покрашенным черной краской для волос петухом.

– В книжке ничего не сказано, что петух должен быть брюнетом от природы, – фыркнул горе-оккультист.

Лиза передернула плечами и отвернулась. Чтобы еще хоть раз она делала что-нибудь на спор! Если Филипп узнает, где она шаталась всю ночь и чем занималась… ну, кричать он не будет, конечно. Но стоило Лизе представить в глазах брата разочарование, у нее тут же холодели пальцы.

– Да что ты вылупилась на эту статую в самом деле! – На этот раз к ней подошла Рита, почти такая же длинная, как ее брат. Ее песочно-часовую фигуру не мог скрыть даже балахон.

Лиза не могла ответить. Вернее, произнести объяснение вслух. Но звучало оно примерно так: «Знаешь, по соседству с могилой родителей стояла красивая статуя. Лицо у нее было мужское, и все-таки выглядела она точно так же… вернее, ощущалась точно так же. Ты не чувствуешь? Разве тебе не хочется к ней прикоснуться?»

Но сказала Лиза другое:

– Давайте уже поскорее начнем. Холодно.

Услышав предложение, Никита всучил Лизе книгу:

– Держи, ты единственная, кто еще не выбрал себе ритуал.

Лиза скривила губы и пролистнула искусственно состаренные страницы. Все было таким нелепым, начиная от черного петуха и заканчивая яичными скорлупками. Она пыталась найти себе что-нибудь попроще и побезопаснее – на всякий случай. Лиза не была суеверной, но окружающие ее декорации и неспокойная совесть изрядно давили на впечатлительность. Ей было не по себе, тело покалывало, как будто она отлежала сразу все места.

Когда Лиза пролистывала книгу во второй раз, поймала себя на мысли, что ищет что-то конкретное. Что именно, она не понимала, но, если бы оно попалось ей на глаза, мгновенно бы узнала.

Пролистнув книгу в третий раз, она ее захлопнула – резче, чем следовало, и раздраженно пихнула в руки Никите.

– Эй, не пытайся соскочить! – возмутился он.

– Я и не пытаюсь, просто тут все ерунда. У тебя есть перочинный нож?

– Нет, но у меня есть гвоздь.

– Не ржавый, надеюсь?

По выражению бледного лица Никиты Лиза поняла, что угадала. На выручку пришла Рита. Она протянула Лизе перочинный нож, маленький, похожий на зубочистку, со смешным девчачьим принтом. Но швейцарская сталь была швейцарской сталью – Лиза ощутила это подушечкой пальца.

Она покрутила нож-зубочистку в руках и, сама не ожидая от себя последующих действий, подошла к мраморной статуе почти вплотную.

«Нужно написать под лопаткой, – пронеслось у нее в голове. – Чтобы потом можно было легко спрятать».

Нагнувшись, Лиза нырнула под крыло статуи, включила фонарик на телефоне.

– Что ты делаешь? – послышался встревоженный голос Риты.

На мгновение Лиза застыла, задумавшись, что она действительно делает. Какая-то мистическая уверенность в нормальности происходящего улетучилась, и Лиза подалась назад. Задела плечом край крыла и заранее поморщилась в ожидании боли. Но боль не пришла, и Лиза вновь ощутила апатичную уверенность в своих поступках. Обнажив лезвие ножика, Лиза твердой рукой выцарапала под крылом статуи свое имя. По ее телу тут же разлилось приятное щекочущее тепло.

Лиза закатала рукав толстовки, сделала маленький надрез на ребре запястья и смочила выступившей кровью выцарапанное имя. Ветер не добирался до Лизы, укрывшейся под крылом статуи, но волосы девушки шевельнулись на макушке. Лиза пригладила растрепавшийся хвост и спрыгнула на землю.

– Что? – с вызовом бросила она товарищам. – Я свою часть выполнила, теперь ваша очередь. Кто будет резать петуха?

Как только Лиза это произнесла, ребята услышали пронзительный визг мигалки. Вся дерзкая бравада резко схлынула с лица вместе с краской. Ребята застыли в едином онемении, а затем – каждый за себя. Горе-оккультисты бросились врассыпную быстрее, чем Лиза успела вдохнуть. Она развернулась и также побежала прочь, мысленно коря себя за тупость. Что ее дернуло писать на могильном изваянии собственное имя?!

Ох, только бы этот позор не дошел до Филиппа! Сперва ноги были ватными, и от страха тело почти не слушалось. Но, добежав до края кладбища, Лиза почувствовала себя в безопасности. Никто не видел ее лица. Не пойман – не вор. А надпись выцарапана в укромном месте, не знаешь – так и не найдешь. Только переменив бег на шаг, Лиза поняла, что задыхается.

Никого из «друзей» поблизости не видать. Машин и прохожих тоже. Запоздало ей пришла мысль, что мимо просто проезжала скорая.

Лиза порыскала по карманам в поисках телефона, и ее сердце снова екнуло – неужели потеряла? Она ощупала себя и наткнулась на знакомую выпуклость в заднем кармане джинсов.

Надо заказать такси до дома. Что сказать Филиппу, она придумает, как-нибудь выкрутится. Сердце постепенно перестало колотиться в ушах, Лиза полностью успокоилась, только ежилась от холода. Назначенная машина подъедет через четыре… три минуты. Лиза нервно оглянулась в зеленую гущу кладбища, но ни разбежавшимся друзьям, ни блюстителям закона она была не интересна. Приложение сообщало, что машина подъедет через две минуты. И тут – шорох: кто-то все-таки ее нашел. Лиза выдохнула и напустила на себя как можно более невозмутимый вид. Но, обернувшись, вмиг потеряла напускное хладнокровие.

– Кто ты такая?! – пискнула она и, попятившись, ударилась о паркующуюся рядом машину.

Искры из глаз… ну, это слабо сказано! Но боль как-то быстренько ретировалась, потому что… ну, потому что.

Таксист высунулся из окна и с невозмутимостью человека, повидавшего всякого, произнес:

– Девчонки, с такими штуками вам мини-вэн нужен, ко мне в салон не поместитесь.

Под «такими штуками» он, вероятно, имел в виду крылья. Значит, Лиза не спятила, и не только она видит девушку-статую. Девушка-статуя же, подбоченившись, стояла на тротуаре и разминала кисти рук. Ее лицо было повернуто в сторону Лизы, но разглядывала ли она ее или просто смотрела в ее сторону – понять Лиза не могла.

Потрясенной же выглядела она одна, таксист не повел и бровью, сочтя девушку-статую косплеером с фестиваля, – видели, знаем. Зевнув, он раздраженно напомнил о себе:

– Так что, заказ переоформлять станете или поедете одна?

Лиза моргнула раз, моргнула второй. Девушка-статуя никуда не исчезала, и каким-то подкожным чувством Лиза знала, что она улыбается.

Лиза потянулась за телефоном и переоформила заказ. Затем подумала: неужели она собирается поехать домой с этим… существом? Как на такую гостью отреагирует Филипп? Что вообще происходит, в какую дикую историю она впуталась? Самая рациональная мысль, что все это глупый розыгрыш, вытеснялась из ее головы все тем же зудящим подкожным чувством.

Машина подъехала быстро, и девушка-статуя поместилась в салон без проблем.

– Сейчас прямо, потом направо, – голос девушки-статуи был глухим, как стук камней, но при этом было в нем что-то по-детски непосредственное.

Лиза заметила, как таксист хотел возразить, что адрес вбит и маршрут построен. Но, поймав в зеркале заднего вида взгляд (взгляд?) девушки-статуи, он передернул плечами и тронулся с места.

Лиза во все глаза таращилась на свою попутчицу. Попутчица же с интересом разглядывала мелькающие за окном городские пейзажи. То, что с интересом – Лиза опять-таки чувствовала.

Каждые минут пять Лиза открывала рот, чтобы заговорить, а затем захлопывала обратно.

– Теперь налево… направо, – только и говорила девушка-статуя, не отвлекаясь от созерцания города.

Когда они прибыли на место, таксист посмотрел на пассажирок с сомнением, но ничего не сказал. Только внимательнее вгляделся в лицо Лизы, как будто запоминал на случай, если ему придется опознавать ее по фотографии. И укатил, оставив их почти на пустыре рядом с не слишком лицеприятным домишкой. Старая Общага – что-то из разряда городских легенд, над которыми Лиза подтрунивала… видимо, до сегодняшнего дня.

– Ты ведь не собираешься меня тут убить и закопать? Или убить и съесть? Или просто съесть? – поинтересовалась Лиза почти истерично.

Девушка-статуя оглядела Лизу с ног до головы:

– В тебе не очень много мяса, мне кажется.

– Так себе шутка, – небрежно отмахнулась Лиза.

– Твоя тоже.

Лиза так и не поняла, что произошло, но ее отпустило. Она расслабилась. Девушка-статуя как будто повторяла Лизины интонации, словно они были лучшими подружками. Лиза ведь не станет никого убивать, закапывать или есть. Следовательно, бояться девушки-статуи ей тоже не стоит.

– Пойдем внутрь. За такими, как я, охотятся, а внутри безопасно.

Лиза с недоверием покосилась на дом. Он не производил впечатления места, которое можно охарактеризовать словом «безопасность».

Но занятно другое: откуда статуя, ожившая каких-то полчаса назад, знает, где безопасно, а где нет?

– Ну и что это за место? – Если Лиза ввязывалась в неприятность, она должна знать, сколько эта неприятность будет ей стоить.

– Я и сама точно не знаю, – поразительно, как быстро девушка-статуя училась разным интонациям, – сейчас она говорила смущенно-извиняющимся тоном.

Ха! Сама непосредственность.

– Как тебя зовут? – резко сменила тему Лиза.

– А как бы ты хотела?

Почему-то этот вопрос очень смутил Лизу, она нахмурилась, но девушка-статуя опередила ее с ответом:

– Аделаида! Называй меня Аделаидой!

Лиза не удивилась. В детстве она обожала это имя и просила всех называть ее именно так.

Внутри все оказалось… не так, как снаружи. Как будто здесь и правда кто-то обитает. Лиза вылупилась на варана в аквариуме без стекла, но Аделаида взяла ее за руку и потянула в сторону лифта.

Выйдя из кабины, Лиза чуть не задела контейнер с краской. Стены длиннющего (отельного) коридора были все в побелке, и характерно пахло ремонтом.

Аделаида уверенным шагом направилась вперед по коридору мимо новеньких дверей, не отмеченных ни номерными табличками, ни дверными ручками. Они были гладкими, серыми и вызывали неприятную ассоциацию с надгробными плитами. Только на одной из них был выбит номер – «54».

Девушка-статуя остановилась напротив нее. Лиза с сомнением покосилась на вставленный в замочную скважину ключ.

Если бы они были в комиксе, Лизу бы давно раздавило количеством вопросительных знаков над ее головой.

Внутри все было чисто, как после качественного ремонта. Запах краски не бил в нос, как в коридоре, – окно было открыто нараспашку. Лиза хотела подойти к окну и посмотреть, не попала ли она случайно в какой-нибудь карман пространства и времени, но Аделаида ее опередила и закрыла окна.

– Здесь так пусто, – сказала Лиза, лишь бы что-нибудь сказать.

Когда они остались один на один, Лиза поняла, что… нет, она не боится, даже чувство тревоги ее покинуло. Остался только дискомфорт от чувства нереальности происходящего. Все тело немело, как будто намекая: «Ущипни себя, и мы проснемся». Но ничего не происходило, Лиза по-прежнему стояла напротив девушки-статуи в побеленной комнате старого дома, который (ха-ха) внутри больше, чем снаружи.

– Пусто, – согласилась Аделаида извиняющимся тоном, – как и у меня в голове. Наверное, потому что у меня пока что не хватает воображения.

– То есть это место может меняться по твоему желанию? – с сомнением переспросила Лиза.

– Понятия не имею, – Аделаида пожала бы плечами, но эта часть ее тела была еще скована. – Поживем – увидим. Ты ведь мне поможешь?

– В чем именно? – Лиза не была уверена, что хочет знать ответ на этот вопрос.

– Во всем, – ответила Аделаида, словно это было само собой разумеющимся.

Девушка-статуя подошла к Лизе вплотную и положила мраморные руки ей на плечи. Лиза вздрогнула – от статуи повеяло стылым кладбищенским воздухом.

– Ты меня оживила, и я для тебя теперь вроде как младшая сестра. Или старшая? Выбирай, как тебе нравится! Ты теперь за меня в ответе – люди ответственны за то, чему дали жизнь.

Лиза засомневалась, но согласилась.

Утро было промозглым и свежим после проливного дождя. Лиза – помятой и невыспавшейся. В экстремальных условиях она спать не привыкла. Что касалось комфорта, Лиза была стопроцентным комнатным растением. Мягкая постель или хотя бы кушетка. В комнате Аделаиды не было даже одеяла.

Школьный рюкзак она предусмотрительно оставила у Риты – интересно, они с братцем догадаются его захватить? Лиза достала телефон, чтобы набрать горе-подружку, но затем серьезно задумалась. Страшный недосып и нудная математика, а дома теплое одеяло и подписка на стриминговый сервис. Только сперва нужно кое-что разведать. И вместо контакта «Мастер Маргарита» Лиза нажала «Филипп». Через два гудка вызов был принят.

– Ты рано, лисенок, – низкий ласковый голос брата отозвался в душе Лизы яркой радостью. – Не спали?

– Ну что ты! – Лиза издала нервный смешок. Пусть лучше считает, что она всю ночь развлекалась с подругой, а не шлялась по кладбищу и оживляла ангелоподобные статуи. – А ты где?

– Стою в пробке на мосту, кажется, впереди авария, – Филипп звучал так привычно и обыденно, что Лиза засомневалась, а не было ли ее ночное приключение странным сном. И он работает не дома. Значит, можно…

Как будто прочитав ее мысли, Филипп продолжил – его голос окрасился насмешкой:

– На плите остатки пасты, убери в холодильник, если не доешь.

– Ну не знаю, может, все испортится к моему приходу после школы, – протянула Лиза, тоже насмешливо. Они друг друга поняли. – Филипп?

– Да?

– Я тебя обожаю.

– В честь чего это? О, и правда авария. Мне пора, до вечера, лисенок.

Лиза облегченно вздохнула – выживать весь день в школе не придется. Домой в душ и спать…

Она не сразу заметила одну-единственную припаркованную машину. Ну… что тут такого, с другой стороны? Разве тут не может быть кого-то из постояльцев? Лиза огляделась по сторонам, пытаясь вспомнить, с какой стороны они вырулили вчера из города и долго ли ей придется шлепать до ближайшего метро. Зарядки на активное использование навигатора у нее не хватит, а портативный аккумулятор остался в школьном рюкзаке.

Поломавшись, Лиза снова поглядела на припаркованную машину. Черный агрессивный представительский класс – на таких маньяки не ездят, разве что извращенцы. Лиза двинулась в ее сторону. Стекло со стороны водительского сиденья опустилось. Молодой человек за рулем посмотрел на Лизу озадаченно, если не сказать – растерянно.

– Ты чего? – Лиза не ожидала такого выражения лица, поэтому тоже несколько растерялась.

Незнакомец выглядел слишком молодо для такой машины, так что это либо чей-то водитель, либо богатенький сынок.

Он оглядел Лизу с ног до головы, с пристальным вниманием, от которого ей стало не по себе. Нет, не потому что на нее пялились. Он как будто прикидывал, ну… сможет она кого-то убить или нет. Из тех ли она людей, кто подвязывается на всякую фигню, или нет. В общем, какие бы вопросы он ни поставил у себя в голове, они однозначно обзавелись плюсиками.

– Просто не ожидал, что ты сама ко мне подойдешь, – сказал он на ломаном русском. Иностранец. Чех? Поляк? Лиза была не сильна в распознавании акцентов. А вот новую неприятность она смогла распознать на раз. Выходит, он все-таки не просто так тут стоял. – Садись, скоро дождь соберется.

Лиза напряглась. Что, если развернуться и добежать до дверей? Это странное общежитие пустит ее обратно? А ее гипотетического преследователя? Есть ли кто в округе, кто сможет прийти на помощь, если она закричит?

– Мне нужно с тобой поговорить, я не стану делать ничего дурного.

– Иными словами, я могу отказаться и мне за это ничего не будет? – уточнила Лиза.

– Отказаться ты не можешь. Садись в машину, – отрезал он и добавил уже чуть мягче: – Пожалуйста.

Какой вежливый похититель! Лиза плюхнулась на место штурмана. В салоне работал кондиционер, несмотря на то что на улице было не жарко.

– Ничего не знаю, – сказала Лиза и скрестила руки на груди, решив сразу идти в отказ.

– Но я ведь еще ничего не спросил, – удивился «похититель» – его акцент придавал интонациям голоса подкупающую беспомощность.

– Тем более ничего не знаю.

– Хочешь где-нибудь позавтракать?

– В меня по утрам и крошка не лезет, – соврала Лиза.

– Кофе?

– Изжога.

Он не стал продолжать. Убрал ногу с тормоза и медленно выкатился на дорогу. По близости не было ни души, но он все равно включил поворотник. Вежливый водитель.

– Ну и? – Лиза не выдержала первой. – Если это ритуальное похищение невесты, то ты ошибся девушкой.

– Мне нужно знать, что вчера произошло на кладбище. Это ты оживила статую? Как ты попала в ее убежище? Я целую ночь пытался проникнуть внутрь.

Лиза рассмеялась. Получилось только чересчур театрально – даром она ходила в драмкружок в седьмом классе.

– Ты себя слышишь?

«Похититель» бросил на Лизу укоризненный взгляд. Что-то вроде «ты знаешь, что я знаю, что ты знаешь».

– Ты тоже из этих психов-оккультистов? – Лиза решила незаметно съехать с темы.

– Нет.

– Масон? Иллюминат?

– Если ты выцарапала на мраморе свое имя, у тебя большие проблемы.

– Большие проблемы начнутся у тебя, если ты не высадишь меня у ближайшего метро, психопат!

Ей показалось или ее нападки его немного смутила? Он поморщился и снова кинул на Лизу изучающий взгляд.

– Я довезу тебя до метро, – согласился он. – Мне казалось, с такими людьми, как ты, будет проще разговаривать.

– С какими – такими?

«Похититель» замолчал, наверное, подыскивал правильное выражение. Лиза не стала его торопить и незаметно переложила телефон, чтобы легче было до него дотянуться. Ее манипуляции не остались незамеченными, но собеседник ничего не сказал по этому поводу.

– С теми, кто уже столкнулся с неординарным. Об этом ведь не так просто кому-нибудь рассказать. Я думал, ты будешь, самое меньшее, озадачена…

– Я озадачена! – гневно перебила его Лиза. – Потому что пока что это все похоже на похищение! Но я, так уж и быть, постараюсь забыть номер твоей машины, если ты высадишь меня немедленно!

– Ты сказала, тебя нужно подвезти до метро.

– Я передумала, – фыркнула Лиза и, когда «похититель» начал сбавлять скорость, махнула рукой: – Ладно уж, до метро так до метро. Но не разговаривай со мной больше! Я боюсь умалишенных.

– Можно я хотя бы представлюсь?

– Нет.

– Если тебе нужна будет помощь…

– Нет! – пискнула Лиза почти истерично. Она отвернулась к окну и сильнее вжалась в сиденье, как будто это могло сделать ее менее заметной.

Уже стоя на эскалаторе, считая собственное сердцебиение, Лиза подумала, что вела себя не очень нормально (хотя насколько нормально можно вести себя в такой истории?). Она нутром отвергала контакт с новым знакомцем. Точно так же, нутром, ее влекло к Аделаиде.

Могли ли эти обстоятельства быть связаны между собой? Если да, то в какую историю она влипла?

На следующий день в школе случилось то, что случилось. Кто-то проболтался о вылазке кружка «Перо и Ворон» на кладбище. Разумеется, беда Лизу не обошла стороной.

Филиппа редко вызывали в школу. Хоть Лиза и не была пай-девочкой, она изо всех сил старалась, чтобы ситуация не выходила из-под контроля. Но в этот раз на ее стороне не оказалось ни красноречия, ни госпожи Удачи.

Брата вызвали сразу, без посредничества Лизы, поэтому у нее не было шанса объясниться. Да и как тут объяснишься?

Когда Филипп вошел в кабинет директора, Лиза не стала оборачиваться: ей было стыдно.

Директриса чинно поприветствовала его. Лизе было сложно представить, каково это – видеть в своих бывших учениках взрослых людей. Ведь Филипп сам вырос за этими партами, и рос, говорят, не самым прилежным образом. А теперь посмотрите на него: курица-наседка для непутевой сестрички, да еще и в люди выбился.

Филипп прошел в кабинет директора и занял место подле Лизы. Он не щелкнул игриво ее по плечу, как делал обычно. Встревоженный воздух донес до обоняния Лизы едва ощутимый знакомый одеколон. Обычно это означало «спокойствие». Теперь это была «тревога».

Лиза не выдержала и бросила на Филиппа затравленный взгляд. Его профиль – правильный, благородный (а ведь Лиза помнила его прыщавым подростком, как и седовласая женщина, сидящая напротив них). Цепкий взгляд ярких серых глаз (насколько вообще могут быть яркими серые глаза) был направлен на директрису и представлял человека, который готов к конструктивному… нет, не диалогу. Торгу.

Усевшись на переднее пассажирское сиденье, Лиза вяло натянула ремень безопасности.

– Сердишься? – Она искоса поглядела на брата.

Филипп ответил не сразу. Отрегулировал зеркала заднего вида (дольше обычного). Монотонно защелкал поворотник.

– Не сержусь, лисенок, – сказал он наконец ласково. – Просто расстроен. Я полагал, что смогу избежать всех ошибок взрослых.

Они тронулись, а затем молчали целых два поворота. Лиза не знала, как оправдаться, да и нужно ли было вообще оправдываться? Просить прощения? Сделать вид, что ничего серьезного не произошло, и попытаться разговорить брата на другую тему?

Лиза приоткрыла рот, но, взглянув на сосредоточенное лицо Филиппа, тут же его закрыла.

И тут ее прорвало. И чем дальше заходил ее рассказ, тем бредовее он звучал для самой Лизы. Когда она говорила, то сама себе не верила. Потому что… потому что сама не могла проследить логику своих поступков. Почему она пошла на кладбище вместе с этими придурками? Почему выбрала именно этот ритуал – ведь его даже не было в той дурацкой книге. Как она вообще додумалась выцарапать собственное имя под крылом у статуи, да еще окропить ее своей кровью?

Филипп был крайне аккуратным водителем, поэтому, когда он резко ударил по тормозам, Лиза не удержала удивленного вскрика. На мгновение ее оглушил возмущенный сигнал позади следовавшей машины. Он же и привел Лизу в себя. Ну вот, приехали. Теперь они отправятся не домой, а в лечебницу.

А брат тем временем смотрел на нее, как будто впервые в жизни увидел.

– Ты ведь не подшучиваешь надо мной? – спросил Филипп, едва ли не с детской обидой.

Лиза остро ощутила нехватку обращения «лисенок» и, сглотнув, покачала головой.

– Хорошо. Тогда диктуй адрес этой… Общаги.

– Зачем это? – растерялась Лиза. Реакция брата сперва ее успокоила, но теперь она ощущала необъяснимую тревогу. Зачем ему видеть Аделаиду? Чтобы убедиться, что Лиза не врет? Нет-нет, ведь он только что ей безоговорочно поверил. Чтобы… что? Под сосредоточенным взглядом Филиппа она стушевалась. – Я не запомнила адрес. Но, кажется, я помню дорогу.

Лиза понятия не имела, как отнесется Аделаида к внезапному гостю. Они не обсуждали такое. В смысле это подразумевалось само собой: ожившая статуя, которую Лиза должна скрывать и оберегать ото всех. Позднее бы наверняка выяснилось их особое предназначение и прочая и прочая. А теперь о ее существовании знает не только Лиза, но и Филипп, и тот странный парень.

На самом же деле это было ужасно трудно – держать в себе такие секреты. Невольно начинаешь задумываться, а все ли хорошо с твоей головой. Ведь друг, о котором знаешь только ты, – воображаемый друг. Лизе очень не хотелось сходить с ума, притом так, чтобы об этом никто не знал. Даже Филипп… особенно Филипп. Уж лучше вовремя обратиться к специалистам.

Но реакция брата была потрясающей. От слова «потрясение». Лиза всегда знала, что он ей доверяет, но чтобы настолько!

– Аделаида? Это я, – Лиза постучала в номер «54». Дверь распахнулась резче, чем Лиза ожидала.

– А я все гадала, придешь ты или нет! – певуче протянула Аделаида и втянула Лизу внутрь. Кажется, она попыталась сделать это нежно, но девушке почудилось, что в каменной хватке у нее треснули кости.

Аделаида так и светилась от счастья. Насколько подобное выражение применимо к статуе, разумеется. Ожившей статуе. Она была выше Лизы примерно на голову, лицом красивее как минимум в три раза и с такой ангельской статью, что девушке невольно становилось не по себе. От Аделаиды буквально исходили волны восторга, доброжелательности и одухотворенности.

Единственное – что-то в ее облике изменилось. Лиза застыла на месте.

– Честно говоря, я думала, что умру тут со скуки, – призналась Аделаида, и Лиза узнала в ее голосе собственные интонации.

Когда она повернулась к Лизе спиной, девушка уставилась на два неровных скола у статуи на лопатках – Аделаида обломала себе крылья. Только тогда Лиза заметила, что комната, в которой она находилась, была больше похожа на мастерскую резчика по камню, нежели на скромную комнату в общаге.

Куски мрамора были разбросаны повсюду, но Аделаида обращала на них внимание ровно столько, сколько бы Лиза на выдернутые расческой волосы.

Заметив изумленный взгляд подруги, Аделаида фыркнула:

– Ну не всю же жизнь я буду сидеть запертой в четырех стенах! Только представь, что будет, если я выйду в мир с крыльями за спиной.

То есть что она каменная с ноготков на ногах до самой макушки, ее не беспокоило? Только крылья? Серьезно?

– О-о-о, а кого это ты с собой привела? – Лиза почувствовала, как Аделаида напряглась, словно кошка, ожидающая нападения сильного хищника. Отвратительное ощущение, но Лиза как будто напряглась вместе с ней.

Они стояли в молчании достаточно долго. Достаточно, чтобы заметить, что настороженность Аделаиды по отношению к Филиппу меняется заинтересованностью. Достаточно, чтобы почувствовать себя третьей лишней.

– Ты, должно быть, Филипп? – Статуя первая прервала ужасающую тишину. – Лиза про тебя рассказывала.

Дежурная фраза – дань вежливости – показалась Лизе наглой ложью.

– Аделаида, – сказал брат, и статуя прикрыла глаза, как будто ее только что благословили.

А затем к Лизе как будто подобрался злой великан и стукнул девушку по голове. Это случилось, когда Филипп повернулся к ней, как будто только что вспомнив о ее существовании:

– Лиза, оставь нас одних ненадолго.

– Что?

– Ты меня слышала.

– Но это бессмысленно! Я ведь… мы ведь пришли вместе! Я ведь тебе ее показала! – Лиза отдавала себе отчет, что ведет себя как расстроенный ребенок, которого выгоняют из комнаты из-за взрослого разговора.

Филипп бросил на нее совершенно незнакомый взгляд. Так он на нее не смотрел даже в далеком детстве, когда грозился сдать в детский дом.

Лиза повиновалась, съежившись, утопила голову в плечах. И вышла в пахнущий ремонтом коридор.

Минуты тянулись как на экзамене в ожидании результатов за тест. Сперва, гонимая чувством несправедливости и великой обиды, Лиза хотела подслушать разговор брата и статуи. Но стены оказались толстыми, не в пример большинству современных новостроек. Так что единственное, что ей оставалось, – отмерять расстояние от лифта до дальней стены.

Когда Филипп позвал сестру обратно в номер, Аделаида посмотрела на Лизу, как кошка на открытую банку с консервами.

– Мы с твоим братом сошлись на мнении, – пропела Аделаида, – что ты должна нести ответственность за того, кого оживила.

Лиза вопросительно изогнула бровь.

– Я о крови, которой ты меня питаешь. Раз уж Филипп узнал о нашей с тобой связи, мне стоило спросить у него разрешения. И он позволил тебе быть моим донором. Разве не замечательно? У меня есть право жить, и очень скоро мы станем сестрами!

Что за бред?!

Лиза резко обернулась к Филиппу, но тот лишь повел плечами:

– Я подожду тебя в машине.

И был таков. Лиза хотела тут же пуститься за ним следом, но Аделаида тихонько кашлянула. Этот звук привел девушку в чувство.

Разумеется, как она могла забыть? Ведь всего минуту назад ее ткнули в это носом, как собачонку.

Стянув с плеч рюкзак, Лиза с неохотой достала перочинный нож, который так и не отдала Рите Голубевой. Она провела ножом по коже – аккурат под первой раной.

Домой с Филиппом Лиза ехала в гробовом молчании.

Ночами Лизу стали посещать тревожные сны. Наутро их содержание она плохо помнила, к счастью. Но вот чувство необъяснимой тревоги посещало ее все чаще.

Поэтому синяки у нее под глазами становились заметнее. Рукава рубашек с кофтами – длиннее. Несмотря на то что в Питер заскочили жаркие деньки, Лиза не могла позволить, чтобы кто-нибудь увидел ее порезы. А их становилось все больше.

Каждый раз Лиза задавалась вопросом, почему она режет себя именно таким образом? Стройным рядком, будто засечки на стене, подсчет дней. Не теребит старые порезы, не высекает их на менее заметных местах. Той же логике она наверняка следует, когда изо дня в день приходит в Общагу навещать Аделаиду. А логикой этой зовется чужая – каменная – воля.

– Спасибо!

Лиза удивленно моргнула и вскинула голову. Из глубокой задумчивости ее вывел певучий голос статуи.

Она стояла посреди комнаты в платье насыщенного синего цвета. Поскольку наряд был с Лизиного плеча, платье новой обладательнице оказалось слегка коротковато. Но та, кажется, была только рада посветить длинными молочно-белыми ногами, с каждым днем приобретающими всю большую гибкость.

– Пользуйся, – сказала Лиза без особого энтузиазма. Ей захотелось бросить нечто колкое, мол, все равно она эту тряпку не носит, хоть так пригодится. Но нет – это было ее любимое платье.

Комната, которая раньше выглядела ничуть не лучше побеленного холла, стала приобретать очертания и индивидуальность. Находиться в ней было одновременно приятно и омерзительно.

На самом деле все Лизе здесь импонировало, начиная от светло-бирюзовых стен и заканчивая пузатыми кружками из «Старбакса». Аделаида деликатно заимствовала (воровала) ее вкусы. Здесь еще не висели постеры любимых сериалов и не валялись корешками вверх коллекционные издания графических романов. Быть может, эту часть Лизиной личности она забирать и не собиралась, так как считала наименее ценной? Что ж, тогда Аделаиде не много останется: жизнь гика полностью ему не принадлежит, а кочует от фандома к фандому.

Но должно ли это волновать Аделаиду? У нее ведь теперь был Филипп.

И осознание именно этой беды Лизу и уничтожало.

Она поняла, что крах пришел несколько дней назад. Тогда она впервые застала Филиппа здесь, у Аделаиды. Застала – звучит так, словно она застукала их за непотребством или в постели.

Красивая спина Аделаиды была обнажена, а Филипп со знанием дела отшлифовывал безобразные неровные выступы – остатки отломанных крыльев. И вроде бы – что в этом такого? Но Лиза ощущала, как будто присутствовала при каком-то откровении.

– Ну что ты куксишься, как шестилетка? – С неприсущей каменному изваянию плавностью Аделаида присела рядом с Лизой, закинула ногу на ногу. Так, что даже Лиза не смогла удержаться от взгляда на слегка приподнявшуюся юбку. – Неужели ты ревнуешь, что в вашей с братом жизни появился кто-то третий?

– Ревную, – честно призналась Лиза. – Но не в этом дело.

То, что она произнесла, стало открытием для самой Лизы. А вот Аделаида, кажется, не повела и бровью. В ее белесых глазах плескался восторг и предвкушение. «Ну же, скажи это вслух, дурочка, облеки свои страхи в реальность» – говорил этот взгляд. Лиза тряхнула головой и поднялась. Достала нож и сделала порез, новый – возле локтя.

– Филипп заедет ко мне после работы, – крикнула Аделаида ей вслед. – Думаю, ты можешь не ждать его сегодня к ужину.

Мраморная стерва была права. Филипп не приехал даже к самому позднему времени, к которому он возвращался с работы.

Лиза минут пятнадцать сидела с набранным, но не отправленным сообщением: «Ты где? Ждать к ужину?»

Какой она покажется – наивной или упрямой? Ведь ясно же, где он. И ясно, что к ужину ждать не стоит. Она откинула в сторону телефон, так и не нажав на «отправить».

Лиза разжарила пельмени, отпивая колу из горла двухлитровой бутылки. Есть ли смысл соблюдать приличия – все равно никто ничего не скажет.

Пережевывая подгоревшее тесто, Лиза долго выбирала сериал. Затем взялась за джойстик, вошла в игровой магазин и принялась искать, на что можно потратить деньги. Не удовлетворившись, она покосилась на стопку купленных и не прочитанных книг, но и эти «сокровища» ее не впечатлили.

В конце концов Лиза заварила чай и, укутавшись в плед, уткнулась носом в диван. Да так и уснула.

Сон ей снился нехороший, если это был вообще сон. Лиза проваливалась в тревожные воспоминания.

Ей пять, и она лежала на этом же самом диване. Только сейчас она ждала возвращения Филиппа настолько сильно, насколько раньше его боялась.

Прошел примерно месяц с похорон.

Лиза перестала сбегать под крыло статуи с соседнего надгробья.

Она не нужна была брату – за шестнадцать лет он привык быть единственным ребенком в семье. Его эгоизм, надменность и пренебрежительное отношение к младшей сестре кое-как держались на поводке родителями. Но после их смерти поводок порвался, и то, что делало их семьей, рухнуло как карточный домик. Сбыть ее с рук? О, Лиза до сих пор не сомневалась, что он мог это сделать! И сделал бы. Если бы… если бы не…

В одну ночь все изменилось, как по щелчку. Уснув однажды на диване, проснулась Лиза в своей постели, заботливо укутанная в одеяло. С кухни были слышны вкусные запахи.

С тех пор Филипп ни разу не поднял на младшую сестру ни руки, ни голоса. И речи об устрашающем детском доме больше не заходило никогда.

Проснувшись, Лиза не хотела открывать глаза. Надеялась, что, как и в детстве, чудесным образом окажется в кровати. Но реальность била яркими солнечными лучами в окна гостиной.

Лиза лениво скатилась с дивана и прислушалась к звукам в квартире. Затем на цыпочках подкралась к комнате Филиппа и заглянула внутрь. Кровать была идеально заправлена: либо он не приходил, либо приходил, но рано ушел. Лиза бросила взгляд на часы. Еще одно открытие с утра пораньше: она безбожно опоздала в школу.

Что ж, и стоит ли в таком случае торопиться?

Лиза долго провозилась со сборами. Не то чтобы она действительно решила прогулять занятия, просто так вышло (футболка сама себя не погладила, спонжи для тональника затерялись на дне косметички, сыр оказался низкопроцентным и плохо плавился в микроволновке).

Когда Лиза все-таки вышла из дома, то поняла, что в школу все-таки не попадет.

Прямо у ее парадного – наглость какая! – стоял тот самый псих-похититель. И не просто стоял – стоял пафосно: облокотившись на машину, выкуривая сигарету.

– Нужно поговорить, – сказал он. Снова этот раздражающий акцент.

– Вот так вот, да? Даже без «здрасте»? – насупилась Лиза.

«Раздражающий акцент» смерил ее взглядом, оценивая. А затем ожидая. Но Лиза стояла на месте – просто смотрела на него и улыбалась.

Пожалуй, в этот раз она была готова поговорить.

Лиза заказала карамельный латте и выжидающе уставилась на «раздражающий акцент».

– Ян Новак, – сказал он, словно бы прикинул, сколькими прозвищами Лиза могла величать его в голове.

Она же прыснула, показательно сдерживая смешки.

– Постой-постой, я даже знаю, что ты сейчас скажешь! Ты…

– Из пражской алхимической семьи, – Ян не позволил ей закончить за него.

Лиза откинулась на спинку кресла и неожиданно для себя самой приняла серьезный вид. Если отбросить в сторону здравый смысл (она кормит живую статую кровью – какой тут здравый смысл?!), то этот пазл можно сложить в одну картинку. С одной стороны – каменное изваяние, которое ожило каким-то магическим образом. С другой – парень из Праги, который за ним охотится.

– Много лет назад наши семьи нашли небольшое месторождение редкого вида мрамора, из которого вывели новую породу големов. Они были гибкими, выносливыми, долговечными и разумными. Наши скульпторы придавали им форму ангелов, как будто крылья могли бы их облагородить и замаскировать ту суть, которой они являлись.

Ян прервался, когда официантка принесла их заказ.

Легко живется магическим конспираторам в современном мире. Рассуждаешь о чертовщине на полном серьезе, но примут тебя не за сумасшедшего, а за гика.

Лиза хлебнула кофе, игнорируя принесенную трубочку.

– Если тебя это утешит, от крыльев она совсем не в восторге, избавилась от них при первой возможности.

Если Ян и обратил на ее слова внимание, то виду не подал.

– Как оживляли алхимики големов, думаю, для тебя уже не секрет.

Лиза покосилась на левую руку и спрятала ее под стол, словно такой жест мог что-то изменить.

– Но со временем стало понятно, что цена за такой дар непомерно высока. Человек, кормящий статую своей кровью, каплю за каплей отдает голему собственную жизнь. Если ты продолжишь кормить эту тварь, то умрешь, а она займет твое место.

Ян произнес эти слова с участливой обыденностью, как врач предупреждает заядлого курильщика: если он не бросит курить, то очень скоро умрет. Но что делать Лизе? Если для курильщика все упирается в его силу воли, то Лизин выбор невелик. Хочет она того или нет – сегодня вечером она явится к Аделаиде и преподнесет ей дань.

– Ну, ноги у нее явно длиннее моих, вряд ли окружающие не заметят разницы.

– Дело не в том, как она выглядит, и даже не в том, как она себя ведет, – объяснил Ян. – Она просто заменит тебя собой и – как бы это попроще объяснить? – займет твое место во Вселенной. Какая разница, кто такая и как выглядит Елизавета Вернова, если на ее месте кто-то есть и баланс соблюден? Подмена не будет ни для кого ничего значить.

– И много у меня осталось времени? – спросила Лиза.

Ян внимательно оглядел Лизу:

– Сколько тебе полных лет?

– Эй!

– Я серьезно.

– Шестнадцать.

– Сколько раз ты ее кормила?

Лизе не хотелось закатывать рукав и считать порезы на людях, при Яне.

– Одиннадцать, кажется.

– В таком случае у тебя осталось пять дней. Големы не любят торопиться, но и выжидать слишком долго не станут. Когда твоя кровь окрасит ее мрамор в шестнадцатый раз, для тебя все закончится.

– Прямо как в сказке, – попыталась пошутить Лиза. Она по-прежнему под гипнозом Аделаиды или это просто нервное? Взяв трубочку, она собрала остатки пенки по краям стакана. – И что мне делать? Я ведь не могу не ходить к ней, понимаешь? Это не мой выбор… – Лиза запнулась, и сердце екнуло, когда она нашла решение: – А что, если я не буду ходить к ней не по своей воле? Я могу рассказать обо всем брату, когда он узнает, что Аделаида угрожает моей жизни, он обязательно мне поможет! Он бы мог запереть меня у нас в квартире… и даже приковать, ну, знаешь, как оборотней в фильмах…

– Нет! – отрезал Ян, и Лиза почему-то вздрогнула. – Во-первых, скорее всего у тебя начнется ломка, и ты умрешь. Если бы все было так просто, этой проблемы никогда не возникло бы.

Почему-то Лиза опасалась услышать его «во-вторых».

– Во-вторых, твой брат не станет тебе помогать.

Лиза прыснула, но внутри у нее все съежилось и похолодело:

– Что за бред? Это же мой брат!

– Нет.

Повисла долгая пауза.

– Ты можешь сколько угодно прикидываться передо мной дурочкой, но прекрати обманывать саму себя, – сказал Ян несколько резче того тона, в котором протекал их прежний разговор. У него впервые прорезались эмоции. – Ты ведь знаешь, что произошло с твоим настоящим братом одиннадцать лет назад…

– Да ничего я не знаю! – крикнула Лиза, подскочив с места.

Посетители и официанты кофейни с любопытством покосились на их столик. Она сделала глубокий вдох, второй, третий. Ян сидел напротив нее по-прежнему с непроницаемым лицом, глядя на Лизу снизу вверх.

– Я ничего не знаю, – повторила Лиза, уже почти шепотом, как будто признавалась и извинялась за что-то. Но она ведь не виновата! Не виновата?

Тяжело опустилась на слегка протертое кресло. Поерзала, стараясь отыскать потерянный уют, но ей это так и не удалось. Спрятав лицо в ладони, Лиза постаралась собраться с мыслями. Этот человек не запутает ее, а Аделаида не отнимет ее жизнь, а Филипп… а Филипп…

– Мой брат не любил меня, – не отрывая лица от ладоней, сказала Лиза. Она услышала, как Ян слегка подался навстречу, чтобы лучше слышать собеседницу. – У нас была большая разница в возрасте – почти шестнадцать лет. Шестнадцать лет родители любили его большего всего на свете, а потом появилась я – маленький комок неприятностей, с которым нужно было всем делиться.

Мне было пять, когда произошла авария. Филипп уже не жил с нами, единственное, что я о нем знала по-настоящему: он меня не любит, и я его боюсь. Он был моим единственным родственником. Но он был совсем молодым, разве кто-нибудь смог бы вменить ему в вину, если бы он не потянул заботу о своей маленькой сестре? Разумеется, я была ему не нужна! Я была непослушной, а после трагедии совершенно несносной. Квартира, в которой мы тогда жили, была недалеко от кладбища, на котором похоронили родителей. Я часто сбегала туда, сидела часами на коленях у ангела…

На слове «ангел» язык Лизы споткнулся о нёбо. Она покачала головой:

– Статуя. Это была статуя из белого мрамора, такая же гипнотически прекрасная, как и Аделаида, только с мужским лицом. Меня тянуло к изваянию, как…

Как к Аделаиде. Неужели она уже сталкивалась с големами в детстве?

– Но я не писала на нем своего имени, и уж тем более не кормила своей кровью! Я просто… – Лиза сглотнула, пытаясь не разреветься на людях. – Я просто плакала. Но что можно было взять с ребенка, который потерял обоих родителей и остался во власти человека, которому было на него наплевать?

Ян молча смотрел на Лизу, не вмешиваясь в ее монолог. Девушке не нужны были наводящие вопросы – она заговорила сама:

– А потом все изменилось в одну ночь. Я чувствовала, что происходит что-то такое… я знала. Часто дети знают больше взрослых. Но я смолчала, сделала вид, что все в порядке. Потому что Филипп стал заботиться обо мне, понимаешь? Я стала чувствовать, что я в безопасности и что меня любят так, как любили родители. Это было важнее. И я люблю Филиппа. Этого Филиппа. Моего Филиппа! И мне все равно, что…

– Что это кусок камня, убивший твоего настоящего брата и занявший его место в жизни?

– Нет, – покачала головой Лиза. – Это мой брат!

– Ты упрямишься, и твое упрямство может стоить тебе жизни, – незаинтересованным тоном сказал Ян.

– Ты хочешь сказать, что Филипп может причинить мне вред?

– Не исключаю, что он любит тебя… по-своему, – согласился Ян. – Но у големов есть родовая память, Лиза, они сделаны из одного цельного куска мрамора. Все големы суть одно. Их родственная связь гораздо крепче, чем та… – Ян постарался подобрать правильное слово: – Нежность, которую испытывал к тебе «Филипп» все это время. Если ты думаешь, что между тобой и Аделаидой он выберет тебя, – ты глубоко ошибаешься. И такая ошибка может стоить тебе жизни.

Лиза прикрыла глаза, чувствуя тошнотворное головокружение. Она сдержала рвущийся наружу кашель, опасаясь, что ее вывернет наизнанку.

– Ты неправ, – она уже не пыталась придать голосу твердости и игривости поведению – ей было не до игры.

– Что ж, верить мне или не верить – выбор твой, я тебя предостерег. Теперь я хочу попросить тебя о помощи. – Ян сделал короткую паузу и, когда убедился, что Лиза его слушает, продолжил: – Мне не добраться до Аделаиды, пока она находится в том доме. Он считает меня угрозой и не пускает внутрь.

Несколько дней назад Лиза бы рассмеялась ему в лицо, но не теперь.

– Но ты, по ее мнению, не представляешь для нее никакой угрозы. Поэтому я скажу тебе, как можно обезвредить статую, а ты это сделаешь.

Увидев, как Лиза побледнела, он продолжил:

– Статуя оживает благодаря имени, которое на нее наносят. Все, что нужно сделать, это стереть имя с ее тела. Технически это даже не убийство, а помощь – ты поможешь статуе вернуться в ее изначальное – природное – состояние.

– Звучит неправдоподобно просто, – вяло отозвалась Лиза.

– Неужели? – Ян выгнул бровь, и Лиза поняла, какую глупость сморозила. Как, позвольте, она доберется до надписи у Аделаиды на лопатке? А как она заставит голема не двигаться, пока уничтожает надпить? Да и расцарапать камень – это не масло на хлеб горячим ножом намазать!

– Ты продолжишь подкармливать голема своей кровью, и, когда его кожа смягчится, приобретая человеческую эластичность, ты сделаешь то, что я тебе сказал.

Спрашивать, что случится, если Лиза не справится, было глупо.

– А если я попытаюсь выманить ее за пределы Общаги, ты мне поможешь?

Ян не ответил и даже не моргнул, но Лиза приняла это за положительный ответ. Подумав, он оставил на салфетке свои адрес и номер.

Вечером Лиза провела много времени в ванне, пытаясь смыть с себя грязь и страх прошедших дней. Но намокшие порезы напоминали о ее кабале все сильнее. Сегодня Аделаида была живее обычного, и Лиза знала, что Филипп у нее уже побывал, – едва ощутимый, но такой знакомый запах одеколона витал в воздухе, отравляя надежду на счастливый конец.

Выключив воду, Лиза замерла. В квартире она была больше не одна. Лиза наспех обтерлась полотенцем и, накинув халат, выглянула из ванной.

– Филипп? – Она не смогла изгнать нотки тревоги, но запах разжариваемого мяса успокоил девушку раньше родного голоса:

– Да, лисенок?

Его отклик повис в воздухе.

Оставив мокрые следы на кафеле, Лиза проскользнула в свою комнату и переоделась. Затем пришла на кухню и принялась резать салат.

– Я сегодня не ходила в школу, плохо себя чувствовала, – Лиза постаралась произнести эти слова непринужденно, как будто они вовсе не предназначены для того, чтобы скрыть неуютное молчание.

– Наверное, у тебя переутомление. Иди отдохни, я позову тебя к ужину, – в свою очередь сказал Филипп. Выдержать недежурный тон ему удалось гораздо лучше, чем Лизе.

– Мне уже лучше.

Тут Филипп впервые повернулся к ней лицом. Темно-серые глаза вцепились в нее с такой проницательностью, что Лизе стало нехорошо. Она опустила взгляд и с запозданием поняла, что порезала ножом подушечку указательного пальца.

Если Филипп и хотел что-то сказать, то передумал. Лиза сунула кончик пальца в рот и зажмурилась. Если все так будет и дальше, она не выдержит. Она… Не справившись с эмоциями, Лиза смахнула со стола миску с салатом. Звук битого стекла не только не отрезвил ее, наоборот – раззадорил злость. Она потянулась за тарелкой, но прохладная уверенная рука Филиппа ухватила ее за запястье.

– А ну перестань, – сказал он строго, но без гневной вспышки, которую Лиза ожидала и на которую надеялась. Если бы он разозлился на нее, это бы означало, что он настоящий. Но Филипп никогда не поднимал на нее голоса. – У тебя бинты намокли, а ты их не сменила. Кто так делает?

Вот и вся забота.

Лиза сглотнула вязкую слюну и разрыдалась, уткнувшись носом в грудь Филиппа. Брат положил руку ей на макушку и погладил, как котенка.

Мясо гневно шипело на сковородке, постепенно превращаясь в сухари. Кажется, сегодня они останутся без ужина.

Лиза вскинула руки и крепко обняла Филиппа, ощутив два ровных шрама у него под лопатками.

Интересно, нужна ли ожившим статуям еда на самом деле?

– Что-то ты сегодня рано, – Аделаида обвинительно ткнула в нее пальцем и прищурилась (неловко – теперь она умела демонстрировать эмоции не только голосом и жестами, но еще и мимикой). – Прогуляла школу?

– Не твое дело, – буркнула Лиза, стягивая с плеча рюкзак. Ей не хотелось задерживаться надолго. По большей части из-за страха пересечься с Филиппом.

Аделаида хмыкнула и повернулась к Лизе спиной, эту самую спину гордо демонстрируя. На ней были новенькие брюки и блуза с вырезом сзади. Лиза невольно (как и хотела Аделаида) обратила внимание на ровный изгиб ее лопаток. На коже-мраморе больше не было ни намека на обломанные крылья.

Филипп позаботился о том, чтобы у нее не осталось шрамов. Ведь в его время ему пришлось заботиться о себе самому.

– Подойди сюда, я тебя накормлю, – небрежно бросила Лиза, как будто ее кровь была никчемной подачкой.

– Куда-то спешишь? – Попытка быть безразличной позабавила Аделаиду.

Запретив себе нервничать и выказывать страх, Лиза вытащила из кармана нож и размотала бинты на руке. На этот раз она взяла с собой отцовский охотничий нож. Вряд ли зубочистка, которую она так и не отдала Рите, поможет ей быстро стереть имя на мраморе. Если Аделаида и обратила внимание на обновку, то виду не подала.

Новый порез – она почти привыкла, и боль больше не казалась ей острой.

Аделаида нежно, почти любовно, взяла ее за руку и поднесла белоснежные пальцы к сочащейся кровью ранке. Кровь быстро впитывалась в белоснежный мрамор. Лиза вспомнила наставления Яна, но пока что они ничем не могли ей помочь – кожа-мрамор представлялась пока что непробиваемой. Сколько ей придется ждать, и самое главное – сколько нужно отдать самой себя, чтобы голем стал уязвимым? И будет ли у Лизы время и силы воспользоваться своим хрупким преимуществом?

Тошнота подкатила к горлу, и Лиза попыталась отстраниться от Аделаиды. Но статуя лишь крепче перехватила ее запястье, сжав до ослепительной боли. Лизе показалось или она услышала, как хрустнули кости?

– Отпусти, на сегодня для тебя достаточно, – огрызнулась Лиза и встретилась взглядом с Аделаидой. Бескровные губы статуи изогнулись в недоброй улыбке:

– О, маленький лисенок, ты мне приказываешь? Мы не подчиняемся. Мы подчиняем, – голем стиснул запястье Лизы еще сильнее – на этот раз оно точно хрустнуло, глаза девушки заслезились, она заскулила от боли.

Лиза ухватилась за плечо Аделаиды здоровой рукой в тщетной попытке освободиться. Статуя снисходительно улыбнулась и… отпустила Лизу.

Она решила поиграть в кошки-мышки? Или ей просто нравится запугивать Лизу? Разбираться в логике действий девушки-статуи Лиза решила на бегу, поэтому без промедлений попятилась в сторону выхода.

Сперва она услышала знакомый запах. Потом сильные руки тяжело легли на ее маленькие плечи.

Вот ирония – тот, на чью защиту она всю жизнь полагалась, теперь был непреодолимым препятствием на пути к спасению.

– Филипп, пожалуйста, – Лиза не знала, на что надеялась. Она почувствовала себя маленькой, беззащитной и преданной. Ее губы задрожали, и она не смогла повторить просьбу.

– Поранишься, лисенок, – мягко сказал Филипп и с легкостью забрал у нее охотничий нож.

– Разве это не здорово – вся семья в сборе! – лучезарно улыбнулась Аделаида и снова сократила дистанцию. – Я до сих пор поверить не могу, как удачно все получилось. Я ведь выбрала эту девочку совершенно случайно, а ты когда-то выбрал ее брата. Теперь я займу ее место, и мы будем братом и сестрой не только по мрамору, но и по крови. По имени!

– Ты не слишком торопишься? – Низкий бархатистый голос Филиппа заполнил комнату.

Лиза поежилась, и его пальцы сильнее стиснули ее плечи. Больно. И без того слабая надежда, что он пришел ее спасти, таяла на глазах. Нет, он не спрячет ее за спину, не защитит от опасности. Если он и правда испытывал к ней нежные чувства, они окончательно уступили его природе. Мрамор крепче крови.

– Тороплюсь? – искренне удивилась Аделаида. – О нет, наоборот! Мне стоило проявить настойчивость раньше.

Лиза крепко стиснула зубы. Нет, она не станет давить на жалость, но и сдаваться так просто она не намерена!

Подгадать идеально подходящее время невозможно, поэтому – сейчас или никогда!

Пусть Филипп и не был человеком, но кости и кожа у него человеческие. Лиза изо всех сил ударила его по ноге и подалась корпусом вперед, высвобождаясь из крепкой хватки. На мгновение хватка ослабла, Лиза почувствовала, что ее ничто не удерживает. Но ее схватили за ворот толстовки, как котенка за шкирку. От резкого захватала Лиза не устояла на ногах и повисла в руке Филиппа.

С каменной невозмутимостью он встряхнул ее, ставя на ноги. Не нарочито грубо, но и без нежности.

Аделаида тем временем подошла к Лизе почти вплотную и забрала из рук Филиппа охотничий нож. Потянув Лизу за руку, она любовно огладила шрамы.

– Один… три… пять… семь, – еле слышно считала статуя, – двенадцать. Осталось четыре. Тебе ведь шестнадцать лет, маленький лисенок?

Лиза сглотнула вязкую слюну и плотно сжала губы. Ян просчитался с жадностью Аделаиды. Ей хочется всего и сразу.

Аделаида крепко перехватила ее руку и легонько надавила на лезвие ножа. Кровь заструилась, обнажая тринадцатый порез. Голем ловко подхватил стекающие струйки крови, и они легко впитались в камень, словно в губку.

Лиза дернулась в последний раз, прежде чем ощутила, как ее конечности наливаются каменной тяжестью. Аделаида нежно улыбнулась ей, и девушка заметила, что глаза голема почти блестят.

Хватка Филиппа ослабла, а затем он вовсе отпустил Лизу. Сопротивление было сломлено – она уже точно никуда не денется.

Аделаида провела ножом по руке Лизы еще раз и еще. Четырнадцать. Пятнадцать. Лиза почувствовала, как ладонь голема, стискивающая ее запястье, становится мягче и теплее. Девушке, наоборот, стало нестерпимо холодно. Вот он, тот рубеж, перед которым у Лизы могло бы оказаться преимущество перед големом. Но она слишком ослабла, у нее нет ничего, чем бы она могла защищаться. Да и выцарапанное на камне имя было далеко – под лопаткой Аделаиды. Статуя ни за что не позволит Лизе даже взглянуть в сторону надписи.

Аделаида занесла руку для последнего пореза и на мгновение замерла.

– Знаешь, на самом деле это волнительно, – прошептала она и облизала губы. Они даже слегка заблестели от слюны. – Я не знаю, стоит ли говорить какое-то напутствие? Или тебе, может, стоит сказать какое-нибудь напутствие?

– Иди к черту, – процедила Лиза, но Аделаида лишь снисходительно улыбнулась.

– Брат мой, а что ты сделал в такой волнительный момент?

Филипп подошел к Аделаиде сзади и невесомо поцеловал почти мягкие волосы.

– Ничего не делал, – бесцветным голосом сказал он и впервые за все это время посмотрел в глаза Лизе. Помнит ли она, как выглядел настоящий Филипп? Разумеется, нет. Ее заполнили другие воспоминания, нужные голему, который заменил живого человека собой.

Теперь Лиза узнавала его черты – ангел с соседнего надгробья. Под его крыльями она пряталась от проливного дождя, но чаще всего – от Филиппа.

– Я… – Спазм сковал ее горло.

Обида и ревность победили чувство страха. На краю гибели Лиза поняла, что не очень беспокоится за свою жизнь. Ей плохо от предательства. Какое отвратительное, беспомощное чувство односторонней привязанности! Ведь Филипп, по сути, убивал ее, а она продолжала его любить.

Лиза не сразу поняла, что нож выпал из руки Аделаиды и она не успела сделать последний надрез. Статуя побелела. Можно было подумать, что кровь отхлынула от ее лица, но это просто мрамор приобрел изначальный цвет. Ее глаза снова окаменели, а красивое лицо застыло в гримасе испуга, перемешанного с непониманием и отчаянием.

Лиза ощутила, как ее тело приобрело прежнюю подвижность, и отпрянула от Аделаиды, едва удержавшись на ногах.

– Ты! – взревела Аделаида – ее голос был похож на удары камень о камень. Она обернулась к Лизе спиной, и девушка увидела зачеркнутое имя под ее лопаткой.

– Прости, – сказал Филипп с болезненной искренностью. Ей показалось или она увидела выступающие на его глазах слезы?

Аделаида сделала неуклюжий рывок в его сторону, но Филипп не двинулся с места. Еще шаг – она потянулась к его шее. Еще шаг – и Аделаида застыла на месте. Изящная белоснежная статуя с безобразно перекошенным лицом.

Время для Лизы застыло вместе с Аделаидой. Она сделала вдох, затем второй, третий, проталкивала воздух в легкие все глубже и глубже.

Филипп стремительно обогнул разделяющую их статую и схватил Лизу в охапку, прижимая к груди.

– Прости, – выдохнул брат ей в макушку. – Прости, прости, прости! Я не должен был сомневаться ни минуты, я не должен был подвергать тебя такой опасности, я не должен был делать тебе больно!

Этих слов оказалось достаточно, чтобы Лиза разрыдалась от облегчения, вжавшись лицом в футболку брата. Неожиданно множество вещей для нее стали не важными. Их связь оказалась крепче мрамора.

– Мне кажется, у нас могут возникнуть неприятности, – шмыгнув носом, сказала Лиза и с неудовольствием покосилась в сторону Аделаиды. Ведь где-то снаружи обитал Ян, который все знал об их странной семейке. – Как ты думаешь, после дел, что мы здесь натворили, нам позволят снять комнату на время?

София Яновицкая

Волк, которого ты кормишь

1

Тяжелый мяч летел через весь двор – прямо в голову. Галина Ивановна ничего не успела сделать, даже зажмуриваться не стала. Коротко вдохнула и зачем-то вцепилась покрепче в сумки, полные продуктов. Но удара не последовало. Перед глазами метнулась размытой полосой темная фигурка, взлетела, столкнулась с мячом и рухнула на землю.

– Валим! – радостно взвизгнули мальчишки и бросились бежать – только мелькнули разноцветные футболки.

– Хулиганы! Безобразие, все родителям скажу! – грозно трубила очнувшаяся Галина Ивановна.

Это была неправда – она, конечно, с удовольствием сказала бы, но в мельтешащей толпе было не разглядеть лиц. Особо наглый пацаненок ухитрился подхватить мяч – она попыталась дернуть его за шиворот, но сумки оттянули руки, и мальчишка со смехом умчался. Через две секунды двор опустел. Правда, не совсем – возмущенно дыша, Галина Ивановна опустила взгляд и увидела сидящего на земле мальчишку лет десяти. Того самого, что отбил мяч.

– Вы не ушиблись? – спросил мальчик, поднимаясь с земли и отряхивая запыленные джинсы. На коленке разошлась большая дырка, и сквозь нее мелькала красным свежая ссадина.

– Я-то нет, а вот ты, похоже, пострадал, – смягчилась Галина Ивановна.

Мальчик глянул на ногу, беспечно махнул рукой, поднял глаза и улыбнулся. Улыбка оказалась такой открытой и искренней, с ямочками на щеках, что у Галины Ивановны сами собой приподнялись уголки рта.

– Что же ты с такими хулиганами водишься, – покачала она головой, рассматривая мальчишку.

Он и правда сильно отличался от обычной дворовой компании – никаких озорных чертят в глазах, никаких ухмылочек. Мальчик напомнил ей ангелочков с классических скульптур, только темненький – темные кудри, бархатные глаза под длинными ресницами и словно тушью нарисованная фигурка в черных джинсах и толстовке. Галина Ивановна нахмурилась – такому бы петь в детском хоре, в белой рубашечке и с бабочкой на шее.

– Да я и не вожусь, мы просто в футбол сыграли, – пожал плечами мальчишка и вытер взмокший лоб. – Я вообще далеко живу.

Лето грянуло солнечным и жарким, даже вечером все дети носились в шортах и футболках, а этот парится в теплой амуниции. Надеть нечего, что ли?

– Родители-то обыскались, наверное, – укорила Галина Ивановна. – Времени уже много!

– Да не, – снова махнул рукой мальчик. – Я всегда так.

У него заурчало в животе, и он резко покраснел. Галина Ивановна поджала губы. Все складывалось один к одному – идеально.

– Давай-ка ты зайдешь ко мне, – решилась она. – Рану обработаем, я тебе штаны зашью.

– Да не, – смущенно протянул мальчик.

– За штаны-то по головке небось не погладят, – проницательно заметила она. – А ты заодно поможешь мне сумки донести – смотри, какие тяжелые.

Мальчик неуверенно помолчал, хмуря брови. В голове явно проносились заученные безликие фразы про «не ходи с чужими».

– Ну если сумки, – он подхватил сразу две, выгнувшись от тяжести. – Куда нести?

Они пересекли опустевший двор и подошли к дому. Галина Ивановна обернулась – солнце оранжево стекало за крыши соседних домов, возле крыльца густо белели распустившимися бутонами кусты. Цветы пахли особенно сильно, по-медовому одуряюще, даже голова кружилась. Мальчик, похоже, тоже чувствовал аромат – втянул носом и застенчиво улыбнулся. Галина Ивановна довольным кивком поманила его за собой в прохладный подъезд.

* * *

– Ванная вот тут, можешь умыться. – В квартире стояла полутьма и тишина, пахло старыми вещами и тушеной капустой. Галина Ивановна забрала сумки и понесла их на кухню. Мальчик послушно снял потертые кеды и в одних носках прошел в ванную.

Галина Ивановна, довольно улыбнувшись, торопливо достала из холодильника расписную кастрюлю. За стенкой шумела вода. Как давно здесь не было никаких звуков, кроме ее собственных! Все эти гадости, что говорили ее неблагодарные племянники, все бредни, из-за которых пришлось уволиться из школы… У нее просто был к детям свой подход – правильный.

Мальчик вышел из ванной, растерянно закрутил головой.

– Иди сюда, – позвала его Галина Ивановна. – Сейчас супом тебя покормлю.

– Да не надо, – слабо возразил он, но живот снова заурчал.

– Надо-надо, садись за стол, – закивала она, щедро зачерпывая поварешкой в тарелку. На поверхности бульона плавали жирные кружки. – Суп хороший, наваристый. А то вон какой ты худенький, дома не кормят, что ли?

Тарелка со звоном отправилась в микроволновку. Мальчик усмехнулся, не ответив, и сел на краешек стула.

– Покажи коленку.

Галина Ивановна наклонилась над ним с ваткой в перекиси. Мальчик согнул ногу, сквозь разорванную штанину показалась содранная кожа, а чуть выше, прямо на ноге, – кусочек какого-то рисунка.

– Что это у тебя? – не поняла Галина Ивановна.

– А, это, переводка просто, – смущенно объяснил мальчик. – Из жвачки.

– Ммм, – протянула Галина Ивановна, прикладывая к ссадине ватку. Таких штучек она не любила, но это ничего, это поправимо.

Мальчик сморщил нос, но не пискнул. Тренькнула микроволновка.

– Вот и молодец, – похвалила Галина Ивановна, ставя перед ним на веселенькую клеенку горячий суп и вручая ложку. – Сейчас покушаешь, а потом я штаны твои зашью, а ты можешь мультики посмотреть…

Мальчик задумчиво покрутил ложку, она казалась слишком большой для его руки.

– Зачем вы все это делаете? – Он вдруг серьезно посмотрел Галине Ивановне прямо в глаза: – Кормите меня, штаны зашиваете.

Галина Ивановна засуетилась, нарезая хлеб.

– Глупости. Так поступил бы любой хороший человек.

– Но ведь вы – не хороший человек.

В тишине словно зазвенело эхо его уверенного голоса. Галина Ивановна медленно подняла на мальчика глаза. Она никак не могла осознать смысл его слов – все равно как если бы он вдруг начал есть суп ножом и вилкой.

Он внимательно смотрел на нее все из-под тех же ангельских ресниц. И так же, не отводя взгляда, протянул тонкую ладошку и ухватил ее за запястье.

Голова у Галины Ивановны закружилась – сильнее, чем от тех медовых цветов. Запахло чем-то невыносимо сладким, и все завязло, будто в патоке. Где-то в глубине, в дальнем уголочке сознания она отчаянно прокричала сама себе: «Беги!» – но не пошевелилась. Галина Ивановна завороженно смотрела в бархатные детские глаза.

Мальчик вдруг обернулся и кивнул кому-то у себя за спиной – позвал, только не понятно было ни слова. С отчетливым ужасом Галина Ивановна поняла, что в квартире, кроме нее и мальчика, есть что-то еще. Что-то, не поддающееся осознанию. И это что-то методично приближалось к ней. В голове промелькнула глупая мысль про то, что она ведь запирала дверь, – и тут сознание наконец пробудилось. Галина Ивановна отчаянно задергалась, пытаясь вырваться, подошвы тапочек беспомощно заскользили по линолеуму. Сдвинуться не получилось ни на миллиметр. В изнеможении она посмотрела на мальчика и обмерла – тот ее не держал. Мальчик, не сводя с нее спокойного взгляда, медленно покачал головой. Невидимое что-то, которое он звал, подошло вплотную к Галине Ивановне – она чувствовала на себе его горячее дыхание. Все вокруг захлебнулось ужасом. Мальчик снова произнес что-то странное. На долю секунды Галина Ивановна успела увидеть то, что пришло за ней, а потом голову заволокла мучительная пелена. В горле забулькал крик, но наружу он уже так и не выплеснулся.

2

– Друзья мои, все, между прочим, остывает!

Мама звала уже третий раз – нужно идти, а то у нее еще испортится настроение, и тогда, может, плакали обещанные аттракционы. Ромка вылетел из своей комнаты и в коридоре столкнулся с Аленой. В приоткрытую дверь ее комнаты ворвались сладковатые голоса каких-то парней, поющих о том, как они не могут пережить расставание с девушкой, – видимо, по мнению Алены, именно с ней. Ромка ухватил взглядом серию постеров, наверное с этими же парнями, на залитой солнцем стене, и сестра захлопнула за собой дверь. Подумаешь!

– Кто последний на кухню, тот какашка!

– Детский сад, – закатила глаза Алена, по-взрослому откидывая длинные светлые волосы и утыкаясь в телефон.

– Хорошо, – легко согласился Ромка. – Тогда тот не попадет на концерт своей любимой группы. Никогда!

– Возьми свои слова назад! – закричала Алена, но он уже припустил по коридору.

– И еще будет мыть посуду!

– Ну ты у меня получишь!

Когда она пришла на кухню, Ромка уже болтал ногами за круглым столом и уминал омлет. Не отрываясь от телефона, Алена отвесила ему подзатыльник и села напротив.

– Это еще что! – привычно возмутилась мама, намазывая масло на хлебец и протягивая его папе.

– Мы скоро пойдем, да? – Ромка сощурился от солнца, которое озорно прыгало пятнами по желтеньким стенам кухни, играло бликами на посуде и подсвечивало Аленкины и мамины золотистые волосы. Вокруг папиного светлого ежика просто топорщился легкий ореол.

– Как соберетесь, так и пойдем, – мама аккуратно отпила кофе, провела ладонью по Ромкиным спутанным темным кудрям. – Не забудь причесаться. Алена, оторвись от телефона, пожалуйста!

Аленка обиженно подняла глаза.

– Ну мам! Папа тоже!

– Я по работе, – тут же среагировал папа, чуя опасность. – Это важно.

– У меня тоже важно…

– Кому я сказала.

Ромка быстро заглотил остатки омлета, глянул на дующуюся сестру – она отложила телефон на край стола и недовольно откусила кусочек сыра.

– Чай, – мама кивнула на пузатую кружку, и Ромка торопливо насыпал в нее две ложки сахара.

– Сахар – это зло, – прокомментировала Алена, и он добавил третью.

– Я в твои смузи с мюслями не лезу.

Мама вздохнула, и Алена тут же перевела тему:

– Вы собирайтесь, как покушаем, а я посуду помою.

Все, включая занятого работой папу, подозрительно на нее покосились.

– Палевно, – прокомментировал Ромка и тут же получил от сестры пинок под столом.

– И чему мы обязаны таким великодушием? – поинтересовалась мама.

– Ничему, – насупилась Алена.

– Ну-ну, – кивнул папа. – В Крым-то когда билеты нужно брать?

– Пап, почти все уже купили! – тут же заканючила Аленка. – И Дашка, и Андрей, и Лида Иванова, а у нее вообще предки самые строгие…

– И Ма-а-акс, – услужливо протянул Ромка, зарабатывая пинок по второй ноге.

Родители переглянулись, плотно сжимая подрагивающие губы.

– Мам, ну правда, ну сдам я эти экзамены, честно!

– Алена. У нас был уговор, правда? – серьезно спросил папа. – Заканчиваешь первый курс без троек – едешь со своими друзьями путешествовать.

– А потом билетов не будет…

– Ты лучше об экзаменах сейчас думай, – посоветовала мама. – Но за предложение с посудой спасибо. Пойду одеваться.

Ромка рассмеялся, глядя на обиженное лицо сестры, так громко, что мама едва расслышала телефонный звонок.

– Ух ты, – удивилась она, взглянув на экран и принимая вызов. – Мишка, сто лет тебя слышно не было!

Пару секунд на ее лице сияла улыбка. Потом глаза расширились, рот вытянулся буквой «о», а брови поползли наверх.

– Идите собирайтесь гулять, – прикрыв ладонью трубку, она шепнула Ромке с Аленой.

– А посуда? – запротестовала Аленка. Ради любопытства можно было и пострадать немножко.

– Брысь, брысь, – замахал на них руками папа, настороженно поглядывая на мамино лицо и подсаживаясь к ней поближе. – А то никуда не пойдем.

Медленно, оборачиваясь, они вышли из кухни. Папа плотно закрыл за ними дверь. Брат с сестрой переглянулись и прижались к щели.

Сначала раздавались только мамины обрывочные реплики, из которых было ничего не понятно. «О господи», «Нет, я понимаю, но все равно», «Как так получилось-то», «А как они это объясняют» – и все в таком духе. Потом она попрощалась с братом, пикнула телефоном и сказала, видимо, папе:

– Какой ужас!

– Что случилось? – встревоженно спросил он. – Что-то с Мишей? С детьми?

– Слава Богу, нет. Галина Ивановна умерла.

Алена вытаращилась, посмотрела на Ромку. Он глянул на нее и снова ткнулся ухом в щель.

– Тетка ваша, та самая?

– Да. Сказали, вроде бы разрыв сердца. Здоровая же была, кардиограмма как у девочки – ничего не понятно.

– Карма, – мрачно выплюнул папа.

– Сережа!

– А что Сережа! Сама говорила, все детство вам с Мишей сломала. Он мне рассказывал, как вы в приют сбежать хотели. А еще заслуженный учитель – хорошо, открылось, что она со своими учениками творила!

– Да что уж сейчас…

– А что, у зла есть срок годности? – перебил папа. – Что, теперь всего этого как будто и не было? Ни вас с Мишей с побоями и издевательствами, ни других детей?

– Было, – едва слышно вздохнула мама.

Папа, кажется, заходил по кухне:

– Ты представь, как Аленку, Ромку отдаешь вот такой милой женщине, с благодарностями в рамочках на стене, – и, пока ты в полной уверенности, что твой ребенок под надежным крылом, его морально убивают! Находят слабое место, запугивают и присасываются, как пиявка, – и не пожалуется ведь, все продумано. А пока заметишь, что происходит, уже одна безвольная оболочка и останется.

– Правда, – тяжело вздохнула мама. – Но знаешь, говорят, о мертвых или хорошо, или никак…

– Тогда давай никак, – отрезал папа. – Потому что жалеть это чудовище я не собираюсь и тебе не дам.

– Просто странно. Миша сказал, у нее на руке какую-то отметину нашли – не то клеймо, не то… татуировка.

Последнее слово мама произнесла тише прежнего, и Алена быстро покосилась на Ромку. Он никак не отреагировал – только сосредоточенно вслушивался в разговор.

– У нее?! – В папином голосе смешались смех и удивление.

– Вот и я о том же – какая татуировка у пенсионерки, да еще… такой. Не по себе как-то, жутко.

– Вот что, – решительно произнес папа. – Стряхни с себя этот разговор, и поехали-ка в парк. Какое нам до нее дело. А вот дети всю плешь проедят.

Мама засмеялась, и они, кажется, поцеловались.

Ромка с Аленой быстро отпрянули от двери. Осторожно ступая, вышли в коридор, каждый к своей комнате.

– Обалдеть, – пробормотала Аленка, бросила взгляд на брата и часто заморгала. На лице Ромки зависла едва заметная, по-взрослому довольная улыбка.

* * *

– Я на катапульту! На катапульту!

– Вы смерти моей хотите, – мама драматично схватилась за грудь.

– Да ты сама попробуй давай? – Ромка уцепился за ее руку. – Смотри, как круто!

– Никогда в жизни!

– У нас, в отличие от некоторых, шариков в голове хватает, – многозначительно вставила Алена.

Ромка с сомнением окинул ее взглядом.

– Только с папой, – мама сложила руки на груди, подозрительно оглядывая громадину аттракциона, нацелившуюся прямиком в небо.

– У меня, значит, тоже шариков того, маловато? – усмехнулся папа, убирая в карман телефон.

Ромка запрыгал около него:

– Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста!

– Ну что с тобой делать, – папа неуверенно глянул на катапульту и мужественно вздохнул. – Пойдем.

– Сережа, – мама с волнением тронула его за плечо.

– Спокойно! Мы осторожно, да, Ром?

– Вы на нас отсюда смотрите! – Ромка потянул папу за рукав, и они пошли к аттракциону.

Ромка без остановки вертел головой. Крестовский шумел человеческими и птичьими радостными возгласами, весь светился и сиял горячим солнцем, пах разными видами попкорна, облитыми маслом солеными кукурузными початками и розовой сладкой ватой. Ромка задрал голову – зеленые листья обрамляли ярко-синие куски неба, и сквозь них сверху летели солнечные лучи. Все это было почти как дома, почти как там…

Он торопливо тряхнул головой. «Там» больше не существовало, а все, что вокруг, сейчас, – вот это по-настоящему.

– Изжарится совсем, – озабоченно сказала мама, глядя, как Ромка одергивает толстовку.

– Чего? – Алена остановила видеозапись на телефоне, придирчиво оценила на ней свое лицо: красивое селфи – целое искусство, каждый знает.

– Да ничего, – мама помотала головой. – Просто смотрю на других детей, носятся раздетые, счастливые. А Ромку как в доспехи заковали.

Алена проследила за маминым взглядом. Младший брат прыгал и крутился на месте и совсем не казался закованным во что-либо. Но жара правда припекала даже сквозь ее летнее платье.

– Я давно говорю, хватит париться, во всех смыслах, – пожала она плечами. – Кому какое дело? Сейчас вся мелкота обклеивается.

– То, чем обклеиваются, смывается, – возразила мама. – Начнут лезть с вопросами.

– Ой, и Ромка про то же, – Алена фыркнула, закатив глаза.

– Не приставай к нему с этим, – строго одернула ее мама. – Даже психолог говорил: когда будет чувствовать себя спокойно на людях в своих картинках, тогда и будет. Не хватало нам еще добавить к тому, что уже и так…

– Да ладно, ладно! Просто это странно, – Алена посмотрела, как папа с младшим братом готовятся к полету в катапульте.

Папа, похоже, с гораздо большим удовольствием отправился к тележке с хот-догами и тщательно скрывал это, изображая бешеный энтузиазм. Переигрывал, конечно. А вот Ромка смотрел на катапульту голодными глазами – словно, не дай ему адреналина, и он скорчится от жажды.

В голове почему-то всплыла картинка сегодняшнего утра – коридор, голоса родителей за плотно закрытой дверью кухни и взрослая Ромкина улыбка.

– Он, вообще, иногда странно себя ведет, – задумчиво произнесла Алена. – Тебе не кажется?

– Мне кажется, – протянула мама, – что все дети себя странно ведут. Даже те, которые уже совсем взрослые и не готовятся к своим экзаменам…

* * *

Ближе к вечеру они переели ошалелого веселья – накатались на аттракционах до одури, – даже мама с Аленкой, пообедали в шумном ресторане, напрыгались под музыку. Ромка равнодушно смотрел на недоеденное облако сахарной ваты размером с его голову и вздыхал. Завтра всего, от чего сейчас уже воротит, захочется с двойной силой.

Папа отыскал местечко на берегу, куда не долетали крики, визг и гвалт, ставшие привычными за весь день. Было непривычно тихо и пусто – только они четверо, наглые чайки, требующие еду, стрекочущие кузнечики и полоска песка за зелеными тучами кустов. И залив, конечно.

Вода лениво золотилась на вечернем солнце и плескала крохотными волнами на мокрый берег.

– Кайф, – Аленка окатила маму сверкающими брызгами, и та не ругалась, а засмеялась и облила ее в ответ.

Они стояли по пояс в воде, а папа потягивал на берегу ледяной кофе, раздевшись до шортов и щурясь на солнце.

– Давай к нам! – замахала ему мама.

– Да ну, – папа мотнул головой, – в лягушатнике плескаться, тут не поплаваешь.

Большой знак, выкрашенный голубой краской, сообщал, что купаться здесь нельзя в принципе. Но Ромка уже заметил, взрослые часто нарушают правила.

Это, конечно, совсем другое море. На секунду Ромка закрыл глаза, и в голове сама собой раскинулась бескрайняя пенная бездна, сиренево-розовая от опускающегося в нее раскаленного солнца, вылизывающая темный песок и босые ноги. Запахло солью и теплым ветром. Он поскорей распахнул глаза – слишком остро заныло где-то в солнечном сплетении, да и зачем все это? Небо перекатывалось от голубого к розовому, и залив блестел, как будто дружески подмигивал ему. Ромка нервно облизнул губы.

– Ром? – Мама неуверенно позвала его, почувствовав долгий взгляд. – Хочешь?

Она кивнула на воду. Он почувствовал, как голова собирается заученно покачать из стороны в сторону, и остановился. А что, если…

– Никого нет, – ободряюще заметил папа. – Я покараулю.

– Давай, хватит… – Аленка явно хотела сказать что-то не совсем приличное и под строгим взглядом мамы добавила: – Водичка супер.

Ромка обвел взглядом всех троих, снова посмотрел на добродушно плещущую воду и взялся за край толстовки.

Мама метнулась взглядом к папе. Он заговорщически подмигнул. Она слабо улыбнулась, не сводя с него глаз. С колотящимся сердцем подумала: наверное, он думает о том же самом. Наверное, у него перед глазами тоже вырастают уныло окрашенные стены детского приюта и неловкий взгляд психолога. «Мальчик многое пережил. Он не рассказывает, кто сделал с ним это, но… В общем, будьте морально готовы».

– Прям в трусах? – Ромка обернулся на папу со смесью неуверенности и веселого удивления.

– Конечно, – подбодрил папа.

– Ладно.

Он выдохнул, как будто собирался не просто залезть в воду, а прыгнуть в нее с высоченной скалы, и выкарабкался из штанов и толстовки. Одежда черным комом упала на песок, и Ромка перешагнул через нее, глядя вниз.

Как странно, подумалось Алене. Вроде обычный мальчишка – детские трусы с супергероями, сбитые коленки. Только если смотреть кусочками – не на всего брата целиком.

Ромка двинулся к воде, и волки на его коже ожили, зашевелились вместе с мускулами. Оскаленные, спокойные, воющие, запрокинув голову, они бежали, лежали, сидели и смотрели отовсюду разноцветными, до мурашек живыми глазами. В татуировщике, каким бы психом он ни был, пропал великий художник: на картинках, покрывавших спину, живот, руки и ноги Ромки, искусно прорисовывалась каждая шерстинка, каждое движение ловкого зверя. Когда Аленка сделает татуировку – а она ее обязательно сделает, как бы там не хваталась за сердце мама, – она должна быть выполнена так же мастерски.

Иголку можно и потерпеть, наверно. Она попыталась представить, сколько кололи Ромку, методично вырисовывая под кожей каждый штрих, и ее замутило. Алена тряхнула головой, прогоняя вспыхнувшую ярость. Жаль, братишка наотрез отказался выдавать того, кто с ним это сделал, – говорил только, что он уже умер. Алена понадеялась, что специально для таких психов все-таки существует ад – или что-то вроде того.

Ромка ступил в воду и легко вздохнул. Она была теплая, мелкие камешки на дне покалывали ноги. Он робко взглянул на маму и сестру исподлобья. Мама улыбнулась ему, она терла глаза, как будто в них попала соринка. Аленка обрызгала его с головы до ног.

– Догоняй, малявка!

Ромка прыгнул, промчался за Аленкой, со смехом обдал ее фонтаном брызг, бултыхнулся в теплую воду и поплыл.

– Мам, – Аленка, нахмурившись, смотрела на брата. – А разве у Ромки был между лопаток такой волк? Ухмыляющаяся морда.

Она была готова поспорить, что раньше его не видела.

– Что? – Мама не отрывалась от ныряющего Ромки. – Естественно, как еще?

Она взглянула на Аленку, брови сошлись на переносице:

– Если честно, я на них стараюсь особо не смотреть. На нем этих волков, как… Всех не запомнишь.

Аленка неуверенно кивнула. Ей все-таки казалось, что она помнила.

– Да и не надо, – продолжила мама, снова повернувшись к Ромке. – Руки бы поотрывала этому извращенцу, кто бы это ни был.

– Кто бы это ни был, он был помешан на волках, – задумчиво согласилась Алена.

Ромка вынырнул неподалеку от сестры как раз в тот момент, когда она заканчивала фразу. «Помешан на волках». Он легонько вздохнул, снова ныряя, чтобы никто не заметил. Солнце готовилось к закату, просвечивало воду золотом. Тогда тоже все было золотым.

Нет, тот, кто сделал это, помешан не был. Хотя к волкам, конечно, у него было особое отношение.

– А почему сейчас нельзя?

– Слишком жарко, – голос у деда был смуглым и морщинистым, как его кожа, с хрипловатой усмешкой и запахом табака. – Земля так раскалилась, что, если выйдешь, она тебе сожжет ступни прямо через подошвы.

Ромка с восторгом покосился в окно, занавешенное густыми листьями дикого винограда. Солнце подсвечивало их, добавляя в зелень золото. Проверить бы!

Дед снова тихо посмеялся, устраиваясь в своем похожем на трон кресле.

– Так, на чем мы остановились… – Он уперся ладонями в колени и прищурился куда-то в пространство.

Ромка поерзал в мягком кресле. Ему оно было великовато, спинка уходила куда-то ввысь, подлокотники вырастали ограничителями по бокам, и он тонул в пухлом бархате подушек. Дотянулся до столика из темного дерева – там на серебряном подносе источали головокружительно сладкий аромат персики. Ромка больше любил сам срывать их с дерева в пропитанном солнцем саду – спрятаться среди шуршащих листьев, прижаться к теплой коре, сорвать с ветки и тут же откусить огромный кусок – так, чтобы по уши в липком соке. Но после обеда приходилось сидеть в затененной комнате и слушать дедовы истории. Правда, дед рассказывал так, что через пару минут он уже забывал, что хотел бежать играть на улицу.

– На волчице, – подсказал он, откусывая полперсика сразу.

– Да, – дед слегка улыбнулся, вспоминая. – И она выкармливала младенцев своим молоком до тех пор, пока их не нашел пастух Фаустул. Не потому, что это были сыновья царевны и бога, и не для того, чтобы ей самой начали поклоняться, как божеству, – а потому, что для нее они были своими детьми. Пещера стала их домом, а волчица – матерью.

Взгляд у деда становился мягким и чуть рассеянным, словно он рассказывал не легенды, а свои воспоминания. Ромка не сводил с него взгляда, а персиковый сок покрывал сладкой пленкой щеки, живот, даже коленки. Тогда еще они были украшены только царапинами, следами от засохших ссадин и облезающим коричневым загаром.

– Жалко, – сказал он, неожиданно сам для себя перебив деда.

Тот сдвинул мохнатые седые брови. Его речь не прерывал никто и никогда. Ромка чуть не поперхнулся кусочком персика.

– Ей, наверное, грустно было, волчице, – он поспешил оправдаться. – Она выкормила, а пастух забрал.

Суровое лицо деда разгладилось улыбкой.

3

Входная дверь скрипела – Алена приоткрыла ее, прислушалась, задержав дыхание, и осторожно проскользнула в щель. В квартире было темно и тихо, только откуда-то доносился приглушенный гул разговора. Или это шумело в голове от выпитых коктейлей? Она тихо скинула туфли, поправила наброшенную на плечи большую кожаную куртку – холодно уже давно не было, но, во-первых, крутая, а во-вторых, его, Макса, – и, неслышно ступая, прошла по коридору.

Нет, голоса определенно были. Алена подкралась к дверям родительской спальни, едва не наступив в темноте на брошенный футбольный мяч (ну, Ромка!).

– Ну и что, может быть, это и в голову брать не стоит, – тихо произнес мамин голос.

Послышалось какое-то шуршание, а следом невеселая усмешка папиным голосом.

Понятно, ругаются. Алене стало даже как-то обидно – никто и не думает подкарауливать ее у дверей, спрашивать, где это она шлялась полночи и чем это от нее пахнет. Они вообще хоть заметили, что ее нет дома?

– То, что в голову брать не надо, я тебе обычно не говорю, – бросил папа там, за дверью. – И это не стоило.

– Ну не может же он тебя просто взять и уволить, после всех твоих заслуг! – горячо зашептала мама.

– Это Терентьев-то? – Судя по папиному тону, он вскинул брови и ухмыльнулся. – Может, умеет, практикует.

– Но…

– Или ты играешь по его правилам, или будь любезен искать себе другую команду, – папа тяжело вздохнул. – А вести бизнес грязно я не привык.

– Делай так, как считаешь нужным, – успокаивающе произнесла мама. – Посмотрим, может, все и обойдется.

– А если нет? Ведь дети…

– Дети будут знать, что их отец – хороший человек и не совершает подлостей. С остальным разберемся.

Папа что-то ответил совсем тихо. Алена напряглась, но расслышала только неразборчивый шепот.

– Целуются небось, – произнес вдруг со знанием дела хрипловатый мальчишеский голос.

Аленка шарахнулась назад и не вскрикнула только невообразимым усилием воли. От стены напротив отделилась фигурка младшего брата, как вылепилась из тьмы, и сверкнула белыми клыками. Алена стояла, парализованная страхом.

– Чего застыла? – Ромка, совершенно нормальный, обычный Ромка в пижаме, подошел и ткнул ее в бок. Сунул пальцы в рот и через секунду выплюнул на ладошку игрушечные вампирские зубы, которые она сама же и подарила ему на прошлый Новый год.

Аленка молча, но от всей души отвесила ему подзатыльник и оттащила за рукав дальше по коридору. Не хватало еще, чтобы мама с папой вышли на шум и застали ее среди ночи в Максовой куртке.

Она остановилась между дверьми в их комнаты. Сердце все еще колотилось как бешеное, и резко заболела голова.

– Идиот, думать надо – так подкрадываться!

– А нечего подслушивать, – Ромка невозмутимо окинул ее взглядом. – Ты где была?

– Не твоего ума дело! И вообще, чья бы корова мычала, – почему не спишь?

– Пить ходил.

– Вот и вали в кровать, – Алена развернулась и открыла дверь в свою комнату.

– Ален, подожди, – голос у него вдруг стал очень серьезным, ни капельки не сонным.

– Чего тебе? – Она устало стащила тяжелую куртку и прислонилась к дверному косяку.

Ромка переступил с ноги на ногу, коротко вздохнул:

– Ален, как… Как определяется, что человек хороший? Что поступает хорошо?

Она уже открыла рот, чтобы сказать, что он над ней издевается, но промолчала. Ромка впился в нее взглядом из-под сведенных бровей и нервно кусал губу. Видно было, что он всерьез ждет ответа на этот глупый вопрос. На долю секунды что-то тревожно шевельнулось у Аленки внутри. Но у нее слишком болела голова.

– Погугли, – она сонно фыркнула и закрыла дверь.

* * *

Утром голова болела еще сильнее. Алена сидела, подпирая ее руками, и изо всех сил пыталась готовиться к экзамену. Телефон противно гудел на столе – Лидка Иванова слала одно за другим сообщения с расспросами о том, как вчера потусили. Алена перевела его в беззвучный режим, захлопнула бьющий по глазам ярким экраном ноутбук и достала из ящика стола стопку бумаги. Ручки не было. Приложив ко лбу ледяную бутылку с водой, она перерыла ящики, обшарила все на столе, вытряхнула на кровать содержимое сумки – ни ручки, ни карандаша, ни даже фломастера. Алена со вздохом поднялась.

В пустую квартиру сквозь распахнутые повсюду окна горячо дышало лето. Алена с завистью прислушалась к радостным возгласам с улицы – где-то там, среди свободных людей, которым не надо сдавать долбаную историю, носится Ромка. Продолжая держать у головы бутылку, она легко толкнула дверь в его комнату. Солнце упиралось в зеленые занавески, приглушенно освещая комнату: скомканную на полу одежду, динозавров и роботов на кровати, стол, заваленный игрушечными ракетами, рисунками, комиксами. Аленка шагнула к нему, тут же наступила босой ногой на что-то острое и зашипела, схватившись за ступню. На полу валялись кусочки конструктора. Кляня младшего брата, она захромала к столу. У Ромки точно должно быть что-то, чем можно писать.

В ворохе бумаг, книжек и игрушек удалось откопать набор мелков для асфальта, измочаленный фломастер и два огрызка цветных карандашей, которые и в руке-то удержать нельзя было.

– Да что ж такое, – Алена с досадой хлопнула по столу и тут же схватилась за гудящую голову.

Может, это знак, что заниматься не надо?

В столе был только один ящик. Он запирался на ключ – Ромка еще хвастался, что у него есть настоящий сейф, и иногда даже таскал ключ от него с собой. Алена наклонилась – ключ тускло поблескивал в замке. Она повернула его до упора по часовой стрелке. В конце концов ей просто нужна ручка, ничего такого. Она потянула ящик на себя, и он легко открылся.

В нем действительно оказалась ручка – обычная, дешевая, с синими шариковыми чернилами и обгрызенным колпачком. Рядом с ручкой лежал толстый кожаный блокнот. Больше в ящике не было ничего.

Алена взяла ручку, взялась за ящик, чтобы закрыть его, и остановилась. Блокнот был так не похож на Ромку, все тетрадки которого сплошь покрывали супергерои и футболисты. Коричневый, потертый. Взрослый. Алена поколебалась – она возненавидела бы любого, кто полез бы читать ее дневник. Но, может, это и не дневник? Мальчики их не ведут. Да и что такого может там быть – максимум жалобы на училку и тайные признания в разбитом окне.

Странно, пока она перебирала в голове оправдания для того, чтобы заглянуть под обложку, руки уже держали тяжелый блокнот. Он был прохладным и пах чем-то старым. Аленка открыла его наугад. Плотные, чуть пожелтевшие страницы были исписаны крупным детским почерком. Она перевернула пару листов и разочарованно хмыкнула. В блокноте не было мальчишеских секретов или хотя бы записей о том, как прошел день. Одну за другой разными чернилами страницы покрывал бесконечный список имен и фамилий. Они были разные: русские и иностранные, привычные и такие, которые было не разобрать. Напротив имен стояли галочки. Наверно, пароли или никнеймы для какой-нибудь дурацкой видеоигры или другой глупости, которая может взбрести в голову Ромке и его мелким приятелям. Алена веером пролистнула исписанные страницы и собралась уже сунуть блокнот на место, как вдруг последняя запись привлекла ее внимание.

«Терентьев Геннадий Олегович». Имя написали явно этой самой школьной изгрызенной ручкой. В ушах эхом отозвался папин голос, говорящий о начальнике. Зачем Ромке понадобилось писать про него?

Голова страшно болела. Алена зажмурилась, пытаясь сфокусировать взгляд, а когда открыла глаза, сразу увидела строчку выше: «Белякова Галина Ивановна». В голове закрутилось все одновременно: редкие рассказы о мамином детстве с теткой вроде бабы-яги, недавний мамин с папой утренний разговор, взрослая Ромкина улыбка, когда они подслушивали, и почему-то незнакомый ухмыляющийся волк на его спине.

Около имени стояла жирная галочка. Алена судорожно перевернула страницу – руки вдруг оказались влажными. В самом низу предыдущей страницы нашлось еще одно знакомое имя – вредной соседки с первого этажа. Зимой соседка довела ее до истерики тем, что хотела вызвать живодеров на приблудившуюся дворовую собаку, которую кормили всем домом. Алена прибежала домой в слезах – родители были на работе, и Ромка выпытал у нее, почему ревет. Кажется, потом она уснула, а проснулась одна. Ромка вернулся поздно – заигрался с мальчишками в снежки, и весь вечер лежал больной – мама ворчала и поила его молоком. Наутро он встал здоровым, а вот соседка больше ни разу не заикалась про что-либо, связанное с собакой. Алена, кажется, даже видела, как она ее гладила. Собаку вскоре взял себе дядечка из соседнего дома. С соседкой тоже все было в порядке – Алена видела ее вчера, когда торопилась к Максу. В блокноте напротив ее имени стояла галочка.

– Что ты делаешь?

На этот раз Алена все-таки вскрикнула. В дверях стоял запыхавшийся Ромка с огромными полными ужаса глазами.

* * *

Связь появлялась не всегда – всего четыре раза. Гораздо чаще кому-то просто нужен был ребенок, и Ромка занимал это место. До тех пор пока не подходил срок начинать все заново. Менялись незначительные детали, языки и декорации, время не стояло на месте, но в основном его жизни крутились по одному сценарию, сливаясь в одно. Из трех его секретов приемные родители знали лишь тот, что переставал быть тайной, стоило снять рубашку.

Ромка чувствовал связь изнутри, где-то в животе. Это было похоже на игру с картинками, где нужно найти пары одинаковых предметов – на тот крошечный момент, когда ты вдруг видишь точно такой же нарисованный листочек, кораблик или машинку, которые искал. Клик – и сложилось. Клик – и от него к семье тянулась невидимая светящаяся веревочка. Порвать ее было трудно. Самая первая, самая главная и самая прочная, конечно, появилась еще до всего этого. Тогда, во времена персиков в саду, огромного кресла и дедушкиных рассказов в разгар зноя. Ромка знал, что она так и не разорвалась, – наверно, не разорвется.

Но прошлой осенью в скучном коридоре приюта связь вспыхнула почти такая же яркая.

– Я даже сама не знаю, – услышал он неуверенный женский голос. – Мы никогда и не думали об усыновлении. Просто…

Ромка быстро завернул за угол.

– Это было спонтанное решение, – смущенно признался мужчина.

Ромка увидел три светловолосых затылка: с длинными волосами, с топорщащимся ежиком и с завязанными в хвост локонами. Веревочка загорелась и крепко уцепилась внутри. Как будто бесконечный унылый октябрь вдруг отменился и вместо него грянула июльская жара.

– Страннее некуда, сами знаем, – хмыкнула высокая девчонка, которая, видимо, должна была стать Ромкиной старшей сестрой.

– Поспорим?

Все трое обернулись на его голос. Веревочка натянулась, замыкая связь.

Пристегивая ремень безопасности на заднем сиденье их машины, Ромка отчетливо понимал – время уходить наступит и здесь. Он закинул эту мысль как можно дальше – иначе сразу бы выдал свой второй секрет. Может быть, они и поняли бы. Может быть, они даже решились бы его оставить – всего-то и надо, что переезжать раз в несколько лет куда-нибудь подальше от любопытных глаз. Может быть. Ромка решил проверить это года через три.

* * *

– Ты не понимаешь, – устало повторил он во второй раз, лежа на кровати и сдерживаясь, чтобы не стукнуться головой об стену.

– Я до пятнадцати лет ждала письмо из Хогвартса, – заверила его Алена. – Не доверяю клоунам и воздушным шарикам и…

– Ты до сих пор его ждешь, – вздохнул Ромка и уткнулся в кровать.

Хорошая кровать, как и все здесь. По-хорошему, стоило бы собирать вещички.

– Я не как родители и вообще все, – сестра потрясла его за плечо. – Я пойму.

Он повернул голову и обвел тоскливым взглядом комнату. Книжки, которые купила мама, – «чтобы не разучился за лето читать». Она же не знает, что за столько лет он все их выучил наизусть. Воздушный змей, которого папа обещал запустить вместе с ним – на заливе, где будет только длинная полоса песка, вода и бесконечное небо и где всем найдется место. В горле набух комок.

– Может быть, – Ромка резко сел и серьезно посмотрел на нее. – Но тогда все будет плохо. Раз смотрела фильмы, уж ты-то знаешь.

Аленка смотрела на него в сомнении:

– Это сверхспособности или магия? Просто кивни!

Ромка закусил губу, чтобы не расплакаться от отчаяния. Ужасно не хотелось уходить. «Правда – как домашняя паста, – говорил дед. – Если подать под правильным соусом, нет ничего лучше».

– Если расскажу, мне придется уйти, – осторожно произнес Ромка. – Насовсем. Вы больше меня не увидите: ни ты, ни мама с папой. Честно.

Алена теребила сережку, сверля его напряженным взглядом, как будто пыталась просканировать насквозь. Сердце так колотилось в горле, что Ромке было трудно дышать.

– Рассказать не можешь, – медленно проговорила она. – А помочь?

4

Ничего не выйдет. Ромка повторил эту фразу уже раз сто – сначала Алене, потом самому себе. «Попробуй», – припечатала она. «Ничего другого не остается», – добавил его собственный мозг.

– Должно получиться, – пробормотал он себе под нос, как мантру. – Должно.

Двор университета был совсем не похож на школьный. Здесь не было спортивной площадки и охраны, зато все курили сколько влезет и даже стреляли сигареты у преподавателей. В центре двора двое парней перекидывались маленьким мячиком и мешали всем ходить. На крыльце, прямо на ступеньках, компания пела песни под гитару. Со скамейки на них убийственно косились три девушки, делающие вид, что читают.

– Да ну, давай прогуляем! – во весь голос предложил какой-то парень девчонке рядом с Ромкой, и та легко согласилась.

Ромка зачарованно смотрел во все глаза. На него почти никто не обращал внимания, и это было на руку. Если бы не цель, может, он бы попросился покидать мячик вместе с теми двумя…

– Не рановато тебе в абитуриенты?

Ромка обернулся на звонкий, хорошо поставленный голос и похолодел. Просмотрел все-таки. А может, так и лучше.

– Да не, – он дурашливо улыбнулся, щурясь на солнце. – А вы тут учите?

Худощавая, ярко накрашенная женщина в строгом костюме кивнула, отпила из высокого тамблера с нарисованным земным шаром и наконец засияла улыбкой в ответ:

– Вундеркинд, что ли?

– Наверно. Учительница по математике так и назвала, когда у меня одного в классе двойка за контрольную получилась, – Ромка пожал плечами.

Женщина засмеялась.

– А вы планету спасаете, это хорошо, – он кивнул на картинку на тамблере.

– Экологией увлекаешься?

Он помотал головой:

– Вообще-то историей.

Она вскинула брови и посмотрела на него с еще большим интересом:

– У тебя тут родители работают?

– Нет, они оба работают в бизнесе, – Ромка сморщил нос. – Я вообще искал третий корпус, но запутался.

Женщина кивнула:

– Пойдем провожу.

Они пошли через двор, в арку, мимо пышных разноцветных клумб и мельтешащих студентов. С разных сторон то и дело доносилось «здрасте», а Ромкина спутница кивала. Его, похоже, никто не замечал.

– Они все у вас учатся? – Он взглянул на женщину, и она снова заулыбалась:

– Да. Между прочим, как раз таки истории.

Ромка старательно вытаращил глаза, вызывая у нее смех.

– Хотя, судя по всему, многие учатся не у меня, а у голливудских фильмов, – женщина осуждающе поджала губы. – Пишут, что главный бог Рима – Зевс.

– Ага, и первый месяц года, конечно, в честь него назвали. Или они думают, у римлян тоже с января начиналось? Но все равно… – серьезно вздохнул Ромка и поймал на себе уважительный взгляд.

Они подошли к третьему корпусу. Здесь тоже курили, болтали, сгрудившись, судорожно листали конспекты…

– Ромка?! – Аленкино удивление было искренним.

Все-таки правильно он ее не предупредил.

Она подошла ближе, перевела растерянный взгляд с преподавательницы на младшего брата.

– Это моя сестра, – сообщил Ромка женщине и сунул Аленке ключи: – На, так готовилась к своему экзамену, что все забыла.

Полсекунды она таращилась на него, а потом сообразила и убрала ключи в сумку. Туда же, где лежал ее настоящий комплект. Ромка все равно пока не собирался домой.

– Это твой брат, Полякова? – Преподавательница удивленно подняла брови: – Надо же… Историю знает, похоже.

Ромка поднял на нее глаза – так, чтобы зацепиться взглядами. Посмотрел внимательно. Густо накрашенные глаза женщины сфокусировались только на нем.

– Она еще больше знает всякого, – широко улыбнулся Ромка. – И мне рассказывает.

Аленке, к счастью, хватило ума промолчать. Взгляд женщины подернулся сомнением, потом завороженно расслабился. Ромка подержал зрительный контакт еще секунду и посмотрел в сторону. Дымка на глазах преподавательницы мелькнула и спала, будто ее и не было. Кроме Ромки, никто ничего не заметил.

– Ладно, – женщина прочистила горло, глянула на шушукающихся студентов и чуть рассеянно улыбнулась. – Все на экзамен. Пока, вундеркинд.

Когда он обернулся на ходу, Алена поднималась на крыльцо вместе с историчкой. Та что-то говорила ей и мягко улыбалась.

* * *

«Пока, вундеркинд». Слова перекатывались эхом у Ромки в голове, пока он ехал в тесном метро, пока покупал мороженое и брел по берегу озера, утопая по щиколотку в теплом песке. Под густой тенью сосен песок был твердый и утоптанный, в россыпи хвои и шишек. Ромка сел, прислонился спиной к дереву и распечатал упаковку вафельного стаканчика. Подтаявшие сливочные капли шлепнулись на кроссовки.

«Осторожнее, – сказал в его голове голос кого-то из двоюродных теток. – Мария только помыла плитку».

Он тогда только показал им язык и прыгнул в бассейн. Плеснул оттуда на закапанный мороженым пол, тетки только головой покачали. Воздух стоял дрожащей горячей пеленой, пахло солнцем, соленой водой и разогретым маслом, на котором что-то жарили в кухне. Через лужайку к утопающему в зелени дому шли мужчины. Ромка поспешно выбрался из бассейна, перемахнул бортик и, игнорируя возгласы теток, помчался к ним. Все они были взрослые, сильные, каждый возвышался над ним горой надежных мускулов. Ромка примерил свои шаги к их размашистой походке, стараясь не отставать. Кто-то из мужчин неодобрительно покосился на него, но промолчал. Ромка ухмыльнулся – они шли к деду, а дед бы его никогда не прогнал.

В доме он задержался, оборачиваясь мохнатым полотенцем и зачерпывая горсть клубники. Он подбежал, когда все уже рассаживались за темным овальным столом, и занял свое место возле деда, который сидел во главе.

– Теперь все в сборе, – дед с улыбкой взъерошил Ромке волосы.

Потянулся и вытащил свой пистолет – черный, старый, с длинным дулом. Ромка принял холодную тяжесть в ладони, пахнущие клубникой и водой.

– Разбирай и собирай, пока мы поговорим.

Откуда-то из-за дверей, в стороне, донеслись приглушенные крики.

Один из Ромкиных двоюродных братьев покосился туда и поднял глаза на деда:

– Не маловат он еще – смотреть на это?

Дед подмигнул Ромке.

– А что такого, – небрежно пожал плечами Ромка, сосредоточенно глядя на пистолет. – Хотел навредить семье – получает по заслугам.

Он взвесил оружие в руке, примеряясь на будущее. За столом уважительно хмыкнули.

– Малыш нам всем еще покажет, – обрадованно кивнул дед. – Вундеркинд.

* * *

К ужину Аленки все еще не было.

– Загулялась после сдачи с друзьями, – успокаивающе заметил папа. – Вспомни нас с тобой!

– К телефону не подходит, – мама нервно резала в салат помидоры и поминутно смотрела на часы.

– Что ты ее, не знаешь, что ли?

Ромка заерзал на подоконнике. Небо, весь день такое безмятежное, налилось синеватым свинцом.

Все должно было получиться – он был почти уверен, что поймал Аленкину преподавательницу на крючок. Но точно знать было нельзя. Он никогда не работал так, как сегодня, – не это было его делом. Нужно было отказаться и не помогать. Но то, что было его настоящим делом, Алена не должна была узнать. Как и никто другой. У Ромки внутри шевельнулось нехорошее предчувствие. Почти как тогда, когда к дому подъехали незнакомые машины.

– Будет гроза, – будто подтвердил его мысли папа.

В прихожей хлопнула входная дверь. Они все трое переглянулись и заспешили в коридор. Ромка, слетев с подоконника, протиснулся между родителей, выскочил первым.

– Уйди, – голос у Аленки звучал как при сильном насморке, а красные глаза распухли.

– Что случилось? – охнула мама, обнимая ее за плечи.

Папа встревоженно заглянул ей в глаза.

– Прикинулась сначала добренькой, – всхлипнула Алена. – Про семью расспрашивала, про планы на каникулы. А потом…

Она махнула рукой и разрыдалась, с трудом выговаривая обрывки слов:

– У Ивановой упала… шпора… Она подняла… чья! Меня… говорю, а она не верит… перед всеми… посмеялась еще… вон из аудитории!

Аленка перевела дух и с горечью уставилась опухшими глазами на Ромку.

– А когда я ревела в коридоре, подошла такая, отвела в сторонку, и – «ну что ты, Полякова, я тебе помогу. И шпаргалки не понадобятся, еще благодарить меня будешь. Об условиях договоримся, сдашь на пять». Все ясно?!

Папа открыл рот, чтобы что-то сказать, но мама его быстро оборвала:

– Сережа, поставь чайник, – она обернулась к Алене: – Пойдем умоемся.

Папа возмущенно ушел на кухню, мама со всхлипывающей Аленкой скрылись за дверью ванной.

Ромка тяжело дышал, привалившись к входной двери. Кровь толкалась в ушах, качая адреналин.

«Хладнокровие», – напомнил ему в голове голос деда.

Ромка вдохнул, задержал дыхание, медленно выпустил из легких весь воздух. Спокойно зашнуровал кроссовки, набросил ветровку с капюшоном и бесшумно выскользнул за дверь.

Где-то в отдалении грянул первый раскат.

* * *

Когда он шагнул в глухую подворотню, дождь уже лил вовсю, и булыжники под ногами сразу сделались скользкими. Ромка подставил на секунду лицо дождю и выдохнул с облегчением. Вот это было ему понятно. Долг перед семьей – то, чему его учили, то, с чем он всегда справлялся.

– Ты? Рома, кажется? – Аленкина историчка укрывалась под большим зонтом в цвет костюма. – Что ты тут делаешь? Иди под зонт.

Можно было обставить все, как в прошлый раз, подняться к ней в квартиру. Вон, как она ему улыбается.

– Алена домой пришла, – проговорил он, не двигаясь с места и глотая дождевые капли.

Гром приближался.

По лицу женщины пробежало недоумение.

– Она что-то хочет мне передать? – Ее взгляд скользнул по рукам, которые Ромка держал в карманах. – Нет такой спешки…

Он усмехнулся:

– Вы правда думаете, что она отправила вам со мной взятку?

Историчка открыла аккуратно накрашенный рот, но он ее перебил:

– Я пришел сам.

В небе полыхнула белая вспышка, и почти сразу же раздался грохот.

Ромка быстро протянул руку и схватил ее за запястье. По лицу исторички побежала судорога, как будто она силилась закричать, но не могла из себя ничего выдавить.

Пальцы у Ромки горели, но отпускать еще было рано. Щурясь от дождя, он посмотрел через плечо.

– Приди, – прошептал Ромка.

Женщина дергалась, зачарованно глядя ему в глаза. Он разжал пальцы – все равно она уже никуда не денется. Он всегда знал, что поступает правильно: он должен защищать свою семью от любой угрозы и карать тех, кто успел причинить ей вред. Но вместе с этой уверенностью внутри почему-то шевелилась усталость и что-то незнакомое, похожее на жалость.

Щеку тронуло горячее дыхание. Он пришел. По лицу исторички было видно, что она тоже его чувствует, хоть и не может увидеть. Рот, в отличие от завороженного безмятежного взгляда, свело ужасом. Может быть, она слышит его шаги или ощущает запах.

Ромка поднял голову. Волк возвышался над ним – на этот раз белый, с продолговатыми темными глазами. Он повел длинным носом, принюхиваясь, и склонил к Ромке узкую морду.

Ромка взглянул на женщину. Ее били беззвучные конвульсии, туфли терлись каблуками о камни тротуара. Волк рядом с ним улыбался в предвкушении.

– Действуй, – жестко приказал ему Ромка.

– Рома!

Этого голоса не должно было существовать в этом мире. Он принадлежал другому, параллельному, тому, где были домашние завтраки, уроки и игрушки. Уютному миру, который он и защищал сейчас.

– Стой, – одними губами выдохнул Ромка волку и обернулся.

Промокшие мама и Аленка жались друг к другу, в страхе переводя взгляд с Ромки на стеклянные глаза исторички. Волка они, конечно, видеть не могли, хотя наверняка чуяли. Он еще мог бы придумать какое-то оправдание, какую-то историю – что угодно, кроме правды.

– Рома, – мама протянула к нему руку. – Оставь ее.

В живот тяжело упал камень. Не может быть. Алена смотрела на него огромными глазами.

– Рома.

Мама звала его все настойчивее, тянула руку, но не решалась сделать к нему ни шага. Ромка закрыл глаза, тихо выдыхая. Подошвы кроссовок упирались в твердые камни, хотя казалось, что земля под ним рушится, рассыпаясь в пыль.

– Отпусти, – произнес он, и волк отступил.

Историчка деревянно повернулась к ним спиной и медленно пошла внутрь двора, глядя перед собой и ни разу не оборачиваясь. Сейчас она придет домой, проспит до утра, а завтра будет помнить только то, что ночью ей снился кошмар – смутный, непонятно о чем.

Ромка тоскливо перевел взгляд на волка. Тот уже выжидающе наклонился к нему, уставившись голодными глазами. Ромка прикрыл глаза, выдыхая:

– Возьми столько, сколько тебе нужно, – он завернул рукав куртки и протянул волку руку.

5

– Ты защитишь свою семью, – голос деда был хриплым и глухим. – У этого будет своя плата, но ты ведь на нее готов, мальчик мой?

Ромка отчаянно закивал, стискивая зубы. Они укрывались между стеной и тем самым огромным креслом, забаррикадировав двери и опустившись на пол. Одно из окон было разбито, и в него неслись режущие крики – Ромка уже даже не разбирал, чьи именно, – и одна за другой череда выстрелов. Дед сплюнул кровь и притянул его к себе за рубашку:

– В ящике стола. Принеси.

Ромка осторожно прислонил его к стене. Громадный письменный стол темнел через всю комнату от них. Ромка пригнулся и побежал. Подошвы липли к полу – от дверей до той стены, куда Ромка дотащил деда, тянулся размазанный кровавый след. Добравшись до стола, он выдвинул ящик. В нем лежал длинный нож. Сглотнув, Ромка осторожно вытащил его. В саду кто-то заверещал, и тут же крик заглушила стрельба. Он хлопнулся на живот и быстро пополз обратно. С того момента, как к дому подъехали незнакомые машины, Ромка успел увидеть много крови, но ее запах по-настоящему ударил по нему только сейчас. Когда он добрался до деда, тот дышал с трудом. Ромка протянул ему нож, но дед качнул головой. Взял его левую руку, ткнул липким пальцем повыше запястья:

– Вот здесь. Маленький разрез. Сам.

Ромка взял нож, перехватил дрожащими пальцами, приложил лезвие к руке. Сжал зубы покрепче и надавил. По руке побежала горячая струйка.

– Не зря назвали тебя в честь сына Марса, – дед взял его руку и приложил разрез к ране, чернеющей у него самого в груди. Их кровь смешалась. – Я всегда знал, что это будешь ты. Не думал, что так рано.

Ромка хотел спросить, кем он будет, но по руке в тело как будто побежал жидкий огонь.

– Волки вскормили нас, волки всегда придут к нам на помощь, – произнес дед, и его голос стал сильнее: – Волки насытятся кровью и никогда тебя не покинут.

Огонь достиг сердца, и Ромка вскрикнул от боли.

– Ты защитишь свою семью и все семьи, которые станут твоими в грядущей вечности, – хрипло выдохнул дед. – Поведешь своих волков в бой и накормишь их.

Огонь вспыхнул еще сильнее и вдруг исчез. Даже боль от пореза прошла. Дед неподвижно застыл, привалившись к стене и уронив руки. Остановившиеся глаза уткнулись Ромке за спину. Ромка обернулся. К нему тянула длинные морды стая огромных волков.

* * *

– Значит, на самом деле тебе…

– Десять, – покачал головой Ромка. – Мне всегда десять, так и будет.

Он почесал шею – там, где вчера на глазах у мамы и Алены на коже расцвел белый волк с темными глазами. Они не могли видеть волка, не могли видеть, как он кормится его кровью и растворяется в воздухе, но видели, как он проявляется татуировкой на его коже. Ромка помнил тихий мамин вскрик, страх на их лицах и бесконечную дорогу до дома. Дома, не отвечая на папины расспросы, мама отправила всех спать. Ромка лежал на кровати и чувствовал, как будто на нем сверху лежит каменная глыба. Гроза стихла, и тишина давила на уши. В голове проносился то гордый взгляд деда, то полные ужаса глаза мамы, то жалость, шевельнувшаяся в нем вчера. Он всегда знал, что поступает так, как должен. Всегда. Так он и уснул, а когда проснулся, мама сидела в его комнате и держала в руках блокнот с именами. Ни Алены, ни папы дома не было.

Оставалось или убежать, или рассказать всю правду, с самого начала. Связь между ними была такой же крепкой, Ромка чувствовал ее внутри. Он выбрал второе.

– И все эти люди…

– Вам ничего не нужно бояться, – Ромка аккуратно забрал у нее блокнот. – Я всегда буду защищать. Никто не причинит вам зла.

– Уходи, – глухо произнесла мама, опустив взгляд.

Ромка замер, сердце заколотилось в горле.

– Вы моя семья, – прошептал он. – Я защищаю свою семью.

– Мы приняли тебя, – еле слышно проговорила мать, и в ее голосе звучали слезы. – Но есть вещи, которые мы принять не сможем.

Не глядя на него, она поднялась и вышла из комнаты.

Ромке казалось, что он просто еще спит: во сне одевается и собирает вещи, только те, что были у него самого еще до… Вот-вот он откроет глаза и услышит, как мама зовет его завтракать.

– Рома.

Он поспешно выбежал в коридор.

– Я собрала тебе с собой еды. На первое время…

Она протягивала ему пакет и все так же смотрела в сторону. Не притрагиваясь к пакету, Ромка молча зашнуровал кроссовки и перекинул через плечо лямку рюкзака.

– Посмотри на меня, – тихо попросил он. – Пожалуйста, мама.

Она взглянула на него полными слез глазами. Ромка посмотрел на нее, и мамины глаза тут же подернулись зачарованной дымкой. Он никогда не использовал силу против семьи. Но еще никогда семья его не прогоняла. Мама уже не могла пошевелиться. В этот момент он всегда звал волка, и через несколько секунд все уже заканчивалось. Не отводя взгляда, Ромка наклонился к ней. Обнял. Развернулся и ушел.

* * *

– Здоров врать! – хохотнул мужчина, качая головой и откусывая от гамбургера. – Тебе только страшилки и писать, парень. Переводка на шее, конечно, зачетная.

Ромка пожал плечами, улыбнувшись, поболтал ногами.

Парк шумел и щебетал вокруг скамейки под деревом, где они сидели вдвоем. Ромка не знал, что его дернуло рассказать свою историю человеку, которого он видел первый раз в жизни. Может быть, то, что слишком долго все копилось внутри. Может быть, то, что веревочка связи тянула назад, к семье, которая его прогнала, и от этого всего его разрывало болью. А может быть, то, что совсем скоро это не будет иметь никакого значения.

– Малец, тебя серьезно из дому выгнали? – нахмурился мужчина. – Какая-то правда в твоих фантазиях есть?

– Это все правда, – Ромка поднял на него взгляд и ухватил за широкое запястье. – Вы скоро сами убедитесь.

Последний долг семье. Он уже открыл рот, чтобы сказать «приди», но замолчал, прислушиваясь. Веревочка внутри погасла, лопнула и растворилась. И тут же загорелась новая. Она тянулась к нему оттуда, где ждала его семья. И Ромка знал, куда идти.

Он выпустил руку мужчины. Тот все еще смотрел на него отсутствующим взглядом.

– Вам повезло, Геннадий Олегович, – Ромка слез со скамейки. – Совет на будущее – не ведите в своем бизнесе грязные игры и не заставляйте это делать своих подчиненных.

Когда Терентьев пришел в себя, Ромка уже вышел из парка.

* * *

Он добрался быстро. Связь вела его, как навигатор, неслышно подсказывая, где повернуть и на какую улицу выйти. Перед огромным зданием неопределенного цвета Ромка задержался. Грязные стены нависали над ним громадиной, окна неприветливо отталкивали солнечные блики. Это никак не походило на уютный дом, где есть кто-то, кому нужен ребенок, где тебя ждут. Но вокруг раскинулся пустырь, а связь нетерпеливо дергала внутри – сюда, нам сюда. Он потянулся к дверям. В конце концов, внутри часто оказывается не то, что снаружи.

Первое, что Ромка заметил, оказавшись в просторном холле, была ящерица в аквариуме. Огромная. Если бы она встала на задние лапы, то оказалась бы чуть ли не в два раза выше его самого. Варан, вспомнились Ромке уроки биологии. Словно в знак одобрения, варан высунул длинный раздвоенный на кончике язык и ухмыльнулся.

– Здравствуй, – послышался женский голос.

Ромка обернулся. Оказывается, кроме них с вараном, в холле было еще двое – мужчина и женщина. Молодые. Уж точно не…

– Нет, не мама и папа, – фыркнула женщина, не успел он произнести ничего вслух. – Кира.

– И Костя.

Ромка окинул их внимательным взглядом, обернулся к варану. Аквариум был странный.

– А там же…

– Нет стекла, – Кира снова ответила, не дожидаясь вопроса.

– Это хорошо, – улыбнулся Ромка.

Может быть, варан даст себя погладить. Костя протянул ему ключ:

– Твоя комната.

– Спасибо, – Ромка сжал тяжелый ключ в ладони и двинулся по коридору. Откуда-то он знал, куда идти. Спиной он чувствовал три пристальных взгляда.

Дверь поддалась легко и без скрипа, хотя потемневшее дерево выглядело старым и толстым. Ромка шагнул через порог и задохнулся от ударившей в лицо теплой волны. Солнце припекало комнату, пробиваясь сквозь зеленое переплетение винограда на окнах. Возле стола стояло высокое кресло с бархатными подушками. На столе на серебряном подносе лежали персики. Их сладкий запах пропитывал всю комнату. Ромка подошел, взял один, теплый и шероховатый, откусил, обливаясь соком:

– Настоящие.

Из приоткрытого окна неслась болтовня чьих-то веселых голосов и шум сада. Веревочка внутри Ромки вспыхнула и засияла с новой силой, завязываясь, кажется, навсегда.

Оксана Заугольная

Майя

После школы Майя думала только о новом будущем, прекрасном и наконец-то таком близком. А меньше чем через полгода умерла.

Это произошло не внезапно. Не так просто, как можно было подумать. Просто сначала Майя решила, что не станет жить в общаге, делить комнату с соседями и душ со всем этажом. Родители с доводами дочери согласились и сняли ей комнатку у слеповатой старушки на краю города. Ездить каждый день в универ далеко, зато своя комната. И не вечно сломанный душ, а ванна. Очень удобно.

Только Майя не сразу заметила, как осталась за бортом студенческой жизни. Все самое интересное у одногруппников случалось в общаге или вечером, когда она должна была добираться домой, чтобы не беспокоить старушку Зою своим поздним возвращением. Впрочем, до развлечений одногруппников ей не было никакого дела – ведь Майя без памяти влюбилась. И ладно бы в старшекурсника или парня с их потока. Но ее увлечением стал молодой доцент с кафедры ихтиологии. Доцент был увлечен ею не меньше, и Майя это прекрасно понимала. Она знала, что красивая. Натуральная блондинка с зелеными глазами и красивой фигурой, которую наконец можно было не скрывать под дурацкими школьными сарафанами, она привлекала внимание многих. У доцента с кафедры ихтиологии, где не водилось никого симпатичнее сушеной воблы, просто не было шансов.

Счастье кончилось внезапно. Из декретного отпуска вышла старший преподаватель кафедры энтомологии с такой же редкой фамилией, как у возлюбленного Майи. И натуральную блондинку с влюбленными глазами вычислила сразу – у нее был в этом большой опыт. Так она и сказала.

«Деточка, – заявила она Майе, пригласив на кафедру якобы за методичкой. – У меня большой опыт по влюбленным первокурсницам. Я и сама когда-то была такой нахалкой, и никакая глупышка мое место не займет».

Смотрела при этом она так… да как на одно из насекомых, которые пылились в подложках на полках вокруг.

Майя не расплакалась тогда лишь от неожиданности. Такой прямоты, да еще при парочке старух с кафедры, которые весь разговор грели уши, она не ожидала. Рыдала она позже. Сначала в метро, потом в автобусе. И дома.

А на следующий день она обнаружила, что доцент малодушно передал ее вместе с курсовой своей желчной коллеге неопределенно-старческого возраста. И даже не подошел сам, ни слова не сказал. Только отводил глаза, когда сталкивался с ней в коридоре.

Вот тогда Майя и решила умереть. Может, если бы она жила в общежитии, она напилась бы впервые в жизни, выплакивая соседкам свое горе, или проснулась бы в кровати с симпатичным физиком. Кто знает. Но в ее квартире была только подслеповатая хозяйка, с которой Майя не собиралась делиться горем. Вместо этого она решила подготовиться к самоубийству как можно тщательнее. Это пусть дураки прыгают с многоэтажек в лепешку, чтобы потом хоронить было нечего. Майя решила умереть красиво, чтобы доцент обязательно пожалел о том, что он сделал. И бросил эту стерву с ребенком.

Где-то в голове царапалась мысль, что ей это все равно уже не поможет, но Майя отмахивалась от ее зуда, полагая, что уж такое она точно почувствует!

Наверное, в глубине души Майя вовсе не хотела умирать, иначе как можно было объяснить то, что она, биолог, пусть и первокурсница, забравшись в теплую воду в платье, вены на руках решила порезать поперек, а не вдоль. Чтобы успели спасти, разве нет?

Вода все равно красиво окрасилась бы красным, а ее распущенные волосы плавали бы по поверхности, как дивные водоросли. И платье. Длинное, в пол. Надеть его по случаю до сих пор так и не пришлось.

Все с самого начала пошло не так. Резать вены оказалось нестерпимо больно. А ведь Майя точно была уверена, что острые лезвия и теплая вода… зачем тогда это все?

Она собиралась вылезти из воды и наскоро перевязать руку полотенцем – вторая пока оставалась невредимой, – но поскользнулась и плюхнулась в ванну. Кажется, ударилась головой, наглоталась воды и, похоже, умерла.

Она не поняла этого, когда поднялась на руках, тщетно пытаясь вдохнуть воздух. Сколько бы она ни открывала рот, словно вытащенная на берег рыба, она не могла вдохнуть ни глоточка. Когда нечем дышать, люди творят жуткие вещи со своим телом. Раздирают шею или грудную клетку, не в силах иначе впустить воздух. Но Майя, даже умерев, оставалась собой. И, вместо того чтобы портить платье и ранить свою красивую грудь, она неожиданно ловко завернула руки назад, расцарапывая острыми как бритва ногтями спину. Кровь не лилась ни из порезанного запястья, ни из спины, словно она вся застыла в теле Майи. И от этой мысли и нехватки воздуха она запаниковала и прорвала кожу, глубоко вонзаясь ногтями в собственное тело, пока не нащупала что-то твердое, мешавшее ей вздохнуть.

На пороге смерти человек может стать сильнее, Майя читала об этом. Она лишь понятия не имела, что порог может находиться с обеих сторон, да и рассуждать об этом ей было некогда. С хрустом и неприятным чваканьем она вырвала помеху из спины и почувствовала, как по ее ногам струится выливающаяся из тела вода. А спина, словно крылья бабочки, выбравшейся из куколки, чуть развернулась, и Майя наконец задышала.

Уже много позже, вытирая грязную зеленоватую воду, кровь и ломая позвоночник на более мелкие части, чтобы он вместился в мусорное ведро, Майя поняла, что дышит она спиной, а не ртом или носом. Сейчас ей не было до этого никакого дела. Она нестерпимо хотела жить. Как угодно. Любым способом. Любовь… – да была ли у нее любовь к красавчику доценту? – отодвинулась на дальний план. Остались только обида и ярость.

Три дня она не ходила в университет, опытным путем определив, что стоит ей закрыть развороченную спину одеждой, как она начинает задыхаться. Вот же погибель! И только на третий день она догадалась распустить чуть позеленевшие после утопления, но все еще красивые волосы. Они прикрывали ее слишком откровенно представленный внутренний мир и не мешали дышать. Выход был найден, и Майя снова отправилась на учебу.

Как ей хотелось закутаться в шубу или хотя бы шарф, но приходилось терпеть. Одно было хорошо – ей было совершенно одинаково холодно на заснеженной улице и в помещении.

В университете ей не повезло, и она одной из первых увидела счастливую соперницу. Та, впрочем, выглядела скорее усталой, чем счастливой. И как Майя не замечала этого раньше? Еще совсем молодая, она не слишком сильно отличалась от мертвой Майи.

– Хорошо, что ты с собой ничего не сделала, – было первое, что произнесла жена доцента, когда снова затащила ее на кафедру. В этот раз у них не было зрителей, на кафедре они были одни. – Он не стоит такого, поверь. Я все эти дни места себе не могла найти, когда ты не пришла на занятия.

– А он? – против воли спросила Майя, не сводя взгляда с шеи соперницы. Отчего-то ей невыносимо хотелось коснуться ее холодными пальцами и самой почувствовать эту бьющуюся жилку.

– Он? – Соперницу перекосило, она поджала губы, словно собиралась выругаться. – Дорогая моя, он не заметит, даже если со мной что-то случится.

И так она это произнесла, что Майя сразу поняла. Правда. И ее «счастливая» на первый взгляд соперница несчастна куда больше. Пусть она живая, она упорствовала до конца, пока не привязала себя к человеку, которому нет никакого дела до нее или любой другой дурочки.

Майе стало скучно. Она переминалась с ноги на ногу, чувствуя, как противно хлюпает в сапожках вода, – и откуда только взялась! – и не хотела больше никаких разговоров. Только не с этой женщиной, которая сдалась.

Словно догадавшись об этом, преподавательница отпустила ее и больше не замечала в коридорах или на лекциях. Но Майя не смогла так легко забыть их разговор. Еще и холод, который непрерывно мучил ее.

«Я всего лишь хочу спасти ее от этого брака», – уверяла себя Майя, следуя тенью за доцентом до его автомобиля. Он уезжал позже жены и не всегда домой. Это Майя тоже хорошо знала.

Она вообще с некоторых пор знала куда больше. Нет, на занятиях она мало отличалась от одногруппников, которых сторонилась, но она знала другое. То, что согреется, стоит ей коснуться шеи доцента. Он умрет, а на его коже не останется и следа ее рук.

Чего она никак не могла знать, так это того, как ненадолго хватит ей этого тепла. Тело едва успело сползти по гладкому холодному боку автомобиля и затихнуть у ее ног, а Майе уже снова хотелось тепла.

Она изнывала, не решаясь переступить черту, которую установила самой себе, пока не сообразила воспользоваться тем, что оставила ей природа. Такие короткие юбки и прозрачные блузки – видела бы ее мама! – и руки, обнимающие очередную жертву, пойманную «на живца». Нет, лучше маме об этом никогда не узнавать. Майя бы предпочла, чтобы родители решили, будто она умерла, чем это. И только страх остаться совсем одной останавливал ее. И Майя исправно звонила родителям каждую пятницу и рассказывала нехитрые новости из университетской жизни. Приезжать не обещала. В ее маленьком городе не водились в таком избытке насильники и грабители. Майя не позволяла себе даже задуматься о том, что не все, кто подходил к ней вечером на улице, были таковыми. Она хотела согреться и чувствовать себя мстительницей за всех обиженных женщин, а не только лишь согреться. Пусть ненадолго. На пару минут.

Она слышала в университете слухи о маньяке, убивающем людей в их районе, и искала его каждую ночь, но никак не могла найти. Ей все время попадались не те. Правда, с тех пор как Майя стала обшаривать тела согревших ее злодеев, она уже могла не беспокоиться о своем будущем. И о повышенной стипендии можно было не мечтать.

Приближалась летняя сессия, а за ней и каникулы, и Майя все больше задумывалась о том, как преподнести родителям новость, что она останется в городе. Не иначе как постоянные думы об этом сделали ее более рассеянной, иначе как объяснить то, что она не почуяла опасности, когда решила обнять очередную темную тень в переулке. Она давно не дожидалась, когда кто-то подойдет к ней ближе или попытается напасть. Зачем, когда и без того ясно, зачем они встречаются в темноте. Она всего лишь хочет согреться и не дать им совершить что-нибудь ужасное. Любой из них мог оказаться тем самым серийным убийцей, разве нет? Нормальные люди не станут ходить ночью по подозрительным улицам, сама Майя всегда старалась избегать этого. Она вообще всю жизнь старалась вести себя правильно, избегала вредных привычек и неприятных людей, грубых слов и темных переулков. И все равно с ней случилось что-то настолько гадкое, должное случаться лишь с очень плохими людьми. Вот как так?

Тем вечером она снова собиралась на «охоту», которую про себя называла «лечением города». Самой ей лучше спалось, пока остатки полученного тепла не выветривались из насквозь продуваемого тела.

Но в этот раз все пошло не так. Майя едва успела уйти в глубокую тень дома и потянуться руками к шее идущего за ней мужчины, как он легко перехватил ее запястья и толкнул к стене, от чего она едва не задохнулась, касаясь холодного камня почти живыми легкими.

Жить хотелось сильнее, чем тогда в ванне, и Майя сама не поняла, как начала проваливаться в кирпичную кладку.

– Куда? – возмутился убийца и маньяк, в чем Майя теперь даже не сомневалась. Ее по-прежнему крепко держали за руки и не давали окончательно ускользнуть за стену. – Мы с тобой еще не поговорили, мавка!

Майя очнулась и попыталась вырваться. Пренебрежение в голосе убийцы ей не понравилось, да и назвал он ее как-то странно… Впрочем, она уже догадалась, что сделать ему ничего не может, – держал незнакомец ее не голыми руками, а в перчатках. Словно точно знал, на кого охотится. Как знать, может, он давно за ней следит!

Майя запаниковала и в отчаянии решилась на обратное – не вырываться, а напасть. Она оттолкнулась от тротуара и бросилась вперед, рассчитывая коснуться голой кожи лица незнакомца. Она не зверь, чтобы пытаться перегрызть горло, но хотя бы коснуться – этого должно было хватить.

Однако напавший на нее мужчина – как быстро Майя забыла о собственных планах на прохожего! – по-видимому, ожидал чего-то в этом духе, потому как легко увернулся от укуса-поцелуя и взвалил не устоявшую на ногах Майю себе на плечо. От ее попыток коснуться шеи или лица его теперь защищал высоко поднятый воротник, да и запястий ее он не выпустил из рук.

– Похоже, к конструктивному диалогу ты не готова, – пропыхтел мужчина и быстрым шагом двинулся по улице. – Поговорим на месте.

– Помогите, – сдавленно прошептала Майя, волосы которой свисали почти до земли, а спина была выставлена наружу и почему-то совсем не пугала ее похитителя. – Убивают…

Она собиралась повторить это громче и, если надо, прокричать, но похититель впечатлен не был.

– Давай покричи еще, – пробормотал он словно себе под нос. – Самое то с твоими особенностями попасть под пристальное внимание полиции или врачей. К тому же полиция и так тебя уже ищет. Я чудом успел первый.

Услышав про полицию, Майя почему-то сразу поверила и обмякла и теперь напоминала неудобный тюк или ковер, который посреди ночи мужчина нес по переулку. Выглядело весьма подозрительно, но вряд ли кто-то всерьез станет интересоваться ими.

– Давай я сама пойду, – не убедив себя в том, что они так не попадутся какому-нибудь патрулю, буркнула Майя. – Не убегу.

– Не убежишь, – неожиданно легко согласился незнакомец и осторожно поставил ее на ноги. – Возьми меня под руку, так мы будем выглядеть менее подозрительными.

Майя послушалась, машинально пытаясь ногтями проверить ткань рубашки на прочность. Не вышло. А вскоре ей и вовсе стало не до этого. Впереди и впрямь их словно поджидали. По крайней мере лица полицейских, стоящих у автомобиля, были сосредоточенными и суровыми.

– Если заговорят, молчи и улыбайся, не разжимая губ, – шепнул незнакомец и зачем-то добавил. – Я Олег.

– Добрый вечер, ребята, – обратился к ним полицейский постарше и толкнул к лицу документ, который Майя даже не успела разглядеть. – Инспектор Васильев. У вас все хорошо?

«Он точно уверен, что не все хорошо, чего спрашивать-то», – хотела сказать Майя и прикусила язык. Цепкие взгляды полицейских напугали ее и заставили собраться. Это помогло вспомнить, какие острые теперь у нее зубы, и улыбнуться, не разжимая губ. Как и просил Олег.

– Все замечательно, инспектор, – улыбнулся в ответ Олег и обнял Майю за талию, да так аккуратно, что прижал ее длинные волосы к открытой спине, но сама его рука ничуть не причиняла боли, располагаясь ниже. – Что-то случилось? Вам нужны понятые при аварии, или это проверка на выпитое? Я не за рулем, как видите.

– Авария произошла в двух кварталах, – так же дружелюбно улыбаясь, произнес инспектор Васильев. Или следователь, назвавшийся этим именем. Кто его разберет. – Свидетелем была высокая светловолосая девушка, очень похожая на вашу спутницу.

– Ма… Маша была со мной все время, и аварии мы не видели, – с явным сожалением в голосе произнес Олег. – Иначе обязательно остались бы на месте, правда, дорогая?

Он как-то странно повел пальцами левой руки, словно легко касался клавиш пианино. Майя с трудом отвела взгляд от рук Олега и уставилась на полицейских. Выглядели они осоловевшими, но требовательных взглядов от нее, Майи, так и не отвели.

Майя заколебалась. Она помнила предупреждение Олега молчать, но он сам задал вопрос. Может, она должна была потянуть время?

– Конечно, – наконец решилась она и бросила кокетливый взгляд на полицейского. – Олежек, мы идем? Если ты не приведешь меня домой до двенадцати, отец будет ругаться!

– Еще пара формальностей, – не было похоже на то, что им поверили, да и напарница Васильева что-то искала на планшете, иногда поглядывая на Майю.

Ей стало страшно. Неужели ее и впрямь кто-то опознал, когда она мстила за несчастных женщин? Это было совершенно некстати.

Олег же послушно протянул свой паспорт правой рукой, тогда как пальцы левой еще быстрее забегали по невидимому пианино.

– Маша свой с собой не носит, – остановил он инспектора, собирающегося задать вопрос. – Это ведь не считается обязательным, верно?

Майя была уверена, что их все-таки задержат, и едва сумела поверить, что их отпустили. На лице полицейского застыло легкое изумление, словно он и сам не верил в происходящее. Но преследовать их не стали. Даже не окликнули.

Олег снова обхватил ее за талию, но теперь Майя и не думала вырываться.

– Спасибо, – наконец прошептала Майя, когда они отошли достаточно далеко от полицейских. – Они… меня ищут?

– И как ты догадалась! – ненатурально удивился тот. – Надо было еще вчера тебя хватать, но не успел.

– А почему… – Майя замолчала, не зная, как спросить, а ее спутник не торопился ей с этим помогать.

Некоторое время они шли молча, пока наконец он не заговорил.

– Пожалуй, стоит познакомиться, – произнес он и протянул затянутую в плотную перчатку руку: – Оракул.

– Майя, – машинально ответила она и вскинулась. – А как же Олег?

– По документам Олег, – согласился Оракул. – Разницы не много.

Спорить с этим Майя не решилась. Она все еще переживала свой промах. Как она могла забыть, что даже героям вечно доставалось от этих служителей закона из-за того, что они наводили порядок на улицах! Расслабилась.

Майя поморщилась как от зубной боли, которая была забыта ею с тех самых пор, как она утонула. Теперь из всех неудобств оставался лишь холод, но с ним было почти невозможно бороться. Прикосновение к живым давало лишь временное облегчение, и тем больнее было возвращаться к этому ужасающему холоду снова. А теперь еще полиция. «Порядок» – тут Майя загнула, они, скорее, отвечали за то, чтобы на улицах царил закон, а порядок – это как раз она. Она избавляет город от преступников, не давая им шанса снова напасть на кого-то.

– Надеюсь, больше нам никто не встретится, – прервал затянувшееся молчание Оракул-Олег. – Эх, надо было отправиться за тобой чуть раньше. Пока ты еще не вляпалась по уши.

Майя хотела возмутиться и возразить, что никаких дел она не творила. И, если уж на то пошло, если не она, то кто? Но вместо этого она спросила:

– А почему ты вообще за мной пришел?

Она попала в точку. Оракул на первый взгляд не изменился в лице, но сбился с шага, а когда потянулся к воротнику, чтобы немного его ослабить, Майя уже точно знала, что будет позже.

– Это люди могут выбирать свою судьбу, – наконец ответил Оракул. Он снова зашагал быстрее, и Майе приходилось почти бежать, чтобы быть с ним вровень. – Хотят что-то делать – делают. Не хотят – бросают. Остальное условности. А мы… мы должны.

Майя цепко ухватила его за руку, и ногти в который раз напрасно пробороздили по прочной рубашке. Но сейчас ей было не до этого. Ей ужасно не понравилось это «мы». Нутром, тем самым, что сейчас дышало холодным ночным воздухом, ничем не скрытое, она чувствовала, что ей не стоит узнавать, что Оракул подразумевает под этим «мы». Уж точно не героев. Он и за людей их не считает! И пусть бы он так говорил об одном себе – Майе не было до этого никакого дела. Но он причислял к этим нелюдям и ее саму.

– Мы? – все-таки не удержалась она и немедленно пожалела.

– Мы, чудовища, – просто пояснил Оракул, даже не поворачиваясь к ней лицом. Только его пальцы словно жили собственной жизнью и нервно подрагивали, снова и снова дотягиваясь до воротника и теребя его. – У нас всех есть слабость, победить которую невозможно. Как твоя тяга к убийствам.

– Нет у меня никакой тяги, – вот теперь Майя и впрямь испугалась.

Она отпустила рукав Оракула и отступила на шаг. Успеет ли она скрыться, если прямо сейчас бросится бежать? Ее одежда и обувь служили отличной приманкой для маньяков, но бегать в этом ей не приходилось. Да и район, в который ее завел Оракул, был Майе незнаком. Вроде бы все еще центр города, но незнакомые дома серой массой надвигались на нее, поблескивая бездушными темными стеклами. Бежать было некуда.

– Бежать некуда, – повторил ее мысли Оракул. Угадал или и впрямь читает в ее голове? Майя по-настоящему испугалась. – От себя ты не убежишь.

– У меня нет никакой тяги к убийствам, – прервала его Майя, делая еще один шаг назад. – Я просто…

Она запнулась. Рассказывать этому ненормальному про поиски маньяка-убийцы и борьбу с наводнившими город насильниками ей не хотелось. Словно достаточно ей облечь свою историю в слова, как она разрушится. И самой Майе станет ясно, что убитые ею люди не были преступниками, а всего лишь прохожими. И даже те, что подходили к ней сами, не всегда предполагали совершить что-то плохое. Она замотала головой, отгоняя эти мысли. Спутанные волосы упали на лицо, и из-под них Майя со злостью отметила внимательный взгляд Оракула. Словно он и впрямь знал ее мысли и читал их.

– Я просто мерзну, – наконец произнесла она и плотно сжала челюсти. Прозвучало жалко.

Оракул же кивнул с таким видом, словно именно это и подозревал. Майе безумно захотелось вцепиться когтями в его незащищенное лицо. И это сработало – Оракул сам отшатнулся от нее, давая необходимое пространство для маневра. Стянуть туфли на каблуках – секунда или две, зато, брошенные в сторону Оракула, они выиграли ей не меньше. А бежать босиком по асфальту оказалось неожиданно легко. Когда можно не бояться осколков стекла и гравия, убегать куда проще.

Остановилась передохнуть Майя только у моста. Какой-то узкий канал, каких в городе было множество, с краю синела прямоугольная табличка с названием моста. Но это было уже не важно. Майя выдохнула, чувствуя, как ходят ходуном ничем не скрепленные ребра. С самого приезда в город она чувствовала себя увереннее рядом с мостами. Словно тут уже никак нельзя потеряться. И от одного моста до другого – рукой подать, а значит, рано или поздно она выйдет к знакомым местам.

Только не сегодня. Она едва успела поставить босую ногу на прохладную брусчатку моста – она все же была не холоднее ее ног! – как обнаружила, что Оракул ждет ее на другой стороне канала. И как ждет! Если бы на его лице были заметны хоть какие-то эмоции – радость или гримаса превосходства… Но он просто стоял, облокотившись на перила и смотрел в темную воду. И Майя не удержалась, посмотрела тоже. С момента своей смерти – вот она и произнесла хотя бы в мыслях это, призналась себе, что умерла, – она избегала воды. Еда и питье были ей без надобности, к тому же Майя даже представлять не хотела, как они будут попадать в ее открытый со спины организм. Глубоко в душе она считала, что живет лишь до тех пор, пока не задумается, как это происходит. И стоит ей прервать этот круг, задуматься, как она ходит, дышит и не чувствует голода – лишь холод, как все это кончится. Чепуха, конечно, но эта маленькая магия была всем, что могла получить новоумершая мавка после начала своей нежизни. И она цепко держалась за нее. До встречи с Оракулом.

Вот и сейчас, глядя на темную, почти черную воду, Майя хотела лишь одного – вызвать наконец на приятном до отвращения лице своего нового знакомого хоть какие-то эмоции. Удивление. Злость. Хоть что-то. А может, ее просто манила эта черная вода. Не зря же до сих пор она избегала приближаться к каналам, пересекая их и реки только на транспорте. Но сейчас раздумывать Майе было некогда.

«Второй раз не утонешь», – то ли пообещала, то ли подбодрила себя Майя, прежде чем перемахнуть через перила. Она еще секунду или две балансировала на узком краешке моста и, зачем-то попытавшись вдохнуть и задержать воздух, наконец прыгнула.

Она успела испугаться, что и впрямь тонет, когда все ее внутренности потяжелели, наполняясь темной, вязкой водой. Но уже через мгновение Майя поняла, что легко держится в воде, словно ее ноги касались какой-то опоры. Она ушла в воду по плечи, а волосы, прикрывавшие ее спину, наконец освободились, тяжелыми гибкими змеями растекаясь по поверхности канала.

– Полегчало? – осведомился Оракул и ничуть в лице не изменился, паразит!

Впрочем, Майя успокоилась, когда обнаружила, что и правда ведь полегчало. Холод все еще терзал ее, но куда меньше, чем до этого. Впрочем, это приятное чувство почти нормальности длилось недостаточно долго. Вода в канале пусть двигалась медленнее, чем в реках, но все же не стояла на месте. И теперь Майя ощущала неприятное шевеление в груди, да и волосы, зеленеющие прямо на глазах, начали спутываться, словно всплывшие на поверхность водоросли.

– Выбирайся, – подсказал Оракул, чутко следящий за ее состоянием. Он словно читал ее мысли. Неприятное ощущение. – Начинать лучше с ванны.

– Я с нее и начала, – зло буркнула Майя, пытаясь сообразить, как ей теперь выбраться. Отвесная каменная кладка набережной выглядела совершенно неприступной. А плыть до ближайшей лестницы к воде ей совсем не хотелось.

К счастью, ей не пришлось даже просить Оракула – он сам спустился с моста, подошел ближе и протянул руку.

– Представь, что у тебя под ногами каменные ступени, и поднимись повыше. Тут довольно высокий уровень воды, я смогу тебя подхватить, – предложил он.

Майя хотела снова огрызнуться, что не понимает, о чем он говорит, но вода и впрямь казалась ей куда менее похожей на обычную. А может, дело было не в воде, а в ней самой. Какая разница, если это ей на руку?

Она с первого раза уцепилась за облаченную перчаткой ладонь Оракула и выбралась из канала. Теперь ей было смешно и стыдно из-за своего бегства. И чего она напугалась? Не в полицию же он ее отвести хочет, иначе не врал бы тем полицейским. И убивать точно не собирается. Так чего сбегала?

– Кхм, – откашлялась она, все еще чувствуя себя скованно из-за глупого бегства. Да еще Оракул протянул ей ее брошенные туфли. Стыдно-то как!

Волосы облепили ее спину, едва давая дышать. И вода тонкими ручейками стекала по ним, медленно и неохотно покидая ее тело.

– Пойдем? – предложил Оракул, словно никакой неловкости между ними не было.

– Ты начал говорить о слабостях, – Майя не сдвинулась с места, глядя себе под ноги, где медленно собиралась лужица темной воды. В сумерках можно было принять ее за кровь.

– И какая у тебя?

– О, – Оракул криво усмехнулся и прикрыл на мгновение глаза перчаткой. Глаза у него красивые, синие. Майя и раньше бы заметила, если бы так не нервничала. В той жизни, что была до холода, она бы, пожалуй, могла влюбиться в них. Майя прислушалась к себе – нет, никаких шансов. Внутри все глухо и холодно. Может, позже?

– Я вижу, – продолжил Оракул, отвлекая Майю от ее мыслей. – Других. Таких, как мы с тобой. И когда я узнал об Общаге, где находят пристанище такие, я решил помогать им.

Майя повела плечом, от чего оставшаяся внутри вода хлюпнула и стекла по мокрой одежде. Неприятно было даже думать о том, кого Оракул считал такими же, как она.

– А если твоя помощь не нужна? Если каждый должен прийти сам?

Она не собиралась на самом деле спорить. Просто хотелось возразить из духа противоречия. Тем удивительнее ей было видеть, что ее слова наконец задели Оракула. Он поморщился, а руки безвольно упали вдоль тела, плечи опустились. Он весь словно стал меньше и уже не выглядел таким устрашающе уверенным в себе.

– Комендант общежития говорит примерно так же, – снова криво ухмыльнулся он. – Но это моя слабость, да?

– Как скажешь, – отмахнулась Майя. Она теперь не понимала, почему так боялась этого чудика. – Веди уже, Публий.

– О, филфак? – блеснул короткой улыбкой Оракул и снова машинально потянул воротник.

Майя помрачнела.

– Уж лучше бы филфак, – буркнула она. Нет, правда. Тогда она не встретила бы своего женатого возлюбленного. А если бы там были такие же, так об этом ей растрепали бы сокурсницы. А мама еще говорила, что филологический совсем никуда не годится, биология куда серьезнее. Да уж. Серьезнее ровно настолько, что Майя всю голову сломала, пытаясь понять, почему она еще есть. И есть ли она на самом деле.

– А я нигде не учусь, – продолжал болтать Оракул, заметно расслабившись. Он даже пошел впереди, не оглядываясь на Майю, уверенный, что теперь-то она точно последует за ним. И Майя, словно загипнотизированная полоской шеи между воротником и копной волос, послушно двинулась за ним.

– Я пробовал учиться, но то и дело видел что-то про других. Неприятно, знаешь ли. Может, и хорошо, что я ничего не вижу о себе и своей жизни. А главное, о смерти. Неприятно знать такие вещи о себе, ты согласна?

Он обернулся так неожиданно, что Майя едва успела изобразить скучающее выражение на лице. И она вовсе не была уверена, что прикрывшие глаза длинные ресницы скрыли жадный блеск в них. Ей снова становилось все холоднее, а Оракул был первым человеком, которого она подпустила так близко и так надолго. Идущее от него тепло было таким искушением, что Майя не могла решить, что ей делать дальше. Снова сбежать, нагрубить или наброситься на первого попавшегося прохожего? Она все еще верила, что все ее жертвы были преступниками, но ее уверенность в том, что ей будет так везти и дальше, уже колебалась.

Серое небо чуть светлело, и так рано утром им не встретилось ни одного человека, а снова бежать прочь от этого источника жизни – Майя оказалась не настолько сильной, чтобы позволить себе это.

Все, на что ее хватило, это поравняться с Оракулом и смотреть теперь прямо перед собой.

– Тебе понравится там, куда я тебя веду, – перевел тему Оракул, и даже голос его зазвучал веселее.

Но Майе было не до веселья. Она с трудом могла сосредоточиться на его словах. Даже просто идти рядом, чувствуя, как тянет от него теплом, было немыслимо трудно.

– Слушай, – губы Майи двигались с трудом, словно заиндевели на морозе и теперь отогревались. – А может, ты мне просто адрес скажешь? А я сама туда дойду. Ну… вроде как по правилам будет, понимаешь? Я приду сама.

Казалось, Оракул колеблется. Он остановился, повернулся к Майе лицом и снова уже привычным жестом провел по остро отутюженному краю воротника. Против воли Майя снова прикипела взглядом к узкой полоске кожи и нервно сглотнула, отворачиваясь.

– Я могу честное слово дать, что дойду и никуда не денусь, – предложила она, когда нашла силы вновь встретиться с ним взглядом.

Ей и впрямь удалось подтолкнуть Оракула к решению. Да только не к тому, которого она ждала.

– Нет, – ответил он резко. – Чудовища почти всегда врут.

– Но… – возразить Майя не успела. Оракул снова зашагал вперед, и ей оставалось только догонять его. Она так и не надела свои туфли, а сейчас и вовсе не видела в этом смысла. Чем дольше она шла с Оракулом, тем дальше становилась от того образа «чудом спасшейся» и «немного необычной» девушки, приближаясь к тому, что не желала произносить даже в мыслях.

Они снова оказались далеко от мостов и каналов, в незнакомом Майе районе. И только по тому, как ускорил шаг Оракул, Майя догадалась, что они уже почти на месте.

Чего она совсем не ожидала, так это того, что Оракул вдруг схватит ее за руку и с силой усадит на скамью. Она поморщилась от болезненного соприкосновения оголенных краев ее ребер с деревянной спинкой скамьи, но промолчала. Оракул не отпускал ее руки и сам сел рядом. Она же чувствовала его тепло даже через кожу перчаток и замерла, впитывая эти жалкие крохи.

Лишь спустя несколько минут, когда Майя уже собиралась спросить спутника, почему так резко изменились их планы, она увидела причину. По улице шагал человек. Может, торопился на работу так рано, еще до первых трамваев и автобусов. А может, наоборот, возвращался с работы. Или с вечеринки.

Майя отвернулась. Думать о больше не доступной ей жизни, полной не только страданий, как она воображала, но и радостей, вечеринок и совершенно нормальных теплых людей, ей было невыносимо.

Еле слышно скрипнула кожа второй перчатки, когда Оракул протиснул ее между Майей и скамьей, обнимая за плечи. Но Майя больше не обманывалась, нет. Она знала, что Оракул не утешает ее, а защищает этого незнакомца. Словно она не способна сдержаться и не напасть на первого попавшегося прохожего. И за кого он, вообще, ее принимает? Ах да, за чудовище. Злость утихла так же резко, как поднялась.

Ничего не подозревающий теплый прохожий совсем скрылся из виду, но они продолжали сидеть на скамье. И теперь руку на своем плече Майя могла вообразить объятием. Только не хотела этого.

– Однажды рядом с тобой появится тот, кто сможет сделать тебя живой, – заметил Оракул небрежно, словно они сели передохнуть.

– Правда? – всерьез обрадовалась Майя. Она даже забыла о перчатке, сжимающей ее плечо.

Снова носить шубки и ходить в университет. Поехать наконец к родителям и навестить хозяйку ее бывшей квартиры. Встретить классного парня и выйти замуж…

– Правда, – прервал поток ее мыслей Оракул. – Только смысла в этом не будет. Ты не дашь ему это сделать.

Майя удивленно заморгала.

– Эт-то еще почему? – заикаясь от обиды, спросила она.

– Потому что ты чудовище не снаружи, а внутри, – веско ответил Оракул.

Он поднялся со скамьи и зашагал вниз по улице. В который раз делая это так, словно даже не сомневался, что Майя последует за ним. Он всегда отодвигался вовремя, не позволяя коснуться себя холодными мертвыми пальцами. И это было невыносимо.

Майя поплелась следом. Ей больше не нужно было оглядываться по сторонам – она и без того знала, что никогда не была в этом районе. Они пересекали пустырь – невиданное расточительство для той части города, какую она знала и любила. Впереди же маячило мрачное здание. Строго говоря, оно было совершенно обычным. Просто прямоугольная коробка из бетона и стекла, каких сотни в любом городе. Но Майя, которую туда вел Оракул, видела совсем не это. Ей казалось теперь не важным все остальное. То, что ее ищет полиция, и этот нестерпимый холод, что пробирал до самых крошечных косточек в ее теле. И то, что Оракул обещал, будто частое пребывание в воде поможет ей с этим холодом. Оракул хотел спасти ее, так говорил. Да только она не хотела пока спасаться.

– Как я говорил, считается, что каждый должен сам прийти в Общагу, когда придет его время, – вещал идущий впереди Оракул. А Майя, как зачарованная, следила за узким участком кожи над воротником. Он манил ее, как последний глоток воздуха. Оторваться было невозможно, и все слова Оракула казались едва терпимым мушиным жужжанием и только.

Словно загипнотизированная, Майя сделала широкий шаг, потом еще, вплотную приближаясь к жертве. Она больше не желала лгать себе. Маньяк или нет, чудовище и друг. Все неважно, когда от холода, кажется, болят даже ногти.

– Но, как по мне, это чепуха, – продолжал Оракул. Они подошли к общежитию, и дверь словно сама собой приоткрылась. Совсем ненамного. – Если я могу привести кого-то раньше, значит, так нужно. Все происходит тогда, когда должно произойти. Разве нет?

Он повернулся к Майе и прищурился, словно пытаясь разглядеть что-то на ее лице, но было уже поздно. Майя не видела его лица, не пыталась встретиться с ним взглядом и не слышала ни слова из того, что он говорил. Для нее существовала только светлая узкая полоска чуть ниже скулы, где едва заметно подрагивал под кожей крошечный сосудик, перегоняющий теплую кровь. Тепло, хотя бы пара мгновений этого тепла – вот и все, о чем в этот момент могла думать Майя. Эта мысль стучала в голове, мешая сосредоточиться на чем-то другом. Майя не верила в свою удачу, Оракул был слишком ловок для нее, но она не могла не попытаться.

Одним броском, словно ныряя в воду, она рванулась к манящей коже и вцепилась в нее пальцами. Оракул дернулся, пытаясь увернуться, и ладонь Майи скользнула по жесткому воротничку, тогда как указательный палец достиг своей цели.

Никогда раньше Майя не жаждала тепла так сильно и оттого никогда не ощущала так ярко каждый его глоток. Кончики пальцев потеплели, губы налились кровью, и сердце неуверенно стукнуло раз, второй… Чтобы снова остановиться. Этого было слишком мало для него.

Майя сильнее сжала руку на шее Оракула, но это не помогло – брать было нечего. Тело – и когда человек успевает стать всего лишь телом, как это понять? – грузно опустилось прямо у приоткрытой двери в Общагу. Майя, наклонившаяся было за исчезающим теплом, снова выпрямилась и провела языком по острым зубам.

Впервые с тех пор, как умерла, она почувствовала что-то настолько человеческое. Сожаление. Это чувство было таким ярким и острым, что Майя пыталась удержать его в себе, как держат воду в ладонях. Без особой надежды на удачу, но не переставая пытаться. Меньше всего ей хотелось думать о том, что это чувство вызвала не смерть человека, с которым она почти успела подружиться. А то, что никакие силы не могли помочь ей вытянуть из него еще хоть толику тепла. Прикосновение – это так мало. К чему ей острые, как у акулы, зубы, если она не может разодрать шею и пить пока еще теплую кровь? Она нагнулась ниже, собираясь проверить свои догадки, но не успела даже коснуться притягательной кожи.

Дверь снова скрипнула, и Майя дернулась, инстинктивно отодвигаясь от тела. И даже руки спрятала за спиной. Просто на всякий случай.

На пороге возник мужчина. Майя так нервничала, что никак не могла сосредоточиться на его лице. Пожалуй, если ей предстояло встретить его позже снова, она вряд ли узнала бы его. Ей стоило немалого труда вникнуть в смысл его слов.

– Рано или поздно такое случается с каждым, кто выходит, вместо того чтобы заходить, – смысл слов все еще ускользал от Майи, но она почувствовала, что ее ни в чем не обвиняют, и немного расслабилась. – Получается, комната четыреста семь свободна. Да, Олегу непросто было затащить туда огромную ванну, но он справился. Тебе в его бывшей комнате будет удобно.

Майя коротко всхлипнула при слове «бывшей».

– Он говорил, что не знает, когда и какой будет его смерть, – еле слышно прошептала она, с трудом отводя взгляд от тела. Предательские глаза так и тянулись уцепиться за неестественную позу Оракула, его нелепо растопыренные перчатки и мокрый от ее пальцев воротник. – А я…

– Ну-ну, дорогая, – прервал ее незнакомец. – Успокойся. Что за чепуха. Разумеется, он знал. И знал это всегда.

– Н-но… – Майя снова скользнула взглядом по Оракулу, остановилась на его невозможно синих и теперь таких пустых, словно пластиковых, глазах. – Он говорил…

– Он врал, дорогуша, – прервал Майю незнакомец и, доверительно наклонившись чуть ближе, добавил: – Чудовища почти всегда лгут. Тебе ли этого не знать.

Он снова выпрямился. Куда быстрее, чем Майя успела сообразить коснуться его хоть пальцем.

– Чудовища, – повторила она растерянно и согнула пальцы, впервые разглядывая длинные острые ногти. Слово, как солоновато-сладкая ириска, каталось по языку и склеивало зубы. Майя чувствовала, что послевкусие будет горьким. – Я тоже чудовище.

Она не спрашивала, но мужчина кивнул и пошире открыл дверь.

– Четыреста седьмая, – бодро повторил он. – Добро пожаловать.

Майя выдохнула, подняла подбородок повыше и уверенно перешагнула через лежащее на пороге тело. В конце концов, он сам виноват!

Елена Щетинина, Наталья Волочаевская

Мертвые дети не умеют врать

Дети колыхались на свежем весеннем ветерке где-то на уровне третьего этажа. Тонкие серебристые нити, выходящие из их пупков, Анна намотала на локоть – так было вернее, чем держать их просто в кулаке.

Однажды она несколько увлеклась, немного задумалась, по привычке рисуя кончиками пальцев по ладони буквы и образы, – старая привычка из прошлой – и чуть не упустила Димитрия.

Царевич поднимался все выше, выше и выше – до пятого этажа, пока не достиг квартиры сухонького благообразного старичка, вселившегося в Общагу совсем недавно, – как там его? Иван Иванович? И не миновать бы беды – выше шестого этажа дуют северные ветры, несут с собой песок и лед, но ножи, которые Иван Иванович разложил на столе, готовясь к ужину – из его окна отчетливо тянуло жареным мясом, – эти ножи-то и притянули Димитрия. Убийца приходит на место убийства, убитый тянется к орудию своей смерти.

Мертвые дети не умеют врать. Поэтому, когда Анна спросила, где же Димитрий, все указали пальцем на то окно. А там старичок, улегшись животом на подоконник, втягивал за руку в комнату восьмилетнего мальчишку, взъерошенного и румяного, – точь-в-точь такого, каким он был в день своей смерти в Угличе, четыреста с лишним лет назад. Редкие прохожие – если бы им довелось проходить по пустырю у Общаги – задрав голову, увидели бы, как старичок пытается обхватить красный воздушный шарик. Но Анна-то знала. Как знали и все обитатели Общаги.

Ее принесло в этот город, как Мэри Поппинс, – только не восточным, а юго-западным ветром. Она бы пролетела дальше – оставшись лишь неуловимым воспоминанием у тех, с кем столкнулась, – но ее остановили голоса.

Десятки детских голосов, которые растерянно бормотали из-под болотной топи, на которой вырос этот город.

Болота, болота, сплошные болота – на них стояли каменные здания, и в них медленно погружались деревянные кресты старых погостов – крепко держали увязшие детские души, как липкая лента мух.

И она тоже осталась.

* * *

Для ее пансиона выделили сразу три комнаты. Снесли стены между ними. Точнее, однажды утром эти стены – а они были несущими – просто исчезли. Вместе со стенами стянулись углы, увязли в потолке угловые балки и, кажется, появились лишние окна. Идеальное помещение для детей. Для детей, которые большую часть своей нынешней проведут в этой огромной комнате. Потому что они мертвы.

Иногда Анна выводит их на улицу. Они трепещут в воздухе, как связка воздушных шариков. Хотя почему «как»? Именно так их и видят люди. Обычные люди.

Тонкие серебристые нити, бесконечно длинные и прочные, как сталь, тянутся от их пупков к руке Анны. Она снова и снова размышляет о том, что надо придумать что-то более надежное, чтобы их удерживать. Эти нити такие тонкие. Они выскальзывают из пальцев, словно утекают сквозь них. Если так случится, то ребенок улетит в небо, подобно воздушному шарику. И опустится где-то, как шарик. И будет найден, как шарик. И проживет у кого-то, как шарик – несколько дней, пока не сморщится, не иссохнет, не превратится в пустую, безразличную ко всему оболочку. И не будет выкинут на помойку. Как шарик.

Анна уже потеряла так двоих. Она больше не хочет терять никого. Никогда.

* * *

«Тетку с шариками» считают городской сумасшедшей. Яркие длинные платья, крылатые кофты, румяна во все щеки и зеленая помада, накрученные на шее метры шарфов, кружевные перчатки, сверкающая бижутерия на исколотых ушах, на шее, на запястьях, на щиколотках – кричащая, но безобидная маска существа не от мира сего.

Анне это нравится – удобно, не надо ничего объяснять, никто не проникает – ни взглядом, ни мыслью – дальше того, что видит. Ее не боятся, только тайком покрутят пальцем у виска и через несколько шагов забудут.

В ответ она прячется за толстыми стеклами очков – прячется, чтобы лучше видеть враждебный мир, чтобы лучше защититься в случае чего. И защитить детей.

Карманы ее кофт набиты звонкими тяжелыми монетами, словно бременем, влекущим ее вниз, к земле, – в противовес связке из воздушных шаров, которые она бережно несет в вытянутой руке.

И хорошо, что никто из прохожих не догадывается, что это вовсе не воздушные шары. Лишь однажды чуть не случилась беда: прохожий поднял глаза на связку шаров и отшатнулся, сел на асфальт и, раскрыв рот, проводил ошарашенным взглядом Анну.

К счастью, шок его был так велик, что он ничего не успел предпринять. Анна поняла, что он видел детей. Видел их так же, как она, – потому что страдал той же болезнью глаз, что и она. Обычный мир для нее выглядел мутно, зыбко, призрачно – настолько призрачно, что призраки в нем казались даже слишком плотными и естественными.

* * *

Эта девочка появилась у них внезапно. Просто возникла на подоконнике из ниоткуда. Первой заметил ее Коля. Обычно тихий и молчаливый, сидящий за столом и рисующий-рисующий-рисующий. Необязательно карандашом на листе бумаги. Даже просто пальцем на столешнице – он так не любил, когда Анна вытирала пыль. Он подошел к Анне и осторожно коснулся ее плеча.

Она вздрогнула.

– Что случилось, Коля? – как можно более спокойно спросила она.

Убитые дети боятся всего, что напоминает им об их смерти. Если тебя застрелили, как Колю, ты будешь вздрагивать от резких звуков, дрожать при виде молнии, бежать прочь от запаха гари. Но при этом – странное дело – тебя будет тянуть к огнестрельному оружию. Анне не с кем было поделиться своими наблюдениями. Да и вряд ли кому-то это было нужно. Она не знала больше никого, кто воспитывал бы мертвых детей.

Коля снова потрогал ее за плечо. Она даже не заметила, как погрузилась в свои мысли.

– Что случилось? – повторила она.

Коля указал рукой на подоконник.

Там, глядя снизу вверх на новую девочку, толпились все остальные дети. Цесаревич Алексей даже распахнул рот от удивления – совсем не по-императорски. Давно здесь не появлялись новички.

Анна подошла к девочке. Худенький заморыш, та взирала на Анну с опаской. Казалось, одно неверное слово, одно резкое движение – и девочка отшатнется, полетит вниз прямо с восьмого этажа.

– Тихо! Тихо, – сказала Анна, протягивая к ней руки.

Она не знала, как именно умерла эта девочка, поэтому боялась ошибиться.

– Не бойся! Иди сюда, мы тебя не обидим.

Дети, сгрудившиеся у ее ног, молчали.

* * *

Она была тощей и бледной, эта девочка, прозрачнее любого из призраков, и ни на секунду не вынимала большого пальца изо рта. На руках и теле синяки, в одежду набился песок. Этот песок больше всего злил Анну. Он появлялся снова и снова, сколько бы она ни вытряхивала ее одежду. Песок появлялся, синяки не сходили, бледность не пропадала. А это означало только одно – девочка так и не была похоронена. Ни через три дня, ни через неделю – никогда после смерти.

Она ни с кем не разговаривала. Среди мертвых детей, которые и так не отличаются болтливостью, эта маленькая покойница была самой неразговорчивой. Только, кажется, Коля нашел с ней общий язык. Странную они составляли пару – пятилетняя песчаная фея – так Анна называла новенькую, пока та не скажет свое настоящее имя, – и четырнадцатилетний подросток с длинной челкой, прикрывающей огнестрельную рану на виске. Они часами сидели за самым дальним столом, возили пальцами по столешнице и о чем-то беседовали на понятном только им языке жестов. Эта девочка умела говорить, это было ясно как день. У нее было лицо человека, который умеет говорить.

Анна уже давно – очень давно – усвоила правило: не заставлять, не требовать, не настаивать. У них впереди вечность. И у нее, стало быть, не меньше.

Девочка подошла к ней спустя восемьдесят три дня. Взяла осторожно за руку, перевернула ладонью вверх и стала аккуратно, едва касаясь, используя полустертую линию жизни, как разлиновку строчек, выводить буквы. Это так сложно – успеть почувствовать их: девочка выводила буквы неумело, то и дело с исчезающим нажимом. Хотя бы понять – латиница это или кириллица.

В – начала писать девочка. В столь юном возрасте, когда не все умеют читать и писать, мало кто из детей различает строчные и прописные буквы.

А – была следующей. Это могло быть все что угодно, вплоть до слова «банк». Вплоть до того, что ее заперли в банковской ячейке, где она и задохнулась.

С – нет, это не банк. Но так много вариаций того, чем может оказаться это слово.

N – это какой-то бред. Что-то совершенно непонятное. Такого слова, такого имени в принципе не существует. Если только у китайцев, корейцев или жителей Африки. Но девочка не была похожа ни на китайца, ни на корейца, ни на жителя Африки.

Л – кириллица? Неужели это все кириллица? Тогда понятна эта странная N, вдруг возникшая в середине слова, как одинокий гриб посреди травы. Это И, всего лишь перевернутая И. Дети так любят переворачивать буквы.

Дальше Анна уже ничего не угадывала. Просто ждала, когда девочка закончит выводить буквы на ладони.

ВАСNЛИNА – гласила надпись. Имя, просто имя, пусть даже довольно редкое. Не место смерти, не орудие убийства. Даже не имя убийцы. Странная особенность мертвых детей – они не помнят ничьих имен из своей жизни, кроме собственного. Потому-то они и не могут поведать ничего из обстоятельств своей смерти. Но Анна и не расспрашивает. К чему? Они убиты и похоронены. Дни, годы и века назад. Пусть живые сами заботятся о своих мертвецах. У Анны и так много дел.

Девочка держала ее за указательный палец и ждала, когда Анна вынырнет из своих мыслей.

– Значит, Василина? – спросила Анна.

Девочка промолчала.

– Ну что же, Василина, будем знакомы.

Девочка вынула палец изо рта. Оттуда влажными пластами выполз мокрый песок. Юркий красный червячок, оказавшись на ковре, закорчился и попытался зарыться в мягкий ворс. Запахло тиной, мокрым камнем и пустой могилой.

* * *

Прошло еще три месяца. Василина больше не держала палец во рту. Иногда она кашляла песком, песок тек по подбородку, как слюни, даже сморкалась она песком. Но рот ее был свободен – а она так ничего и не говорила. Она набивала рот пищей, жадно, почти не пережевывая, глотала огромные куски – огромные настолько, что они застревали в пищеводе и вспучивались буграми на худеньком горле. Она ела и ела – все, что попадалось под руку. Призракам не нужна еда, но Анна всегда держала на столе яблоки, конфеты, вафли, бутерброды, по утрам там дымилась в тарелках манная каша с неизменными комочками. Призраки так отчаянно цепляются за детали из своей жизни, а еда – это очень важная деталь. Но так, как ела Василина, на памяти Анны не ел еще ни один призрак. Это была какая-то болезненная фиксация, и не на конкретном виде пищи – Василина глодала даже кожаную обивку стульев, – а на самом поглощении.

Она все так же общалась только с Колей. Анна то и дело видела две их головы – белобрысую и каштановую, – склоненными над огромной столешницей. Анна предлагала им бумагу, карандаши, кисточки – они наотрез отказывались. Тогда она принесла мешок муки и рассыпала ее по столу.

В окна пансиона – с крепкими рамами из мореного дуба – никогда не проникали сквозняки, поэтому мука лежала на столе, не шелохнувшись. Дети рисовали пальцами, стирали, рисовали снова. Анна успевала краем глаза заметить портреты Василины в разных ракурсах – от Коли и квадраты, прямоугольники, круги, линии – от Василины.

Девочка рисовала их очень тщательно и из раза в раз похоже. И Анне казалось, что это не просто абстрактные картинки, а что-то большее, о чем Василина не хочет говорить. Иногда ей виделись в них грубые человечки – палка-палка-огуречик. Человечки склонялись над прямоугольниками на длинных тонких ножках, стояли возле квадратов, над ними висели треугольники, из которых падали длинные тонкие линии. А может, это были не человечки, а четырехлапые тараканы, а может, облезлые елочки. Анна гадала, но ни в чем не была уверена.

* * *

Фотоаппарат она заказала по интернету. В шпицбергенском подразделении Canon. Особая светочувствительная матрица, линзы от Карла Цейса – еще того, самого первого. Фотоаппарат, который умеет фотографировать призраков. Фотоаппарат, с помощью которого она наконец сделает фото своей семьи. Внешне совершенно обычный, неотличимый от тысячи фотоаппаратов, которыми пользуются тысячи людей. Анна даже засомневалась в его уникальности, когда распаковала его. И поэтому быстро, украдкой, щелкнула детей, бывших в комнате.

На дисплее застыл кадр. Да, вот они все. Синеглазая Юта сидит, подперев кулачками подбородок, а ее выцветший галстук горит на фото ярким пламенем; красавица Джонбенет увлеченно смотрит телешоу; Кристиан пристально смотрит в объектив – словно увидел не только ее действие, а что-то гораздо большее, словно уже рассмотрел само будущее фото; Лео, закрыв глаза и подергивая позолоченными веками, будто витает где-то не здесь; Коля с Василиной…

…И тут Василина закричала.

От ее крика вздрогнул Коля, и его палец прочертил неровную линию на муке. Задребезжал чешский хрусталь в немецком гарнитуре, лопнула лампочка под потолком. Гигантский светлячок, который освещал ее изнутри, вылетел на свободу, сделал круг по комнате и покинул то, что он считал юдолью скорби, через окно.

Анна подбежала к девочке и подхватила ее на руки.

– Что случилось? – спросила она.

И Василина, захлебываясь, начала говорить. Слова лились из нее нескончаемым потоком. Она перескакивала с одного на другое, с другого на пятое, с пятого на десятое и так далее, и так далее.

Она говорила, говорила, говорила, и Анна с трудом собирала все логические ниточки вместе, чтобы понять, о чем идет речь. Фотокамеры, вспышки, фотографии, платья, косметика, туфли на высоком каблуке, бусы, брокколи, диета, люди, люди, чужие люди кругом.

Смерть пришла к ней от человека с фотоаппаратом – невозможно было трактовать эти слова иначе. Фотоаппарат сам по себе вряд ли был причиной – ее не забили им и не задушили ремешком от него, но те люди, которые стали причиной смерти, – они держали в руках фотоаппарат. И это было совсем недавно. И это было где-то здесь. Рядом. В этом городе.

Песок, который сыпался из ее рта, был песком с залива. Анна узнавала эти мелкие вкрапления розового кварца, кремовые осколки ракушек и особый цвет балтийского песка – цвет прелой соломы, как у дешевого шампанского. А еще запах – этот песок пах солью, спиртом и бензином. Труп Василины лежал, надежно захороненный в одной из дюн. Но это же десятки квадратных миль! Как там найти маленькое изможденное тельце?

А впрочем, пусть живые сами ищут своих мертвецов.

* * *

Человека с фотоаппаратом Анна заметила спустя неделю на детской площадке. Он прятался в маленьком полусгнившем домике и возился с камерой. Вокруг домика бегали дети. Человек искоса поглядывал на них и, просовывая объектив сквозь выломанные доски домика, поспешно делал кадры. Он явно не хотел, чтобы дети его заметили.

Выйдя из домика, он спрятал фотоаппарат в наплечный кофр и бодрым шагом отправился прочь. С его лица не сходила улыбка, будто он был невероятно доволен собой. Анна последовала за ним. Она слишком хорошо знала о таких людях, которые следят за детьми, фотографируют их, тщательно подбирая свою жертву, а потом эти дети пропадают бесследно, и их останки, залитые бетоном, находят в каком-нибудь гараже. А на стенах гаража – размытые пятна фотографий.

Мужчина шел очень быстро. Анна едва поспевала за ним. Неизвестно, заметил он слежку или нет, но он петлял, запутывая следы. Он проходил по дворам и переулкам, и Анна только спустя полчаса поняла – он шел на звук детского смеха. Несколько раз, услышав заливистый хохот, он сворачивал во двор и, поняв, что тот пуст, а хохот доносится из раскрытого окна, разочарованно возвращался обратно. Тогда Анна поспешно пряталась за тумбой или углом. Несколько раз они выходили к детским площадкам, в самую гущу жизни и смеха. Если на площадке было много родителей, мужчина держался в стороне, прятался за деревом, присаживался на корточки за лавкой, ложился на живот под кустами. И снова фотографировал.

Анна своим нарядом привлекала куда больше внимания, чем он. Юркий, незаметный, серый – похожий на смятый фантик от конфеты, – он сливался с землей, зеленью, воздухом – идеальный шпион, идеальный убийца…

Когда он по ошибке зашел в очередной пустынный колодец через грязную, пропахшую мочой и блевотиной подворотню, где под ногами перекатывались пустые бутылки, она решила действовать.

Не успел он развернуться, чтобы идти назад, как она неуклюже подхватила одну из бутылок и со всего размаху ударила его по голове. Бутылка с тихим хрустом лопнула, в ее руках осталось лишь обломанное горлышко. Мужчина, коротко всхлипнув, осел на землю.

* * *

– Ну и дура! – шипел он спустя полчаса, прикладывая к голове влажную салфетку. – Можно же было спросить сначала.

– И что бы я спросила? – дерзко отвечала Анна. Ей было безумно стыдно, горели щеки и уши. – «Извините, вы случайно не маньяк-педофил?»

– Это хотя бы не так болезненно, как бутылкой по голове, – резонно возразил мужчина.

– А что я должна была подумать? Вы прячетесь, тайком фотографируете детей, не хотите, чтобы их родители вас заметили, – что я должна была подумать?!

– А на той неделе я фотографировал насекомых. Божьих коровок. И тоже прятался – не хотел, чтобы они меня заметили. Что бы вы тогда сказали? Что я жукотрах? Насекомофил? Или как там правильно?

Анна нервно улыбнулась:

– Вы же понимаете – то, что вы готовите статью о детских площадках, – это последнее, что я могла подумать?

– Да, блин! – Мужчина попытался встать, но его зашатало, и он, охнув, опустился обратно на лавочку. – Может, я чей-то папа и собираю фото для семейного альбома.

– Вы прошли с десяток площадок, – заметила Анна. – И раз пять-шесть сворачивали во дворы. Как-то многовато у вас детей, не находите?

– А может, я донор спермы, – мрачно ответил мужчина.

– Врачебная тайна, – напомнила Анна.

Мужчина закатил глаза:

– Ладно, уели. Неужели действительно так на педофила похож?

Анна молча кивнула.

– Черт, – расстроился мужчина. – Ну как так-то? В таком случае спасибо вам.

– За что? – удивилась Анна.

– Что вы, так сказать, предупредили.

– Бутылкой по голове?

– Ну, хоть бутылкой по голове. А то какой-нибудь папаша мог бы и дубьем по хребту отходить. Так сказать, меньшее зло.

Анна рассмеялась.

– Егор, – представился мужчина.

– Анна.

– Будем считать, что очень приятно, – сказал Егор. – Спасибо, кстати, что камеру не грохнули. Дурацкая привычка – сохранять всю работу тут, на карте памяти. Живу в коммуналке, никому не доверяю. Сопрут, соседский кот ноут обоссыт или дементная бабка не закрутит. А облачным хранилищам не доверяю – их то и дело ломают. Потом еще расползутся детские фото по всяким извращенцам – оно мне надо? Тут у меня фотографий – за год наверное. Мегаемкость, – хвастливо добавил он. – Бывший одноклассник сейчас в Штатах кодит, подогнал их личную разработку, плюс архиватор клевый влепил.

А еще не все родители портфолио своих детей разобрали. Знаете, некоторые совсем шизанутые по поводу фоточек своих деточек. Все мечтают, что из них какие-то модели получатся. Не на подиуме, так хоть в инстаграмчике. Хотите, покажу? – Он включил на фотоаппарате режим просмотра.

Он листал фотографии, на которых застыли дети в неестественных позах, с фальшивыми, приклеенными к лицу улыбками. Мальчики со старательно уложенными гелем модными прическами, девочки с тоннами взрослого макияжа, от чего они были похожи на проституток-лилипутов… Чем-то жутким веяло от этих фотографий. Точно так же, как от фотографий постмортем. Такие же стеклянные глаза, такие же деревянные тела, такое же ощущение смерти, исходящее от застывших ликов. Но если на постмортем была изображена смерть тела, то здесь – смерть детства.

Она не сразу узнала Василину в одной из этих девочек. Обтягивающее леопардовое платье, подчеркнутые высокие скулы и суженный игрой косметики и светотени нос. Ее выдали глаза – широко распахнутые, испуганные и очень голодные.

– Кто это? – остановила Егора Анна.

– Эта? Ну, я не помню так, надо свериться с записями. А что?

– Да так, знакомая, кажется.

– Вы скажите родителям этой знакомой, что ребенка надо кормить. И не фиг так часто таскать по фотосессиям. Я ее за последний год, наверное, на трех десятках видел. И это только там, куда меня приглашали.

Анна молчала. В ее голове осколками стеклянного витража постепенно складывалась цельная картина: все эти прямоугольники, квадраты, круги, человечки и линии на рисунках Василины – это же стилизованные изображения фотографий, фотокамер, фотографов, софитов и падающих из них лучей света.

– Когда вы ее видели последний раз? И где? – спросила она.

Егор, задумавшись, пожал плечами:

– Да уж с полгода не встречал. Наверное, переехали. Во всяком случае, ко мне больше не приходят. Но я же не один на весь город, вы же понимаете. Хотя мне казалось, что я ее родителей видел неделю назад в центре. А может, померещилось. Хотя глаз-то у меня наметан, – не без гордости добавил он.

– Она умерла, – тихо сказала Анна.

– С чего вы взяли? – опешил Егор.

– Ну, так, в новостях фото видела.

– Надо же, – растерянно сказал Егор. – А как это случилось?

– Убийство, – ответила Анна автоматически, не подумав.

– Странно… А я не видел. Хотя как раз на новостной портал работаю.

– Это не у нас. Это в другом городе. Они на отдых уезжали, – поспешно соврала она. – У вас есть адрес ее родителей? Хотелось бы принести соболезнования.

– Вы же сказали, что это ваша знакомая.

– Да мы все больше по сети общались. А сейчас хочу сюрприз сделать.

– У меня есть и-мэйл и телефон, но это надо дома смотреть, у меня на ноуте экселевский каталог, там все по клиентам – ху из ху.

– Вы немножко не так произносите, – заметила Анна.

– Что? – не понял Егор.

– Who is who – надо чуть мягче. «Wh» мягче звучит. Не совсем как русское «ха», а нечто среднее между…

– Вы учительница английского?

Анна улыбнулась:

– Перешлите мне, пожалуйста, их и-мэйл.

– Вы же общались по сети, – в глазах Егора мелькнуло недоверие. – У вас его нет?

– Почтовый ящик взломали, – быстро нашлась Анна и изобразила сожаление: – Все пропало.

– А телефон?

– Не надо.

Она быстро написала на салфетке свой и-мэйл.

– И пожалуйста, чем раньше, тем лучше.

– Оки, – протянул, пристально глядя ей в глаза, Егор.

– Спасибо, – она резко встала с лавочки.

– Да не за что, – Егор словно тянул время, не желая ее отпускать.

Она рассеянно посмотрела по сторонам, пытаясь обнаружить, не увязался ли за ней кто-то из детей. И не заметила, как Егор успел направить на нее объектив и беззвучно нажать на кнопку затвора. Затем она попрощалась и исчезла в подворотне.

* * *

Она представилась журналистом, который готовит статью о детях-моделях для городского портала и составляет топ-10, а Василина, разумеется, будет первой в этом топе.

Ответ пришел немедленно – они купились на эту грубую, смешанную с лестью ложь.

Конечно, они готовы встретиться с журналистом.

Конечно, они с радостью расскажут о своей дочери…

…И конечно – что? – познакомят с ней?

* * *

Родители Василины жили в новом доме на Малой Охте, новом настолько, что в подъезде еще пахло краской, а вокруг мусоропровода робко бродили одинокие тараканы, настороженно приглядываясь к свежему жилищу.

Завидев Анну, тараканы замерли, а потом в панике бросились врассыпную. В этот дом они уже больше не вернутся. Чего эти-то испугались? Ведь она, нехотя правда, но сменила свой наряд на нормальный – «хоть на человека похожа», как говаривала ее матушка.

Она решительно нажала на кнопку дверного звонка – вычурного, под бронзу, в ретростиле. В глубине квартиры мелодично курлыкнуло. И дверь открылась – мгновенно, словно Анну уже поджидали в прихожей.

– Проходите-проходите, – мать Василины улыбалась, демонстрируя последние достижения стоматологии в области отбеливания.

Сколько ей лет? На вид двадцать, а это означает, что, скорее всего, далеко за тридцать. Перекроенный нос, неестественно пухлые губы, скулы, как у Марлен Дитрих. Дочь была совершенно не похожа на нее. И никогда уже не станет похожа, подумалось Анне.

Отец Василины тоже был картинкой из модного журнала – подкачанные скулы, уколы ботокса. Кажется, даже пересажены волосы. Он сидел на диване в гостиной, небрежно закинув ногу на ногу и покуривая дорогую сигару. На коленях лежала газета с котировками акций. За прошлую неделю, заметила Анна, бегло бросив взгляд на дату.

Да, они пытались произвести впечатление – всеми силами пытались произвести впечатление богатой, аристократичной и в высшей степени утонченной семьи. А еще – любящей. Иначе зачем бы на стенах висело столько фотографий Василины – сделанных, по всей видимости, перед самой смертью. И ни на одной из них не было черной ленточки.

– Мы так рады, что вы решили написать статью о нашей девочке, – щебетала мать, разливая по чашкам чай и насыпая в вазочку печенье. В воздухе запахло мокрым дубом, мятой и жженой резиной.

– Не только о вашей, – поправила Анна. Врать – так уж до конца: – Я в принципе пишу о…

– Но вы же сказали, что наша девочка будет в самом верху списка, – перебила ее мать.

– Разумеется, но это же не значит, что вся статья будет о ней.

– Жаль, – огорчилась мать. – А можно как-нибудь эксклюзивную, целиком?

Анна пожала плечами:

– Надо спросить у редактора.

Повисла гнетущая тишина. Пытаясь найти ниточку, чтобы продолжить разговор, Анна отхлебнула немного чая.

– Какой интересный букет, – вежливо сказала она.

Вкуса чая она, конечно, не почувствовала, как не чувствовала температуры, да и запаха тоже. Она видела запахи. Она видела эти мокрый дуб, листок мяты и щепотку жженой резины.

Чай стал катализатором для пятиминутного щебетания о том, как сложно было его везти из самого Китая, что это почти контрабанда, за которую по китайским законам полагается расстрел. Отец вежливо скалился, продолжая держать на коленях нечитаную газету, а в побелевших от напряжения пальцах – потухшую сигару.

– Но что это я? – вдруг спохватилась мать. – Мы совсем забыли про Василину!

Анна молча кивнула.

– Вы бы, наверное, хотели что-то у нее спросить?

Анна сделала скорбное лицо:

– Конечно, но…

– Так я ее сейчас позову, – сказала мать.

Анна поперхнулась чаем. Струйки дорогого контрабандного продукта потекли через нос, размывая тщательно наложенный грим.

– Василина! Деточка, иди сюда!

Тишина. Ни звука, ни движения.

Анна с жалостью взглянула на мать. Она знала о таком. Родители не могут примириться со смертью ребенка. Им кажется, что он жив, только ненадолго вышел – в школу, погулять, просто играет в другой комнате. Они готовят для него завтрак, покупают новую одежду и строят планы на его будущее. Все, как всегда, как обычно, как годы до этого. С одной лишь разницей – что ребенка больше нет.

– Василина! – гаркнул отец так, что брякнула крышка на фарфоровом чайничке. – Иди сюда, я сказал!

И она пришла.

Худенькая девочка с длинными светлыми волосами и большими серо-голубыми глазами. Она была старательно накрашена и завита. Одета в одно из лучших платьев – кружевное с высоким воротничком, от чего казалось, будто ее голова лежит на блюдце, – маленькая инфанта с портрета Веласкеса.

– Василиночка, садись за стол, – нежно проворковала мать.

Василина перевела на нее пустой, ничего не выражающий взгляд.

– Садись, садись, – мать подошла и нежно погладила ее по голове, стараясь не испортить прическу.

Девочка села. Перед ней поставили чашку с чаем, однако вазочку с печеньем отодвинули подальше. В глазах у девочки мелькнули обида, разочарование и голодный огонек.

– Вы знаете, – снова защебетала мать. – Вчера был кастинг, и Василиночку будут снимать в рекламном ролике. Она будет рекламировать йогурты. Если все пройдет удачно, то для ее героини напишут еще несколько серий. Но теперь надо держать себя в форме. Сами понимаете, жирная девочка не может рекламировать йогурты. А Василиночка у нас пока еще жирновата.

Анна перевела взгляд на девочку, которая пожирала глазами печенье. В уголках ее губ скопилась голодная слюна. Даже отсюда Анна слышала урчание в ее животе.

– Это ведь так сложно, – сказала мать. – Так утомительно. Настоящая работа. Все эти съемки, кастинги, фотосессии, портфолио. А внешний вид? Представляете, сколько возни с внешним видом? Волосы, кожа, зубы. Чтобы ни диатеза, ни кариеса. Упаси бог от ветрянки – это ж потом ходить в зеленке, как леопард. А сколько у нас кошек во дворе! Не дай бог подхватить стригучий лишай! А бабульки с внучатами на детской площадке? Так и норовят угостить какой-нибудь сладостью! А это же жир, жир, жир! На ляжках, на жопе, на лице.

Она ущипнула Василину за то, что считала щекой. На самом деле – впалую кожу, обтягивающую челюсти. Девочка поморщилась от боли, но промолчала. Вазочка с печеньем словно гипнотизировала ее.

Анна просидела у них еще час. Ее набивали информацией – как мешок набивают сеном. Пустой, ни к чему не ведущей информацией.

«Знаете, как сложно пройти кастинг? Знаете, как мы готовимся к фотосессиям? А вот был случай, когда Василину слегка придушил удав. А еще у нее как-то выпал молочный зуб прямо перед сессией – пришлось приклеить суперклеем… Она у меня спрашивает – мама, что такое птичье молоко, – неужели птичек доят, как корову? Почему тогда оно такими коричневыми кубиками? Представляете, как смешно? А ирис «Кис-кис» – она думает, что так кота зовут: Ирис-Кис-Кис! Смешно же, правда?..»

Бред, бред, потоки бреда. Мать Василины напомнила Анне птицу в разгар брачного сезона. Того же голубя, который самозабвенно курлыкает, словно сам с собой, упоенный своей песней, очарованный собственной красотой. Отец продолжал сидеть монументальным изваянием, напряженно следя за супругой. Девочка смотрела на печенье и жевала пустыми челюстями.

Уходя, Анна попрощалась с ней, но Василина ничего не ответила, лишь мельком бросила краткий взгляд мутных голубых глаз. Анна погладила ее по голове – девочка снова не отреагировала. Одна из заколок расстегнулась под ее ладонью – и Анна почему-то машинально спрятала ее в кулак. А потом, в лифте, – в карман.

Выйдя из подъезда, Анна вдохнула свежий теплый воздух. Ей казалось, что она вырвалась из липкого мутного морока. Морока, который, как зловонная жижа, как плотная паутина, облепил ту богато обставленную квартиру на восьмом этаже новенького дома. Анна присела на скамейку.

Василина была жива – это ясно как божий день. Но кто же та девочка, которая представилась Василиной? Почему она так сделала, зачем? Даже если на минутку представить, что это совпадение – удивительное, странное, непостижимое совпадение в столь редком имени, то как объяснить все эти рисунки – стилизованные изображения фотографий, камер, софитов. Особенно учитывая похожесть девочек. Словно та «Василина» – тот призрак мертвой девочки, который обитает сейчас на восьмом этаже Общаги, хочет украсть личность этой Василины – маленькой, молчаливой, беззащитной. И поэтому врет – отчаянно врет, прикидываясь ею. Но это невозможно – мертвые дети не могут врать. Только тот, кто умер взрослым, может придумывать, лгать, наводить тень на плетень. Мертвые дети чисты, как венецианское стекло. Они просто не умеют врать.

* * *

Сидя в своем кресле, Анна рассеянно вертела заколку в руках. Обычная девчачья заколка-невидимка с единорогом. Чуть облезла на краях – наверное, любимая и оттого долго носимая. Детям – не только мертвым, но и живым – так нужно что-то свое, привычное, хорошо знакомое, что идет с ними через месяцы и годы, что растет вместе с ними, взрослеет вместе с ними. Игрушка, одежда – или вот, как сейчас, обычная заколка. С заколками даже проще – они совершенно незаметны, и поэтому их можно всегда держать при себе. На себе. Надо будет вернуть заколку Василине…

Настоящей, живой Василине.

Но кто же тогда обитает тут, среди ее детей? Что за чудовище, прикинувшееся ребенком – и проколовшееся на одном-единственном, но неизменном правиле: мертвые дети не умеют врать?

– Ты кто? – подошла Анна к «Василине».

Существо, прячущееся под маской девочки, отхаркнуло кучку песка, старательно разгладило ее ладонью и написало:

ВАСNЛИNА.

* * *

Анна вновь пришла к этому дому спустя три дня. Дети на площадке с удивлением разглядывали странную женщину с воздушным шариком. Анна улыбнулась им как можно добрее. Дети замерли, а потом синхронно повернулись к своим игрушкам. И хорошо, что отвернулись, иначе бы они увидели, как нить от шарика в руках Анны вытянулась до восьмого этажа.

– Да, я вижу ее комнату, – донесся сверху тихий голосок Джонбенет Рэмси.

Для всех она была шариком нежно-лилового цвета. И только Анна видела вместо шарика шестилетнего ангелочка из Атланты, самую красивую девочку Америки девяностых, убитую при не выясненных до сих пор обстоятельствах.

– Расскажи, что там, – попросила Анна.

– Кроватка. Розовая, с балдахином. Кружевным. У меня тоже такой был. Три подушки, коврик. Как будто чья-то шкурка. Куклы. Их много, очень много – раз, два, три, четыре, пять… еще раз, два, три, четыре, пять.

Джонбенет умела считать только до пяти. Как Анна ни билась, но девочка упорно продолжала считать только до пяти. Словно цепляясь за это. Словно это было последнее, что связывало ее с прошлым. С жизнью.

– …еще раз, два, три, четыре, пять. Их описывать?

– Нет, – сказала Анна, глядя на листок с зарисовками, которые сделал Коля по рассказам Василины. – Там есть еще что-нибудь?

– Там много всего, – ответила Джонбенет. – Шкаф, стол, стул, лампа. Обои. Пони.

– Где пони? – не поняла Анна.

– На обоях пони, – пояснила Джонбенет. – Нарисованы. Милые пони. У меня тоже такие. Были.

Анна снова посмотрела на листочек. Там были схематично набросаны очертания лошадей. Наверное, именно так Коля понял объяснения «Василины» про пони на стенах. А может, и нет. Может, это были другие лошади.

– Что еще? – спросила Анна.

– Вы кого-то ищете? – От вкрадчивого голоса за спиной она вздрогнула.

– Что? – Анна обернулась, поспешно сматывая ниточку шарика.

– Ищете кого-то? – повторила аккуратная старушка лет восьмидесяти. В руках она держала полиэтиленовый пакет, из которого выглядывала кошачья голова с любопытным взглядом.

– Мяу, – сказала голова при виде Анны.

– Мяу, – ответила она ей.

Старушка наблюдала за этим обменом новостями спокойно, словно каждый день была свидетелем разговоров человека с котом.

– Васенька, ты только не говори ей, где у меня «похоронные» лежат, – сказала она и утрамбовала голову кота поглубже в пакет.

– Да он вообще-то и не об этом, – рассеянно сказала Анна.

Вася действительно и не думал говорить о «похоронных». «Тут у нас какая-то срань господня творится, мать», – успел сказать он. «Да у нас тоже», – ответила она ему.

– Так вы ищете кого? – повторила старушка.

Вася в пакете ворчал и ворочался.

– Да я тут… – Анна растерялась. – Мне сказали, тут девочка живет, которая в рекламе снимается. Ну я и…

– А! Вот оно что! – Старушка смерила ее взглядом. – Я так и поняла, что вы из этих… из творческих. Правда, они в основном на машинах сюда подъезжали. Но, видимо, совсем дела плохо в вашем бизнесе пошли… Да, есть такая, на восьмом живет.

– Спасибо, – кивнула Анна, делая вид, что эта информация ей в новинку.

– Только вот что, – старушка пододвинулась к ней поближе и взяла за рукав: – Ты это, дорогуша, охолони немножко, дай девочке с родителями в себя прийти. Я понимаю – работа лечит, как говорится, возвращение в нормальную привычную жизнь… Но дайте пару недель передохнуть ребенку, а то и месяцок. Никуда ваша реклама не денется.

– А что случилось? – не поняла Анна.

– Да трындец тут случился! – заорал из пакета кот. – Мне до сих пор страшно ходить на помойку.

– Мяу-мяу-мяу, – услышала старушка и похлопала по пакету:

– Тише, Васенька. А вы садитесь, я вам расскажу – тут такое было!

Анна послушно присела на лавочку. Старушка примостилась рядом:

– В общем, семья вроде ничего так. Дочурку любят, всюду с ней ходят – ни на минуту не отпускают. Правда, и с детьми играть не дают, но то и понятно: платьица у нее всегда новые, красивые, в той же песочнице раз плюнуть испортить можно… Девчурка хорошая: вежливая, тихая, послушная. Слова поперек не скажет. Да и доверчивая слишком. Вот и похитили ее твари какие-то. Полиция приезжала. С собаками. Неделю искали – по всем столбам объявления с фотографиями развешали. Вот ведь где пригодились фотокарточки-то.

Кот ворчал в пакете, комментируя рассказ хозяйки со своей точки зрения. Если вычесть возмущение по поводу собак, которые пришли, натоптали, навоняли и обоссали его любимые кусты, то его рассказ совпадал в общих чертах с историей его хозяйки. Вот только лишь в общих чертах…

– Нашли ее через неделю. Живой, – зачем-то добавила старушка. – Смерть, какая худющая! Одни глаза и остались. Еле-еле узнали – и то только родители. По каким-то там родинкам на попе. А кто, кроме них, ее попу-то видел? В детский сад она не ходила, даже в больничке детской ее не видали… Да я сама ее не признала! Подумала – а чего это они с какой-то другой девчонкой гуляют? Племянница, что ли?

– А может, и правда племянница? – вяло пробормотала Анна, прислушиваясь к ворчанию кота.

– Да какая племянница! – всплеснула руками старушка. – Да дочка же! Вернулась! Они так плакали от радости! Чуть с ума не сошли! Она, истинно она! Натерпелась, бедная, сколько. Немудрено с лица-то спасть…

«Запах, – шипел кот из пакета. – Чужой запах. Чужой запах в нашем дворе».

* * *

Дети встретили ее молча, сбившись в кучу, настороженно глядя исподлобья, – точь-в-точь маленькие зверьки. Собственно, они и были такими зверьками – жестоко вырванные из своего мира призраки, так и не попавшие в мир призраков – и вынужденные теперь пребывать где-то на границе.

– Ну что, что… – Анна нежно погладила каждого из них по голове. – Я тут, я с вами, я вас не брошу… что случилось?

Они боялись, это несомненно. Они боялись всего – того, что она их бросит, того, что они потеряются, того, что они умрут снова… Страх законсервировал их в том состоянии, в котором они умерли, – и естественно, что, не взрослея физически, они не взрослели и умственно. Они не хотели учиться – тот, кто умер, не умея читать, не желал делать это и сейчас; тот, кто жил лет пятьсот – семьсот назад, – предпочитал так и не вылезать из того времени. Даже Коля, Коля Дмитриев, убитый на охоте в 1948 году, – самый старший из всех ее детей, погибший незадолго до своего совершеннолетия – до того как мог бы стать полноценным призраком, – и тот долго бычился, забивался в углы и наотрез отказывался общаться с другими детьми.

Дети продолжали молча смотреть на нее.

– Что случилось? – повторила она.

Да, они были дружны: для призраков, которые по своей природе разобщены и одиноки, – эти дети были более чем дружны. Они играли – не только сами с собой, но и друг с другом – обменивались фразами или жестами и, кажется, воспринимали себя как группу. Не как семью – увы, на это была способна только Анна, – но как группу. Как класс. Как хороших соседей. Почему бы и нет, впрочем?

– Что случилось? – Она повторила снова, еще более мягко.

Дети расступились и указали в угол.

Там, в кресле, сидел Кристиан Хейнекен, листая энциклопедию и механически исправляя в ней карандашом ошибки и опечатки. Каждый раз после таких чтений она отсылала в издательства письма с перечнем того, что нужно исправить в следующем издании. Иногда ей отвечали. Но чаще всего – нет.

– Кристиан? – позвала она.

Трехлетний мертвый мальчик поднял голову и вынул палец изо рта.

– Кристиан, что случилось?

Кристиан аккуратно закрыл книгу. Мертвые дети очень плохо взаимодействуют с внешним миром – на это и у взрослых-то уходят годы и годы, – не могут двигать предметы, открывать двери или даже задергивать занавески. Десять лет Кристиан упорно работал над тем, чтобы освоить переворачивание книжных страниц, но и сейчас он иногда трудится над какой-нибудь подолгу. Для того чтобы закрыть тяжелый том, ему понадобилось минут десять.

Анна терпеливо ждала.

– Василина, – сказал Кристиан, когда убедился в том, что книга закрыта. – Наша Василина.

Он лучше всех знал русский язык – таково было условие Анны: не важно, откуда ты и из когда, но мы живем в России, поэтому говорим на современном русском языке. Никаких исключений. Ни для кого. Знал лучше всех, да, но трехлетка по природе не способен говорить хорошо и долго – речевой аппарат неразвит. Поэтому Кристиан старался строить короткие и простые фразы.

– Наша Василина, – повторил он, сделав на слово «наша» какое-то странное, непривычное по эмоциональности – да попросту наличию эмоциональности! – ударение.

Анна перевела взгляд на усыпанный песком ковер, на котором лицом в потолок и сложив руки на груди лежала Василина. Дети сгребли лишний и огородили кубиками на манер песочницы. И даже успели возвести остов небольшого замка – явно романского. Анна машинально восхитилась их предприимчивостью.

– И? – осторожно спросила она Кристиана.

Мальчик вздохнул, осторожно сполз с кресла – для его коротких ножек была поставлена специальная скамеечка – и просеменил к компьютеру Анны.

– Эй! – окликнула она его. – Стой, куда?

Компьютер был табу для детей. Слишком необычен, слишком сложен, слишком много информации. Стоило Анне только представить десяток мертвых детей, которые освоят Интернет и обоснуются на форумах и в чатах, – как у нее тут же голова шла кругом. А если кто-то решит вести свой блог? Например, царевич Димитрий? «Не лепо ли ны бяшеть братия» – или то было еще до него?

Кристиан и не подумал остановиться. Он деловито взобрался на ее стул, затем переполз на стол – и поднял руки над клавиатурой.

– Эй! – спохватилась Анна. – Стой! Стой-стой-стой, тебе нель…

И замерла, открыв рот.

Кристиан – маленький Кристиан, едва-едва ворочавший книжные страницы, быстро, словно у него было не две, а десять рук, застучал по клавишам. И экран монитора ожил.

Анна едва успевала хотя бы примерно понимать, что делает мальчик, – настолько быстро сменялись картинки. Да, вот он вошел в ее почту – кстати, а откуда он узнал пароль? Вот он нашел ее переписку с родителями Василины. Вот открыл одно из писем… Далее она видела только белые страницы, сплошь заполненные строчками кода. Одна, две, три… Кристиан листал их, печатал, кликал мышкой – как? Ведь у него ладонь-то маленькая, не обхватит ее! Наконец он резко остановился и ткнул пальцем в монитор.

Анна прищурилась, вглядываясь в экран.

– Что это? – спросила она.

Кристиан помолчал, подбирая слова:

– Василина. Настоящая. Скрытая папка.

С экрана на Анну смотрели маленькие девочки, вернее одна девочка, снятая в разном возрасте – от рождения до пяти лет. И эта девочка была слишком очевидно не похожа на Василину, которую представили Анне ее родители.

– И? Откуда у тебя эти фотографии?

Кристиан нахмурил лоб:

– Не у меня. У ее папы и мамы.

– Что? – Анна бросила взгляд на адресную строку и замерла. – Погоди… ты хочешь сказать, что ты…

– Я в их… в такой же машине, – Кристиан ткнул пальцем в системный блок.

Он действительно взломал их компьютер. Мальчик, который родился и умер в XVIII веке, смог обойти все защиты и взломал так просто, словно… Был бы Кристиан живой – она бы сказала «словно расщелкнул орешек». Но он не был живым. И никакой орешек не был для него прост.

– Как ты сделал это?.. – прошептала она.

Кристиан что-то говорил – она скорее слышала объясняющие интонации, нежели понимала смысл слов.

Она смотрела на фотографии. Да, то была Василина. Василина – но их, мертвая, лежащая на полу в кучах песка. А не та, что сидела за столом в далеком доме на Малой Охте и жадно смотрела голодным взглядом на печенье. Что-то было сделано с той, что в Охте, – с той неизвестной и чужой девочкой – чтобы она стала похожа на Василину. Может, легкий макияж, скульптурирующий контур – отвлекающие внимание от крупноватого носа и скошенного подбородка, – кстати вспомнилось вдруг Анне, а ведь «Василина» была посажена перед ней четко анфас – так, чтобы не было видно профиля.

Кристиан перебрал еще несколько папок и открыл другую:

– Василина. Ненастоящая, – снова ткнул коротким пухлым пальцем.

Разница в лицах между фотографиями в этих двух папках бросалась в глаза. Но в этой последней папке девочка была одного возраста на всех фото. Словно родилась сразу пятилетней.

– Что это значит? – тихо спросила потрясенная Анна.

Ей казалось, что она сейчас стоит на берегу океана, а волны с шумом накатываются, принося с собой обломки кораблекрушения. Но она не узнает в них деталей корабля – лишь куски дерева и мокрые тряпки. Ей нужно увидеть весь корабль.

Кристиан посмотрел на нее с жалостью, как смотрят на несмышленых детей.

– Разные Василины, – сказал он. – Совсем разные.

Анна помотала головой:

– Я не понимаю, малыш. Там – Василина. А у нас… я не знаю, кто у нас…

Кристиан вздохнул и повернулся к компьютеру.

До руки Анны дотронулись. Она обернулась.

Вокруг Лео – Золотого Мальчика, умершего в XV веке от того, что его тело заточили под слоем золотой краски, – носилась в воздухе сверкающая пыль. Он поднес к ее глазам заколку – ту самую заколку, что она взяла – или украла? – у той, живой, Василины. А потом вложил в ее ладонь. И накрыл своей ладонью.

На краткий миг она увидела, как он закрыл глаза – с тем же самым выражением лица – блаженным и отсутствующим, с которым сидел всегда. И провалилась в калейдоскоп образов.

Она видела людей, которые склонялись над ней и немо шлепали губами. Людей, которые сидели с ней за одним столом, вели ее в детский сад, крепко держа за руку. Это были родители, скорее всего родители, да, но не те, которых она видела на восьмом этаже новенького дома в Малой Охте.

Она видела, как двери автобуса закрываются перед этими людьми, и они бегут за ним, беззвучно крича и размахивая руками.

Она видела пустынные дворы и глухие переулки. Черные ночные подворотни и зеленые от плесени и мха опоры мостов.

Она блуждала в этой жуткой громаде города в полном одиночестве. Как странно и страшно выглядит он с высоты роста пятилетней девочки…

Из видений ее вырвал тоненький голосок Кристиана:

– Вот!

На мониторе мерцали результаты выдачи по поиску совпадения лиц.

Фотография существа, что назвалось Василиной, – 98 % совпадения с фото Василины Казаниной, маленькой модели, чьи изображения висели на десятках страниц. Фотография живой Василины – 95 % совпадения с объявлением на сайте поиска пропавших людей: «Помогите найти ребенка!» Мальцева Юля, 5 лет, одна села в автобус и пропала… Объявление висело там уже больше полугода, поиски не останавливались, но были безуспешны. Возможно, тот же поиск по фото в сети кто-то и запускал раз за разом, но – в самом начале, когда новую Василину-Юлю еще не смолотили модельные жернова, и сравнивать было не с чем. А недостающие 5 % совпадения скрадывал ослепляющий макияж. Да и кто будет искать пропавшую девочку из провинциального городка, приехавшую с родителями на недельку глянуть Питер, – среди фотографий ухоженных, пригламуренных моделек?

* * *

Дети сидели кружком, взявшись за руки. Анна впервые видела, чтобы они касались друг друга. Призраки могут задеть своего товарища по несчастью, но они тут же отшатнутся прочь – для них это равносильно прикосновению к мокрому, склизкому, холодному, липкому: как к потному человеку на сквозняке, как к жирной лягушке из болота, как к прокисшему студню – смерть, прикоснувшаяся к смерти, становится смертью вдвойне.

А тут дети сидели кружком и держали друг друга за руки. Они сидели по росту, чуть покачиваясь вперед-назад; и Анне казалось, что по этой живой цепочке пробегает какая-то волна. А еще ей казалось, что их контуры чуть пульсировали.

Одним из звеньев цепочки – строго по росту – была Василина. Она тоже покачивалась – чуть не в такт, но постепенно входя в ритм. И она тоже чуть пульсировала.

Коля Дмитриев повернул голову к Анне. Его глаза были пусты. И в них тоже что-то пульсировало.

Он поднял руку, разорвав цепь, и поманил Анну. Пульсация затихла.

Анна помялась, не зная, стоит ли присоединяться к этой игре.

Коля поманил снова – на этот раз настойчиво и несколько раздраженно.

Анна послушно села на пол и взяла его за руку. С другой стороны за ее пальцы крепко ухватился маленький Кристиан.

Контуры детей вспыхнули, запульсировали с прежней мощью – и она провалилась в водоворот видений. На этот раз со звуком.

Сначала ее оглушили крики. Громкие, резкие, злые:

– Дура! Тварь! Ничего не умеешь! Даже улыбнуться правильно не можешь!

Знакомый голос. Очень знакомый. Тот самый, что недавно умильно ворковал, расхваливая дочь.

– Встань прямо! Где опять платье испачкала? Ты знаешь, сколько оно стоит? Ты сама хоть копейку в дом принесла?

Крики, крики, крики – как удары кувалдой по голове.

– Опять все провалила, мразь! Такой шанс был! Реклама сока! Могла бы быть как та девочка – «налей и отойди», понимаешь? Сначала реклама, а потом кино! «Ералаш» хотя бы! Дура! Неужели не могла три слова запомнить!

Удары словами – и удары руками. По ногам, спине, животу. Только не по лицу. Потому что лицо надо беречь. Лицо – это инструмент.

– Сколько можно жрать? Корова жирная! Тебя только в рекламе свиноферм снимать! Положи конфету обратно, я сказала! Она не для тебя, а для папы!

И тут же – резкая вспышка света в глаза. И щелчок затвора фотокамеры. И еще, и еще, и еще…

И снова – подзатыльник. И крики. Что жирная неудачница. Что столько денег вбухали. Что сколько можно проваливать кастинги. Что один пройденный из трех – это провал, провал, провал, другие дети заберут все плюшки. Что значит «что такое плюшки»? Заткнись, заткнись, заткнись!

А потом – боль. И белая простыня, закапанная кровью. И бормотание отца, что ничего страшного, что надо потерпеть, что будет немного неприятно, а потом жир исчезнет. Мы его высосем через маленькую трубочку с иголочкой. Вот, смотри, Василина: это белесое, желтоватое, с алыми прожилками – твой жир. А вот, если бы ты заработала больше денежек, мы бы сходили к дяде доктору – и ты вообще бы ничего не почувствовала. А так папе с мамой самим приходится твой жир отсасывать…

* * *

Анна словно видела это воочию. Холодный берег – стылый даже в июле, когда город плавится от жары. Мокрый тяжелый песок – который давит на грудь, стискивает все тело, словно камень. Ты не умерла сразу, маленькая Василина, нет. Ты просто потеряла сознание, впала в кому – в долгий сон, так похожий на смерть. Если бы родители вызвали врача, а не полагались на кустарные методы – поднести зеркальце ко рту, чтобы уловить дыхание, приложить ухо к груди, чтобы прослушать сердце, – если бы они только вызвали врача… Достаточно было всего лишь опытного взгляда, чтобы понять – спасти еще можно. Да, не сразу, но ты бы пришла в себя. Ты бы выжила. Но с карьерой модели было бы покончено. А для родителей это все равно что смерть…

В какой момент произошло это роковое изменение в их мыслях? Когда они вместо ребенка – любимого, холимого и лелеемого ребенка – увидели машину для производства денег и славы? Когда какая-то старушка, заглянув в коляску, умильно проворковала: «Какая принцессочка растет»? Когда какой-то прохожий вежливо ляпнул: «Ах, какая красавица, вся в маму», – одновременно и польстив и заронив в душу семена тщеславия, которые дали уродливые ядовитые всходы?

Впрочем, что теперь задаваться этим вопросом и искать виновных. Тысячам, десяткам, сотням тысяч родителей говорят, что их дети похожи на принцесс и ангелочков, прочат им карьеры моделей и актеров – просто так, походя, как комплимент, даже не задумываясь о смысле этих слов. Но лишь единицы превращают детей в рабов своей мечты.

Кому-то везет, да, – если это вообще можно назвать везением: разрушенное детство, потерянное время и никаких перспектив. Красивые дети не всегда вырастают в красивых взрослых. Не все выдерживают пристальное внимание к себе и большие шальные деньги. Не все умеют жить в обществе. Не все ускользают из поля зрения педофилов… Назвать ли это везением? Или оно находится на одной чаше весов с холодным и тяжелым песком?

Поняли ли они вообще, что убили своего ребенка? Или ощутили расстройство от потери перспективного, хоть и немного ущербного продукта? Как быстро они привыкли к новой «Василине» – Юле Мальцевой? Как они ее нашли – случайно встретили на улице или целенаправленно искали, увидев на сайте фотографию пропавшего ребенка с похожим лицом? Как вообще они уговорили потерявшуюся девочку прийти к ним, принять новое имя и покорно следовать правилам новой игры? Неужели всесокрушающая, неукротимая деспотичная воля парализовала и эту малышку? Юле повезло, что она оказалась похожа на Василину – и поэтому не пропала бесследно на улице, не утонула в реке, не попала в лапы какого-нибудь педофила… Но как быстро кончилось бы это везение – в тот момент, когда родители Василины разочаровались бы и в этом «продукте»? И на далеком песчаном берегу появилось бы уже две могилы, а соседи судачили бы о том, что несчастная Василинка пропадает уже второй раз за год? Но как бы они справились с тем, что дети растут и все сложнее найти похожего?

* * *

Она зашла в Интернет, открыла почтовый сервер. Нашла письмо от Егора с координатами родителей Василины. Скопировала его адрес. Вышла из своего аккаунта, создала новый: ann1938094 – простой набор цифр, ничего не значащий, все равно этот адрес будет использован единственный раз. Она даже не стала запоминать пароль – так, вразброс ткнула десять клавиш. Создала новое письмо на адрес Егора. В тело письма вставила ссылку на фотографию Юли Мальцевой. Затем – фото Василины. И координаты могилы в дюнах.

Отправила.

У Егора лицо умного человека. Немного похожего на маньяка, но все-таки умного. Он поймет. А не поймет – напишем еще и еще. С новых почтовых адресов. С ай-пи в ЮАР, Мексике или Гренландии. Журналисту проще общаться с полицией – кому какое дело, как к нему приходит информация, если она помогает раскрыть преступление, не так ли?

– Спасибо, Лео, – сказала она Золотому Мальчику.

Тот улыбнулся, встряхиваясь – словно освобождаясь от всех протонов, электронов, нейтронов, квантовых частиц, через которые, как через водную взвесь, он двигался в поисках нужного ай-пи. Золотая пыль повисла в воздухе.

– Terra Incognita, – сказал он, ослепительно улыбаясь.

Возможно, Америка. Или Индия. Или Япония. Половина земного шара скрывалась в его время под этим кратким названием. Он не любил изучать географию. Он предпочитал, чтобы физический мир оставался для него огромной терра инкогнита.

– Спасибо, – повторила она. – Спасибо и тебе, Кристиан.

Маленький гений отмахнулся, исследуя с карандашом Британнику. Толстый том уверенно лежал у него на коленях.

* * *

Они пришли на берег спустя неделю. Ветер гонял сухой колючий песок. Грозовые тучи прижимались к самой воде, словно пытаясь близоруко разглядеть свои отражения.

Анна уже знала, что произошло, – об этом шумели все новости и судачили бабки на лавочках. Юля Мальцева вернулась в свою родную семью, родители Василины Казаниной – под следствием, обвиненные в убийстве дочери и похищении ребенка.

Она дала точные координаты – и, несмотря на то что все это место вокруг них искатали бульдозерами и вытоптали ногами, – остальной берег остался нетронутым.

Разрытая яма на глади песка зияла свежей раной, незаживающей мокнущей язвой. На дне ее скопилась вода.

Призраки могут отражаться в воде из могилы – это единственная для них возможность увидеть себя. Анна когда-то специально ходила в дождь на ближайшие кладбища и возвращалась с полными ведрами. Разливала по блюдечкам – и оставляла детям около кроватей.

Сейчас рядом с Анной в воде отражалась Василина – худенькая, бледная, с синяками под глазами.

– Тебя, наверное, уже похоронили, – сказала Анна. – Как надо. По-правильному. Хочешь, сходим и туда?

Василина промолчала.

А потом раскрыла рот – и из него хлынул песок. Он падал и падал сплошным ручьем, лился плотной коричнево-соломенной волной – пока не заполнил всю яму.

Василина кашлянула, выплевывая последнюю песчинку.

– Хочу, – сказала она неожиданно чистым голосом.

И взяла Анну за указательный палец.

* * *

Обитатели седьмого и девятого этажей Общаги настороженно прислушивались к тому, что происходило на восьмом. Там шуршало, звенело и иногда даже булькало.

Мертвые дети с упоением исследовали себя.

Маленькая Василина с ее искренней, свежей, как кровоточащая рана, трагедией всколыхнула их, пробудила из многолетнего – а то и многовекового! – сна. Как бабочки, слишком долго засидевшиеся в коконе, они расправляли мятые крылышки и учились летать.

Кристиан активно набивал себе рейтинг на Пикабу, Лео подглядывал за личной жизнью семьи Кардашьян, Джонбенет Рэмси заполняла резюме на вакансию консультанта в «Космополитене».

Их жизнь продолжалась.

Пусть даже они и были мертвы.

* * *

А у себя в комнате, в одной из множества коммуналок на Московском проспекте, фотограф Егор стер в фотошопе с лица на фото слои макияжа, прогнал изображение через FindFace – и теперь молча смотрел на результаты выдачи. Они показывали совпадения в 98 %, да, но на страницу в Википедии.

Которая гласила:

«Энн Салливан (Энни Салливан, Джоанна Мэнсфилд Салливан Мэйси, англ. Anne Sullivan); 14 апреля 1866 – 20 октября 1936)…»

Сергей Лобов

Фотограф

I

– Гляди, Пашка! Тебя фотографируют!

Смешливая загорелая девчонка лет двадцати, прыснув, ткнула локтем длинного парня в мятой и потной футболке, который упирался плечом в фонарный столб и, судя по тяжелому дыханию и опущенным векам, готов был с минуты на минуту принять смерть от солнечного удара. Его подружка, подобрав под себя голые ноги и обмахиваясь путеводителем, беззаботно восседала на рюкзаках.

С трудом отлепив верхнее веко от нижнего, Пашка приоткрыл один глаз и сфокусировал взгляд на человеке с фотоаппаратом. Тот также глядел на него одним глазом – через объектив фотокамеры – и вне всяких сомнений собирался спустить затвор.

– Может, это он тебя фоткает, – сплюнув, отмахнулся Пашка.

– Не-а, тебя! – осклабилась голоногая девушка. – Ты же у нас самый красивый! Павлин-мавлин!

Пашка довольно хмыкнул, втянул живот и, приняв позу Давида работы Микеланджело, показал фотографу язык.

Затвор щелкнул, и в это же самое мгновение – здесь, на Невском проспекте, в двух шагах от автобусной остановки и в ста от Аничкова дворца – случилось страшное: легковой автомобиль черного цвета, словно выбившийся из стаи мустанг, вылетел на тротуар и намертво припечатал несчастного Пашку к фонарному столбу.

Парень умер мгновенно – с высунутым языком и выпученными глазами. Девушку не задело лишь чудом. Пройдет еще не менее минуты, прежде чем она все осознает и заголосит. Место происшествия сразу же обступила толпа. Вскоре туда протиснулись медики и полицейские. Оказалось, что водитель трусливо сбежал, и это неудивительно, поскольку автомобиль был с липовыми номерами. Когда полиция приступила к опросу свидетелей, одна старушка вспомнила про фотографа:

– Здесь же фотограф был! Он же как раз снимал погибшего парня. Наверняка и урода, что драпанул, тоже щелкнул!

– Где этот фотограф? – Полицейский окинул толпу усталым взглядом, и люди тут же стали оглядываться по сторонам в поисках человека с фотоаппаратом, но его нигде не было.

– Как он выглядел? Какие у него особые приметы? – допытывался полицейский, однако выяснилось невероятное: десять человек, включая постепенно приходящую в себя девушку, видели фотографа, но крайне затруднялись теперь описать его внешность.

Свидетели терли лбы, морщили носы, но не могли вспомнить ни роста этого человека, ни возраста, ни цвета волос… Да что там цвет волос! – Они не помнили даже, во что фотограф был одет.

– Я запомнила его фотоаппарат, – шмыгнула носом девушка погибшего парня. – Только фотоаппарат.

– Что за фотоаппарат?

– Большой. Черный. С узорами…

– Какой марки? Зеркалка? Мыльница?

– Я не знаю… – Девушка отрешенно качнула головой и, закрыв руками лицо, затряслась в рыданиях.

II

Фотоаппарат у него в самом деле был необычный – на вид лет сто, не меньше, увесистый такой антиквариат с большой выпуклой линзой, а также набором непонятных рычажков и колесиков. Что же касается внешности фотографа, то она настолько непримечательна, что ни описать ее, ни запомнить решительно невозможно. Эта особенность хорошо помогала ему, когда он выходил на работу. В юности, боясь быть узнанным, фотограф носил солнцезащитные очки, но быстро понял, что глаза его слишком тусклы и невыразительны, чтобы скрывать их за темными стеклами.

Звали фотографа Николай Скрикс. Спрятав свой инвентарь в заплечный кожаный чехол, незаметный серый человек спешил домой. Скриксу настолько не терпелось проявить сделанный снимок, что он дважды позволил себе перейти улицу на красный свет и шагал так быстро, будто скрывался от погони.

К счастью, идти было недалеко. Мрачный дом на пустыре ждал его, как ждет, должно быть, в своей пещере одинокий Деймос возвращения собственных кошмаров. Только здесь, за дверями старого общежития, на вид обманчиво хлипкими, фотограф чувствовал себя в безопасности.

– Погода сегодня отвратительная, слишком много солнца, – бросил Скрикс сморщенной, словно сушеная груша, консьержке и, прошмыгнув мимо гигантского аквариума со спящей рептилией, оказался на лестнице.

Фотограф никогда не пользовался лифтом – только лестницей. Он вообще не доверял механизмам. Лестница был темная, как раз в его вкусе. Скрикс не выносил светлых тонов и терпеть не мог грязи, которая, как известно, лучше видна на светлом. Сдай фотограф соответствующие анализы, и у него наверняка обнаружили бы аллергию на пыль, шерсть, солнечный свет и других людей. Впрочем, сам-то он человеком, скорее всего, не был. Как-то однажды Скрикс задумался было всерьез о том, кто он есть, но почти сразу же его отвлекла работа, и больше фотограф к подобным мыслям не возвращался. Человек он или нет – какая, собственно, разница?

Скрикс жил высоко, даже очень высоко, но умная лестница, словно чувствуя запас его здоровья и следя за одышкой, из раза в раз варьировала количество пролетов и ступеней. Сегодня он поднялся достаточно быстро, всего за пять минут, но однажды (О! Это был тот великолепнейший день, когда мессир Гольденбрунер купил у Скрикса сразу пять его работ!) путь наверх занял у фотографа не менее двух часов.

Войдя в свою комнату, Скрикс сразу же запер дверь на задвижку (он делал это всегда и причем машинально) и включил свет. Окон в жилище фотографа не было, потолочная лампочка робко осветила помещение, которое казалось тесной каморкой, поскольку взгляд мгновенно упирался в черную плотную занавеску, делящую комнату на две части. Передняя половина была жилой – у одной стены стояла аккуратно застеленная металлическая кровать, у противоположной разместились двустворчатый платяной шкаф и большой кованый сундук. Жил Николай Скрикс более чем скромно, роскошь и безделушки его совершенно не интересовали.

Он не стал снимать обувь, а сразу же прошел за занавеску. Во второй половине комнаты находилась святая святых – агрегат для проявки фотопластин. Здесь под светом красной лампы вершилось таинство, сравнимое разве что с актом рождения. Фотограф подготовился к процедуре еще с утра – агрегат был проверен и настроен, все тридцать три вида химических смесей в тщательно выверенных пропорциях засыпаны в соответствующие лотки.

Фотоаппарат у Николая Скрикса был не просто особенный – ни один, даже самый лучший специалист по фототехнике, повертев в руках эту тяжелую, похожую на кирпич штуковину, ни за что не назвал бы вам марки и почти наверняка, чтобы не опростоволоситься, отделался бы словами «рухлядь» или «антиквариат».

Технологии, которыми пользовался Скрикс, были настолько темны и запутанны, что совершенно невозможно объяснить их, оперируя привычной терминологией. Однако с внешней стороны описать процесс достаточно просто: фотограф делал снимок, потом для проявки и получения снимка (так сказать, на материальном носителе) вставлял фотопластину в агрегат.

Внутри агрегата фотопластина полностью разрушалась, при этом проявленное изображение переносилось на особую карточку размером десять на пятнадцать сантиметров. Легко догадаться, что фотографии, произведенные таким необычным и на первый взгляд совершенно нерациональным способом, существовали в одном-единственном экземпляре. Нет, их, конечно, тоже можно было копировать, но оригинал в любом случае был один, и членов Потайного клуба (особенно тех из них, кто причислял себя к коллекционерам) интересовали исключительно оригиналы.

Тридцать минут спустя Скрикс отключил раскаленный агрегат и аккуратно, щипчиками, извлек из него готовую фотокарточку. Разглядывая ее под лампой, он вздыхал и покачивал головой – снимок вышел неплохим, но все же Скрикс ожидал большего. Нет, к самому себе у него претензий не было. Он все сделал как надо – виртуозно поймал мгновение, когда придавленный к фонарному столбу парень был еще жив, но в то же время уже мертв. Граница бытия и смерти, линия толщиной с волос.

«Слишком быстро… – подумал Скрикс. – Он умер слишком быстро и просто. Но выкидывать жалко, пусть пока повисит… Может, кто и купит… Как ни крути, смерть хоть и легкая, но вполне любопытная».

Сдвинув занавеску, фотограф с карточкой в руке вернулся в жилую часть комнаты и остановился возле кровати. Стена над ней буквально пестрела фотографиями – более сотни черно-белых снимков формата десять на пятнадцать, развешанных кое-как и невпопад, болтались на кусочках скотча. Содержимое снимков было таково, что кто-то, едва взглянув на них, грохнулся бы в обморок, а кто-то – да, встречаются и такие… – с живым и неподдельным интересом смаковал бы каждую карточку. На всех фотографиях были люди.

Вот, к примеру, пожилая женщина с седыми космами как-то странно зависла над кухонной плитой. Нет, она не левитирует – она повесилась.

Вот парень, студент, скорчился на газоне с зажатым под мышкой учебником. Нет, он не прилег отдохнуть – в спине у него торчит рукоять ножа.

А вот некто (непонятно даже какого пола и возраста) с широко распахнутыми в ужасе глазами. Глаза – а вокруг месиво. Нет, это не экзистенциальный перфоманс – несколько секунд назад человек стоял на железнодорожной платформе и, поглядывая на часы, ждал приближающегося поезда…

Николай Скрикс фотографировал смерть, а если точнее – момент, когда сердце делало последний удар, а дыхание в последний раз судорожно силилось заглотнуть хоть немного воздуха. Последний вздох, хрип, подергивание век, замершее на губах слово – вот что интересовало Скрикса, вот что объединяло его снимки. Отвратительно жуткие и одновременно не отпускающие от себя взгляд, подобно викторианским постмортемам и обтянутым кожей черепам в капуцинских катакомбах.

Повседневная жизнь Скрикса разнообразием не отличалась. Он не смотрел телевизор, не читал книг, не аплодировал артистам в театрах, не сидел за столиками городских кафе, не заводил знакомств, не развлекался ни культурно, ни бескультурно. Большую часть дня он рыскал по улицам в поисках кадров для своей коллекции. Находясь же дома, он подолгу стоял столбом и смотрел на стену, медленно переводя взгляд с одной фотографии на другую. Иногда фотограф отпирал сундук, доставал оттуда тяжелые кожаные альбомы и перелистывал их. То, что хранилось в альбомах, он не показывал никому – даже самым щедрым посетителям своей каморки.

III

Фотограф едва успел закрепить на стене сегодняшнюю фотографию, как в дверь постучали.

Это был Хорс. Как всегда подтянут, как всегда в черном, лицо строгое, взгляд как рентген, на левой руке перчатка. Хорс, чудовище, бывший профессиональный убийца, а ныне клеврет и преданный пес мессира Гольденбрунера, исполнитель и самых грязных, и самых деликатных его поручений. Хорс не заходил сюда больше месяца, но Скрикс не горевал – другие клиенты были куда менее прижимисты, чем его хозяин. Кроме того, в присутствии Хорса фотографу всегда было не по себе. Неподвижная рука в черной кожаной перчатке пугала его до чертиков. Страх был беспочвенным – Скрикс прекрасно знал, что, пока он находится здесь, в этом здании, никто и ничто не может ему навредить, даже Хорс.

Старая Общага оберегала своих жильцов. Фотограф понятия не имел, что именно произойдет, если Хорс или кто другой пойдет против установленных на ее территории правил. Возможно, нарушитель сразу обратится в пыль, а возможно – стена разверзнется зубастой пастью, и огромный язык, скрутив нечестивца подобно анаконде, утянет его в тартарары.

Когда-то Хорс сам снимал комнатушку этажом выше, поэтому правила были ему хорошо известны. Теперь он приходил сюда исключительно по делу. Однако в этот раз дело, с которым он пришел, оказалось весьма необычным.

Войдя, гость бросил на кровать свою шляпу. Темные, обильно смазанные гелем волосы благоухали и лоснились. Хорс всегда зачесывал их назад, чтобы скрыть шрам на затылке, оставленный, как говорят, казачьей шашкой.

– Мессиру Гольденбрунеру нужна фотография, – объявил он, не удосуживая хозяина и намеком на приветствие.

– Выбирайте, – привычным жестом Скрикс махнул в сторону стены. – Шестую категорию отдам за половину, все что выше – попрошу оплатить полностью и калигулами.

– Нет.

Хорс говорил тихо, но слово это прозвучало так неожиданно и грубо, будто прямо перед носом хлопнули дверью.

– Ничего другого предложить не могу, – огрызнулся Скрикс. – Идите к Язуловичу или Виртюку. Может, им удалось наконец снять хоть что-то выше седьмой категории.

– Вы прекрасно знаете, господин фотограф, что мессир платит только за премиальный товар, – холодно заметил Хорс.

– Тогда выбирайте.

– Нет. Все это мессира Гольденбрунера совершенно не интересует, по крайней мере сейчас.

– А что же в таком случае его интересует?

– Он хочет не купить фотографию, а заказать.

– Заказать? – Уж насколько невыразительны были глаза фотографа, но даже в них промелькнуло удивление. – Неужели мессир настолько обезумел, чтобы заказывать у меня свой портрет?

Фраза получилась довольно вызывающей и двусмысленной, но Хорс, медленно расхаживающий туда-сюда в пространстве между дверью и занавеской, не обратил на эту ерунду ни малейшего внимания.

– Тысяча, – произнес Хорс. – Тысяча золотых калигул. Вот цена, которую готов заплатить мой хозяин за добросовестно выполненный заказ.

Сумма была огромной, даже очень. Все фотографии над кроватью, если продать их скопом, не стоили этой суммы.

– Тысяча? Вы не оговорились?

– Нет.

– Вероятно, в Потайном клубе ожидается большая игра, если мессир проявляет такую неслыханную щедрость? – предположил фотограф.

– Это не ваше дело.

– Что же от меня требуется? – Скрикс нервно облизнул сухие тонкие губы.

– Ничего особенного, – ухмыльнулся Хорс, – всего лишь выполнить свою работу.

– Мне нужны подробности.

– Вот. – Хорс достал из внутреннего кармана пиджака фотокарточку и протянул ее Скриксу: – Елизавета Комарова, двадцать один год, студентка. Умрет завтра. Место смерти – Галерная улица. Время смерти – семнадцать тридцать плюс-минус пятнадцать минут. Ничего больше вам знать не требуется. Впрочем, если будут вопросы – задавайте.

– И за эту пустяковую работу я получу тысячу золотых калигул?

– Да, – кивнул Хорс. – Как только готовый снимок окажется у меня в руках, я передам вам саквояж с деньгами. Думаю, удобнее всего это будет сделать здесь, у вас.

– Погодите… тут явно какой-то подвох… – Отвернувшись, фотограф прислонился лбом к дверному косяку и закрыл глаза, чтобы собраться с мыслями.

Даже спиной он ощущал прожигающий насквозь взгляд Хорса. Было совершенно непонятно, каким образом Гольденбрунер проведал о предстоящей смерти. Подобным умением обладали, прежде всего, те, кого называют фотографами. Таких людей на весь Питер было всего трое, включая Скрикса. Когда Хорс только вошел, в голове хозяина комнаты мгновенно звякнул маленький тревожный колокольчик, теперь же фотографу казалось, что под его черепной коробкой трезвонит целая монастырская звонница. Однако, несмотря на избыток нехороших предчувствий, Скрикс был настолько заинтригован, что решился на прямой вопрос:

– Скажите правду, Хорс, кто дал вам эту наводку?

– Язулович… – медленно и словно с неохотой вымолвил тот после небольшой паузы.

– Почему же дальше вы отказались от его услуг?

– Мессиру Гольденбрунеру важна надежность, риск его не устраивает категорически, – Хорс улыбнулся кончиками губ. – Ни к Язуловичу, ни к кому другому нет такого доверия, как к вам, господин Скрикс. Надеюсь, вы меня понимаете.

– Прекрасно понимаю… – пробормотал фотограф, наполовину погруженный в собственные мысли. – Но все же…

– Вы берете заказ? – Хорс сменил тон на более строгий, давая понять, что пустая болтовня как минимум утомительна.

– Беру.

– Когда будет готова фотография?

– Заходите завтра после девяти, – немного успокоившись, Скрикс перешел на привычный для себя деловой стиль беседы.

– Прекрасно, – подхватив с кровати свою шляпу, Хорс направился к выходу. – Ровно в половине десятого буду у вас, разумеется с деньгами. И вот еще… Господин Скрикс, пусть наша с вами беседа для всех останется тайной. Да, в этих стенах вам ничто не угрожает, но… вы ведь не так уж редко выходите погулять? Поэтому молчите. Молчите как рыба, как камень, и тогда у мессира Гольденбрунера не будет к вам никаких претензий.

Хорс помахал рукой – той, что в перчатке, – но это был не жест прощания, а грозное напоминание держать язык за зубами.

После его ухода Скрикс щелкнул дверной задвижкой и снова взглянул на фотографию, которую оставил ему гость. Девушка на снимке выглядела очень серьезной. Это единственное, что зафиксировал для себя Скрикс. Возможно, другой, более тонкий наблюдатель отметил бы, что снимок скорее театрален, чем передает подлинный характер, – губы слишком уж поджаты, щеки напряжены, а в глазах озорные искорки, которые не скроешь, не спрячешь. Значит, уже через секунду эта очень серьезная девушка не выдержит собственной серьезности и рассмеется вам прямо в глаза.

Впрочем, физиономист из Скрикса был никакой. Присев на кровать, он задумчиво повертел фотографию в руках, потом зажал ее между ладоней и, когда почувствовал легкое тепло, закрыл глаза. Не меньше часа ему потребовалось, чтобы отыскать среди миллионов переплетенных нитей одну-единственную, за которую нужно было потянуть…

Хорс говорил правду – завтра, примерно между пятью тридцатью и семью часами вечера эта девушка умрет. Черная метка смерти, похожая на шевелящийся клубок змей, отчетливо пульсировала над ее головой.

IV

Какие чувства он испытывал, когда фотографировал смерть человека? Скрикс не был совсем уж бездушной машиной, однако стоило ему взять в руку камеру, и все его эмоциональные переживания сводились к одному – насколько удачной выйдет сегодняшняя фотоохота, насколько ценным получится кадр. Его можно было назвать бессердечным, но нельзя обвинить в жестокости. Скрикс никого не убивал, ни одна из смертей не была им подстроена или спровоцирована. Непостижимым образом он просто оказывался в нужное время и в нужном месте – наводил фотоаппарат и спускал затвор.

Было несколько случаев, когда Скрикс спасал людей, предупреждая их об опасности, и тогда смерть, ощерившись, отступала. Поступал он так не из соображений гуманизма, а потому, что остро нуждался в деньгах. Спасенные щедро его благодарили.

Еще одной особенностью Николая Скрикса было то, что, благодаря собственной серости и невзрачности, он не страдал никакими комплексами и, если при этом не затрагивались его профессиональные качества, не испытывал ни обиды, ни унижения. Ему не составляло труда постучать в любую квартиру или остановить первого встречного, чтобы задать вопрос, от которого покраснели бы даже саратовские школьницы.

Но бесстрашным Скрикс не был. Он испытывал настоящий ужас, когда думал, что и сам однажды может умереть. Легко управлять чужими судьбами, но не своей собственной. Как ни крути головой – смерть всегда сзади. Однажды она шагнет из темноты, и, ощутив холодный поцелуй в затылок, ты поймешь, что все кончено.

Елизавета Комарова сидела за столиком на летней террасе одного из бесчисленных городских кафе, листала книжку и ждала, пока официант принесет ей то, что на современном русском именуется словом «бизнес-ланч». Жить Лизе оставалось чуть более трех часов. Фотограф сидел за соседним столиком и подливал себе из френч-пресса зеленый чай. Работа предстояла ответственная, поэтому Скрикс решил перестраховаться, выдвинувшись к объекту съемки заранее.

Офис, где нашла себе летнюю подработку студентка Лиза, находился в этом же здании. Ее обязанности были просты – часами сидеть на телефоне и время от времени исполнять обязанности курьера. Сегодня к половине шестого девушке как раз требовалось отнести пакет с документами в одну контору на Галерной улице. Настроение у Лизы было по-летнему солнечным. После того как она отнесет пакет, ей не нужно возвращаться в офис, и она спланирует свой вечер так, как ей заблагорассудится.

Наскоро покончив с бизнес-ланчем, девушка убежала. Скрикс внимательно проследил за ней взглядом, но сам остался и даже заказал себе пять ванильных эклеров. Спешить было некуда. Фотограф уже настроился на нужную волну, и теперь в голове его тикали часы. Они отсчитывали, сколько еще проживет обычная питерская студентка Лиза. Или не совсем обычная? Недаром этому прохвосту Гольденбрунеру так нужна ее голова. Даже сидя в кафе, Скрикс бегло замечал людей, отмеченных знаком скорой смерти, но ни один из них, в отличие от Елизаветы Комаровой, мессиру не подходил… Что-то интересное произойдет скоро в игровом зале Потайного клуба. Что-то очень интересное… Об этом думал Скрикс, когда пил на веранде свой чай и закусывал эклерами.

Как и предсказывал Хорс, все случилось в половине шестого.

Лиза с пакетом документов в руках шлепала в сандалиях по Галерной улице, отыскивая взглядом номер нужного дома. Скрикс следовал в двух шагах позади, фотоаппарат его был расчехлен, подушечка указательного пальца поглаживала шероховатый рычажок спуска. Девушка шла, а знак смерти – кошмарный липкий сгусток – почти что касался ее волос своими мерзкими корнями-отростками, от нетерпения сочащимися черной слизью. Скоро, совсем скоро они смогут насытиться…

Двадцать секунд, пятнадцать, десять…

Фотограф резко ускорился, обогнал Лизу, потом внезапно развернулся на сто восемьдесят градусов и, вскинув фотоаппарат, как солдат ружье, прильнул глазом к окуляру. Широкоформатный объектив «рыбий глаз» вмещал ее в кадр всю, целиком – от подошв до солнечного ореола вокруг волос. Курьерский пакет она обеими руками прижимала к груди, причем с таким видом, будто внутри – ни больше ни меньше – тайная переписка какого-нибудь закардонного Бекингема с доморощенной Анной Питерской.

Увидев перед собой фотографа, она только улыбнулась. Любой девушке приятно, когда на нее обращает внимание человек с фотоаппаратом.

Три секунды… Как же она умрет? Лепнина на голову? Сердечный приступ?

И тут через объектив фотокамеры Скрикс заметил, как за спиной без трех секунд мертвячки материализовалась знакомая фигура.

Это был Хорс. Как всегда подтянут, как всегда в черном, лицо строгое, взгляд как рентген, на левой руке перчатка. В следующее мгновение – Боже правый! Скрикс так надеялся, что никогда в жизни этого не увидит! – верный слуга мессира Гольденбрунера и бывший профессиональный убийца срывает с руки перчатку…

Последняя секунда…

Скрикс внезапно разжимает пальцы, и фотоаппарат падает. С грохотом и звоном он ударяется о тротуарную плитку. Корпус деформирован, объектив «рыбий глаз» вдребезги. Задание Гольденбрунера провалено, и провалено с позором.

Хорс, с его реакцией мангуста, успел вовремя остановиться, и когда девушка обернулась, то вся Галерная вздрогнула, услышав ее истошный вопль. В сантиметрах от своего лица Лиза увидела руку мумии – высохшую, почерневшую, с желтыми ногтями. «Длань Танатоса» – так именовали не только левую верхнюю конечность Хорса, но часто и его самого. Убивала она мгновенно, одним лишь касанием, но для умирающего момент смерти мучительно растягивался и стоил полного набора пыток сорока севастийских мучеников.

Выронив пакет с документами, девушка побежала в сторону Сенатской площади. Знака смерти над ее головой больше не было. Хорс смерил фотографа уничижительным взглядом, в котором читалось обещание скорой встречи и серьезного разговора, после чего исчез так же быстро, как появился.

V

Скрикс выронил фотоаппарат намеренно. В последнюю долю секунды, перед тем как Хорс положил бы свою руку на плечо ничего не подозревающей Лизы, в мозгу фотографа словно щелкнул некий предохранитель. Скрикс разжал пальцы интуитивно, на уровне рефлексов, но, казалось, само подсознание вопит ему прямо в ухо: «Николай, тебя надули! Тобой играют! Нагло и лицемерно! Остановись! Смешай им все карты! Гольденбрунер мерзавец, а Хорс убийца! Тьфу! Да они оба мерзавцы и убийцы!»

В результате карты в самом деле оказались смешаны. Девушка жива, а Хорс ретировался ни с чем. Убить ее – значит остаться без фотографии, а Гольденбрунеру как кровь из носу нужна была фотография, и Скрикс догадывался, зачем она была ему так нужна…

Фотограф вернулся домой сразу же после инцидента на Галерной улице. Дорогой он постоянно оглядывался по сторонам – ему везде мерещился Хорс. Казалось, слуга Гольденбрунера тенью отделится от стены, утащит за шиворот в ближайшую подворотню, а после, нежно держа за горло, спросит с оттенком искренней грусти: «Что ж ты так оплошал, Коля?» Скрикс понимал, что разговор этот неминуем, но надеялся провести его на своей территории.

Разбитый фотоаппарат жалко не было – ничего особенного с ним не случилось да и не могло случиться. Надежная, как автомат Калашникова, камера собиралась и разбиралась вручную. Какой-либо электроники в ней не было и в помине. Все детали и даже стекла легко заменялись. В тумбочке у Скрикса хранилось столько запчастей, что их хватило бы на десяток фотокамер.

Когда раздался стук в дверь, Скрикс был уже морально готов к предстоящей беседе и прекрасно знал, что следует говорить, а что говорить, напротив, не следует. Единственное, он не был уверен, кто навестит его в этот раз, – снова Хорс или же, ввиду исключительности случая, сам мессир Гольденбрунер. И все-таки пришел Хорс.

– Вы подвели и меня, и моего хозяина, господин Скрикс. Мы думали, что вы профессионал, а вы растяпа. Я пришел, чтобы… Впрочем, для начала я хочу выслушать ваши объяснения. Что произошло? Почему упал фотоаппарат? Я ведь только чудом успел отдернуть руку. А если бы не успел? Глупец, вы даже не представляете, что бы тогда произошло!

– Думаю, не произошло бы ничего особенного, – спокойно рассудил Скрикс. – Мир бы не треснул и остался точно таким, какой он есть. Лучше сами ответьте: почему вы меня обманули? Зачем приплели Язуловича? Он ведь вам ничего не говорил.

– Допустим, не говорил, – неожиданно легко признал Хорс. Заложив ногу за ногу, он довольно бесцеремонно восседал на кровати и постукивал пальцами здоровой руки по лежащей на коленях шляпе. – Согласен, Скрикс, после того что произошло, скрывать это не имеет никакого смысла. Мы не общались ни с Язуловичем, ни с Виртюком, ни с кем бы то ни было еще.

– И тем не менее время смерти вы указали достаточно точно, – заметил фотограф. – Указали, потому что сами все спланировали. Мессиру Гольденбрунеру нужна была смерть конкретного человека, но, поскольку человек собирался жить еще очень долго, а мессир нетерпелив, вы решили…

– Мы решили этого человека прикончить, – закончил за него Хорс. – Все верно, господин Скрикс, все верно.

– Карта в самом деле получилась бы такой ценной? – поинтересовался хозяин комнаты.

– Первая категория, – пожал плечами Хорс. – Вне всяких сомнений. Шестьсот шестьдесят шесть из шестисот шестидесяти шести. Просто бриллиант. Смерть от моей руки, как вы понимаете, на меньшее не тянет.

– В таком случае, Хорс, вы бы убивали направо и налево, а я бы не успевал это фотографировать, – устало махнул рукой фотограф.

– Вы дурак, Скрикс. Если наводнить Клуб картами первой категории, то они обесценятся. Нет, нам нужен штучный товар. Видите, я с вами более чем откровенен.

– Откровенны в том, что я дурак? – съязвил Скрикс. – Ладно, Хорс, отплачу вам откровенностью за откровенность: камеру я грохнул специально. Слышите, Хорс? Специально!

Скрикс заметил, что гость его сразу как-то напрягся. Пальцы его правой руки, словно по команде, перестали играть со шляпой и потянулись к пальцам левой, которая плетью лежала на кровати, за все время беседы ни разу не пошевелившись. Нахмурившись, Хорс ждал объяснений.

– Я грохнул камеру, потому что не увидел другого способа вас остановить. Я грохнул камеру, потому что думал об интересах мессира Гольденбрунера больше, чем вы, его верный пес. Я грохнул камеру, потому что все это убийство не имело ни малейшего смысла.

– То есть как не имело? – искренне поразился профессиональный убийца Хорс. – Почему?

Фотограф решил, что нужно блефовать:

– Потому что… Елизавета Комарова вовсе не собиралась жить долго и счастливо. Я сумел прочитать ее настоящую судьбу. Девушка умрет сама, причем очень скоро. Убивать ее незачем.

– Но первая категория… – В голосе Хорса прозвучало сомнение.

– Поверьте мне, она умрет достаточно мучительно. Категория будет первой. На шестьсот шестьдесят шесть баллов, к сожалению, не потянет, но на пятьсот пятьдесят – вполне. Я знаю, что Клуб не приветствует мошенничество, а ваше убийство – мошенничество в чистом виде. Если Крупье прознает, мессир останется без головы.

– Но как вы не понимаете! – Хорс вскочил с кровати и в бешеном темпе принялся ходить из угла в угол. – Игра в Клубе состоится уже в эту пятницу! У нас есть два дня! Два дня!

– Девушка умрет завтра ночью, – спокойно сказал фотограф. – К утру карточка будет готова.

Хорс остановился и, прижав ладонь правой руки ко лбу, принялся думать.

– Черт! Черт! Черт! – бормотал он, кусая ладонь. – Куда надежнее было ее убить… Никто бы и не догадался… Я не отражаюсь в зеркалах, и на фотографиях меня не видно. Все бы подумали, что она умерла… от естественных причин.

– На шестьсот шестьдесят шесть баллов? – кисло усмехнулся Скрикс.

– Да, вы правы, здесь есть небольшой риск… Но ведь всякое бывает… Мессир наверняка придумал, как все обосновать.

– По-моему, риск очень даже велик, – не согласился фотограф. – Я был на играх и видел Крупье. Его так просто не проведешь.

– Хорошо, господин Скрикс, – кивнул Хорс. – Поступим так: я захожу к вам послезавтра утром. Дальше действуем по обстоятельствам. Если девушка умерла, а карточки нет – вы покойник. Если же вы ошиблись в своих прогнозах и она жива, то по-быстрому повторяем сегодняшний сценарий. В одиннадцать вечера мессир отправится в Клуб. Фотография должна быть при нем.

– На том и условимся, – произнес фотограф, выпуская гостя в коридор. – Мессир еще скажет мне спасибо. До свидания, Хорс.

– До свидания.

Выдохнув, Скрикс снова остался наедине с самим собой. Потайный клуб, упоминавшийся в их разговоре, не просто был заведением для избранных. О самом существовании Клуба знали только избранные. Мессир Гольденбрунер числился одним из самых старых и влиятельных его членов. Ежемесячно в Клубе проводилась карточная игра. Играли там не на рубли, доллары или фунты стерлингов, а на так называемые золотые калигулы, которые при желании можно было обменять на рубли, доллары или фунты стерлингов. Игра шла по довольно мудреным правилам, и в качестве игральных карт выступали фотографии, произведенные по тайной технологии особыми специалистами (фотографами). Карты Смерти, на которых специализировался Скрикс, были старшими в колоде. Большинство фотографов имели узкую специализацию, редко кто из них мог одинаково успешно работать с разными сюжетами. Конечно, был Виртюк, который брался за все, но процент брака в его работе зашкаливал. Скрикс не помнил, чтобы кто-нибудь выигрывал, имея на руках карты Виртюка.

Всего существовало двадцать видов карт. Большинство названий говорили сами за себя: «Рождение», «Боль», «Катарсис», «Наслаждение», «Любовь», «Горе» и «Радость»… ну и в самом конце – высшая игровая единица «Смерть». Подобно игре в покер, карты образовывали различные комбинации той или иной силы. Чем больше выложенных на стол карт-фотографий относилось к жизни одного человека, тем сильнее была комбинация.

Теперь Скрикс понимал, зачем расчетливый игроман Гольденбрунер одновременно подослал Лизе Комаровой и фотографа и убийцу. В коллекции мессира явно уже имелись карты, связанные с жизнью этой девушки, и он хотел составить невероятную по своей силе комбинацию, увенчав ее картой смерти первой категории – шестьсот шестьдесят шесть баллов из шестисот шестидесяти шести возможных.

«Сколько карт Лизы уже собрано Гольденбрунером? Что, если он каким-то образом ухитрился завладеть всеми девятнадцатью? Звучит безумно, но почему бы и нет? В таком случае до полного комплекта недостает всего одной…» – с этими мыслями Скрикс перешел в дальнюю половину комнаты, где на агрегате лежал тот самый курьерский пакет, который обронила убегающая Лиза. Фотограф подобрал его и, принеся домой, сразу же спрятал за занавеской. Скрикс не хотел, чтобы бандероль попадалась на глаза Хорсу, а в том, что Хорс явится, особо сомневаться не приходилось. Содержимое бандероли Скрикса не интересовало. С пакетом под мышкой фотограф вышел из комнаты. Спустившись в холл, он подошел к телефонной стойке. Собственного телефона у фотографа не было, поэтому, если возникала потребность, он пользовался общественным.

Скрикс положил пакет перед собой на полочку (так, чтобы видеть реквизиты), затем поднял трубку и начал набирать номер…

VI

Был уже одиннадцатый час вечера, когда в комнату фотографа снова постучали – робко и тихо, будто спрашивая: «Есть кто дома? Если нет, то я, пожалуй, пойду».

Скрикс медленно перевел взгляд со стены на дверь, вытер о себя вспотевшие ладони и пошел открывать.

На пороге стояла Лиза Комарова. Девушка нерешительно переминалась с ноги на ногу. Те же сандалии, джинсы, та же льняная туника и плетеные браслеты на тонких запястьях, вот только на голове появилась безразмерная кепка, одетая задом наперед, и выражение лица тоже изменилось – стало настороженным, как у маленького лесного зверька, почуявшего запах лисьей норы.

– Извините, что так поздно. Это вы Николай?

– Я. Заходите.

Скрикс посторонился, но входить гостья не спешила, продолжая мяться у входа.

– Мне звонил какой-то человек…

– Да, Валерий Николаевич, мой знакомый.

– Он сказал, что вы нашли пакет с документами. Это, видимо, тот самый пакет, который я потеряла на Галерной улице.

– Вы не узнаете меня, Елизавета? – спросил Скрикс, пристально глядя ей в глаза. – Это ведь я фотографировал вас, когда вы бросили пакет и бежали от убийцы.

– Убийцы? Какого еще убийцы? – Лиза напряглась и сразу как-то вся сжалась, в глазах ее читалось недоверие. – Какой-то дегенерат просто хотел меня напугать, сунул в лицо вонючую куриную лапу… Что ж, у него это отлично получилось. Орала я громко, бежала быстро.

– Хорошо, пусть будет куриная лапа, – кивнул фотограф. – Может, вы все-таки войдете?

– А может, вы просто отдадите мне мой пакет? – попросила Лиза. – Времени много, а мне домой. Если начальник узнает, что я его потеряла, то мне конец. Одним увольнением не отделаюсь. Отдайте мне пакет, Николай, пожалуйста.

– Держите, – Скрикс взял с кровати бандероль и протянул девушке.

– Спасибо, – Лиза сразу же прижала пакет к груди, словно боясь снова его потерять. – Я пойду. Извините, но мне нечем вас отблагодарить.

– Вы можете войти, – сказал Скрикс.

– Я пойду. До свидания.

Развернувшись, она заспешила по коридору. Фотограф закрыл дверь и в течение часа снова смотрел на стену.

Потом он бросил взгляд на часы, решил, что времени прошло достаточно, и вышел из комнаты, оставив дверь приоткрытой. Скрикс прошел один пустой коридор, затем второй и третий… Девушку он нашел в туалете. Лиза Комарова забралась с ногами на подоконник: она сидела, обхватив колени руками, и плакала. Вся ломкая, тоненькая фигурка ее при этом дрожала как осиновый лист. Окно было забрано решеткой. Там, в фиолетовом сумраке, словно гигантские синие киты, медленно проплывали облака.

Услышав стук шагов по кафельной плитке, Лиза повернула голову.

– Я не могу найти выход, – сказала она, проведя кулаком по мокрой щеке, и большие глаза ее смотрели по-детски жалобно. – Я заблудилась. Лифт не вызывается, телефон не ловит… Что это за место?

– Пойдем, Лиза, – тихо произнес фотограф. – Не надо меня бояться. Здесь ты в безопасности. Это всего лишь общежитие, и здесь живут… люди.

Скрикс не сказал, что, сколько ни броди по коридорам, никого из так называемых «людей» не встретишь. Стучать в запертые двери номеров, дергать дверные ручки и даже кричать, пусть даже и на разрыв голосовых связок, – бессмысленно и бесполезно. Нет здесь никаких других жильцов, нет здесь никаких других комнат; вернее, они есть, но сейчас они так же далеко, как Венера, Марс или Плутон. Весь этот мрачный, унылый, с облезлыми стенами лабиринт, с коридорами, лестницами, бутафорскими дверями и аварийным санузлом, на плане общежития выглядит как стандартная комната под таким-то номером и расположенная на таком-то этаже, и то, что внутри она больше, чем снаружи, – так этим в Старой Общаге никого не удивишь. Все здесь умело приспосабливалось под вкусы и потребности постояльцев, а Скрикс любил темноту, обожал сырость, как будто в прошлой жизни он был мокрицей и шевелил усищами среди сочащихся влагой труб и ржавых вентилей.

Убаюкивающе-мирно журчала вода в протекающих унитазах. Рыжие разводы на потолке казались полотном художника-абстракциониста или причудливой картой края озер и рек, закольцованного горными хребтами.

– Кто вы? – спросила девушка.

– Я тот, кто хочет тебя спасти. Я твой друг.

– Я не понимаю вас. Выпустите меня! – взмолилась она, а затем произнесла одними губами: – По-жа-луй-ста…

– Нельзя, – покачал головой фотограф. – Я выведу тебя отсюда, Лиза, но завтра.

Девушка едва заметно вздрогнула. Скрикс помолчал, покусал задумчиво губы, потом добавил:

– Быть может, ты голодная? Я попрошу, чтобы принесли ужин.

Лиза медленно, одну за другой, спустила ноги вниз и подняла с пола многострадальный курьерский пакет.

– Я так устала, что мне уже все равно… – пробормотала она.

– Я постелю тебе матрас, – сказал Скрикс. – Но для начала ты выслушаешь от меня много странных вещей. И выслушаешь очень внимательно.

Елизавета Комарова равнодушно пожала плечами и отправилась за своим проводником. Несколько раз она останавливалась, бегло, с отчаянием в глазах оглядывалась по сторонам, потом нервно сглатывала и, ускорив шаг, догоняла ушедшего вперед фотографа.

VII

Блуждания по коридорам Старой Общаги в какой-то степени подготовили девушку ко всему, даже самому невероятному, размазав границу между реальностью и фантасмагорией, подобно напитанной влагой губке, если провести ею по тонко написанной акварели. Для начала Скрикс показал Лизе фотографии на стене. Пока девушка приходила в себя, фотограф сидел рядом с ней на кровати и монотонным голосом рассказывал о своей работе, картах, Потайном клубе, чудовище Хорсе и мессире Гольденбрунере, который не успокоится до тех пор, пока не прикончит Лизу, чтобы заполучить в свою коллекцию фотографию ее последнего вздоха. Не поверить ему было уже невозможно – фотографии Скрикса были более чем убедительны: ни один обычный фотограф такое никогда в жизни не снимет.

Лиза встала с кровати и еще раз посмотрела на стену. Мертвецы на снимках: спокойные и кривляющиеся, с глазами выпученными и полузакрытыми, мужчины и женщины, старики и дети – словно приглашали ее к себе, зазывая в свой жуткий потусторонний клуб.

– Николай…

– Да, Лиза.

– Почему вы меня спасли… там, на Галерной? Почему теперь заманили сюда? Только не говорите, что из жалости. Я не поверю.

– Даже рыбак может иногда отпустить пойманную рыбу, – Скрикс говорил медленно, с расстановкой, словно пробуя каждое произнесенное слово на вес. – Думай не о том, хочу я тебя спасти или нет, и не о том, испытываю ли я жалость. Ты лучше вообще ни о чем не думай, Лиза, просто знай – я тебя спасаю, и совершенно не важно зачем.

Мотнув головой, словно вытряхивая из нее назойливые образы или мысли, Лиза отвернулась от стены и обратила взгляд на Скрикса:

– И все-таки вы подлец, Николай.

– Я фотограф, – безэмоционально ответствовал Скрикс.

– Нет, – Лиза сдула в сторону выбившуюся из прически прядь волос. – Вы подлец. В первую очередь подлец, а уж потом фотограф.

В дверь постучали. Старушка в белом чепчике прикатила на тележке ужин. Молча удалилась.

– Скажите, Николай… – произнесла Лиза, критически осматривая лежащую на тарелке говядину, – что это за странное свечение в верхнем правом углу на каждой из фотографий? Брак, засветка?

– Нет, – Скрикс отложил в сторону надкушенный кекс. – Это называется асфоделус. Я говорил тебе, что карты одного вида имеют разную категорию?

– Да.

– В обычных игральных картах такого нет. Например, король пик равен королю червей, а дама бубен равна даме крестей. В нашей игре, Лиза, все по-другому. Победит тот король или та дама, у кого выше уровень асфоделуса. Асфоделус определяет количество баллов или же, если говорить проще, силу данный карты. По количеству баллов карты для удобства разделены на десять категорий, и максимальный балл, который может получить карта, – шестьсот шестьдесят шесть.

– Красивая цифра… – заметила Лиза. – Какое-то сборище сатанистов этот ваш Потайный клуб. Но я не совсем поняла, что такое асфоделус? Можете объяснить на пальцах?

– Ну… – Скрикс задумался, как простыми словами выразить то, что и ему самому не было до конца понятно. – Это что-то вроде эмоционального выброса энергии. Любое событие в жизни человека сопровождается таким выбросом. Чем ярче событие, тем сильнее выброс, тем больше очков асфоделуса.

– Ясно, – Лиза безнадежно вздохнула над истерзанной ножом и вилкой говядиной, поняв, что еда в горло совершенно не лезет да и само это место мало способствует появлению аппетита. – Если человек мирно окочурится во сне, у него маленький асфоделус, если же его перед смертью долго и затейливо мучает десяток дипломированных садистов – большой… А какой асфоделус должен был быть у меня, Николай?

– Об этом спроси у Хорса, – сухость ответа отбивала всякое желание уточнять. – Не мучь себя едой. Не хочешь – не ешь. Пойдем, лучше покажу тебе агрегат.

И фотограф провел гостью за занавеску, где громоздилась затейливая машина, похожая на сильно уменьшенную копию раритетного паровоза. Спящие стрелки манометров, рычаги и тумблеры, обшитый латунными листами цилиндрический корпус, заклепки – все это, казалось, куда больше связано с профессией машиниста, нежели фотографа.

Скриксу было важно, чтобы девушка доверяла ему – полностью и безоговорочно, в противном случае ничего не получится. Ради этого он готов был показать ей все что угодно, достать с полки любую вещицу, на которую только укажет ее любопытный взгляд, и говорить, говорить, говорить… Ведь чем больше говоришь, тем легче недоговаривать.

Агрегат девушку не заинтересовал, в отличие от уходящих в потолок стеллажей, которые были доверху забиты диковинными предметами. Здесь было много всего такого, что хотелось потрогать и посмотреть. Многие из вещей казались безумно древними, но Лизе почему-то в первую очередь бросился на глаза изящный, оправленный серебром пузырек из синего стекла – наверное, потому что совсем недавно с пузырька заботливо стерли пыль и поставили на видное место.

– Забавная вещица, – сказала Лиза, взяв пузырек с полки и любуясь, как красиво и таинственно преломляются в нем лучи красной лампы. – А что бултыхается внутри? Дайте угадаю! Какой-нибудь средневековый яд? Верно?

– Нет, – ответил Скрикс. – Это асфоделус.

– Асфоделус?

– Да, причем в чистом виде. Раньше, много веков назад, не было технологии, способной перенести его на фотопластину, – начал объяснять Скрикс. – Поэтому эссенции человеческих эмоций помещали в такие вот емкости. Как бы нелепо это ни звучало, но в те далекие времена игроки не перекидывались в карты, а… мерились склянками асфоделусов.

– Значит, Потайный клуб существовал уже тогда? – задумчиво прикусила губу Лиза.

– Нет, – ответил фотограф. – Но какие-то его аналоги, разумеется, были.

– И чей асфоделус запечатан в этом пузырьке?

– Яна Гуса. Его сожгли на костре в пятнадцатом веке, обвинив в ереси. Хорошая смерть. Асфоделус первой категории, большая редкость…

Фотограф взял у Лизы пузырек и осторожно поставил его обратно на полку.

– Шестьсот шестьдесят шесть из шестисот шестидесяти шести… – пробормотала девушка. – Бедный Ян Гус.

Перед сном, разворачивая на полу матрас, Лиза внезапно разговорилась. Ни с того ни с сего ей вдруг захотелось рассказать всю свою жизнь, провести хоть кого-то по заросшим чертополохом тропинкам собственной памяти. Забредать туда – все равно что идти по стеклам, но вдвоем не так страшно и не так больно. Скрикс как нельзя лучше подходил для такой прогулки. Он был слишком никакой, чтобы можно было его стыдиться, а потом упрекать себя за излишнюю откровенность.

Она ошибалась. Скрикс лежал на кровати, отвернувшись к стене, и слушал. Чем дольше он слушал, тем сильнее его знобило. Какой же все-таки шельмец этот мессир Гольденбрунер, ловкач из ловкачей! Лиза еще не кончила рассказывать, а стиснувший зубы фотограф весь уже дрожал от нетерпения, ничем его, правда, не выдавая. Скрикс не помнил, чтобы хоть раз в жизни его обуревали эмоции такой силы. Если бы в темном углу комнаты притаился сейчас фотограф, чья специализация карты экстаза, то асфоделус Скрикса был бы в районе четырехсот баллов, а это чертовски много!

Кто бы мог подумать, что эта скромная улыбчивая девушка успела так много повидать на своем коротком веку? В десять лет она похоронила мать, в тринадцать – отца, в девятнадцать – разбившуюся на мотоцикле сестру. Сама Елизавета тоже однажды побывала на границе жизни и смерти – какие-то подонки подловили ее, шестнадцатилетнюю девчонку, на озере, избили железными прутьями и бросили умирать. Нашли Лизу только через день – окровавленную, с переломанными костями, обезвоженную, но живую… Ничего, восстановилась, остались только шрамы… Любовь у нее тоже была, большая, сильная, закончившаяся преждевременными родами и полугодовым курсом реабилитации в психиатрической клинике. Ребенка, разумеется, у нее отобрали. И только в прошлом году девушке удалось наконец хоть за что-то зацепиться, поступив на первый курс Института искусств. Казалось, жизнь худо-бедно налаживается. Самое светлое воспоминание, которым Елизавета поделилась со Скриксом, многим показалось бы странным, но фотограф с удовлетворением поставил у себя в уме еще одну, последнюю галочку: Эрмитаж, Франсиско Гойя, «Портрет Антонии Сарате»…

«Итак, – мысленно резюмировал Скрикс, – девятнадцать карт… Жизнь ее настолько богата эмоциональными потрясениями, что составляется колода из девятнадцати карт! От «Рождения» до «Катарсиса»!.. И почти каждая тянет на первую категорию… Если Гольденбрунеру удалось каким-то образом их собрать, то… Господи, да этот мессир просто гений! Получив карту смерти, он пустит по ветру каждого, с кем схлестнет его судьба за игорным столом…»

Лиза уже давно спала, а фотограф все думал, и опасные, кощунственные мысли мельтешили в его голове толпою крикливых еретиков.

VIII

Утром через день на кровати фотографа снова сидел Хорс, и вид у него был болезненно-нездоровый. Бедняга явно нервничал.

– Готово? – спросил Хорс.

– Готово, – подтвердил Скрикс и протянул гостю теплый конверт, в котором лежала фотография, не успевшая еще остыть после извлечения из раскаленного до двух тысяч градусов агрегата.

– Вы меня извините, но я должен проверить… – с этими словами Хорс аккуратно надорвал конверт и, вытащив дрожащими пальцами снимок, принялся его внимательно разглядывать через особое стеклышко, которое, видимо, было дано ему Гольденбрунером.

– Да, конечно, – в ожидании вердикта Скрикс отошел к занавеске и скучающе замер со скрещенными на груди руками.

– Ого! – поднял голову Хорс, и глаза его сияли. – Я, конечно, не самый сильный специалист, господин Скрикс, но, черт возьми, это же первая категория! Первая!

– Шестьсот десять баллов, – уточнил фотограф. – Я проверял по таблице. Видите, Хорс, я вас ничуть не обманывал. Девчонке в самом деле оставалось жить меньше суток. А смерть-то какая! Просто подарок! Выпала ночью из окна, и никто этого даже не заметил, а когда заметили, оставалось лишь отскрести тело от асфальта и увезти в морг.

– Должно быть, она долго мучилась, – заметил Хорс, любуясь снимком с таким умилением, будто это была фотография его самого в грудничковом возрасте, когда он еще и представить не мог, каким станет чудовищем.

– Да уж, да уж… – согласился Скрикс.

– Вот ваши деньги, господин фотограф, можете не пересчитывать.

– Премного благодарю.

– Будете сегодня на игре?

– Всенепременно.

– Значит, там и увидимся.

Всего минуту назад Скрикс и думать не думал, что Хорс умеет так широко улыбаться.

IX

Потайный клуб открывал свои двери по пятницам, но только в последнюю пятницу месяца во всех его помещениях, начиная от парадной лестницы и заканчивая курительными комнатами, царила особая атмосфера праздника и вместе с тем было нечто, от чего одни гости таинственно переглядывались и перешептывались, другие, напротив, полностью уходили в себя, третьи травили байки и сами же над ними хихикали, а четвертые так вообще прятались неизвестно где, чтобы появиться в самый последний момент – аккурат к ударам большого гонга и поднятию занавеса.

Да, это был день игры. Скрикс вместе со своим сопровождающим явился в Клуб заранее и сразу же попросил лакея принести им плащи и маски.

– Извините, господин Скрикс, но плащи с масками выдаются только игрокам и их секундантам… – лакей вежливо поклонился.

– Я игрок, а это мой секундант.

– В таком случае пройдемте за мной.

Лакей отвел их в особую комнату, куда через пять минут прибежал толстенький губастый человечек в изумрудном костюме, представившийся распорядителем игры.

– Вы ведь фотограф, господин Скрикс.

– Совершенно верно.

– И вы собираетесь играть?

– Собираюсь.

– Тогда позвольте напомнить вам правила…

– Простите, господин Рисницкий, но правила мне хорошо известны.

– Просто фотографы так редко участвуют в игре, что я подумал…

– Ничего-ничего, – Скрикс взял лежащую на диване маску и примерил ее перед зеркалом.

– То есть вы знаете, что вам как фотографу запрещено иметь в колоде карты, сделанные вами самолично?

– Известно.

– Минимальная ставка сегодня равняется пятистам калигулам. Не сочтите за дерзость, господин Скрикс, но правила требуют, чтобы я удостоверился в наличии у вас такой суммы.

Секундант фотографа, уже успевший натянуть на себя как плащ, так и маску, раскрыл перед администратором кожаный саквояж, содержимое которого было настолько финансово убедительным, что толстый человечек сразу же поднял руки в жесте, означающем: «Извините, господа, вопросы исчерпаны! Удачной игры!»

На внутренних разворотах плаща находились карманы, около сорока, куда игроки помещали карты, сортируя их по своему усмотрению. У Скрикса была золотая маска, у его секунданта – серебряная. Плащи были черными, одинаковыми, разве что у секундантского отсутствовали внутренние карманы.

– Подождем начала игры здесь, – сказал Скрикс. – Игрокам после переодевания запрещено расхаживать среди гостей.

– А когда все начнется?

– Через полтора часа прозвучит гонг, и мы сойдем вниз.

– Что мне все-таки нужно будет делать?

– Ничего, просто стоять за моей спиной.

Оставшееся до игры время они сидели молча и смотрели, как танцует в камине огонь. Из-за опущенных барочных портьер доносился шум улицы, а за высокими дверьми вовсю веселились гости и хлопали бутылки шампанского.

Но вот наконец прозвучали первые удары гонга. Под аккорды до минорной пассакалии Баха в банкетном зале медленно поднялся занавес, открывающий темный проход с уходящими вниз ступенями. Все сразу же смолкли и один за другим, тоненькой струйкой потекли в эту щель. Особенно тяжело приходилось дамам – пышные с кринолином платья и туфли на каблуках мало подходили для прогулок по узким и темным лестницам, но, к счастью, у любой дамы на этом празднике поблизости обнаруживался кавалер, готовый прийти на помощь: взять под руку, ну или, на худой конец, – помочь подняться.

Спустившись, гости размещались между колонн просторного подземного зала круглой формы со стенами из ракушечника и внушительных размеров бронзовой люстрой под кессонированным потолком. Центральную часть занимал большой игровой стол. Он был овальной формы и, согласно правилам, расчерчен на сектора. Двадцать игроков в плащах и масках стояли вокруг стола на равных расстояниях друг от друга, каждому из них соответствовал свой сектор. За их спинами находились секунданты, держащие в руках ларцы с игровыми фишками. Одна фишка равнялась пятистам калигулам.

Интересно было рассматривать замерших за колоннами гостей. Лица большинства из них были либо удивительно, до какого-то жуткого неправдоподобного совершенства красивы, либо напротив – омерзительно уродливы. Казалось, что середины просто не существует. Казалось, надев фраки и платья, сюда одновременно спустились как боги Олимпа, так и приспешники самого Гадеса. Пахло дорогим парфюмом, дамы – о, эти чарующие волшебные цветы! – шуршали платьями, кто-то чихал, цокот шагов по мраморному полу поглощался пористой фактурой стен, звук становился глухим, и казалось, что все это происходит в полусне; гости чаще предпочитали общаться жестами и мимикой, чем словами, натужно скрипели кресла в ложах для особо важных персон, хотя большинство мест в игровом зале все-таки были стоячими.

И вот появился Крупье – человек огромного роста, облаченный в красную мантию; на нем была маска и, по-видимому, очень тяжелая, поскольку представляла собой целиковую бычью голову, к тому же еще покрытую сусальным золотом (а может, она и была отлита из золота? Кто знает!), и только рога этой твари были черными.

Крупье поднялся на подиум и, опустившись в массивное кресло, объявил о начале игры. Быстро провели жеребьевку, дающую право первого вызова. Маски на игроках были для того, чтобы никто из них не знал, против кого играет. Раунды проходили достаточно живо и по-деловому. Игрок, являющийся хозяином раунда, делал вызов, выкладывая на стол некоторое количество фишек. Вызов доставался тому, кто предложит ставку наибольшего размера. После этого противники рубашками вверх раскладывали на столе карты, а потом открывали их одну за другой. У каждого была своя тактика – кто-то уповал на силу своих карт, кто-то выстраивал комбинации, а кто-то просто надеялся на Бога или на черта, но ни тот ни другой обычно не помогал. Победитель не только забирал себе выигрыш, но и колоду противника. Проигравший снимал маску и уходил в зал.

Несмотря на то что все игроки были в масках, Скрикс сразу же узнал мессира Гольденбрунера. К счастью, других фотографов смерти в зале не было, и никто, кроме Скрикса, не видел, как над одним из игроков внезапно возникло и прямо на глазах стало разбухать большое черное пятно.

Когда выпал его черед быть хозяином раунда, человек этот выложил на стол сразу двадцать игровых фишек. И только пятеро посмели ему ответить, выложив двадцать пять. Недолго думая, Скрикс предложил свою ставку – тридцать. Хозяин раунда внезапно захотел утроить сумму. Фотограф благоразумно отказался, и, поскольку желающих перебить ставку не было, человек со знаком смерти над головой вынужден был играть против Скрикса.

Открывать карты можно было в любом порядке. С каждой стороны в поединке участвовало сорок карт. Двадцать из карт его противника, как предполагал Скрикс, должны были составлять комбинацию кадров из жизни Елизаветы Комаровой.

Раунд получался достаточно упорным (колода фотографа оказалась на удивление сильной, и даже пара карт работы Виртюка пришлась к месту), но чем дальше – тем больше Лизиных фотографий ложилось рубашками вниз, обнажая комбинацию, против которой уже ничего нельзя было поделать. Вот окаменевшая Лиза получает известие о смерти сестры, вот она сливается в любовном экстазе с тем, кто уже через месяц бросит ее и назовет сопливой дохлячкой, вот капля ее крови повисла и замерла на самом кончике травинки – там, у лесного озера, а вот и Эрмитаж… Франсиско Гойя… портрет Антонии Сарате… Что бы она ни делала в этой жизни, рядом всегда оказывался фотограф.

И вот наконец открылась та самая карта – смерть на асфальте, шестьсот десять баллов, первая категория. По залу словно пронесся ветер, публика – вернее, та ее часть, которая знала толк в игре, – была покорена красотой комбинации. Если бы не запрет, наверняка послышались бы аплодисменты и крики «браво».

«Сейчас или никогда, сейчас или никогда…» Скрикс провел рукой по игровому столу – фишки рассыпались, карты смешались. Обычно это означало, что игрок признает поражение. Фотограф снял с себя маску и передал ее своему секунданту. Краем глаза он заметил, что противник его, мессир Гольденбрунер, испуганно вздрогнул, видимо ожидая увидеть под маской кого угодно, но только не Скрикса.

– Раунд завершен, – громовым голосом протрубил Крупье. – Проигравший, выйдите из-за стола.

Но тут Скрикс поднял руку и произнес:

– Я подаю протест. Я обвиняю своего противника в жульничестве. Карта смерти является подделкой, и я могу это доказать!

По залу снова пронесся ветер, на этот раз холодный.

– Подайте мне эту карту, – невозмутимо произнес Крупье.

Секундант мессира Гольденбрунера (по-видимому, это был Хорс, кто же еще?) взял со стола фотографию и, поднявшись на подиум, передал ее в руки человека с бычьей головой.

Тот взглянул на нее, медленно обвел взглядом молчащий зал и объявил:

– Карта подлинная!

– Нет! – закричал фотограф, хотя, по сравнению с голосом Крупье, крик его казался еле слышным повизгиванием. – Карта фальшивая! Смотрите!

Под дружный вздох всего зала Скрикс сорвал маску со своего секунданта, и все увидели, что это девушка.

– Вот она, живая Елизавета Комарова! – надрывался Скрикс, чувствуя, что еще чуть-чуть – и его голосовые связки лопнут, словно струны скрипки, по которым вместо смычка внезапно провели железной кочергой. – Она жива! Она не умирала! У нее не может быть карты смерти! Этот игрок обманщик!

Дальнейшее произошло очень быстро. Люстра под потолком моргнула и погасла, зато зажглась другая, кроваво-красного свечения, находящаяся за спиной Крупье.

– Согласно Кодексу, тот, кто умышленно нарушил правила игры, никогда не выйдет из этих стен, – возгласил Крупье, поднимаясь с кресла, и его гигантская рогатая тень упала на игровой стол.

Мессир Гольденбрунер скинул маску и, рвя на себе волосы, начал что-то кричать и доказывать. Но тщетно! Крупье махнул рукой, и в то же мгновение с потолка ударила молния. Все, что осталось от мессира, – так это горстка черного пепла…

– На сегодня игра закончена! – Крупье трижды ударил в гонг и покинул зал.

Следом начали расходиться и все остальные. Некоторые из игроков снимали маски с досадой и раздражением, поскольку вступить в игру им так и не удалось. Кое-кто из гостей, лично знавших Скрикса, подходил к фотографу и поздравлял его с такой неожиданной счастливой концовкой. Карты и фишки покойного были переданы ему как победителю.

X

Изготовить такую фальшивку, чтобы провести сначала Хорса, потом Гольденбрунера, а под конец и самого Крупье, – искусство особое. Если подумать, то не так уж сложно сварганить постановочный кадр чьей-либо мучительной смерти, но вот подделка асфоделуса… – нет, это решительно невозможно! И тем не менее Скрикс придумал, как изготовить фальшивку, которую не раскусит ни один эксперт и которую даже такие, как Крупье, обладающие сверхъестественным чутьем на ложь, как бы ни приглядывались и ни принюхивались, примут за подлинник.

Фотография со смертью Лизы Комаровой была, конечно же, постановочной. Девушка красиво растянулась на асфальте в луже томатного сока, выпучила глаза, сдвинула набок челюсть, и Скрикс все это красиво сфотографировал. Однако секрет феноменальной по качеству фальсификации заключался в том, что одновременно с нажатием на спуск фотограф разбил об асфальт тот самый пузырек из синего стекла, который недавно так заинтересовал Лизу и в котором хранился асфоделус погибшего на костре Яна Гуса. Высвобожденная из разбившегося пузырька энергия смерти, смешанная с невыносимой физической болью, мгновенно и четко зафиксировалась на фотопластине. Шестьсот десять баллов из шестисот шестидесяти шести…

– Береги себя, – произнес Скрикс, когда в четыре часа они с Лизой стояли на набережной канала, и вокруг было пусто, сумрачно и тихо.

– Спасибо вам, – сказала Лиза.

– Теперь тебе ничто не угрожает.

– А как же Хорс?

– Хорс прагматик, он занят поисками нового хозяина. Ему не до тебя.

– Спасибо вам еще раз. Прощайте, Николай.

– Прощайте, Лиза.

Девушка ушла, а фотограф еще какое-то время стоял, смотря на черную воду и отражающиеся в ней фонари. А потом и он отправился домой.

В кармане у Скрикса лежали все девятнадцать карт. Когда Лиза умрет – а это рано или поздно случится, – фотограф будет рядом, и тогда он один станет обладателем уникальной колоды. Картами необязательно играть – их можно просто вставить в альбом и, перелистывая страницы, любоваться ими под светом потолочной лампы. Из всех альбомов, которые Скрикс хранил в кованом сундуке, этот будет самым ценным.

Он ведь не только фотограф – он еще и коллекционер…

Александр Матюхин

Бездушие

1

С наступлением осени Ярик начинал тосковать, но не из-за того, что в это время из Питера уходило солнце, а белые ночи стремительно растворялись под натиском холодного иссиня-черного неба; и даже не из-за того, что в Питере вообще все начинают тосковать, – время такое, настроение у города такое, и жители, соответственно, тоже такие: его тоска просто появлялась, и все. Где-то в области сердца зарождалось скребущее ощущение, не давало уснуть и, что еще хуже, не давало сосредоточиться.

Ярик кружил вокруг свежего холста, как хищная птица, примеривался, прикладывал кончик карандаша, что-то даже рисовал, но образы выходили шаблонные, неправдоподобные, какие-то кривые, что ли, совершенно неживые. Ощущение, что под ребрами скребет нечто неведомое, совершенно изматывало. Ярик – забывая об опыте прошлых десятков лет – пытался приглушить его сначала коньяком, потом водкой, не закусывая, уходил в беспамятство, возвращался, жевал дольки лимона без сахара. Ничто не помогало, потому что никогда не помогало. Просто осень сжимала Ярика в холодные объятия и тащила за собой, напоминая о том, что он должен сделать.

В конце концов Ярик сдавался, закидывал за плечи старый, еще армейский, рюкзак и шел ночью к одному из мостов Питера.

Выбирал как сердце подскажет. Например, Каменноостровский. Бродил вдоль него какое-то время, вглядывался в темную воду Малой Невки, хотя знал, что дна не увидит, глубина тут метров пять, а то и больше. Невка текла лениво, под стать всеобщему настроению, облизывала волнами заросшие травой берега.

На дорогах мелькали автомобили, иллюминация на мосту, которая должна была отвлекать от густого осеннего сумрака, делала тьму еще гуще, еще тоскливее. Ярик в такие минуты чувствовал холод в душе: казалось, что он когда-то давно лежал на дне такой вот реки и не мог пошевелиться. Только старый ключ на веревке на шее плавал туда-сюда, ведомый течением, будто хотел вырваться и исчезнуть в небытии.

Вообще-то Ярик мог приходить к мосту не один, а два, три или даже с десяток раз. Исхаживал его вдоль и поперек, да так, что болезненно хрустело в коленках, но не дожидался желаемого, расстраивался, встречал рассвет, свесив ноги с металлического пролета, а потом уходил спать в комнату Старой общаги, возвращался следующим вечером, снова не находил, снова расстраивался, ждал бледно-серого рассвета, уходил и неизменно возвращался. Все потому, что в душе кипела тоска. Избавиться от нее он мог только одним способом.

В ту серую ночь Ярик пропустил что-то важное, отвлекся, задумавшись, и услышал уже только короткий спокойный всплеск. С дороги никто бы не заметил, но Ярик стоял у кромки, спустившись по бетонной лестнице вниз.

Он не сразу сообразил, что произошло, а когда сообразил – тут же стряхнул с себя куртку с рубашкой, ботинки, стащил брюки, не расстегивая, и сиганул в ледяную воду. Поток подхватил его, но Ярик знал, что справится со скверным характером Малой Невки, как и со всеми реками и каналами Петербурга. Он быстро загреб к мосту, уцепившись взглядом за темное пятно, которое то всплывало, то погружалось под воду.

Вмиг намокла борода, и Ярик мимолетом пожалел, что не успел сбрить ее, хотя собирался еще месяца два назад. Но борода – это сейчас модно, это придает весомости, особенно когда ты художник и продаешь свои картины где-нибудь на Сенной, неподалеку от метро. Ярик рисовал только мосты Петербурга, да еще и в своеобразных мрачных тонах, – но спрос был всегда, как среди туристов, так и среди местных.

Он догреб за полминуты, ухватился руками за тяжелую от воды одежду, нащупал влажное лицо, длинные волосы, плечи. Дальше, как по мазаному, давно отработанными приемами – поднырнул под тело, подхватил, поплыл под мост, где слева, под одним из каменных сводов, был укрыт от глаз сухой гравийный пятачок.

Вытащил, уложил.

Сюда вползал ленивый отблеск фонарного света. Его хватало, чтобы разглядеть бледное лицо очередного утопленника. Девушка лет двадцати или чуть больше. Худенькая, скуластая. Длинные волосы, маленькая грудь, одета во что-то модное, молодежное. В носу колечко, в ушах серьги. Ногти изгрызены «под корень», на шее – синяки, нижняя губа порвана. Так себе зрелище. Ну, самоубийцы и не должны выглядеть хорошо.

Ярик внезапно засуетился. Кожа его покрылась крупными мурашками.

– Раздеваем, значит, ага… – бормотал он, привычно избавляя мертвеца от верхней одежды.

Задрал футболку, утопил ладони под ребрами в мягкий живот девушки. Где-то тут должна быть душа. Вернее, то, что Ярик называл душой. Она была мягкой, влажной, похожей на спелое манго, вывернутое наизнанку и без косточки. Мякоть души была оранжевого цвета и чуть-чуть светилась в темноте. По крайней мере капли ее, падая, разбивались на десятки крохотных фосфоресцирующих капелек, которые затухали через несколько секунд.

Ладони утонули в животе, но не было привычного холода, льющегося будто изнутри мертвого тела, не просочились сквозь поры первые капли, не показалась под ладонями упругая влажная душа. Вместо этого девушка вдруг шумно отрыгнула и открыла глаза.

– Ты живая, что ли? – брякнул Ярик.

Никогда он не вылавливал живых. Этого не могло быть. Живые барахтались, уплывали. Необыкновенный дар Ярика – его нюх на души – приводил только к мертвецам. А тут…

– Еще бы, – девушка неожиданно резко села, поджав ноги. Осмотрелась, вертя головой, прикусила губу, ойкнула, размазала по подбородку брызнувшую кровь. – Больно! По-настоящему больно, представляете?

– Ты кто такая? – спросил Ярик, не зная, как еще реагировать. А потом добавил: – Как здесь очутилась, помнишь? Прыгнула?

– Откуда?

– С моста. – Над головой бесперебойно тарахтели проезжающие автомобили. Их становилось меньше разве что в тихие часы предрассветного утра, а все остальное время поток не иссякал ни на минуту. – Ты ведь самоубийца, да? Прыгнула?

– Я не прыгала, – ответила девушка, все еще озираясь. – А вы меня из воды вытащили?

– Верно. Мертвую. Ты должна быть мертвая вообще-то…

Голова закружилась от мыслей. Всколыхнулась потревоженная тоска, которую он собирался в ближайшее время залить чудесным хмельным напитком, выменянным на Апрашке у торгаша. А теперь, стало быть, без зелья. Потому что без души. И что прикажете делать дальше?

Правильная мысль заскочила в голову мгновенно.

– Одевайся, пойдем, – сказал Ярик и немного отвернулся, чтобы не смущать внезапно ожившую. Мертвых он как людей не воспринимал, а тут, стало быть, обычная девушка, почти обнаженная, лифчик вон увидел, розовый, с какими-то финтифлюшками…

– Куда? – спросила девушка, возясь с верхней одеждой. – Это Питер? Правда Питер или какой-то другой город?

– А ты хотела где-то в другом месте прыгнуть?

– Не прыгала я. Точно не прыгала.

Ярик кивнул, но не поверил:

– Тогда что случилось? Как ты тут оказалась?

– Я, наоборот, выплыла, – засмеялась девушка, непонятно чему радуясь. – Сложно объяснить вот так сразу, но я объясню, честное слово.

– Ага, русалка, точно. Как я сразу не догадался? Оделась?

Ярик решил, что она сейчас сбежит. Тут рядом влажная металлическая лестница, сбоку слева. Наверняка же девушка заметила, сделает шаг в сторону и убежит. А Ярик даже не будет за ней гнаться, потому что ему нет до нее никакого дела. Ему нужны мертвецы, у которых еще не успела раствориться душа. А с этой что взять?

Пусть. Исчезнет из его жизни, будто не было, а он продолжит ходить к мосту до того времени, пока какой-нибудь нормальный самоубийца не сиганет в воду, чтобы насмерть. Чутье ведь не подводит. Должен быть тут кто-нибудь когда-нибудь.

– Вы хороший человек, – сказала девушка.

– Что?

– Ну, бросились в воду, спасать. Даже если и не хотели. Все равно спасибо. Куда мы пойдем? Ужинать?

В мутном переливе света Ярику показалось, что у девушки зеленые глаза. И правда, как будто русалка. Что-то зашевелилось в мыслях, какие-то воспоминания, далекие и давно заброшенные.

– И поужинать можно, – сказала он. – Пойдем, в общем.

Он первым поднялся наверх. Как был – в трусах и носках – доковылял до сброшенной одежды. Кто-то просигналил ему из проезжающих мимо автомобилей. Кто-то подмигнул фарами. Но никто никогда не останавливался.

Ярик обернулся через плечо, все еще смутно надеясь, что девушка не пойдет за ним, что она растворится как мо́рок. Но она шла в паре шагов позади, накидывая на ходу промокшую курточку. Длинные волосы лежали на плечах и облепили щеки.

– Прохладно тут! – пожаловалась девушка, щурясь под светом фонаря.

– Октябрь, – ответил Ярик.

2

Эльдар Искандерович, конечно же, был на месте.

Удивительно – когда бы Ярик ни приходил на Апрашку, Эльдар встречал его с неизменной улыбкой около своей палатки. Казалось, торгаш никогда не спит и никогда не прекращает работать.

Его палатка стояла ближе к Воскресенскому проезду, со стороны Садовой. Нужно было нырнуть под арку, потом обогнуть старый дом, свернуть налево, пройти через длинный ряд, где продавали разное шмотье из Вьетнама (хотя, конечно, сшитое таджиками в подвалах неподалеку отсюда), и вот там где-то, на уровне интуиции, можно было заметить брезентовый купол в бело-синюю полоску, а под ним, за деревянным столиком – Эльдара Искандеровича собственной персоной.

Он все время сидел в телефоне – играл, переписывался, ставил лайки незнакомым, но симпатичным девушкам в инстаграме, а еще смотрел видео, листал социальные сети, торговал на бирже и созванивался с женой, которая жила где-то в другой стране или, может быть, под Питером, в Сосновом Бору.

Отвлекался Эльдар только на клиентов. Особенно на постоянных. Он замечал их издалека, выдергивал из уха модный AirPods, улыбался, обнажая безупречные белые зубы, и делал руками активные загребающие движения, зазывая клиентов к себе в объятия.

Да, обниматься он тоже любил.

– Ярик, дружище, давненько, давненько! – Большие ладони хлопали по спине, и Ярик ощущал, как буквально трещат у него ребра. – Месяц не заглядывал? Два? Хотя подожди! – Эльдар отстранился, прищурил и без того едва видные глаза. На его постоянно смуглом лице мелькнула задумчивость: – Пятьдесят два дня. Точно. Август. Листья еще зеленые, тепло, как в раю. У моего племянника день рождения был. Как время летит, дружище. Кто это с тобой?

Девушка стояла чуть поодаль, переминалась с ноги на ногу, делая вид, что ей не холодно. Ярик по дороге предлагал свою куртку, запоздало вспомнив о навыках мужской вежливости, но девушка отказалась и даже что-то пошутила про равноправие и харассмент. На обнаженной коже на руках у нее густо высыпали мурашки.

Девушка осматривалась. Вообще, конечно, человеку со стороны тут бы все показалось странным. На улице холодная ночь, совершенно безлунная, потому что небо затянуто тучами. Апрашка – и днем-то не самое привлекательное место – сейчас обезлюдела и наполнилась темнотой и гулким эхом. Кое-где торчали фонари, болтающиеся на ветру, от чего свет болтался вместе с ними. Где-то подвывало, хрустело, позвякивало. Тарахтели машины, взревел несколько раз грузовик. Прямо за палаткой Эльдара тянулся высокий бетонный забор с колючей проволокой. На проволоке трепетали ошметки одежды.

Ярик по дороге сюда до последнего надеялся, что девушка сбежит. Но вместе с тем почему-то хотел привести ее к Эльдару, в тревожные недра старого Апраксина двора, потому что Эльдар наверняка должен был знать, что с ней делать.

– Выловил, – коротко сказал Ярик.

Улыбка на круглом лице Эльдара погасла:

– Живую?

– Как видишь. Мерзнет вон. Души нет, или я ее вытащить не смог. Не пробовал никогда из живых, знаешь ли…

Взгляд Ярика скользил по самодельному прилавку Эльдара. Аккуратно лежали платки из собачьей шерсти, выстроились рядком пузырьки с разными «народными» средствами из Азии и Ближнего Востока. Какие-то обереги, талисманы, камешки, стекляшки. То, что было нужно Ярику, лежало у Эльдара отдельно, скрытое от людских глаз в непроглядной темноте.

В груди шевельнулась тоска, воспоминание о вязком хмельном напитке, который давал сил и включал то самое «вдохновение», которого отчаянно не хватало. Ярик выменивал его на души. А сейчас, стало быть, ничего у него нет на руках, кроме живой девушки.

– Подойди сюда, – обратился Эльдар к девушке, внимательно ее разглядывая. – У тебя есть имя?

Ярик запоздало подумал, что сам как-то не догадался поинтересоваться.

– Катя, – сказала она и сделал шаг к палатке. – Екатерина, если хотите. А вы – торгаш?

– Это не важно. Тебе чем-то нужно помочь, Екатерина?

Катя шевельнула плечом.

Ярик вдруг вспомнил, как пришел сюда в первый раз. Ему было лет тридцать или около того. Брел, растерянный, по переулкам Апраксина двора, пытался сообразить, что вообще делает тут ночью, среди пустынных прилавков, в окружении полуразрушенных зданий и пролетов. В груди была пустота, будто кто-то вытащил душу и забыл вернуть на место. В ноздри забился запах ила. Он увидел мягкий свет, побрел к нему, как мотылек, хотя даже не думал, что, возможно, отправляется на смерть. Тоска тогда стояла невообразимая, раздирала грудь, отдавалась в затылке и в висках. Он не испугался Эльдара Искандеровича, выросшего вместе с палаткой будто бы из ниоткуда. Эльдар умел мгновенно располагать к себе. Взмах рук, улыбка, объятия, вопрос: «Тебе чем-то нужно помочь, Ярослав?» Главное, дать правильный ответ.

– Мне нужно вернуться к нормальной жизни, – сказала Катя, подумав. – Сможете?

– Зависит от того, какой смысл ты вкладываешь в свое желание. Что такое – нормальная жизнь?

Руки Эльдара опустились к прилавку. Пухлые, но ловкие пальцы принялись перебирать товар, скользили от ярких амулетов к оберегам, от ловцов снов к пузырькам с маслами.

– Человеческая, – сказала Катя. – Жить где-нибудь, работать, завести семью или, может, не заводить никогда. Тусовки, друзья, прогулки по Питеру, поездки за границу, гражданская позиция, споры в социальных сетях, домашний кот или собака породистая, хорошая – люблю далматинцев и лабрадоров! – а еще походы в кинотеатры, поездки за город, шашлыки, День города, Парад Победы, свой автомобиль, на который накопила, а не насосала. Флирт с коллегами. Новые платьица. Гамбургер с картошкой фри по пятницам в «Макдоналдсе». Сериалы по подписке, чтобы переживать за Дайнерис или хейтить Джона Сноу. На мир хочу посмотреть. Освоить несколько профессий, но не юриста. И умереть очень старой, в постели, во сне. Вот это вот все.

Она замолчала, пытливо разглядывая Эльдара.

Ярик ничего не понимал, но ему хотелось продолжения, хотелось посмотреть, чем закончится диалог. Потому что, как ни странно, его болезненная интуиция до сих пор молчала, будто он нашел в водах Невки кого надо.

Эльдар нервно ухмыльнулся.

– Кто ты такая? – спросил он. – Я не могу понять. А мне известны очень, очень многие сущности. Ярик, дружище, зачем ты привел это ко мне?

– Это? – переспросил Ярик.

В этот момент Катя сделала неуловимое движение. Такое быстрое, что Ярик сначала даже не сообразил, что произошло.

Эльдар отшатнулся и схватился за шею обеими руками. Сквозь пальцы просочилась кровь и потекла по рукам, затекла под рубашку и закапала на землю. Эльдар открыл и закрыл рот, выдавив несколько неразборчивых звуков. Шевельнул головой. Наушник сорвался с уха и исчез за прилавком.

– Давайте я помогу, – сказала Катя, схватилась руками за руки Эльдара и с некоторым усилием раздвинула их в стороны.

Из горла Ярика вырвался слабый стон. Где-то в своем воображении он уже мчался со всех ног с Апрашки, подальше, к черту, чтобы забыть все это и укрыться за спасительными стенами Общаги. Там его точно не дадут в обиду.

Кровь хлынула из горла Эльдара, крови было много, она залила прилавок и все товары. Торговец вращал глазами и дергал головой, похожий на марионетку, которой управляла Катя. Продлилось это лишь пару секунд, потом Эльдар нелепо завалился на бок, ударился головой о край прилавка, охнул и упал лицом вниз. Ярик видел только затылок с залысиной и вздрагивающие плечи.

– Не убегайте, пожалуйста, – сказала Катя холодным голосом, хотя Ярик и так не смог бы сделать сейчас ни шага. – Я попробую объяснить, хорошо? Обещала же.

Она тоже была вся в крови, будто снималась в фильме ужасов. Вот только мурашки куда-то пропали, и еще Катя улыбалась. Радостно так, будто не человека убила, а увидела что-то интересное.

– Я слышала, в Питере всегда так, – сказала она. – Темно, стремно и таинственно.

3

Ярик все еще хотел убежать, но не мог сдвинуться с места. Он запоздало сообразил, что стал соучастником – не просто убийства, а чего-то большего. Ведь Эльдар не был человеком, пусть даже и выглядел таковым. Обычные люди не продают хмельное зелье для избавления от тоски. Не покупают души. А у него были и другие клиенты, другие покупки, много разного необычного, Ярик своими глазами видел.

Катя сгребла в кучу медальоны, обереги, звякающие пузырьки и флаконы, ловко свернула из куска ткани что-то похожее на мешок и ссыпала все добро туда. Затянула узелок:

– Что стоите? Помогайте!

– Как? – вырвалось у Ярика. Он тут же сбивчиво добавил: – Ты же его убила!

– Я же сказала – попробую объяснить, но позже. Не сейчас, не время. Ну же, сделайте то, что умеете лучше всего. Живее.

Она согнула ладонь лодочкой и несколько раз как будто надавила на воздух.

– Откуда ты?.. Что ты еще знаешь?

Взвизгнул холодный ветер, пробежал по влажным волосам, оцарапал щеки. Катя улыбалась, но как-то отстраненно, безумно, в ее зеленых глазах блуждали огоньки. Ярик вмиг сообразил, что в этой неведомой игре теперь он пешка, а Катя – ферзь. Нужно подчиняться, пока она не совершила с ним то же, что и с Эльдаром.

Он быстро подошел к торгашу. Под телом расползлась черная лужа крови. Задев ее носком ботинка, Ярик поморщился. Ему стало дурно, закружилась голова… ветер словно с ума сошел… где-то в глубине Апраксина двора взвыли собаки и тут же тяжело загрохотало, будто лапа экскаватора вгрызалась в стену старого дома… присесть на корточки… перевернуть… тяжело. Эльдар смотрел изумленным взглядом в небо. На лице давно не было улыбки, но зато новая улыбка расплылась под подбородком, между жировых складок на шее. Этот человек (существо?) был мертв, а значит, его душа теперь может быть свободна, не так ли?

Возможно, дело в привычке. Едва Ярик задрал Эльдару рубашку, обнажив толстый волосатый живот, пришло спокойствие. Укрыл ладонями пупок, надавил. Кончики пальцев мгновенно замерзли и покрылись инеем, холодные капли просочились сквозь мертвую кожу, а потом изнутри Эльдара вылезла, вывалилась, ткнулась в ладони мягкая и влажная субстанция – душа. Она была темно-красного цвета – не оранжевая, как обычно. Запахом отличалась тоже. Обычная душа источала сладкий аромат, а здесь – как будто что-то слегка протухло. Мясо или яйца… Нечистая душа какая-то, нечеловеческая.

Ярик внезапно вспомнил такой же точно запах. Он уже чувствовал его когда-то давно. Уж не Эльдар ли давал ему такой вот тугой комок и предлагал съесть? Да, точно. В тот первый день их знакомства.

«Ты должен обрести душу – только так выживают в этом мире».

И он съел, давясь и морщась от запаха. А потом?.. А потом нашел Общагу – вот что.

Ярик повернулся к Кате, протягивая душу в ладонях. У Кати в руках была стеклянная колба, будто заготовленная. Душа шмякнулась на дно колбы, облепив вязкими каплями стенки. Катя быстро завинтила крышку:

– Теперь возьмите узелок, и уходим.

– Куда?

– Подальше отсюда. Надо успеть. Вы где живете?

Она заторопилась прочь по узким улицам черной Апрашки. Ярик с узелком наперевес – следом. Мысли в голове суетились, беспокоились.

– Я… в основном в Общаге. Есть комната хорошая. Иногда на мостах… или у Сенной, где картины продаю. Бывает. Бессонница, знаешь ли.

Ярик ловил самоубийц, вытаскивал из них души, относил к Эльдару, чтобы выменять на хмельное зелье, пара глотков которого стирала тоску и придавала воодушевления на много месяцев вперед, а потом заваливался спать прямо здесь, на Апрашке, в кучах строительного мусора, в каких-нибудь отходах или за мусорными баками, в картонных коробках или в старых и давно выгоревших зданиях. Никто его не замечал, люди проходили мимо, спотыкаясь о его ноги, наступая на ладони или задевая лицо, – но не видели. А Ярик отсыпался, приходил в себя, а после возвращался к нормальной жизни. Только так – не иначе. После хмельного зелья он мог рисовать картины – мосты Питера, один за другим, те самые, которые охотно покупали туристы.

Они вывернули к низкой овальной арке. С улицы доносились голоса, лился свет, шумели автомобили.

Катя резко остановилась, обернулась.

– А что это у вас за ключ? – спросила она и без спросу взялась за влажный шнурок, болтающийся на шее.

Ярик почувствовал легкий укол и сжался от страха.

– Не бойтесь, – рассмеялась Катя. – Это так не работает. Так что за ключ? От квартиры?

– Не помню. Он всегда со мной был. Не знаю, что этот ключ открывает, да и не задумывался. Может, нашел где-нибудь.

– А как много вы вообще помните?

– Не понимаю…

– Например, кто вы такой, Ярослав? – Катя разглядывала ключ. – Ваша способность, ну. Откуда она у вас? Почему вы этим занимаетесь? Кем раньше были, когда были живым?

– Я и сейчас живой, – его голос дрогнул.

– Расскажите это своему другу. Мы с вами одной породы – бездушные, сбежавшие. Неужели ничего не помните?

Она несколько томительно долгих секунд разглядывала ключ, потом взяла у Ярика из рук узелок, развязала, принялась в нем рыться, чем-то позвякивая и похрустывая. Наконец достала пузырек со светлой жидкостью, протянула:

– Одного глотка достаточно.

– Что это?

Катя картинно вздохнула:

– В самом деле вам не этого надо бояться.

Он покорно взял пузырек, свинтил пластмассовый колпачок, глотнул. Жидкость была кисловатой на вкус, от нее пахло уксусом. По нёбу растеклась прохлада.

– Пойдемте, – сказала Катя, забрала пузырек и направилась к выходу из арки.

– А ты все же кто такая? – нагло спросил Ярик, сравнявшись с ней. – Даже Эльдар не понял. И зачем ты его убила?

– Не беспокойтесь о торгаше. Торговцы бессмертны, их не искоренить, даже если устроить на земле апокалипсис. Не удивлюсь, если в Ноевом ковчеге где-то под лавкой спрятался торгаш вроде вашего круглолицего друга. Ему даже пара не нужна была.

Они вышли на улицу со стороны Апраксина переулка. Тут привычно, по-питерски мягко пахло водой – неподалеку протекала Фонтанка.

– Но кто вы?

– Говорю же, бездушная, как и вы были. Разница в том, что вы вырастили себе новую душу, а я пока нет. То есть технически я все еще мертва, беглянка с того света, нелегальный мигрант в славном городе Петербурге. А вы уже, так сказать, легализовались. Больно было?

Он пожал плечами:

– Не понимаю.

– Вам часто снятся сны, будто вы лежите на дне реки? Кругом ил, грязь, водоросли. И шевелится только ваша борода и, может быть, ключ? – Катя выразительно щелкнула пальцами. – Вся эта толща воды давит на вас, не дает встать. Вы сопротивляетесь, напрягаетесь, кричите, царапаете ногтями ладони, кусаете до крови губы, но встать все равно не можете. Знакомо?

Конечно, были такие сны. Часто, перед приступами тоски. Особенно осенью. Он коротко кивнул:

– И что же это?

– Ваше состояние, когда росла новая душа. Вы съели чужую, а потом дождались, пока она прорастет внутри – вот здесь, под ребрами. Как-то так. Видите, стали своим. Даже Общага приняла вас.

– Вы о ней знаете?

– Я знаю все, но ненадолго. Пока не легализуюсь.

– Тогда, может быть, пойдем в Общагу? Там хорошие люди, я знаю. Они помогли мне как-то. Помогут и тебе.

Катя неопределенно пожала плечами, и Ярик понял – она боится Общаги. Боится ее обитателей, коменданта, вахтерши, варана, который живет в холле, а главное – боится самого здания. Что оно делает с теми, у кого нет души?

– Старая общага, – произнесла Катя спустя некоторое время. – Приют и защита для тех, кому не место в этом мире. Понятное дело, что она могла появиться только в городе униженных и оскорбленных. Сюда стекаются со всего света те, кто ищет покоя. Наверное, мне пока рано успокаиваться – я только глотнула свежего морозного воздуха, мне хочется жить.

– Я слышал там, у Эльдара, – сказал Ярик. – Слышал ваши желания.

Катя не ответила.

Они вывернули к Фонтанке и зашагали вдоль реки со стороны домов. Какое-то время шли молча. Ярик думал о Старой Общаге.

Он не помнил точно, как нашел ее. Однако в памяти сохранился летний день, когда Ярик наткнулся на здание, стоящее на пустыре.

Пустырь – условно. Это, скорее, один из тех кусков земли в центре, на месте которого когда-то высился желтый доходный дом. Сам дом выкупили, снесли, участок огородили синим забором, мусор вывезли, а к постройке чего-то нового так и не приступили. Бывает. Потом потихоньку разобрали забор, часть стройплощадки заросла травой, люди протоптали в траве тропинки, срезая путь, и вот уже появился пустырь, где в кустах легко можно найти пьяного или наркомана, а жарким летом на его куцых холмиках собираются любители жарить шашлыки.

В тот день было ужасно жарко. Духота сводила с ума. Одежда Ярика нагрелась и будто превратилась в духовку, которая медленно прожаривала тело. У левого ботинка куском оторвалась подошва, и внутрь то и дело залетали мелкие камешки и песок. За плечами болтался чехол с картинами. Веревка с ключом натерла шею. Больше ничего. Ах, да. Еще очень сильно хотелось пить.

Жара в Питере – это удушливое состояние, влажное, мокрое, вязкое. А еще – обманчивое. Побывав летом на юге, где-нибудь на Черном море или в горах, в Питере сразу расслабляешься. Ну, потому что нельзя здесь получить солнечный удар так же, как под Анапой. Нельзя сгореть. Невозможно под этим северным солнцем, похожим на крохотное яблоко, даже прогреться как следует – все время кажется, что озяб, на подсознательном уровне. Но на самом деле вовсе нет. Город обманывает. Тепловой удар – запросто. Сгореть можно за час прогулки на велосипеде, особенно у залива. А на пляже лучше не засыпать лицом к солнцу.

Ярик, наверное, как раз и заснул. Потому что летняя жара города обрушилась на него со всей силы. Теперь уже и не вспомнить подробностей. Он съел душу, которую протянул Эльдар. Заглотил влажные куски, почувствовал жжение в груди, в животе, а потом – под кожей.

Вышел из Апрашки, мечтая найти воды – побольше, окунуться в нее и пить, пока не лопнет желудок. Но не было денег, не было воспоминаний о прошлом, он не знал, куда идет и куда вообще должен идти.

Когда шагать стало невмоготу, Ярик увидел пустырь, куски старого синего забора, пыльные тропинки, кляксы от костров и мусор, а потом – Старую Общагу. Несмотря на то что ее там не должно было быть, Общага смотрелась уместно. Во всяком случае, у Ярика не было никаких сомнений в том, что она построена именно там, где нужно.

Он постучался в дверь, вежливо, хотя непонятно для чего. Дверь приоткрылась, изнутри дыхнуло спасительной прохладой. Ярик перешагнул через порог и увидел вахтершу.

– Кира, – представилась она, протягивая Ярику крохотный ключ с брелоком: – Девятый этаж, семьдесят седьмой номер. Располагайтесь.

– Но я… – Ярик увидел аквариум, в котором на камешках спал большущий варан. Яркий луч света размазался по его животу. Потом увидел холл, две лестницы, коридор. Две пустые рамы для картин за стойкой регистрации.

– Вода в номере и в коридоре, кулер, – сказала Кира. У Ярика не было сомнений, что она именно вахтерша. Высокая, чуть полноватая, за тридцать – в его вкусе. – Покажите, что принесли. Мы ждем чего-нибудь оригинального.

Ярик взял ключ, отметив, что ноготки у Киры длинные, красного цвета. Стащил чехол с картинами, расстегнул. Он сразу сообразил, чего от него хотят. Хочешь попасть в нужное место – плати. Нормальные взаимоотношения в общем-то.

Кира склонилась над холстами, рассматривала. Ярик не помнил, когда рисовал эти картины. Почерк был его, стиль тоже, узнаваемые оттенки и любимые приемы. Но замысел, интонации, перспективу не помнил абсолютно. Все тот же провал в памяти.

– Вот эту, если позволите, – Кира ткнула в холст, где был изображен Большеохтинский мост, похожий на гигантского зверя, выгнувшего огненную спину. Рисовал ночью, в всполохах огня. – И вот эту.

С холста в туманную неизвестность перекинулся Благовещенский мост. Тоже была ночь, тоже где-то что-то горело, и язычки пламени отражались в ряби воды.

– Я пойду? – Ярик запихнул остальные рисунки обратно в чехол.

– Конечно. Правила обитания в Общаге почитаете – на столе есть буклет. Хорошо вам возродиться.

Странная вахтерша, казалось, полностью увлеклась картинами и больше не обращала на Ярика внимания. Он поднялся на девятый этаж, мимолетно вспоминая, что этажей с улицы было явно не больше семи. Но ничто не удивляло. Казалось, так и должно быть.

Он быстро нашел номер семьдесят семь, но сначала выпил три или четыре стаканчика ледяной, до одури, воды из кулера в коридоре. Только потом ввалился в тесную каморку, где все пространство занимали одноместная кровать, тумбочка, узкий шкаф и книжная полка. На стенах аккуратно висели рамы под картины. Они были разных размеров, сделанные из разных материалов – дерево, дешевый пластик, ДСП. Ярик сразу понял, какие его картины куда подойдут. Вот только не мог вспомнить, откуда эти картины у него вообще взялись в кожаном чехле за спиной.

– Это мои картины, – пробормотал он, выныривая из вязкой жары прошлого в осеннюю прохладу настоящего. Поежился от наплывов ветра, тянущегося с Фонтанки. – У меня было много картин дома. И рам. Разных. Больших и маленьких. Рама – это колодец для души. А мост – дорога между мирами.

– Ты художник, – сказала Катя. – Вспомнил что-нибудь еще? Вообще-то мы должны были прийти к твоей настоящей квартире. Так это работает.

Он остановился. Точно. Метров через сто впереди был Египетский мост. Пожалуй, единственный мост, к которому Ярик ни разу не подходил за эти годы. Почему? Потому что надо идти вот сюда, налево, мимо гостиницы, бывшей «Советской», потом еще раз налево, в проулки кирпичных пятиэтажек, под низкую арку – как с картины – в двор-колодец, и здесь дверь в подъезд, где раньше был черный вход, для прислуги, а теперь вполне себе обычный вход.

– Я вспомнил… – пробормотал он, бездумно, на интуиции, вдавливая нужные цифры на домофоне.

Сухо щелкнул замок. Ярик заторопился в темноту подъезда.

Тут никогда не горели лампы – только на третьем, самом верхнем, этаже. Пованивало. В узких пролетах лежал мусор. Но это был родной дом Ярика, его родителей, тут Ярик родился, вырос и отсюда ушел много лет назад.

Зачем ушел? Для чего? Один?

Обернулся через плечо и увидел, что Катя улыбается.

– Мне нужно выпить еще этого зелья, – возбужденно произнес он.

– Не сейчас. Вы сойдете с ума, если опустошите пузырек сразу. Выдержите паузу, хорошо?

Стало дурно, и закружилась голова. На втором этаже остановился перед дверью с косой металлической цифрой «7» над глазком. Истрепанная полоска бумажки соединяла дверь с коробкой. Голубая печать на бумажке почти выцвела. Ярик снял с шеи веревку с ключом. Испугался. Вдруг не получится. Но все, конечно же, получилось. Дверь открылась, бумажка разорвалась, изнутри квартиры вырвался знакомый и совершенно сногсшибательный запах. Этот запах, вспомнил Ярик, долгое время прятался в его одежде, в бороде и в волосах. Потом он смылся – после десятка прыжков в воду за мертвецами.

– Моя старая квартира. Это она, – пробормотал Ярик. В его голове открылась шкатулка.

– Может быть, пригласите девушку войти? – спросила из-за спины Катя. – Воняет тут ужасно.

4

Маленькая комната, метров десять, вытянутая, но зато с высоченными потолками и с огромным окном, из которого был виден какой-то сквер, – она безобразно была завалена картинами и рамами. Свернутые трубки бумаги валялись везде, одна на другой, выстроились пирамидой у трубы. У дверей лежали стопкой холсты с подвернутыми краями. Рамы были под подоконником, на двух табуретах вдоль стен. Ими оказался набит шкаф без дверей.

Эта квартира разительно отличалась от аккуратной и удобной комнаты Общаги. Там Ярик чувствовал себя уютно, все было на месте и к месту, а здесь – наоборот. Будто он ненароком заглянул туда, куда заглядывать не следовало. Чужая территория, чужие воспоминания, всколыхнувшиеся пылью от неосторожного прикосновения.

– Я сразу заметила, что вы немного сумасшедший, – сказала Катя, осматривая комнату. – Пойдемте на кухню, что ли?

– Зачем мы здесь? – спросил Ярик, остановившись на пороге.

Катя разворошила на кухне рулоны изрисованной бумаги, нашла стул, села на него. Осторожно отодвинула со стола маленькие (десять на двенадцать) рамочки и начала выставлять то, что собрала у Эльдара. Все эти пузырьки, баночки, обереги и медальоны.

– Чтобы выиграть время, – ответила она, не поднимая взгляда. – Всегда есть опасность, что нас выследили. Вспомнили что-нибудь еще? Уже пора.

– Что я тут жил… С женой… – Он нахмурился, роясь в памяти, как в помойке. – Марина. Неплохо жили. Я рисовал, впрочем, как и сейчас. Она лепила такие свистульки из глины, красивые. Продавала в переходе в метро.

– А потом?

Она как будто что-то знала. Что-то, чего Ярик не мог пока еще вспомнить.

– Это все очень странно, – пробормотал он. – Куда делась моя жена?

Он никак не мог вспомнить ее лица. Честно говоря, до этого момента он вообще не вспоминал про жену. А сейчас вспомнил: первая встреча (восемьдесят второй, у метро «Пушкинская», где ТЮЗ), первое свидание (на квартире у какого-то давно забытого друга), первый поцелуй (прекрасный, как и все последующие), свадьба, переезд в эту квартиру, доставшуюся в наследство.

А потом?

В голове щелкнуло.

Он молча вернулся в комнату и принялся рыться в рисунках, надеясь найти что-то, что напомнило бы ему о Марине. С рисунков смотрел Петербург. Темный, холодный, влажный, утопающий в серости. Тот самый Питер, в который не верят туристы, хотя читают о нем в книгах, видят его в фильмах и слышат о нем в разговорах.

Шелест бумаги оглушал. В воздухе гуляла пыль, скопившаяся здесь за много лет. Открыть бы окно, впустить воздух. Он потянулся к ручке, заметил между рамами что-то, открыл, вытащил – сложенный вчетверо плотный глянец. Развернул и увидел себя молодого, без бороды, улыбающегося, с прекрасным чистым взглядом. А рядом стояла молоденькая хрупкая девушка лет двадцати пяти, такая красавица, что хотелось смотреть на нее бесконечно долго. Он и смотрел, а воспоминания вползали в его голову – сначала робко, но затем все смелее и смелее – обретали четкость.

Ощущение чуждости, охватившее его на пороге квартиры, растворилось, уступив место узнаванию. То ли жидкость так подействовала, то ли действительно произошло что-то такое, чего он не мог (да и не хотел) объяснять. Стерся поверхностный слой ощущений, а под ним, как под заплесневелой штукатуркой, проступило что-то давно забытое…

Ярик вернулся на кухню минут через десять. Катя вертела в руках колбочку с темной жидкостью. Рядом стоял пузырек с душой Эльдара. Хотя какая это душа? Душа светлая, чистая, а тут комок грязи, не больше.

Он показал Кате фото. Отчеканил:

– Вот моя Марина. Мы прожили семь лет вместе. Счастливо. Как говорится – душа в душу. А потом умерли.

– В один день, – сказала Катя. – Как в сказке. Только это плохой финал, да?

– Откуда ты все знаешь?

Катя шевельнула плечом.

– Я видела вашу жену, – сказала она. – Там, откуда пришла. Среди мертвых.

5

Он всматривался в зеленые глаза Кати, и в его голове всплывали один за другим кадры воспоминаний – в обратном порядке, будто прошлое отматывалось назад. Кто-то включил в голове магнитофон и поставил на перемотку.

Сначала: ледяная вода, бурное подводное течение, сжимающее ноги, грудь, затаскивающее в беспросветный мрак. Он видел темный силуэт Марины, исчезающий вдалеке. Хотел крикнуть, но тут лопнули легкие.

Потом: они прыгнули. Одновременно, потому что так хотели. Взявшись за руки и поцеловавшись на прощание. У Марины были сухие потрескавшиеся губы. Осень. Ветер кусал за щеки.

Она сказала: «Я не хочу умирать».

Но иного выбора не было.

Потом: Апрашка. Как туда занесло Ярика? Побрел продавать картину, Египетский мост, красивую. Кому она нужна среди рядов со шмотками, орешками, ворованными телефонами, свежей выпечкой, овощами и фруктами? Кто купит? Но на что-то ведь надеялся. Увидел Эльдара, солнцеликого, улыбающегося, раскрывшего руки для горячих объятий.

Он говорил: «Я ждал тебя, милый друг! Подходи, обсудим за жизнь. Ты ведь для этого сюда пришел».

А и правда. Ярику протянули какой-то пузырек с розовой жидкостью, будто слабый раствор марганцовки. Он сделал несколько глотков. Клубника или малина. Вкусно. Слова полились тягучим медом.

Про то, как он любит питерские мосты. С детства. Зарисовывал их карандашом в школьных тетрадках. Как вырос – научился акварели и снова рисовал мосты. Мог каждый из них нарисовать по памяти, в деталях.

Про то рассказывал, как встретился с Мариной на Володарском. А потом на Львином сделал ей предложение. А на Вознесенском – вот совпадение! – узнал о том, что она смертельно больна.

Рассказал про болезнь, сжирающую мозг жены. Недели две осталось, не больше. Ничего нельзя сделать, ничего, ничего.

Эльдар Искандерович улыбался. Очень жизнерадостный человек. Протягивал бутылочку с жидкостью. Очередную из неиссякаемого запаса.

Он говорил: «Я знаю, как тебе помочь. Надо выпить. И умереть. Да ты не бойся. Смерть не страшная – она понарошку. Просто слегка обманете тех, кто следит за вашими жалкими жизнями. Это шанс для вас, для вашего счастья. Я же вижу, милый друг, как ты страдаешь!»

Ярик шутил: «А в обмен что? Мою душу?»

Они смеялись, весело. На нёбе, на кончике языка и на губах налип привкус то ли клубники, то ли малины.

Эльдар говорил: «Вернетесь ко мне, и я дам вам что-то вкусное, друзья. Такого вы еще никогда не пробовали. Поверьте старому торгашу».

Потом: квартира возле Египетского моста. Жена лежала на полу, ей так было удобно и почти не больно. Под головой – ортопедическая подушка. Запах лекарств разъедал стены. Ярик спал в кухне и там же рисовал – каждую свободную минуту, пока были затишья, пока жена не кричала и не стонала. Он убегал в картины, отключался. Мосты, мосты, мосты. Продавать за пятьдесят рублей возле метро «Сенная». Подходи, налетай, нигде такого не купишь – только в Питере, за сорок пять легко отдам, как с душой расстаюсь!

Женский крик. Реальность. За плечами семь лет брака, и вот он – печальный конец любви.

Потом: свадьба. Они оба молодые. У Ярика нет бороды. У жены – рака мозга. Что-то там впереди, невозможно отмотать и проверить. Ярику показалось, что он видит Эльдара на свадьбе, среди гостей. Но это одни воспоминания наслаиваются на другие. Кадры подергиваются и распадаются на артефакты.

Снова ледяная вода.

Он вспомнил, что ему даже не пришлось уговаривать жену спрыгнуть. Только заикнулся, а она уже согласилась.

Спросила: «Ты ведь будешь жить?»

Он ответил: «Мы оба будем».

Ярик тогда еще не знал, что его обманули. В таких сделках всегда кого-то обманывают.

6

– Я же обещала вам все объяснить, – Катя постукивала кончиком пальца по пузырьку с душой Эльдара. – Так вот слушайте. Вас подставили. Вернее, вы сами нарвались. Разве можно о чем-то договариваться с торгашами на Апрашке? Вас жизнь чему-нибудь учила?

– Мы должны были вернуться вместе, – пробормотал Ярик. Воспоминания все еще кружились у него в голове, но были уже не такими яркими, в них нельзя было провалиться. – Эльдар обещал, что мы не умрем. Просто обнулимся. Нырнем в Неву и вынырнем уже совершенно чистыми, здоровыми. А вынырнул, получается, один я.

– Все верно. Такие, как ваш знакомец, нюхом чуют беды и притягивают к себе несчастных людей. А вы попались. Что он вам предложил взамен? Не просто же так пообещал здоровье и счастье. По классике – душу?

– Действительно глупо. Я тогда об этом не думал. Он сказал, что я должен буду отдавать ему души тех, кому они больше не нужны. Что-то такое, чушь. Но я поверил. То есть он протянул мне коробку с шоколадными конфетами, а конфеты были фирменные, «Крупская» или что-то такое. Сказал, что я съем одну, и мой дар художника усилится в десятки раз. Я съел – даже только надкусил – и действительно… что-то неописуемое случилось… силы какие-то, энергия внутренняя. То есть я сразу поверил в чудо.

– Они так и делают. Противопоставляют. Для веры чуда не нужно, а для убеждения – всегда.

Ярик обнаружил, что стоит у окна и вглядывается в мокрый ночной Петербург, по улицам которого прогуливался бесчисленное множество раз.

Он вспомнил кое-что еще. Влажный комок души, что дал ему Эльдар, был таким же серым, грязным, пахнущим тиной, как и то, что лежало сейчас в пузырьке на столе.

Торгаш скормил ему грязную душу, чтобы метастазы проникли в сознание, чтобы подчинили себе и заставили делать то, что выгодно Эльдару.

Но тут повезло – Ярик наткнулся на Общагу. И там, в уютном номере с двумя семерками на двери, он действительно переродился. Не так, как хотел Эльдар, без метастаз и вечного рабства, но отдав взамен воспоминания. Общага всегда что-то берет взамен, верно? И точно ли во всем виновата удача?

Сейчас воспоминания вернулись, он вспомнил процесс перерождения и неосознанно скорчился от фантомной боли.

– Вы действительно умерли, – продолжала Катя. – А потом вернулись к жизни. Эльдар воспользовался тем, что вы ничего не помните. Провернул грязный трюк. Это минус. Но есть и плюс – вы снова стали живым. Я вам очень сильно завидую.

– Так ты ее видела? – спросил Ярик негромко.

– Да. Не описать словами, знаете ли. По ту сторону жизни как будто видишь всех одновременно, сразу же. И всех знаешь, как близких друзей, с которыми давно не виделся. И это не безликая серая масса, а нечто другое: упорядоченное, точечное. Я видела каждое лицо, каждую жизнь и знала о каждом человеке – но при этом знания появились сразу же про всех. Очень, очень странные ощущения.

– То есть ты была мертва?

– Так же, как и все там.

– И как тебе удалось выбраться?

– А вот это самое интересное, – сказала Катя, и в этот момент в дверь громко и настойчиво заколотили.

Ярик почувствовал, как страх мгновенно наполняет его, как холодная вода граненый стакан, от пяток до затылка. Катя вздрогнула, крепко ухватилась за колбу с черной душой. Второй рукой сжала пузырек с розовой жидкостью. Наверное, то важное, что она искала среди вещей Эльдара.

В дверь ударили еще несколько раз. Это был не просто стук. Ломали. Пытались вышибить.

– Нам надо бежать, – сказала Катя – и снова этот холодный тон. – Все же вычислили. Или выследили.

– Кто мог нас вычислить?

От мощного удара хрустнули петли, что-то со звоном упало на пол. Катя сорвалась с места, бросилась к окну, распахнула, впуская холодный ветер, свесилась через подоконник:

– Высоко прыгать. Справимся?

– Я же не Человек-паук.

Он тоже выглянул из окна. Слева ползла узкая пожарная лестница, которой сто лет никто не пользовался. Часть ее давно проржавела до хрупкой рыжести, местами сломались перекладины, а на уровне второго этажа лестница вообще заканчивалась.

Дверь треснула основательно, и стало слышно, как что-то ломает дерево, царапается, хрипит, шипит и даже рычит. Ярику представился взбешенный раненый зверь – окровавленный, покрытый густой шерстью, с клыками в распахнутой пасти, а еще с глазами Эльдара. Да, это мертвый Эльдар в новом обличье бросился в погоню… и догнал. Еще несколько секунд – и он окажется на кухне.

Катя уже распихала нужные ей пузырьки по карманам, закинула ногу на подоконник.

– Ну, идете?

Ноги у него сделались ватными. Он огляделся. Вокруг – картины из прошлого, холсты, листы бумаги, высохшие краски. Вон в раковине полно старых кисточек. Это его потерянная жизнь, и так не хотелось терять ее снова.

– Я вернусь, – пробормотал Ярик самому себе. – Все решу и вернусь, обязательно.

И тут в кухню, вынося стеклянную дверь, ворвалось нечто. Осколки со звоном разлетелись по полу. Катя вскрикнула и исчезла в окне – сорвалась или прыгнула?

Ярику обожгло щеку, и он, подняв пальцы к лицу, понял, что левая щека превратилась в ошметки, а чуть выше скулы торчит кусочек стекла.

Нечто прыгнуло на Ярика, ловко отпружинив от пола кривыми лапами. У этой твари действительно было лицо Эльдара – перекошенное от злости, синюшное, покрытое кляксами илистой грязи. Под шеей зияла глубокая рана, из которой толчками вырывалась кровь. Ярик бы не успел увернуться, если бы не вид этой крови, падающей на пол и на свернутые у стола холсты. Яркий красный цвет вывел Ярика из оцепенения. Он прыгнул к столу, схватил без разбору несколько склянок, запустил в то, что было отдаленно похоже на Эльдара. Потом еще и еще. Зашипело. От густой шерсти на спине монстра повалил дым синего цвета. Тварь зашипела тоже и закрутилась на месте, звонко клацая зубами. Кровь была везде. Ярик, не глядя, нащупал увесистую колбу, швырнул и тут же рванулся к дверному проходу, в два шага пересек коридор, перепрыгнул через выломанную входную дверь, оказался на лестничной клетке и едва ли не покатился по ступенькам вниз.

Сверху рычало и стонало.

Ярик выбежал на улицу. Мелкий дождь мгновенно покрыл лицо мелкими каплями и взбил мурашки на коже. Под козырьком, на ступеньках, лежала Катя.

– Я ничего не разбила, – выдохнула она, сплевывая кровь и улыбаясь. – Я справилась!

Он подхватил Катю за талию, перекинул через плечо – как делал это много раз с самоубийцами всех полов и возрастов – и побежал трусцой по узкому тротуару вдоль Фонтанки.

Опять бежать. Какая все же длинная и непредсказуемая ночь…

Боялся оборачиваться, до чертиков боялся. В груди тяжело ухало сердце. Казалось, сзади, в дождливой пелене, его догоняет неведомая тварь с окровавленным лицом. Вот она уже совсем близко, еще секунда – сшибет с ног, повалит, вгрызется в затылок, сломает шею, убьет их с Катей, окончательно и бесповоротно… Никакие колбочки не помогут, никакие души и обереги… Ярик нырнул под арку старого дома, побежал в путаных коридорах, гулко топая, через вытянувшиеся колодцами дома, забитые автомобилями и бомжами, выскочил на проспекте около Измайловского собора и вот тут уже обернулся.

Монстра рядом не было. Ярик чувствовал его присутствие, чувствовал, что погоня не закончилась, но опасность отступила на какое-то время.

Он перешел на шаг, потому что задыхался. На Ярика оборачивались – проспект был многолюден даже глубокой ночью. Сил оставалось не так уж и много.

– Дойдешь сама? – спросил он у Кати, остановившись у моста через Обводный канал. Мост явно как-то назывался. Ярик его даже рисовал много лет назад – но названия уже не помнил.

– Пойдем. – Она пошатывалась, но выглядела все же не так плохо, как думалось Ярику. – Неудачное приземление. Почти как с моста прыгать, но внизу асфальт.

Катя улыбнулась. Передний верхний зуб у нее раскрошился, губа треснула еще сильнее, чем раньше.

– Мы пойдем в Общагу, – сказал Ярик, увлекая Катю за собой через мост. – Не знаю уж, чего ты там боишься, но от этой твари нам больше негде скрыться. И еще. Там ты вернешься к жизни.

– Я не боюсь, – ответила Катя. – Ну, то есть боюсь, но еще сама не знаю, чего именно. Я слышала про Общагу от тех, кто умер. Одни знания на всех, помнишь? Так вот, были совершенно страшные истории. Такие, от которых волосы вставали дыбом. Мне хватило информации, чтобы страх поселился на подсознательном уровне. Решила для себя, что если выберусь обратно к живым, то ну ее к черту, эту Общагу. Найду другой выход.

– Обстоятельства – штука сложная. Никуда от них не деться.

Они помолчали, бредя вдоль Обводного канала, мимо разброшенных темных заводов и высоких покосившихся стен, мимо куч мусора и брошенных автомобилей.

– Как же ты все-таки вернулась? – спросил Ярик.

Катя постучала себя кончиком пальцев по виску. Волосы у нее слиплись от дождя и крови, мелкие капли воды повисли на носу, собрались вокруг глаз.

– Ваша жена рассказала мне про мосты, – сказала Катя. – Не голосом, конечно. Такое там невозможно. Забросила в голову мысль о мостах, которые вы бесконечно рисуете. Торгаш выменивал у вас души в обмен на желание рисовать. А рисунками вы заглушали тоску в душе. Тоску о прошлом, которого не могли вспомнить. Ваши мосты – это попытка вытащить жену, сделать проход между мирами. Это уже не обычные рисунки, как раньше, а порталы. Тот, кто найдет край моста, сможет перебраться по нему на другой край. Вот я и нашла…

– Но почему именно ты?

– Вы имели в виду – почему не ваша жена? – Катя пожала плечами. – Я уже говорила: в том месте, где мы все были, знания доступны всем, их нельзя удержать в голове, потому что и голов-то у людей больше нет… Все знают о ваших мостах. Все их ищут. Вашей жене пока это не удалось. Простите.

Ярик мгновенно представил почему-то чистилище, по Данте, этакую гору в океане, а вокруг нее – мосты Питера, открывающие грешникам выход в мир живых. И людей представил, ползущих, рыдающих, горящих, худых и с зашитыми веками, которые ищут, ищут мосты в бесконечном желании выбраться отсюда, пока их души не отправились в рай.

Сделалось дурно. Ярик остановился, уперев руки в колени. Его едва не стошнило.

Лучше бы он ничего этого не знал. Ни про мертвых, ни про живых. Нечего ворошить прошлое, от этого всегда одни беды. Надежда – это тоже расплата за грехи, она может длиться вечно.

– Бежим! – взвизгнула Катя.

Ярик увидел огромный темный силуэт, скачками приближающийся со стороны Измайловского проспекта. Тень заслоняла свет фонарей, а порывы ветра донесли запах гнили и разложения.

– Нам туда! – Он не знал, куда бежать, но доверял инстинктам, как и всегда в случае с Общагой.

Если надо – Общага сама найдет его. А если не захочет, то он может бегать по городу бесконечно.

Нырнули в проулок, из него в арку, мимо трехэтажных домиков с высокими черными окнами, далее – к старым полуразвалившимся зданиям, за забор, в глубину бывшего завода.

За спиной раздался хрип, потом – рев. Что-то человеческое, обрывки фраз: «Не уйдете!», «Я вас…», «Остановитесь!»

Катя бежала на удивление быстро, а вот Ярик задыхался. Сердце бесновалось, в горле пересохло и жгло. Он почувствовал, что заплетаются ноги, в следующую секунду оступился и едва не упал. Тут же на него что-то набросилось, подмяло под себя, впилось когтями в плечи, раздирая одежду.

Ярик закричал от боли. В ноздри впился запах мокрой паленой шерсти. Прямо перед лицом возникло лицо Эльдара, все в шрамах и струпьях. Из приплюснутого носа капала вязкая жидкость. Рот открылся, сквозь зубы пролез пухлый длинный язык и коснулся Ярикова носа. Вонь стояла нестерпимая.

– Никуда вы от меня не денетесь, – произнес Эльдар хрипло, не по-человечески. – Доверчивые, глупые мои.

Его что-то сбило с ног. Когти по кривой разодрали плечо, грудь Ярика и мелькнули возле лица.

Эльдар повалился на бок, Ярик увидел справа Катю, которая что есть силы приложилась большой колбой к голове твари. Она размахнулась снова. Раздался глухой удар, внутри колбы встряхнулась черная душа, Эльдар взвизгнул, как щенок, и отпрыгнул в сторону.

– Скорее!

Дважды уговаривать не пришлось. Ярик вскочил на корточки, побежал кое-как, хрипло дыша. Кирпичные стены расступились, он увидел на пустыре за сетчатым забором Старую Общагу.

У крыльца болтался включенный фонарь, уверенно разгоняющий темноту. Рядом припарковалось несколько автомобилей. Кое-где в окнах горел свет. От Общаги веяло уютом и спокойствием. В Общаге их ждали, Ярик не сомневался.

За спиной раздалось рычание, но Ярик больше не оборачивался. Катя подала ему руку. Они побежали вместе через пустынную дорогу, под спасительный свет фонаря.

Под ногами захрустел гравий. Из-за спины наплыла дергающаяся тень, рванулась к ним. Тварь зарычала еще сильнее, победно. Ярик сжался в комок, ожидая удара, от которого ему снесет голову или переломает ноги. Но рык вдруг сменился болезненным воплем и поскуливанием. Что-то звонко лязгнуло металлом, Эльдар закричал теперь уже человеческим голосом.

Ярик с Катей влетели на крыльцо и остановились у двери. Ярик обернулся, сквозь наплывающую темноту перед глазами разглядел Эльдара-монстра, мечущегося в капкане, зубастые дуги которого плотно зажали твари обе ноги. Эльдар рвался, дергался, вопил, скулил, но, понятное дело, это ему не сильно-то помогало.

– Неплохой улов, – сказали из-за спины.

В дверях стояла комендантша Кира.

– Обычно они обходят Общагу стороной, боятся. Наученные. А этот раззадорился и прозевал.

– Кто они? – спросил Ярик.

– Торгаши, – ответила Кира. – Проходите, не стойте на пороге.

Ярик еще раз оглянулся на рвущегося в капкане Эльдара и переступил порог Общаги. Катя зашла за ним. Во взгляде ее читался неподдельный ужас.

– Не нужно никого бояться, – посоветовала ей Кира. – Раз уж вы здесь. Никого и ничего.

Катя остановилась в холле, взгляд ее блуждал по варану и аквариуму, по фикусу в горшке, который приютился у стойки ресепшена, по чьим-то багажным сумкам у кожаного дивана.

А Ярик разглядывал картины в рамах, висевшие на стене. Тоннели в другие миры, точно. Теперь он все понял.

7

…Закончив рисовать, Ярик брал старый армейский рюкзак и шел к мостам Питера.

Как правило, за полночь.

Он бродил от одного моста к другому, нередко задерживаясь на час-полтора, вглядывался в мутную рябь воды, ожидая, что кто-то совершенно определенный покажется оттуда, вынырнет, – ну же, дорогая, найди вход на мост и вернись… Но это не происходило. День, неделю, две.

Осень подходила к концу и уже кое-где уступала позиции зиме, позволяя осыпать газоны первым октябрьским снегом. Скоро придут настоящие морозы, реки замерзнут и некого будет вылавливать из воды – ни самоубийц, ни оживших людей без душ. Впрочем, ничем таким Ярик уже не занимался. Он ждал жену, готов был ждать бесконечно.

Ближе к утру он отправлялся в Общагу.

Знакомые пустырь, фонарь, рваный туман под ногами, редкие прохожие, будто призраки, высотка с темными окнами.

Кира сказала, что комнату в Общаге у него никто, конечно же, не заберет. Он сможет жить там, пока Общага сама не решит, что достаточно. А уж когда это произойдет, неизвестно.

Ярик перевез в комнату вещи из старой квартиры – выгреб все, нужное и ненужное, рваное, пыльное, высохшее. Холсты, карандаши, краски, куски поблекшей глины. Выскребал по закоулкам клочки памяти, чтобы не упустить больше ничего и никогда.

А когда закончил, долго стоял на пороге, прислушиваясь к звукам вокруг, к какому-то новому зарождающемуся уличному гулу, эху чужих разговоров, шарканью тапочек, обрывкам музыки и шуму автомобилей за окном. Квартира становилась чужой, он с ней попрощался…

Комната же в Общаге пошла навстречу, распахнула объятия и без труда вместила его прошлую жизнь, слившись с жизнью настоящей. Этот симбиоз нравился Ярику.

Заходя в Общагу, он чувствовал осторожную радость, боялся ее спугнуть, поднимался на этаж и на мгновение замирал перед дверью, прислушиваясь.

Ярик был привыкший, он сразу слышал стон, доносившийся из комнаты. Заходил. Разувался. Заглядывал.

Катя ползала по полу – даже плотно связанная, она умудрялась проползать несколько кругов, как гусеница. Грязные волосы ее спутались, губы потрескались еще больше, кровь высохла на щеках и на лбу. Катя выглядела одержимой бесами, хотя на самом деле это всего лишь чужая черная душа приживалась внутри нее. Болезненный и мучительный процесс. Все бездушные проходят. Примерно как получить вид на жительство в захолустном городишке – только больно, ярко и безумно.

Нужно дождаться, когда душа даст первые ростки, и тогда будет легче. А потом – еще легче.

– Главное, переждать, – говорила Катя несколько недель назад. – А потом я все забуду – какая прелесть! И мне захочется мороженого, виски с колой, устроиться на работу, найти друзей, любовника, мужа, завести кошку и посмотреть все сериалы с Дэвидом Теннантом. Это будут другие ощущения, живые, да?

У ее ног тогда лежали мотки веревки, скотч и пластиковые муфты. Пригодилось все.

Едва достала из колбы душу и съела ее, слизывая с рук растекшиеся вязкие полосы, как тут же упала в приступе боли, принялась царапать себя, бить пощечины, кричать и кусаться. Ярик едва с ней справился. Тяжело и страшно. Снилось потом несколько дней.

Ярик знал, что Катя сейчас на дне мутной реки. Пытается всплыть еще раз. Выкарабкаться. У нее получится. Такие красивые зеленые глаза должны увидеть свет.

А еще он знал, что когда-нибудь выловит Марину. Для нее была припасена душа случайного самоубийцы, выловленного на прошлой неделе. И еще немного эликсира, оставшегося после Кати. Должно хватить, не правда ли?

Но пока Марины не было, и Ярик заботился о другой. Он вливал Кате сквозь зубы воду, засовывал еду и заставлял разжевать. Смазывал свежие раны йодом и сушил зеленкой. После этого уходил в глубь комнаты, за книжные полки и бесконечные коробки с рисунками.

У окна на треноге стоял свежий холст. Картина неизвестного моста, которого никогда не существовало в Питере, но который несомненно должен был бы там появиться. Ярик рисовал несколько часов. Теперь ему не нужно было вдохновения – оно всегда было с ним. Рисование придавало уверенности.

А после рисования – хорошенько выспаться, скрючившись на старом скрипучем диване и стараясь не замечать стонов и хрипов.

Он просыпался ближе к закату и направлялся к мостам – искать свою любовь.

Главное, успеть до зимы. Пока не затянуло льдом. И пока душа в колбе не прокисла окончательно.

Варвара Дашина

Зефирка

В квартире было холодно. Октябрь уже начался, ночью температура опускалась до нуля, но отопление так и не дали. Дрожа всем телом, Алиса вылезла из теплого кокона одеяла и подушки, накинула старый халат и поползла умываться. Засунув руки под горячую струю, она некоторое время стояла с закрытыми глазами, затем выключила воду. Нужно было экономить.

На кухне уже вовсю орудовала мать, одновременно накрывая на стол и помешивая ложкой в кастрюле. Пахло вареной капустой и капустными пирогами. Мать явно встала ни свет ни заря, чтобы успеть приготовить обед перед работой.

– Суп будешь? – не глядя, спросила она.

– Пожалуй, только чай.

Алиса раздернула занавески и посмотрела на улицу: мрачно, сыро, ветрено. Прохожие зябко кутались в шарфы, натягивали шапки на самые глаза. Будто насмехаясь над жалкими людишками, в небе парила птица.

– Ой, задерни! – вскрикнула мать. – Все утро летает, как есть выглядывает в кого вцепиться. Того и гляди, окно разобьет.

– Не преувеличивай, делать ей нечего. Охотится она, и все. Голуби здесь жирные.

– Всякое может быть. Прапрабабка твоя называла таких вот залетных – онко – ломаные души. Страдал человек, потом от себя отказывался и становился не пойми кем. Чудовищем плотоядным.

– Мам, ну ты даешь! Прямо сценарий фильма ужасов.

– Тебе смешно, а мне нисколечко. Прапрабабка рассказывала, летала у них в деревне такая вот, летала, вначале только цыплят да утят таскала, а потом в окно к старосте юркнула.

– И?

– Что и? Умер староста, причем хоронили его в закрытом гробу.

– Бред, – буркнула Алиса, но занавески задернула.

– Может, и бред. Но после той истории я маленькая долго спала со светом и с тех пор этих хищниц боюсь.

Мать тем временем налила кипятка и щедро плеснула заварки.

– Прости, сахара почти не осталось. А отец вот-вот придет…

Алиса только вздохнула. Вставать между сахаром и вечно недовольным отцом не было желания. Лучше уж глотать горечь.

– Испугалась? – неправильно поняла ее мать. – Да не слушай ты меня: бабкины истории – это бабкины истории, что с них взять. Лучше вот смотри, что у меня есть.

Перед Алисой появилась смятая салфетка.

– Ну же, разворачивай.

Радостное предвкушение заставило сердце биться быстрее. На салфетке лежал бледно-розовый кособокий зефир.

– Откуда? – только и смогла спросить Алиса. Насколько она помнила, с прошлой материной зарплаты денег оставалось всего ничего. Отец же предпочитал тратить свои самостоятельно, не отчитываясь ни перед кем.

– Пусть это будет моим секретом, ладно?

– Ладно.

Алиса осторожно дотронулась до угощения, невольно ожидая, что оно вот-вот исчезнет.

– Мам, давай напополам.

– Вот уж нет! Здесь тебе-то на один зуб. Тем более я уже съела одну штуку. Вот прямо перед тем, как ты вошла.

Врет, подумала Алиса, но, проклиная себя за слабость, в один присест расправилась с угощением. Несмотря на непрезентабельный вид, вкус у зефира был что надо.

– Вот и умница, – обняла ее мать. – Ты моя сладкая зефирка. Вот увидишь, все у тебя будет замечательно.

Будто в насмешку, громко хлопнула входная дверь, послышалась приглушенная возня, затем в кухню вошел отец, принесший с собой отвратительный запах немытого тела и перегара.

– Подавай жрать, женщина! – заревел он с порога. – Живей! Что застыла?!

Мать привычно сгорбилась и стала споро орудовать поварешкой. Вскоре перед ним появилась тарелка, доверху наполненная супом. Отец смерил мать тяжелым взглядом и взял ложку:

– Тьфу, опять капуста! И ни куска мяса! Сколько можно?!

Мать дрогнула, чуть не порезав себе палец ножом, и зачастила:

– Прости, денег на мясо нет. А капуста сезонная, дешевая, я десять кило взяла. Вот супчик приготовила, еще и пирожков напекла. Ты же любишь пирожки, попробуй.

Вместе с хлебом она положила в миску пару пирожков и заискивающе повторила:

– Попробуй.

– Сама жри, – проворчал отец с набитым ртом, но пирог схватил.

Ел он неаккуратно, крошки летели во все стороны, заглатывал огромные куски. Алиса не сумела сдержать гримасы отвращения.

– А ты что сидишь пялишься? Умная выискалась. Ща я тебе объясню, как отцу рожу корчить!

Рука у него была тяжелая, и затрещины получались что надо, крепкие, болезненные. Не увернешься, головная боль до самого утра обеспечена. Уворачиваться Алиса научилась быстро, как и убегать, прятаться под широкой кроватью в родительской спальне, пережидать, пока гнев утихнет. Вот и сегодня соскочила с табурета, так и недопив чая, нырнула под рукой, оттолкнув отца к холодильнику.

– Боренька! – закричала мать. – Прошу, не трогай Алиску!

– Уйди, гадина! – ревел отец. – Пришибу обеих!

Послышался звук удара, а после и материнский плач. Видно, опять наперерез побежала – только куда ей, мелкой да худой, против этого жирного борова. Алиса на миг остановилась, мелькнула мысль вернуться, броситься на него с кулаками, бить, не жалея ни его, ни себя, но пришлось заталкивать злобу и обиду куда подальше и на всех порах убегать из дома. Не помогла бы она матери, только еще больше разъярила чудовище, по недоразумению бывшее ее отцом.

Ну ничего, скоро она окончит колледж, пойдет работать, накопит денег, увезет мать подальше и никому не позволит ее обижать – ни одному чудовищу. Пусть папаша гниет в одиночестве.

– Поверь, мама, твоя Зефирка обо всем позаботится, – пробормотала Алиса вслух. Невольно всхлипнув, на ходу застегнула курточку и поудобнее перехватила сумку.

Хорошо, что она собрала все необходимое еще с вечера, иначе пришлось бы возвращаться. Накраситься, правда, не успела, хотя зачем – косметика все равно не могла сделать из нее красавицу. Алиса еще раз тоскливо вздохнула и поспешила к метро.

Колледж просыпался: наполнялись голосами коридоры, зажигались лампы, в воздухе запахло приторными духами директрисы. Алиса поднялась на второй этаж, уселась на скамью возле аудитории, старательно мимикрируя под окружающую среду. Но, видно, получилось не особо хорошо. Ее заметили и, радостно сверкая улыбками, стали приближаться.

– Ну что, корова, – протянула Наташка – внешне белокурый стройный курносый ангелок, а на деле – главная гадина. – Приперлась рано, соскучилась, что ли?

Она бесцеремонно плюхнулась на ту же скамью, заставив Алису отодвинуться к самой стене.

– Ты оглохла? – Ее пребольно пихнули в бок. – Совсем страх потеряла?!

Наташкины припевалы – одна высокая черноволосая оторва, вторая рыжая наглая бестия мерзко захихикали.

– Что тебе нужно? – промямлила Алиса, ненавидя себя за этот лепет.

– Ответа на вопрос, – осклабилась Ната. – Я, знаешь ли, не люблю разговаривать сама с собой. Так что приперлась-то рано? Из дома выгнали страшилу?

Девки заржали.

– Хотя, – продолжила Наташка. – Если бы я жила в одном доме с прыщавой очкастой жирухой, давно бы чокнулась.

У Алисы загорелись щеки. Как ни пыталась она похудеть, ничего не выходило. Не получалось диеты на картошке, дешевых макаронах да по удачным дням на капусте. Если только совсем не есть – вот только есть хотелось всегда, особенно в холода. Возможно, тому виной нарушенный обмен веществ, но проверить догадку денег не было.

– Смотрите, девчонки, с красной мордой она еще противнее!

– Дура, – невольно вырвалось у Алисы.

– Ты что это сейчас сказала, Квазимодо? – вскочила Наташка. – Ну-ка, повтори!

Алиса невольно сгорбилась, скрючилась на скамье, ожидая удара. Вот сейчас… сейчас…

– Девочки, кажись, кое-кого сегодня укусил бешеный таракан. Страшилка пасть раззявила.

Кончик шариковой ручки уткнулся в скулу. Алиса дернулась, больно стукнулась затылком о стену.

– Забылась ты, корова. Забылась. И пора тебе напомнить о правилах.

Напомнить Наташка не успела – вовремя пришла преподавательница и запустила всех в аудиторию. Готовилась Алиса механически, то и дело косясь на троицу, – гадины излучали самодовольство и уверенность. Вот бы и ей кто-нибудь отсыпал горсточку, тогда она точно дала бы им отпор.

– Значит, так, уважаемые. Дел много, а времени мало. Говорю кратко, – голос Ксении Александровны заставил вздрогнуть. Волей-неволей, Алиса стала слушать.

Выходило следующее: колледж разжился спонсором, и спонсор жаждал узнать, а туда ли уходили его деньги. Отдуваться, точнее, показывать класс приходилось двум последним курсам. Необходимо было приготовить десерт, используя продукты из холодильников, причем на все про все давалось всего два академических часа.

– Вперед и с песней, – подытожила Ксения Александровна. – Авторы двух блюд, которые я выберу сама, лично от меня получат плюс балл к экзамену.

Последнее подбодрило группу лучше всего, народ ломанулся к холодильникам. Алиса подошла последней. Меньше всего ей хотелось сегодня соревноваться – лучше уж затаиться где-нибудь в укромном месте и не отсвечивать. Она то и дело ощущала взгляды гадин, и эти взгляды не обещали ей ничего хорошего. Да что там – Алисе казалось, сам воздух стал плотнее и не хотел насыщать легкие, отчего чуточку кружилась голова и быстро билось сердце.

Как и ожидалось, все более или менее полезное разобрали, выбирать было не из чего. Алиса даже взбодрилась. Может, сказаться больной и уйти?

– Черемушкина, спим на ходу? – Преподавательница появилась будто из ниоткуда. – На твоем месте я хотя бы сделала вид, что работаю. Знаешь ли, места в «Ассоль» не резиновые.

Алиса вспыхнула:

– Я работаю, Ксения Александровна! Думаю!

Та только покачала головой и отошла.

Алиса прикусила губу. Похоже, свинтить не получится. Похоже, ей только что намекнули, что от сегодняшнего результата зависело распределение на летнюю практику.

Ну же, Алиса, думай. Думай!

В памяти пронеслось сегодняшнее утро, перед внутренним взором встал материнский презент. Кособокий, заветренный, но очень вкусный. А почему бы и нет? Рецепт не требовал изысканных ингредиентов, пусть готовился долго, но стоило попробовать. И Алиса решилась. Спустя полтора часа на разделочной доске, застеленной пергаментом, подсыхали розовые ароматные зефирки.

Результаты должны были объявить к концу учебного дня.

Алиса поторопилась выйти из аудитории одной из первых, чтобы затеряться в коридорах и дожить до этого самого конца дня. В целом занятия прошли нормально. Она всего лишь раз села на жвачку, подложенную на стул, и лишь ощущала взгляды Наташки и Ко. Пока что гадины открыто не нападали, что настораживало. Радовало одно – в один из перерывов она увидела Олега. На нее он, правда, даже не взглянул – обнимался с Наташкой. Алиса изнывала от ревности, но ничего сделать не могла. Главное, говорила она самой себе, что он бродил по тем же коридорам, что и она, и дышал тем же самым воздухом.

В три часа два потока собрали вместе в актовом зале.

– Итак, – начала Ксения Александровна, бодро вышагивая по сцене. – Из всех работ десять было признано жюри годными. Остальные никуда не годятся.

Она смерила притихших студентов гневным взглядом.

– Фамилии счастливчиков: Берестова, Караваев, Жмырева…

В десятку попала вся колония гадючек, что, впрочем, неудивительно. Удивило другое: в список попала и сама Алиса.

– Мной лично были отмечены две работы: Коротаевой Евгении и Черемушкиной Алисы. Тот самый случай, когда просто – не значит плохо. Как я и обещала, обе получают плюс балл на экзамене. Все свободны. Коротаева и Черемушкина, задержитесь.

Ошалев от радости, Алиса бежала домой. Ведь ей не только пообещали балл на экзамене, но и предложили разовую работу. От суммы, названной преподавательницей, приятно шумело в голове.

Ее ждали недалеко от главного корпуса, на аллее. Прятались в кустах, а завидев, выскочили, будто блохи с шерсти дворняги.

– Эй, корова, мы еще не закончили, – промурлыкала Наташка.

Алиса двинулась вправо, но справа поджидала Яська. Влево – там ухмылялась дылда Кристина.

– Знаешь, корова, я еще мирилась, что в моем колледже обитает такая жирная тупая очкастая уродина, как ты. Но мириться с тем, что ты решила открыть рот и грубить, я не стану. Тем более мне совсем не нравится, что такие, как ты, обходят меня на повороте. Что ты наобещала Ксеше?

– Ничего.

– Уж прям! Все знают, что она делает со студентками за закрытыми дверями.

– Ты о чем?

Наташка ухмыльнулась:

– Будто сама не знаешь?

– Нет, не знаю.

– Говорю же, девочки, она идиотка.

– Сама ты идиотка!

Алисе бы промолчать, переждать бурю и спокойно уйти, но не получилось. На них стали обращать внимание, подходили ближе, прислушивались, перешептывались, ухмылялись, но не вмешивались. Среди зрителей был и Олег.

– Что? – прошипела Наташка. – Что ты сейчас сказала?!

– Что слышала.

– Корова, да ты попала.

От первого пробного замаха Алиса увернулась – помогла отцовская наука. Но дальше стало хуже: к предводительнице подключилась свита.

Холодная жижа, полившаяся за шиворот, стала неприятной неожиданностью. Алиса развернулась, но Яська уже успела отскочить и глумливо улыбалась. В руках она держала грязную разрезанную бутылку из-под колы.

– Как думаете, Квазимодо освежилась? А, девочки? – Голос Наташки так и сочился довольством.

– Мне кажется, нет, – хихикнула Кристинка и махнула рукой.

В Алису полетела новая порция жижи. Она смогла отскочить – на этом удача ее покинула. Лужа казалась бездонной и щедро делилась с гадинами грязью. Одежда, лицо, волосы – они не оставили ни единого чистого места. Особо меткий бросок Наташки залепил стекла очков, Алиса превратилась в слепого крота, бестолково мечущегося на солнце. А грязь все летела, будто гадин было не три, а сотня.

Холодно, мерзко, противно, тошнотворно. От обиды хотелось плакать.

Захохотала Наташка, Алиса бросилась на звук – сейчас она была грязнее лужи и могла хоть немного поквитаться, но не добежала. Кто-то подставил ножку, и она упала, ударяясь ладонями и коленями.

– Твое место в грязи, корова, – припечатала Наташка и со всей силы пихнула в бок. Алиса плюхнулась лицом в лужу. – Запомни.

– Ну все, пошли отсюда.

Но никто никуда не делся. Вместо этого рядом смачно со звуком поцеловались, а потом Алиса услышала голос Олега:

– Меня так заводит, когда ты злишься, крошка. Зарулим к тебе?

Наташка хихикнула:

– Я подумаю.

Чуть позже зрители и действующие лица ушли, стихли хохот и разговоры. Только тогда Алиса смогла пошевелиться. Сил не было, слез тоже. Ей удалось развернуться на спину и кое-как протереть очки. Алиса посмотрела на небо. Серое, тяжелое, давящее. Столь же давящее отчаяние придавило бетонной плитой. Алиса, как никогда, ощущала себя униженной, втоптанной в грязь – ту самую грязь, которой была покрыта с ног до головы.

Вот бы перестать дышать, остановить сердце, позволить душе покинуть измученное тело. Улететь туда, где нет боли и ненависти, где нет издевательств и страха. Алиса отдала бы все, чтобы не чувствовать себя ничтожеством.

В небе появилась черная точка. Точка увеличивалась, обретала очертания, форму, объем. Птица. Возможно, та, которую видела Алиса утром из окна. Птица кружила над ней и будто бы только ждала момента, чтобы вцепиться в плоть кривыми когтями.

– Я падаль, – прошептала Алиса, а потом еще тише добавила: – Не хочу.

Откуда-то вдруг появились силы, она вскочила на ноги, задрала голову и заорала:

– Не хочу падалью! Не хочу!!! Лучше, как ты, рвать тела, тупая птица, чем так, как сейчас!

Хищница взмахнула мощными крыльями, поймала поток и стала планировать.

– Слышишь, ты, я не хочу! Не хочу!!!

Птица ответила гневным клекотом, сделала круг и полетела прочь. В воздухе осталось лишь ее перо. Алиса ощутила странное благоговение. Едва дыша, следила за полетом, а потом резко выбросила руку вперед и стиснула кулак. Ладонь кольнуло. Алиса ойкнула и разжала пальцы.

Пусто.

– Что за…

Перед глазами вдруг потемнело, голова закружилась, ноги подкосились. Алиса, потеряв сознание, снова рухнула в грязь.

Пробуждение не принесло облегчения. Наоборот, она чувствовала себя гораздо хуже. Кругом клубилась чернота. Моргнула – чернота никуда не делась, скорее стала плотнее, ощущалась всеми органами чувств. Висок кольнуло болью, Алиса вскрикнула, дернулась – вот только тело ее не слушалось. Чернота вдруг ощетинилась иголками и принялась колоть. А после пришел жар. Волной окатил тело и сконцентрировался в голове, грозя взорвать ее на мелкие кусочки.

– Мама, – простонала Алиса. – Мама, помоги…

Ответа не было, только издалека слышалось гудение да чье-то крайне немузыкальное пение.

Второе пробуждение было кардинально другим. Алиса лежала в своей кровати, мокрая как мышь. Ничего не болело, не ныло. Она ощущала себя отдохнувшей и здоровой. От боли, глодавшей тело, почти ничего не осталось. Только воспоминания и легчайшая слабость, которая ушла вместе с потом и водой после душа.

Орудуя зубной щеткой, Алиса пыталась думать. Анализировать. Получалось с трудом, будто сам организм отключил такую ненужную, по его мнению, функцию, как мышление.

Вырисовывалось следующее: она вернулась домой, сбросила грязную одежду на пол и, не помывшись, рухнула на кровать. На наволочке чернело пятно с ее физиономии. Саму дорогу и процесс раздевания она так и не вспомнила, как ни пыталась.

Закончив с туалетом, Алиса вернулась в комнату. Нужно было намазать лицо особым кремом, рекомендованным одной мамкиной подругой. Крем обещал избавить от всех проблем с кожей, но пока прыщи никуда не делись.

Алиса подошла к зеркалу, близоруко сощурилась и застыла, не сразу сообразив, чем же отличалось сегодняшнее отражение от того, что она привыкла видеть.

– Что за… Неужели? Да не может такого быть!

Алиса нащупала на полке очки и водрузила их на нос. Снова взглянула в зеркало. Кожа сияла чистотой и здоровьем. Розовая, гладкая, ровная на вид. И ни единого прыща.

– Не может быть… неправда…

Она осторожно коснулась щеки. Отражение не обманывало – кожа была гладкой и нежной.

– Мам! – крикнула Алиса и рванула на кухню. – Мама!

Матери дома не оказалось, только на стуле в кухне полулежал темноволосый всклокоченный мужик в мятой рубашке и гипнотизировал пустую бутылку. Отцов собутыльник. Вован.

– Здравствуйте, – машинально поздоровалась Алиса и попятилась.

Мужик медленно перевел взгляд:

– О, мелкая, здорово.

Вдруг он недоуменно моргнул, склонил голову, снова моргнул и сказал:

– Что-то не пойму, что не так с твоей мордахой?

– А что с ней не так? – прошептала Алиса.

– Вот и сам не пойму. А ну-ка, подойди.

Алиса робко приблизилась к столу. Вован, кряхтя, поднялся, схватил ее за подбородок, вынуждая поднять голову. Вгляделся. Некоторое время сосредоточенно разглядывал, а потом выдал:

– Слышишь, мелкая, а ты, оказывается, ничего. И почему я раньше этого не замечал?

Вторую руку Вован бесцеремонно опустил Алисе на бедро:

– Пойдем к тебе, мелкая. А?

– Эй, вы чего? – прошелестела Алиса. – Не надо.

– Надо, мелкая. Надо.

Алису передернуло от похотливого тяжелого взгляда.

– Нет! Я не хочу!

Она пихнула Вована в живот. Тот крякнул и будто невесомая былинка полетел к холодильнику. Врезался в дверцу, сверху на него рухнула хлебница. Вован громко выдохнул и закатил глаза.

Убила. Она убила человека!

С губ рвался крик, но Алиса сдержалась, закрыла рот ладонью.

Что делать? Вызывать скорую? Полицию? Звонить матери?

Заметалась по кухне, сшибая стулья, натыкаясь то на стол, то на старенький гарнитур.

У холодильника вдруг всхрапнули. Еще раз и еще. Алиса замерла, боясь даже дышать. Вован зашевелился, заводил носом, выводя рулады. По подбородку потекла струйка слюны.

Живой!

От облегчения подкосились колени и накатили слезы. Отдышавшись, она медленно, стараясь не шуметь, подкралась ближе. Дотронулась до затылка Вована – ни крови, ни шишки. В столкновении победила железобетонная голова, а дверца холодильника проиграла, обзавелась непредусмотренной конструкцией вмятиной.

– Живой, – снова прошептала Алиса. – Фух!

Тут она наткнулась взглядом на нагрудный карман Вована. Он как-то подозрительно топорщился. Деньги. Алиса тут же отвернулась. Нельзя. Нельзя даже думать, не то что брать. Брат Мишка оступился всего один раз – этого хватило, чтобы надолго оказаться в местах, не столь отдаленных. Такой судьбы Алиса не пожелала бы никому. На первом курсе, увидев забитые продуктами холодильники, она едва не нарушила данную себе клятву – чудом не утащила домой кусок сыра, но сдержалась. Нельзя. Табу.

Она сделала шаг назад, а потом резко развернулась. Не чувствуя тела, будто управление им перешло к кому-то другому, наклонилась, протянула руку, вытащила купюры и сунула в карман халата.

«Он мне должен, – пронеслось в мозгу. – Он хотел взять меня силой, так что деньги мне нужнее. Тем более они с папашей все равно спустили бы их на выпивку».

Большая, по ее меркам, сумма приятно грела карман и душу, пока Алиса одевалась. Появившиеся было угрызения совести пропали, стоило увидеть, во что превратилась одежда и сумка после столкновения с гадинами. Куртку только на выброс – грязь, казалось, пропитала ее насквозь. Джинсы еще можно было отстирать, а сумку оттереть, но для этого требовалось время. Алиса успела привести в порядок только сумку. Надевать пришлось старый спортивный костюм, а под низ свитер, чтобы не замерзнуть.

С кухни раздался душераздирающий зевок и невнятное бурчание. Вован просыпался. Алиса ойкнула и поспешила уйти. На полпути в колледж она остановилась возле бутика косметики. С витрин ей улыбались прекрасные нимфы и роковые красавицы. Алисе до дрожи захотелось быть похожей на одну из них.

«Ты достойна, – пропел внутренний голос. – Иди».

Алиса и пошла. На нее смотрели косо, девушки-консультанты, и сами похожие на сказочных принцесс, морщили носики и поджимали губки. Вначале Алисе было неловко, потом стеснение прошло, и девицам пришлось примириться с ее присутствием. Вскоре одна из них даже помогла подобрать тушь и помаду, а после и правильно нанести всю эту красоту на лицо.

В колледж Алиса заявилась ко второй паре в приподнятом настроении. И это заметили, как и изменения в ее внешности. Ее улучшенное лицо оценили. Парни смотрели с удивлением, будто видели в первый раз. Девчонки с завистью. Одна из группы даже решила подойти, хотя до того не удостаивала и словом:

– Слушай, Квазимо… э, Алиса. Хорошо выглядишь. Подскажешь телефончик своего косметолога?

В душе Алисы раскрылся черный цветок злорадства. Она смерила одногруппницу неожиданно насмешливым взглядом и сказала:

– Извини. Это мой большой секрет.

Девчонка вспыхнула и отошла, так ничего и не сказав в ответ.

Пары прошли в сладостном тумане. Даже едкое замечание Наташки о том, что Алиса, как змея, сменила кожу, не задело. Настроение так и оставалось отличным. Туман развеялся только тогда, когда Алиса подошла к дому.

Вован. Холодильник. Украденные деньги, часть из которых она уже истратила.

Однако дома никого не оказалось: ни матери, ни отца, ни Вована. Мать на работе, местонахождение последних Алису не волновало. Она спокойно сделала свои дела, приняла ванну и легла спать. Впервые, засыпая, Алиса улыбалась.

Пробуждение вновь оставляло желать лучшего. Едва Алиса продрала глаза, живот громко, с возмущением напомнил о себе. Стараясь не делать лишних движений и не напрягаться, она побрела в туалет. После побежала на кухню – пить. Нёбо высохло, язык вспух, будто не пила неделю. Казалось, минута промедления – и Алиса погибнет от жажды.

Однако вода надолго в организме не задержалась. Стоило Алисе опустошить кружку, как она начала обильно потеть. Следующие часы превратились в блуждание туда-сюда: туалет – кухня, туалет – кухня. Хорошо хоть пары сегодня отменили, и не пришлось выдумывать причину отсутствия.

Сам процесс почему-то не вызывал опасения. Нечто, что отвечало за здравый смысл, было выключено. Робкие мысли на тему, а неплохо бы вызвать скорую, уходили, стоило Алисе выхватить свое отражение в зеркале. Она худела: стремительно, неправильно, не особо приятно. Но до чего же Алисе нравилось то, что получалось. Пожалуй, если бы мать была дома, ничего, наверное, не получилось. Она давно бы вызвала врача, и, возможно, процесс остановился. А потому Алиса впервые порадовалась, что мать вечно отсутствует.

Ровно в половине двенадцатого ночи очищение завершилось, от былых форм не осталось и следа. Стройное тело, шелковистые волосы, ставшие из невнятно русых медовыми, шальной блеск глаз. Голова приятно кружилась, в душе царила эйфория. Уставшая, но довольная Алиса вскоре легла спать. А утром в воскресенье, к еще большему удовольствию, поняла, как велика старая одежда. Пора было идти за покупками.

В понедельник Алиса шла в колледж во всеоружии. Французская коса, легкий макияж, стильные очки, тонкий аромат духов, темно-синее шерстяное платье, черные туфли, сумочка в тон и светлое кашемировое пальто. Она с чистой совестью спустила всю зарплату Вована на обновки.

И ее заметили. Парни кружили, будто мотыльки, слетевшиеся на огонь. Пели дифирамбы, пожирали голодными взглядами. Алиса купалась в восхищении, но ждала большего. И дождалась.

Олег подошел к ней между второй и третьей парами в сопровождении приятелей. У Алисы сперло дыхание, когда он взял ее за руку и провел указательным пальцем по внутренней стороне ладони:

– А ты потрясная.

– Спасибо, – проблеяла она.

– В пятницу у меня днюха.

– О…

– Вечеринка-маскарад, ничего особенного. Так, повеселимся, оттянемся. Приглашаю.

– О!

– Придешь?

– Приду.

От радости и волнения у Алисы закружилась голова. Еще немного – и она рухнула бы на пол прямо под ноги Олега.

– Буду ждать, – протянул он, отпустил ее руку и ушел.

Со злорадством Алиса заметила, как в ярости исказилось лицо Наташки, числящейся официальной подругой Олега. Она с трудом сдержала ухмылку и отвела взгляд. Что понравилось больше – приглашение Олега или перекошенная физиономия его подружки, – понять было трудно.

Остаток дня прошел без потрясений. Алиса приготовилась к завтрашнему зачету, полюбовалась своим отражением в зеркале, на удивление легко увернулась от отцовского подзатыльника и легла спать.

А ночью она летала. Парила птицей во сне, гонялась наперегонки с ветром. Была невероятно счастлива и свободна. Утром чувство не ушло, лишь чуть-чуть утратило свою остроту и цвет. Нервировало одно. Глаза слезились и горели, будто кто-то швырнул песок, но Алиса верила – скоро все неприятные ощущения пройдут.

Возле колледжа ее опять ждали. На том же самом месте. Алиса поморщилась – эти встречи становились дурной традицией.

– Явилась, надо же. Что-то ты в последние дни опаздываешь, – фыркнула Наташка и подошла на расстояние вытянутой руки. – Я тебя давно жду.

Алиса сделал вид, что не слышит, и попыталась обойти гадину. Но куда там – Наташка не позволила, вцепилась клешнями в рукав пальто.

– Приоделась, значит, похудела. Глазешки свои лупоглазые намалевала. На какие шиши?

– Не твое дело, – ровно ответила Алиса и разжала чужие пальцы. В этот раз она почему-то не ощущала ни беспокойства, ни страха. Только азарт.

Наташка рассвирепела:

– Гляжу, ты совсем страх потеряла. Вырядилась и забыла о правилах. Сейчас напомню.

– По-моему, ты повторяешься, – протянула Алиса.

– Ты!

Наташка резко выкинула руку вперед, сбивая с глаз очки. В первый момент Алиса даже растерялась, а потому пропустила удар.

– Ну что, королева уродов, получила!

К предводительнице тут же подбежали Яська и Кристина. В руках девки держали баллоны с краской. Один забрала Наташка.

– Сейчас мы сделаем тебе достойный королевы макияж. Да, девочки?

Алиса моргнула. Еще раз. Мир перед глазами и не думал расплываться. Наоборот – без очков обрел небывалую резкость и яркость. Она с удивлением видела трещины в тротуарной плитке, мелкие буквы на баллонах, от нее не скрылись несовершенства лица Наташки: морщинки возле уголков глаз и на лбу, замазанные прыщи на щеках, светло-коричневые ободки зубного камня возле десен.

Да разве она красива? Наташка? Нет. Сейчас Алисе она казалась уродливой.

Странно.

И самое странное, двигалась гадина очень медленно, будто вязла в киселе. А потому Алисе не составило труда уйти от струи краски. Всего-то и надо было чуть-чуть сдвинуться вправо, пропуская мимо себя.

А если сделать вот так?

Протянула руку и без проблем забрала баллон. Нажала, струя черной жижи попала в лицо Наташки. Алиса радостно рассмеялась. До чего же жалко выглядела сейчас грозная предводительница гадин. Уродливая, противная, настоящая Квазимодо. Но чего-то явно не хватало. Алиса ухмыльнулась и нажала еще раз. Все, теперь они квиты, куртку можно выбрасывать.

– Ты что творишь? – протяжно, по слогам тянула Наташка. – Убью!

– Куда тебе, – фыркнула Алиса, направляя баллончик прямо ей в рот.

Сзади на плечо легла рука, сдавила. Алиса развернулась. Ага, подруженьки подключились. Оскаленные лица, скрюченные пальцы, злоба в глазах, того и гляди обожгут. Ну ничего, сейчас она их остудит.

Алиса аккуратненько толкнула Яську в живот. Нежно-нежно, но той хватило. Выпучив глаза, она рухнула прямиком в лужу, где еще недавно лежала сама Алиса. Ну ничего, грязевые процедуры еще никому не навредили. Кого-то и вовсе преобразили.

Алиса хохотнула. Грудь разрывало веселье, которым хотелось поделиться. Что она и сделала, макнув Яську лицом в лужу. Третья гадина, Кристинка, веселиться не хотела. Взвизгнула, бросила баллоны и припустила прочь. На высоченных каблуках она выглядела нелепо – настоящая цапля. Догонять ее Алиса не стала. Пусть убирается. Впрочем, и ей пора было заканчивать веселье и поторопиться. Вот-вот должна начаться пара, опаздывать на которую не хотелось. Хмельная радость тут же ушла, но не насовсем – осела в душе, ожидая своего часа. Алиса поправила сумочку, смахнула пылинки с плеч и направилась к корпусу, но знакомый мужской голос остановил ее на полпути:

– Ну ты крута!

– А? Что?

– Ты уделала их в первом же раунде! Неудачницы.

Олег снова взял ее за руку.

– Я болел за тебя.

Алиса почувствовала, как губы сами собой расползаются в улыбке.

– Пойдем, дикарка, провожу. – Олег переплел их пальцы и повел к зданию. Только сейчас Алиса заметила зрителей. Оказалось, на их с Наташкой битве присутствовали многие.

Пусть так, подумалось Алисе, в конце концов, не она первая начала войну.

Проводив до аудитории, Олег вдруг наклонился и прошептал на ухо:

– Встретимся? Не здесь.

– Когда? Где? – неприятно хриплым голосом спросила Алиса.

– Завтра вечером. В семь. Буду ждать у парадного.

– А ты знаешь, где…

– Знаю, – снисходительно улыбнулся Олег. – Так как, ты согласна?

– Да.

Он снова улыбнулся и ушел, оставив Алису возле двери. Растерянную, но счастливую.

Ночью полеты возобновились. Алиса парила над бескрайним океаном, под палящим солнцем пустынь, взвивалась над кронами вековых деревьев, ловила клювом кристаллики льда, ощущая их сладость. Душа наполнилась восторгом, хотелось кричать, что Алиса и сделала, разрывая криками мир.

Полет прекратился резко, будто кто-то нажал кнопку «стоп». Алиса открыла глаза и засмеялась. Сегодня она вновь увидит Олега. Она вскочила с кровати и вприпрыжку понеслась в туалет, но, глянув по дороге в зеркало, вычленила нечто странное в отражении. Алиса медленно приблизилась. Лицо в порядке, тело тоже. О… Что за фигня! Черные волосы на руках! Откуда?!

Ощущая, как пол уходил из-под ног, подняла руку к лицу. Нет, не волосы – мелкие черные перья, хаотично росшие на предплечье.

– Мама… мама…

Глазам стало жарко – тем уродливее сквозь призму слез выглядели перья.

Перья! Откуда они? Как? Зачем? За что?!

Вопросы-вопросы. Уйма вопросов, на которые не было ответов. Страшно. Ужас ядовитой змеей шевелился в животе, мешая думать, анализировать. Мешая дышать, двигаться, существовать.

Сколько она простояла вот так, гипнотизируя взглядом руки, не смогла бы вспомнить и под пытками. Пришла в себя резко, рывком. Одна-единственная мысль вернула подвижность и возможность соображать.

Олег.

Алиса подняла глаза. Шесть вечера. Значит, учебу она прогуляла, но на свидание еще успевала. Всего-то и нужно избавиться от перьев.

Дрожащими руками Алиса вывалила на кровать содержимое косметички.

Ну, где он? Где?!

Пинцет нашелся на самом дне.

– Давай, Алиска!

Сжав зубы, она безжалостно дернула первое перо, которое с противным щелчком отделилось от кожи.

– !..

На месте пера образовалась ранка.

Больно, но нельзя сдаваться. Нельзя! Она обещала!

Алиса выдирала перья и плакала. Дезинфицировала ранки и плакала. Скрывала тональным кремом следы и размазывала по лицу слезы. Лишь когда зеркало показало красную физиономию, сумела остановиться.

Сейчас не время для слез. Сегодня она должна быть безупречной.

А перья? О перьях она подумает позже.

В семь Олег ждал ее возле парадного, как всегда, неповторимый и обаятельный. Потом они гуляли по городу. Где? Алиса не особо обращала внимание. Главное, она ощущала свою ладонь в его, слушала голос, чувствовала запах. Олег рассказывал ей о себе, забавных случаях из жизни, друзьях, увлечениях и планах. Алиса отвечала невпопад и улыбалась.

– Ты замерзла? – Вопрос сбил с толку. Нет, ей вовсе не было холодно, скорее наоборот.

– Я вижу, ты дрожишь.

Она и правда дрожала, но отнюдь не от холода.

– Пойдем ко мне? Согреешься.

Олег улыбнулся и потянул за собой, не дожидаясь разрешения. Впрочем, Алиса и не сопротивлялась. Разве она могла желать чего-то другого.

Первый раз он поцеловал ее прямо в лифте. Неожиданно, но оттого не менее страстно. Алиса ахнула и потерялась в его объятиях, перестала что-либо соображать. Гулкие удары сердец, рваное дыхание, стоны, которые они жадно пили с губ друг друга. Одежда, срываемая с разгоряченных тел, мерный скрип кровати, приятная тяжесть мужчины, первое наслаждение, мешанное с болью, ее ногти, впившиеся ему в спину. И страсть, которую Алиса не могла насытить.

Пришла в себя она только дома. Сидела в кресле и слизывала кровь с ногтей. Его кровь.

Утром первым делом, не открывая глаз, Алиса ощупала руки и закричала. Перья вернулись.

– Не ори, дурная! – рыкнул отец, хорошо хоть в комнату не ворвался, ограничился ударом кулака в стену.

Алиса прижала ладонь к губам, заглушая вопль. Поднялась с кровати и на негнущихся ногах подошла к зеркалу. Долго стояла, не решаясь поднять глаза, а когда решилась, едва не упала. Руки, начиная с запястья и до локтя, кое-где на шее, груди, бедрах – перья были везде, уродуя ее прекрасное тело. Только лицо оставалось прежним

Или нет?

Нет!

Глаза изменились. Стали больше, круглее, радужка почернела, слившись со зрачком, белок стал оранжевым. Алиса смотрела на себя и видела вместо родных карих человеческих глаз птичьи.

– Что со мной происходит? – прошептала она. – Что я такое? Что?!

В голове вдруг пронесся недавний разговор с матерью, ее бредовая история. Вспомнилось, как она, Алиса, лежала в луже, а потом, будто дурная, вопила на птицу. Всплыло в памяти исчезнувшее из ладони перо, первое болезненное пробуждение, странности, случившиеся за столь короткий период.

А если она стала той, кого прапрабабка называла онко? Ломаной душой.

Нет, такого не может быть. Чушь. Бред! Ерунда!!! Бабкины сказки.

Отражение прищурило птичьи глаза, а скрипучий внутренний голос ядовито проговорил:

«Ты сама захотела иного. Ты сама захотела стать чудовищем».

Захотелось разбить зеркало, но вместо этого Алиса прошипела, глядя в свои обновленные глаза:

– Ну и ладно. Ну и пусть.

Какая разница, кем она стала. В конце концов, основа-то осталась прежней. Алиса точно так же жаждала увидеть Олега. Да она возненавидит саму себя, если сдастся, опустит руки. Тем более она уже знает, что нужно делать.

Алиса сжала зубами деревянную линейку и взяла пинцет.

В колледж Алиса пришла ко второй паре. Ранки были тщательно замазаны, глаза спрятаны за темными стеклами солнцезащитных очков. Олег успел поймать ее в коридоре, прилюдно поцеловал и прошептал на ухо:

– Моя дикая кошка. Хочу тебя.

Началась пара, Алиса с глупой улыбкой вошла в аудиторию.

– Дрянь, – прошипела Наташка и попыталась толкнуть, но особо не преуспела. С кожи все еще не смылась краска, а потому ее перекошенная физиономия вызывала только смех.

– Убогая, – язвительно промурлыкала Алиса и потеряла к ней интерес.

Весь день она лучилась счастьем. С Олегом они встречались каждый перерыв, сходили в столовку. В обед Алиса проглотила изрядное количество еды, почти не ощущая вкуса. И, что самое важное, так и не наелась. Впрочем, все тревожные мысли исчезали, стоило Олегу улыбнуться. Он проводил ее до дома, но подниматься не стал, сославшись на занятость. Нужно было решить кое-какие вопросы, связанные с завтрашней вечеринкой. Не чувствуя ног от радости, она убежала к себе.

Постепенно эйфория ушла, оставив после себя чувство голода. Алиса пыталась сосредоточиться на учебе, домашних делах, но не могла. Голод сводил ее с ума. Устав бороться, она пошла на кухню. На плите стояла кастрюля с супом, в холодильнике в тарелке лежали капустные пирожки. Не ощущая вкуса, Алиса проглотила и то и другое, но голод не утолила. Наоборот, стало только хуже.

Стены и потолок давили, было нечем дышать. Казалось, воздух стал затхлым, удушливым, противным. Квартира превратилась в клетку, где Алиса слонялась от угла к углу, будто тигрица в зоопарке. Не выдержав, она быстренько оделась и вышла на улицу.

Ночная прохлада остудила горящие щеки, полоснула порывом ветра по глазам, бросила под ноги мусор. Алиса бродила по улицам, скверам, паркам, заглядывала в окна круглосуточных магазинов и хотела есть. Пошел дождь, мелкий, холодный, жалящий. Но и он не смог прогнать домой. Напротив, стал последним штрихом, благодаря которому она поняла: обычная пища не поможет. Нужно что-то другое. Но что?

Рассвет застал Алису на лавке в парке. Белая полоса расчертила хмурые облака, стала шириться, захватывая небосклон. Появился туман, невесомой дымкой обволок ноги. Шелест крыльев она услышала сразу, как и нежное курлыканье. Голубь был самый обычный: темно-серая головка и шея, более светлое тело и крылья, клюв с наростом. Он деловито прохаживался рядом, что-то склевывая с тротуара.

Алиса во все глаза следила за птицей. Во рту вдруг образовалась вязкая слюна – не проглотить. Заныли зубы, пальцы сами собой скрючились, будто когти. Алиса зажмурилась, а когда открыла глаза, увидела, что сжимает тушку голубя. Голова птицы безжизненно свешивалась набок. Дальнейшее помнила смутно: горячая кровь на языке, хруст нежных косточек на зубах, серые перья, залепившие лицо. И приятное ощущение сытости.

Домой она ввалилась в шесть. Упала без сил в кровать и проспала ровно два часа. В восемь ноль-ноль уже стояла возле зеркала, с ужасом глядя птичьими глазами на перья, покрывавшие ровным слоем все тело. Вдобавок отражение обзавелось скрюченными звериными когтями. И как такими держать пинцет?

– А ведь вечером маскарад, – простонала Алиса. – Ненавижу. Ненавижу тебя! Дура!

Она замахнулась на свое отражение, но не смогла ударить. Закричала, завыла, затопала ногами, стала рвать на себе волосы. А потом вдруг резко успокоилась. Не время для истерики. Пора действовать. Или она сегодня увидит Олега, или умрет.

Вся в горящих огнем ранках, измученная и бледная, через час Алиса стояла на пороге своей квартиры. Плотный свитер и джинсы скрывали следы, перчатки прятали уродливые ногти, очки – глаза. Алиса была готова ко всему. Ко всему, кроме трех гадюк, поджидавших ее у парадного.

Удар по лицу, рывок – и ее поволокли прочь. Не сразу сообразив, что происходит и как этому помешать, Алиса позволила втащить себя в полутемное помещение. Тусклая лампа на потолке, трубы, запах сырости и плесени, писк и копошение в темных углах. Подвал. Девки явно подготовились, чтобы беседа прошла приватно.

– Ну что, королевна, здравствуй.

Наташка мерзко улыбалась, поигрывая ножом. Ножом ли? Нет, скорее скальпелем. Интересно, откуда у нее скальпель?

– Красивая, значит, стала. Смелая и дерзкая, да. Как думаешь, если я сейчас подпорчу твою красоту, смелость испарится?

Алиса молчала, гипнотизируя металлический предмет в руках Наташки.

– Эй, Ната, смотри, что у нее с глазами. Странные до жути.

– Это линзы, не ссы, Яська.

Из-за удара очки упали, валялись где-то наверху, возле двери. А значит, Алиса стояла перед ними во всем своем хищном великолепии. Ну почти во всем.

А может, пора показать зарвавшимся стервам себя настоящую?

– Молчишь, корова, – окрысилась Наташка. – Значит, будем устанавливать факт опытным путем. Подправим тебе рожу. Девки, придержите-ка ее!

В плечи и руки вцепились чужие острые пальцы. Но разве это ее удержит? Алиса развернулась кругом, дернула посильнее, и девки с воплями отпрянули. Алиса ухмыльнулась и сняла перчатки.

– Что за хрень?

В глазах Наташки появился испуг. Она стала пятиться, держа перед собой скальпель, будто меч. Но разве этой жалкой штуковиной она может противостоять ей? Алисе? Нет. И осознание сего факта безумно пьянило.

– Не подходи, уродина! – завопила Наташка, щедро одаривая страхом. Страх у Наташки был вкусный – так и хотелось всосать его целиком.

Алиса машинально облизнулась.

– Не подходи! – закричала главная гадина, но, вместо того чтобы бежать, роняя туфли, сама бросилась вперед.

Алиса увернулась, пропуская лезвие и верещавшую Наташку мимо себя. Развернулась следом, в два прыжка оказалась рядом и с размаху всадила когти в незащищенную шею. Наташка подавилась воплем и рухнула на пол.

Остро запахло кровью. Кровь застилала глаза, будоражила нервы, пробуждала ярость. И ярость выплеснулась, поглощая весь мир.

Кап-кап-кап.

С потолка капала вода. Противно, раздражающе. Алиса глубоко вздохнула и открыла глаза. Оказалось, они были закрыты, хотя ей думалось, что просто перегорела лампочка. Мир раскрасился полутонами, но лучше бы Алиса вечно оставалась в темноте. Ее согнуло и начало рвать.

Отдышавшись, вытерла губы тыльной стороной ладони, сделала шаг вперед и рухнула на пол, поскользнувшись на бурой жиже. С потолка капала вовсе не вода.

С трудом поднявшись, Алиса поплелась к двери, стараясь не смотреть по сторонам. Она убила гадин. Всех троих. Разорвала в клочья, украсив внутренностями стены и потолок.

Наконец дома. Зеркало в туалете показало монстра, заляпанного кровью. Перья вернулись, будто бы она и не потратила целый час, чтобы от них избавиться.

Алиса криво улыбнулась собственному отражению и полезла в ванну. Чем чище она становилась, тем менее болезненными становились угрызения совести, тем меньше оставалось в памяти страшных воспоминаний.

– Они сами виноваты, – пробормотала Алиса. – Я только защищалась.

В комнате зазвонил мобильник. Алиса ойкнула и голышом мокрая выбежала из ванной. Звонил Олег.

– Киса, не забыла о вечеринке? – вместо приветствия спросил он.

Алиса ахнула.

– Неужели забыла? – с притворной обидой протянул Олег. – Я ранен в самое сердце.

– Нет, что ты! Я буду.

– Тогда жду. Не забудь – начало в восемь.

– Не забуду, – пробормотала Алиса, слушая тишину.

Вот только как она пойдет, вся покрытая ненавистными перьями? Вырвать – не проблема. Но если они появятся в самый неподходящий момент? Алиса застонала и зажмурилась. Перед внутренним взором встал Олег. Он игриво улыбался, перебирал ее пальцы, шептал на ухо нежные слова.

Нет, она не может остаться дома. Это выше ее сил – не видеть его, не касаться, не целовать. Ведь он ее мечта, ее наваждение. Она обязана попасть на эту чертову вечеринку. Нужно только немного подумать. Мама всегда говорила, что Алиса умница.

Вначале в дело пошел привычный уже пинцет. Сжав зубы, выдернула первое перо. Как же больно! С каждым разом боль все усиливалась. Алиса стерла слезы и примерилась к следующему, но не успела. Прямо на глазах из ранки полезло новое. И, что самое ужасное, более толстое и длинное. Да и остальные выглядели как-то подозрительно.

– Ненавижу. Ненавижу!

Алиса заметалась по квартире. Кипяток? Нож? Кислота? Все не то. Да после использования хоть одного из средств она не то что на вечеринку – встать не сможет.

А если?

Алиса остановилась возле зеркала.

А если не прятать перья, глаза, когти, а если выставить их напоказ? Вечеринка – маскарад, все будут в костюмах. Это Алиса своим не озаботилась – не до того было, а вот другие… Так почему бы не воспользоваться тем, чем одарила природа или что-то другое? Решено. Сегодня она будет птицей.

Черные лосины, черная майка. Глаза обвести черным карандашом, добавить теней и туши. Волосы распустить, когти на руках покрыть ярким красным лаком, нацепить маску с клювом, которую она когда-то давно делала для школьной постановки.

В клуб Алиса ехала на такси и то и дело ловила в зеркале заднего вида испуганный взгляд женщины-таксиста. Впрочем, ее это особо не волновало, главное, совсем скоро она увидит Олега.

Клуб встретил громкой музыкой и сладковатым запахом. От неоновой подсветки с непривычки слезились глаза, в горле першило от сигаретного дыма. От людей пахло смесью пота и туалетной воды. Резкий запах, едкий, но от него проснулся голод. Тот самый, который Алиса заглушила с большим трудом.

– Кошка, ты пришла. – Олег поцеловал ее в губы и оглядел круглыми от удивления глазами. – Нет, прости, не кошка. Птица. Занятный костюм.

– Спасибо.

– Знаешь, все здесь обзавидуются. Ты такая… такая…

Он снова поцеловал ее, зарылся пальцами в волосы.

– Пойдем, иначе эти обалдуи все высосут.

Сладкие с горчинкой коктейли, пряный запах табака, яркие таблетки, от которых хотелось смеяться. Алиса никогда не ощущала себя столь нужной и желанной. Тем болезненнее и отрезвляюще ощущался голод. Живот свело в спазме, срывая протяжный стон. Благо его никто не услышал – музыка просто оглушала.

– Я скоро вернусь! – прокричала она на ухо Олегу.

– Тебя проводить?

Олег пьяно улыбнулся.

– Не нужно, – покачала головой Алиса и поспешила на охоту.

Ночь холодными щупальцами пробралась под одежду, взметнула резким порывом волосы и принесла новые запахи. Много запахов: мускус, мокрая шерсть, фекалии, тухлое мясо.

Рот снова наполнился слюной, но в этой раз Алиса знала, что ей нужно. Она отошла от шумного заведения и шмыгнула в подворотню. Побродила некоторое время, прислушиваясь, принюхиваясь, приглядываясь, и наконец определилась. Тупичок между домами так и манил ее шебаршащими звуками и резким запахом. Алиса медленно-медленно двинулась туда, замерла на миг, а потом бросилась вперед. Рывок, отчаянный писк – и у Алисы в зубах в последний раз дернулась крыса. Молодая, сочная, жирная. Вкусная.

Срыгнув комок шерсти, Алиса достала из сумки влажные салфетки и зеркальце. Подсвечивая себе телефоном, стерла следы своего недавнего пира, а потом поспешила обратно в клуб.

За столиком Олега не было. На вопрос, где он, его приятели пьяно мычали и мотали головами.

– Где-то там, – махнула рукой в сторону туалетов одна из девчонок.

– Спасибо. Пойду поищу, вдруг ему плохо стало.

В мужском туалете Олега не оказалось, в женском тоже, Алиса специально проверила, посчитав, что в подпитии он мог перепутать. Она уже собралась было вернуться в зал, но услышала странный звук. Прислушалась. Где-то там, дальше, в темном коридоре стонала женщина. Алиса невольно пошла на звук и остановилась, сделав всего несколько шагов. Воздух пах Олегом.

Снова застонала женщина, а следом прозвучал гортанный мужской рык. Очень специфический, очень знакомый.

– Олег, – прошептала Алиса. – Олег?

Не в силах стоять, бросилась бежать. И там, за поворотом увидела его. Олег вжимал в стену какую-то девку и ритмично двигался, срывая с ее губ те самые стоны.

– Олег!

Нет реакции. Эти двое слишком заняты процессом, чтобы обращать внимание на что-либо.

– Олег!

Ярость появилась внезапно, сбивая с ног, сменила на посту разочарование и боль. Алиса пошатнулась, с трудом удержавшись на ногах. А потом закричала и бросилась к парочке. Хотелось разорвать обоих в клочья: и жалкого изменника, и похотливую соблазнительницу. Но нет, она не станет убивать их прямо сейчас. Не так.

Два удара – и любовнички хлопнулись на пол. Он все еще в ней, она все еще цепляется пальцами в его волосы.

Не чувствуя веса, Алиса поволокла обоих прочь. Вдоль по коридору – туда, откуда тянуло свежим воздухом. Черный ход выходил на темную аллею, дальше простирался парк. Хорошее место, ночью безлюдное. Там ей никто не помешает.

А вот и подходящее место. Алиса бросила любовников на землю и нехорошо усмехнулась. С кого начать? Девка вроде бы была знакомая. Рыжая, худющая, стервозная. И чем только зацепила? Сейчас выяснит. Наклонившись, Алиса вскинула девку на ноги. Не стоит. Прислонила ее к стволу, прижала одной рукой и вгляделась в лицо.

Симпатичная. Из той же серии, что три гадины, гниющие в подвале.

Заворочался Олег – неужели приходит в себя? Алиса повернула голову – точно пришел, открыл глаза, смотрит на небо.

– Твою ж мать, – пробормотал он. – Где это я?

– У меня в гостях.

Алиса криво улыбнулась.

– Что за шутки!

Олег попытался встать, но не вышло – выпитое и принятое помешало, да и удар по голове делал свое дело.

– Ты зачем меня приволокла сюда, идиотка?

– Идиотка? Я?

– Дура ненормальная!

– Это я дура?! А ты… ты спал с этой!

Олег поморщился:

– Да не ори, чего завелась. Ну перепихнулся разок, ничего страшного. И вообще, это ты куда-то свалила. Что я должен был делать, когда предлагают? Отказываться?

– Да, отказаться. И ждать! – рявкнула Алиса.

– Не ори, говорю же. Лучше помоги подняться, ноги как неродные. И отпусти ты эту… Машку, что ли. Что вцепилась? Лапаешь? Так я не против, лапай, но потом.

– Сейчас отпущу, – мрачно пообещала Алиса. – Только закончу и отпущу.

Ярость тоже ушла – появилось удивительно чистое, кристально чистое понимание, что делать дальше. И снова вернулся голод.

Алиса повернулась к Машке, ухмыльнулась и резко ударила ее в грудь. Когти пробили грудную клетку и вошли в плоть. Легко и просто. Алиса сжала пальцы – в ладони пока еще билось сердце. Затем дернула на себя:

– А вот и угощение. Будешь?

Олег заорал только тогда, когда она откусила первый кусочек. Заверещал, будто поросенок, пополз прочь. Алиса не мешала, наслаждаясь трапезой. А когда закончила, медленно двинулась следом.

– Не подходи! Ты… ты монстр!

– Знаю, – улыбнулась Алиса.

– Помогите! Люди, помогите. Не подходи! Прошу…

– Знаешь, чего я хочу больше всего на свете? – спросила Алиса, вскидывая его на ноги.

– Нет, – замотал он головой. – Нет! Не хочу ничего знать!

– Я хочу, чтобы ты был всегда моим. Весь. Полностью. Без остатка. До самой маленькой крошечки.

Олег на мгновение замер, перестал дергаться, задумался, а потом принялся отбиваться с утроенной силой. Тем приятнее было Алисе отделять от него кусок за куском.

Вскоре она ощутила приятную сытость и отпустила то, что осталось от Олега. Потянулась, зевнула и вдруг закричала от боли. Тело сминало, выкручивало сухожилия и мышцы, ломало кости. Но вскоре боль ушла, оставив после себя легкость. Алиса сделала шаг вперед, взмахнула крыльями и взлетела. Небо разорвал грозный птичий клекот.

Где-то далеко завыла полицейская сирена.

* * *

– Эй, Хомо, жрать хочешь?

Клетка заходила ходуном, опилки взлетели ядерным грибом в воздух, а потом между решетками появилась рыжая морда с розовым носом. Морда взрыкнула и оскалилась, демонстрируя совсем не хомячьи клыки.

– Хочешь, значит. Сейчас перекусим.

Алиса танцующей походкой подошла к розовому холодильнику. В ее номере все было розовым: стены, потолок, пол, обивка мебели, постельное белье, подушки. В тот день, когда ее, загнанную в угол спецслужбами, приняла Общага, она была не в духе. Номер среагировал по-своему, превратившись в филиал дворца сказочной принцессы.

По первости у Алисы дергался глаз, потом она привыкла и менять ничего не стала. Тем более отдушина в номере все же имелась – дальний угол: серые обои с желтыми подтеками, потолок с плесенью, ссохшийся пол. В этом углу стоял старый покосившийся стол, на столе – поржавевшая от времени клетка с хомяком. Хомяка ей тоже подарила Общага, чему Алиса была несказанно рада. В конце концов, что может быть лучше существа, принимавшего тебя таким, каков ты есть.

Алиса открыла холодильник и придирчиво оглядела полки. В самом низу стояло блюдо с розовым зефиром – с некоторых пор она питала к нему особую слабость. Чуть выше – эмалированный тазик с закуской. Алиса вынула синеватую кисть, откусила верхнюю фалангу указательного пальца и кивнула сама себе. Блюдо дошло до нужного состояния, пора потреблять.

Из клетки донесся рык.

– Сейчас! Не реви, выбираю тебе самое вкусное.

Уже закрывая дверцу, Алиса бросила взгляд на самую верхнюю полку. На покрытом позолотой подносе покоилась человеческая голова. Алиса улыбнулась, протянула руку и убрала прилипшую ко лбу прядь:

– Видишь, мама, теперь тебя никто не обидит. Твоя любимая Зефирка об этом позаботилась.

Ольга Тетерина

Голова гианы

– С возвращением, Хозяин, – приветствие всегда было одинаковым, даже интонация ни разу не изменилась за столетия.

– Здравствуй, моя дорогая. – Старый колдун медленно подошел к огромному деревянному столу. – Ну что, выбрала? Который понравился тебе больше остальных? – Он в очередной раз пробежал глазами по фотографиям трех молодых людей, аккуратно разложенных на столешнице.

– Тот, что слева.

– Неожиданно, – искренне удивился колдун. – Второй казался мне более подходящим. А этот на вид обычный повеса.

– Вы спросили, я ответила. Но окончательный выбор, естественно, за вами.

– Ну что ты, дорогая, твое желание – закон для меня. Если хочешь его, значит, будет он. Артем Горский… что ж, тогда приступим.

* * *

– Что же мне с вами делать, голубчик?

Это был заключительный экзамен весеннего семестра, и Артем сдавал его последним. Хотя «сдавал» – неподходящее слово. Вернее было бы сказать «заваливал». Виктор Михайлович – преподаватель макроэкономики – был добродушным, мягким старичком, который всегда готов пожалеть студента. Даже Витек, тезка преподавателя и лучший друг Артема – хоть и смышленый, но неприлично ленивый человек, – каким-то чудом умудрился сдать предмет на четверку. Но на Витьке, видимо, чудеса и закончились – Виктор Михайлович уже добрых пять минут качал головой и поджимал морщинистые губы, пытаясь найти в ответе Артема хотя бы намек на какую-нибудь правильную мысль.

Артем, в свою очередь, сидел с предельно кротким видом, смотря на преподавателя большими, честными, преданными глазами.

– Что же делать… – в очередной раз вздохнул Виктор Михайлович.

– Понять и простить? – с надеждой спросил Артем.

– Понять-то я вас понимаю, и очень хорошо понимаю… но вот простить никак не получается – совесть не позволяет. Только мне с вами возиться тоже совсем не хочется. Неужели нельзя было хотя бы на троечку да выучить материал? Или списать как-нибудь…

– Ну что вы, Виктор Михайлович… – начал было Артем, но преподаватель одарил его таким многозначительным взглядом, что продолжать оправдываться не было никакого смысла. Артем решил подойти к вопросу с другой стороны. – Тогда, может, мы сможем договориться? – как бы между прочим предложил он.

– Что вы имеете в виду? – Виктор Михайлович прищурился, и взгляд его стал неприятно острым.

Артем принял еще более кроткий вид.

– Ну, поставьте мне оценку… авансом, – несмело предложил он, – а я в следующем семестре буду учиться усерднее.

Виктор Михайлович тихо засмеялся. Его смех находился где-то между уханьем филина и бульканьем воды в кастрюле и внешне больше походил на опасную для его тщедушного старого тела икоту.

– Свежо предание… но вы же не думаете, что я в это и вправду поверю?

Артем легкомысленно пожал плечами и широко, обаятельно улыбнулся:

– Попытаться в любом случае стоило.

– Ох, Артем, Артем, – преподаватель снова неодобрительно покачал головой из стороны в сторону, но его неодобрение было скорее наигранное, чем реальное. Артем Горский относился к тому типу людей, на которых совершенно невозможно долго злиться.

– А может, тогда я как-нибудь отработать смогу? – Так просто соглашаться на пересдачу Артем явно не хотел.

Виктор Михайлович долго смотрел на него:

– Ладно, голубчик, давайте сделаем следующим образом. Только в этот раз в виде исключения я прощу вас, но взамен вы окажете мне услугу. Идет?

– А что за услуга?

– Он еще и торгуется!

– Да не торгуюсь – просто интересно, что за услуга.

– Видите ли, в силу возраста мне уже сложно делать некоторые вещи. И тратить лишнюю копейку тоже не хочется. Помогите мне донести коробку с почты до дома, и мы разойдемся миром. Что скажете?

Предложение было даже лучше и проще, чем Артем рассчитывал.

– Я целиком и полностью в вашем распоряжении!

– Чудесно, – Виктор Михайлович щелкнул ручкой и подтянул к себе зачетку.

* * *

Коробка была огромной, неудобной и тяжелой, а почта находилась гораздо дальше от пункта назначения, чем Артем рассчитывал. Или, возможно, так только казалось из-за того, как медленно они шли. Виктор Михайлович ковылял с той старческой неспешностью и вдумчивостью, которая появляется у глубоко пожилых людей, для коих если лишний раз оступишься – и можно уже не подняться с земли. Артем не знал, сколько лет преподавателю, но выглядел он так, как будто отмотал столетие, когда Артем еще пешком под стол ходил. И тем не менее разум Виктор Михайлович до сих пор сохранил кристально-чистый, и более умного и эрудированного человека нужно было еще поискать.

От долгой дороги и тяжелой ноши руки начинали болезненно ныть. Артем всегда был уверен, что хорошо знает город, но этот район не был знаком ему. Семиэтажное здание выросло на их пути совершенно неожиданно.

– Даже не знал, что здесь есть жилой дом.

– Мало кто знает. Хотя существует он уже очень давно.

– Выглядит жутковато.

– Как по мне – весьма атмосферно.

Внешне здание ничем не отличалось от обычной семиэтажки, но, возможно, из-за того, что вокруг был пустырь, от всей картины веяло некоторой зловещностью.

– Я бы, наверное, побоялся тут жить, – честно признался Артем.

– Публика здесь, по большей части, не сливки общества, но жить вполне можно. Особенно если живешь давно и имеешь определенную репутацию, – преподаватель лукаво подмигнул Артему. Артем понимающе улыбнулся в ответ. – Местные жители называют это место просто – Старая Общага.

– Серьезно? – искренне удивился Артем. – Тот самый Дом с чудовищами?

– Значит, знаете о нем? – Вопрос прозвучал больше как утверждение.

– А кто не знает? Это же одна из самых старых и известных городских баек. Хотя я и не думал, что это здание и вправду существует.

– Теперь вы не только видели его своими глазами, но и побываете внутри. Не страшно заходить в логово монстров?

– Я думаю, что смогу за себя постоять, – самоуверенно заявил Артем. – Это скорее монстрам нужно бояться.

– Им бояться совершенно без надобности. Это здание никогда не позволит нанести вред своим обитателям и никого не впускает без ведома хозяина.

– Такого я еще не слышал. Надо запомнить.

– Запомните, голубчик, это знание вам еще пригодится.

Виктор Михайлович отворил дверь, и Артем шагнул внутрь. От внешней обветшалости и зловещности не осталось и следа – холл был отреставрированным, светлым и даже каким-то уютным. Из огромного аквариума из-под полуприкрытого века за ними лениво наблюдал варан. Ящерица выглядела впечатляюще, а стекла аквариума были настолько прозрачными, что казалось, как будто их вовсе нет. Вслед за преподавателем Артем поднялся на четвертый этаж и прошел в конец коридора. Виктор Михайлович достал внушительную связку ключей – огромный железный ключ на удивление тихо провернулся в замке. Преподаватель толкнул дверь, пропуская Артема внутрь.

– Проходите в рабочий кабинет, вон там, сразу направо, можете не разуваться.

Но Артем все равно скинул кроссовки и прошел в указанном направлении.

– Поставьте на стол.

В комнате было неожиданно темно – массивные портьеры на окнах не оставляли ни шанса солнечным лучам пробраться внутрь, – но очертания огромного стола, стоящего у противоположной стены аккурат напротив входа, были видны весьма отчетливо. Артем прошел по мягкому ковру и поставил коробку на столешницу.

Щелкнул выключатель, и комнату залил желтый электрический свет. Прямо на Артема двумя огромными фиолетовыми глазами смотрела… голова девушки. Она стояла в стеклянном кубе на резной деревянной подставке. Смуглая кожа с золотистым отливом, волосы цвета черешни и глаза, точно цветущий куст сирени.

Виктор Михайлович подошел к столу, голова повернулась к нему, ее губы зашевелились.

– С возвращением, Хозяин, – поздоровалась она.

– Здравствуй, моя дорогая.

– Что это? – Артем был настолько поражен, что мог только стоять с открытым ртом и рассматривать говорящую диковинку.

– Это голова гианы. Красавица, правда?

– Кого? – не понял Артем.

– Гианы.

– А-а-а-э-э, – только и смог сказать Артем.

– Да, понимаю, я тоже потерял дар речи, когда впервые увидел ее. Она необыкновенно красива.

Красота в данный момент волновала Артема далеко не в первую очередь, гораздо больше его интересовало, как эта штука может выглядеть настолько правдоподобно, да еще и разговаривать?

– Артем, голубчик, раз уж вы здесь, не поможете мне еще кое с чем?

– Конечно, – на автомате ответил Артем.

– Тогда идемте, у меня тут… дверца на кухне расшаталась.

В итоге Артем не только прикрутил дверцу шкафчика, но и вынес мусор, заменил прокладку в подтекающем кране в ванной, вкрутил лампочки в светильник в коридоре, выхлопал половики, оттер пятно на полу в кухне и сделал еще десяток мелких дел по дому. После полутора часов работы и бесконечных фраз «и последняя маленькая просьба» Артем чувствовал, что в полной мере отработал свою оценку за этот и следующий семестр в придачу.

– Ох, голубчик, спасибо, выручили старика. Давайте я вас хоть чаем напою.

– Да не нужно. Мне несложно было, и мы ведь договаривались, что я помогу.

– Мы на одну услугу договаривались, а я вон вас как загонял. Давайте не упрямьтесь.

Артем и правда утомился и был бы не против немного отдохнуть.

– Хорошо, – быстро сдался он.

– Можете пока в рабочем кабинете подождать, я быстренько все сделаю. Только, Артем…

– Да?

– Главное, ничего не трогайте.

– Хорошо.

Артем прошел в рабочий кабинет и так и замер на пороге. В первый раз все его внимание поглотила голова девушки, а все остальное прошло мимо него. Но посмотреть было на что. Комната больше напоминала не рабочий кабинет, как его называл преподаватель, а антикварную лавку. Огромный стол по центру комнаты, мягкие кресла и чайный столик по левую сторону от него, алые шторы, разлапистая люстра, книжные стеллажи вдоль стен – все буквально дышало стариной. Шерстяной ковер на полу выглядел как произведение искусства. Справа от стола полукругом рассыпалось множество тумбочек и высоких столиков, на которых стояло, лежало, висело множество чудных вещей самого разного рода и характера – начиная от изящных статуэток и заканчивая непонятными мешочками и разноцветными камушками. А в середине этого круга на особом постаменте стоял огромный паук. Артем даже не сразу понял, что это статуэтка, а не живой экземпляр. Размером он не уступал упитанному домашнему коту и выглядел даже слишком неприятно и отталкивающе. Артем подошел ближе.

Не было никакого сомнения, что статуэтка сделана из камня, но детализация просто поражала – казалось, можно сосчитать, сколько волосков на каждой лапе насекомого, на лохматой голове бусинками крови поблескивали восемь красных глаз, открытая пасть пугала не только мощными челюстями, но и острыми осколками зубов. Паук стоял, приподняв половину тела на четырех задних лапах, верхняя пара была устремлена вверх, как будто вскинутые в мольбе руки, а на средней паре лежал удивительно красивый и однозначно очень старый нож. Лезвие – морская гладь в безветрие – такое же ровное, зеркальное и черное, и белая рукоять в виде нескольких человеческих позвонков.

Паук выглядел настолько правдоподобно, что Артем не удержался и аккуратно коснулся лапы насекомого – вопреки абсурдным ожиданиям лапа оказалось холодной и гладкой, каковым и должен быть камень.

Уже смелее Артем провел рукой по спине паука, поковырял ногтем глазки, пощупал лапы, потрогал пальцем острые зубы – клацнула челюсть, верхняя пара лап насекомого молниеносно схватила палец, фиксируя его на месте. От неожиданности Артем даже подпрыгнул. Зубы оказались бритвенно острыми и мгновенно прорезали плоть. Кровь полилась рекой – было даже удивительно, что из пореза на пальце может вытекать столько крови.

– Эй, что за херня?

Артем попытался вытащить палец, но у него ничего не получилось, только углубил порез. Кровь быстро заполняла пасть статуэтки, сочилась сквозь острые зубы, капала на черное лезвие ножа.

Он попробовал разжать челюсть, оторвать лапы от пальца, но паук держал чертовски крепко, и казалось, что Артем скорее сломает себе кость, чем вытащит палец из плена.

Кровь равномерно покрыла черное лезвие ножа, что-то щелкнуло, и челюсти разжались. Артем рывком вытащил палец и отскочил от статуэтки.

– Что случилось, голубчик? – В комнату с подносом в руках зашел Виктор Михайлович.

– Он мне чуть палец не откусил! – негодующе вскрикнул Артем и сунул израненный палец в рот.

– О, а я ведь предупреждал, что не нужно ничего трогать. – Виктор Михайлович поставил поднос на столик: – Подойдите, надо перевязать порез.

Он достал из кармана баночку перекиси водорода и бинт.

Наличие этих предметов прямо под рукой старика вызвало у Артема неприятный холодок между лопаток.

– Не нужно, я пойду, – не вынимая пальца изо рта, ответил Артем.

– А как же чай? – Преподаватель явно растерялся.

– В следующий раз. – Артем быстро обулся, схватил рюкзак и пулей вылетел из квартиры.

* * *

Артем ожидал, что палец посинеет и опухнет, будет болеть и всячески напоминать о себе, но уже к утру ранки затянулись и только слегка чесались. Артем смотрел на свой палец и начинал сомневаться, не привиделось ли ему вчерашнее нападение каменного паука. Не может такой рваный порез практически полностью затянуться за одну ночь.

– Тимон, ну возьми меня с собой! Ну пожа-а-алуйста! – Сестра все утро волчком крутилась вокруг него, упрашивая взять на шашлыки.

– Ты еще слишком маленькая для того безобразия, которое мы там будем делать, – Артем на автомате складывал в рюкзак приготовленные заранее вещи.

– Я уже не маленькая! – надулась сестра.

В ее словах, конечно, была правда. За последние два года она сильно вытянулась, из пухлого ребенка превратившись в тощего подростка. Теперь ее бедра стали потихоньку округляться, подчеркивая талию, и не так давно она начала носить лифчик, скрывая пока еще маленькие грудки. Как и любая тринадцатилетняя девчонка, она была абсолютно уверена, что уже взрослая, возможно даже, что так оно и было. Но Артем воспринимал ее исключительно маленькой, упитанной, пухлощекой девочкой со смешным, немного вздернутым носиком, которая любила сидеть на его коленях и смотреть мультик про Короля Льва.

– Не дуйся, кабанчик, лопнешь. Года через три обязательно возьму. Обещаю.

– Через три года ты сам уже станешь скучным взрослым, устроишься на работу, а по выходным будешь сидеть дома в одиночестве, пить пиво и играть в компьютерные игры. И девушки у тебя не будет!

– Оптимизма тебе явно не занимать! – засмеялся Артем. – Но я же пообещал. Неужели ты не веришь моим обещаниям?

– Верю, – пробурчала сестра. – Но три года – это слишком долго.

– Они пролетят, не успеешь заметить. К тому же, тогда ты уже сама будешь взрослой и тебе первой не будет дела до твоего братика.

– Мне всегда будет до тебя дело! – возмутилась сестричка: даже несмотря на то что Артем был далеко не самым образцовым братом, она обожала его.

Зазвонил телефон. Артем поднял трубку:

– Здорово, Витек.

– Ну как, Тим, ты готов?

– На низком старте. Захожу в магазин – и к вам.

– Отлично. Тогда до встречи.

– Все, я побежал, не скучай, – Артем нежно обнял сестру, поцеловал в макушку, потом подхватил рюкзак и вышел из дома.

В магазине, как назло, большая часть касс не работала, все соседние очереди двигались заметно быстрее, а та, в которую встал Артем, по закону подлости ползла со скоростью улитки. Наконец-то супружеская пара перед ним смогла разобраться со своими покупками и, собрав свое добро в пакеты, удалилась. Артем выставил на ленту пять бутылок коньяка.

– Паспорт, – зло буркнула продавщица.

– Вы серьезно? – искренне удивился Артем. – Думаете, мне нет восемнадцати?

– Показывайте паспорт, иначе не пробью алкоголь.

– Ладно, сейчас, – Артем полез в рюкзак, но во внутреннем кармане, где он обычно лежал, паспорта не оказалось. Он всегда носил документ с собой, в одном и том же месте, и был совершенно уверен, что в последние дни не доставал его. Артем озадаченно проверил еще пару карманов, но документа не было и там: – Слушайте, дома, наверное, оставил…

– Не мои проблемы. Без паспорта не продам.

– Ну и черт с вами, – психанул Артем.

– Грубиян, – бросила ему вслед продавщица.

* * *

Пьянка была в самом разгаре, но даже природа, шашлыки и море алкоголя не скрашивали ситуацию – настроение было весьма странным. Мысли то и дело возвращались к говорящей голове и кровожадному пауку. Артем не мог понять, что конкретно ищет в этих воспоминаниях, но и отделаться от них тоже не мог. Сначала он честно пытался утопить свои мысли в коньяке – который в итоге купил в другом магазине, – но, когда очередная порция алкоголя просто физически перестала помещаться в желудок, сбежал на пустующую террасу второго этажа. Побыть одному Артему удалось недолго.

– Ты сегодня весь день какой-то странный. Расстроился, что алкоголь не продали? – Настена подошла к нему почти вплотную и облокотилась на деревянные перила.

– Видимо, это еще долго будет меня преследовать, – Артем улыбнулся.

– Да, будет, по крайней мере, сегодня.

– Зато всем есть над чем посмеяться и о чем поговорить. А ты почему не веселишься? – Артем и так знал ответ на этот вопрос, но девушка явно ждала, когда он спросит нечто подобное.

– Я бы предпочла веселье другого рода, – она стрельнула в него игривым взглядом и лукаво улыбнулась: – Увидела, что ты грустишь, и подумала, что смогу немного развеселить тебя.

Не сказать что она нравилась Артему, но она так долго бегала за ним, что становилось почти жалко девочку. К тому же Артем все-таки был слишком пьян, чтобы сопротивляться, так что он улыбнулся и притянул девушку к себе за талию.

– И я даже знаю, каким образом ты можешь это сделать…

* * *

Она лежала перед ним, нагая, распятая на каменном полу, идеально вписывающаяся в сложный рисунок хитрой пентаграммы. В свете ритуальных свечей она была больше похожа на бронзовую статую – настолько идеально гладкой и блестящей была ее смуглая кожа. Но статуи не умели дрожать и покрываться потом.

– Прошу, только не это, что угодно, умоляю, Хозяин, лучше убейте, но только не это… – Из волшебных сиреневых глаз крупными хрустальными каплями катились слезы.

Он поставил ноги с двух сторон от ее тела и сел на живот.

– Умоляю!

Он почувствовал, как колкое возбуждение пробежало по всему телу.

– Тссс, тише, моя дорогая, все будет хорошо.

Он взял ее за волосы, запрокинул голову и начал медленно, с удовольствием резать шею черным ритуальным ножом. Лезвие врезалось в плоть с легким, приятным сопротивлением, на лицо и руки брызгала теплая, ароматная кровь. На позвонках нож остановился, но он изменил угол, нажал сильнее, и хрящ, тихо хрустнув, поддался. Еще пара движений – и лезвие скрежетнуло о каменный пол. Он поднял отрезанную голову на уровень со своим лицом – она продолжала плакать и умолять его…

Артем рывком сел на кровати – в висках пульсировала боль, тело покалывало, сжатые в кулаки руки лихорадочно тряслись, он хотел встать, но что-то придавливало его ноги. Он посмотрел вниз и увидел бледное бедро, переходящее в круглую ягодицу, талию, крупные груди, острые плечи… дальше он смотреть не стал – он и так знал, что головы у тела не будет, что он только что сам отрезал ее… Тело шевельнулось. Артем вскрикнул и так резко рванулся прочь, что упал с кровати.

– Тема, ты чего? – сонно спросила Настена.

Артем не мог отдышаться. Он наконец-то понял, где находится, но сон слишком ярко стоял перед глазами.

– Ничего, просто кошмар приснился, – с трудом выговорил он. – Спи.

Настена что-то пробурчала в ответ, но он не разобрал. Артем поднялся, оделся, спустился вниз – комната слегка качалась. Тошнило. Во рту стоял противный привкус алкоголя – он понял, что все еще пьян. На кухне выпил залпом три стакана воды, потом долго стоял, засунув голову под кран. Когда сон окончательно прошел и в голове немного прояснилось, он тихо собрал свои вещи и ушел, ни с кем не попрощавшись.

* * *

– Я думала, ты только завтра вернешься.

Сестра не ожидала увидеть его так рано. Она бегала по квартире в его старой футболке, которая раньше была ей ниже колен, а сейчас с трудом доходила до середины бедра, и аппетитно ела мороженое в стаканчике.

– Так получилось, – туманно ответил Артем. Не говорить же сестре, что он сбежал из-за глупого кошмара прямо из постели девушки. До города, несмотря на ранний час, ему повезло поймать попутку, но он еще долго бродил по центру, пытаясь протрезветь и окончательно выветрить из головы дурацкий сон. Домой Артем заявился только к обеду. – Дай укусить. – Он нагнулся к мороженому.

– Тебе нельзя, – сестра проворно отдернула руку прямо у него из-под носа, – тут орехи. Google мне, конечно, подскажет, как спрятать труп, но мне бы не хотелось смотреть, как ты умираешь в мучительных конвульсиях.

– М-да, доброты тебе тоже не занимать. А я-то наивно думал, что ты любишь своего старшего братика.

– Именно поэтому желаю тебе быстрой и безболезненной смерти. Иди возьми в морозилке шоколадное.

– А есть что еще пожрать?

– Суп.

– Ты будешь?

– Не-а, я уже обедала.

Артем поставил миску супа в микроволновку, щелкнул кнопку на электрическом чайнике и полез в холодильник в поисках хлеба. Зазвонил телефон. Номер был незнакомый, но Артему с вопросами, куда он пропал, уже звонили сегодня, так что он приготовился выслушать очередную пьяную тираду и поднял трубку:

– Слушаю.

– Здравствуйте, Артем, – голос Виктора Михайловича он был готов услышать в последнюю очередь.

– Здравствуйте, – неуверенно поздоровался Артем. Он хотел спросить, зачем преподаватель вообще звонит ему, но спросил другое: – Откуда у вас мой номер?

– На кафедре справился. Но не об этом речь. Артем, голубчик, вы у меня паспорт оставили. Я вот только сейчас его обнаружил.

Артем уже успел забыть про свой паспорт.

– Черт…

– Что вы сказали?

– Нет, ничего. Как можно его забрать?

– Заходите, забирайте, когда вам удобно.

– Хорошо, тогда я заскочу ближе к вечеру.

– Буду ждать.

Виктор Михайлович отключился. Звякнула микроволновка, щелкнул чайник, а Артем все смотрел на свой телефон – он никак не мог вспомнить, в какой момент и зачем доставал паспорт в квартире преподавателя.

* * *

– Проходите, голубчик, не надо стоять на пороге.

– Да я только на минутку, паспорт забрать, – Артему не очень хотелось надолго задерживаться в гостях у преподавателя.

– Да проходите, проходите, куда спешить-то? В прошлый раз мне так и не удалось вас за помощь отблагодарить.

– Да не нужно, что я там помог-то?

– Ну как что? Много помогли. Очень хорошо помогли, так что давайте не упрямьтесь, уважьте старика.

– Ну ладно, хорошо, – сдался Артем.

– Проходите в кабинет, я сейчас быстренько все сделаю.

Артем опасливо застыл на пороге комнаты и осмотрелся. И паук, и голова стояли на прежних местах. Артем ожидал от себя более бурной реакции на столь неоднозначные вещи, но вживую они оказались не такими пугающими, как в его мыслях. Артем подошел ближе, рассмотрел внимательно. Паук – да, большой, да, противный, но нисколечко не живой и совсем даже не страшный. Артем долго пытался сдвинуть какую-нибудь часть его тела – безрезультатно. Совершенно недвижимая каменная статуэтка. Голова, конечно, поражала своей правдоподобностью, но при ближайшем рассмотрении становилось очевидно, что современная робототехника может сделать и не такое. Любой каприз, как говорится, лишь бы платили. Артему даже стало не по себе от своих глупых необоснованных страхов. Он закончил изучать голову и прошел вдоль стеллажей, рассматривая странную коллекцию преподавателя. Остановился около полок с книгами.

– Помоги.

Артем вздрогнул и обернулся. Голова девушки была повернута в его сторону, глаза широко распахнуты:

– Помоги, прошу, помоги.

Артем был слишком ошарашен, чтобы хотя бы двинуться с места.

– Глупец, – голова прикрыла глаза и слегка покачала подбородком из стороны в сторону. – Очередной глупец. Ты себя-то спасти не сможешь, а меня и подавно.

– Ну вот все и готово, – Виктор Михайлович зашел в комнату, как и в прошлый раз, с подносом, поставил его на чайный столик. – Что-то не так, голубчик?

– Нет, все нормально, – неуверенно ответил Артем.

– Тогда присаживайтесь.

Артем прошел к столу и сел в удобное мягкое кресло.

– Дорогая, ты чем-то побеспокоила нашего гостя?

– Нет, Хозяин, ничего такого.

– Вы простите ее, если что, – обратился Виктор Михайлович к Артему. – Она редко с кем, кроме меня, разговаривает. Вот вам чаек, – он поставил на столик фарфоровую чашечку, – вот к чаю… – выставил рядом большое блюдо с сухофруктами: курага, чернослив, финики, изюм, сушеный инжир, вяленая дыня; глубокую миску с ореховой смесью, несколько мисочек с разным вареньем и медом. – Я терпеть не могу всю эту современную сладкую химию, – пояснил он, – предпочитаю натуральные продукты. Так что вот – угощайтесь.

– Спасибо, – Артем взял кругляшек кураги. – Скажите…

– Да, голубчик?

– …ваша голова… – Артем запнулся, не зная, что именно хочет спросить.

– Что с ней не так?

Не так с ней было абсолютно все. Само ее наличие у добродушного старика было «не так». Но даже самому себе Артем не был готов признаться, что в тот момент, когда она с ним заговорила, он испугался. Снова.

– …все так, мне просто стало интересно, как она вас от других людей отличает. Вас она Хозяином называет, а на меня вот не реагирует.

– Как можно не знать человека, который отрезал твою же голову от твоего же тела?

– В смысле? – не понял Артем.

– В прямом. Очень уж она мне понравилась. Сначала я просто держал ее – не голову, а всю ее, полностью, у себя. Гианы – существа редкие, удивительно красивые, но главное, обладают даром ясновидения. А она к тому же еще и умна. Восхитительная домашняя зверушка. Даже самыми изысканными плотскими утехами со временем пресыщаешься, а вот умный собеседник – явление редкое. А я питаю слабость к сильным соперникам. Из раза в раз обыгрывать провидицу – особое удовольствие. Вот я и решил ее увековечить. Привязал ее жизнь к своей, а от тела избавился, чтобы ненароком не сбежала. Оставил только самое нужное – голову.

Артем слушал, что говорит Виктор Михайлович, и заново видел кошмарный сон, приснившийся ему ночью. Видел так четко, как будто все это происходило в этой самой комнате. Он тряхнул головой, чтобы прогнать наваждение, и как можно более иронично сказал:

– У вас так хорошо получаются эти сказочные истории. Вам бы книжки писать.

Старик улыбнулся:

– Не верите мне, голубчик? Ничего, по первости никто не верит. Берите орешки.

– Не люблю орехи.

– Зря, они очень полезны.

– Это было бы последнее, что я съел в своей жизни.

– Как знаете, на вкус и цвет, как говорится…

Артем приподнял фарфоровую чашечку и отметил, что руки предательски трясутся. Он поставил чашку обратно на блюдце.

– А еще у нее прекрасная улыбка, – продолжал Виктор Михайлович. – По крайней мере была когда-то. Правда, последний раз она улыбалась так давно, что я уже и забыл, как она выглядит. Помню, что прекрасна, а вот саму улыбку… Пообещала, правда, что улыбнется, когда будет наблюдать за моей мучительной смертью. Иногда подумываю – может, умереть ради этого? – Виктор Михайлович засмеялся.

Артему, в отличие от него, смешно не было. Он решил сменить тему:

– Я, кстати, так и не спросил, где вы нашли мой паспорт. А то я никак не могу вспомнить, чтобы доставал его.

– А вы и не доставали, голубчик, это я достал.

– Зачем? – Артем опешил от такого заявления.

– Как зачем? Естественно, чтобы у вас был повод еще раз зайти ко мне.

– Вы так хотели напоить меня чаем?

– О нет, чай это так, просто приятное дополнение. Вы мне нужны были, естественно, для другого.

– И для чего же?

– Для того, чтобы забрать вашу жизнь. – Виктор Михайлович улыбнулся, если, конечно, улыбкой можно назвать оскал хищника.

Сбоку раздалось шуршание. Артем обернулся на звук. Каменный паук ловко спрыгнул на ковер и пополз в его сторону. Артем подскочил, опрокинув чашку, – она сделала сальто в воздухе и со звоном разлетелась на мелкие осколки.

* * *

– Артем, Артем, – кто-то легонько тряс его за плечо и звал по имени.

Артем с трудом открыл глаза – веки, казалось, срослись друг с другом, тело тяжелое, точно чугунное, в голове пусто, как в его конспектах по предмету Виктора Михайловича. Преподаватель как раз склонился над ним, положив слабую руку на плечо и пытаясь разбудить:

– Артем, голубчик, вы задремали. Отлучился по нужде, прихожу, а вы спите.

Артем осмотрелся – сидел он в том же кресле, на столике стояла полупустая чашка с чаем – целая, каменный паук на своем месте в прежней позе.

– Как-то вы неважно выглядите, – подметил преподаватель.

– Все нормально, – не столько его, сколько себя заверил Артем. – Прошлой ночью почти не спал, вот, видимо, и отключился.

– Ничего, бывает.

– Я пойду, ладно? – Он неуверенно поднялся на ноги.

– Конечно, голубчик, идите. Поспите как следует.

Артем вышел на улицу и остановился. Он никак не мог понять, что, черт возьми, с ним только что случилось. Неужели правда задремал? Но когда именно? Что конкретно было сном? Движущийся паук? Или весь разговор про голову гианы? Или, может, само обращение головы к нему тоже было сном?

Он думал об этом всю дорогу до дома, всю ночь, весь следующий день и еще половину ночи, но так и не смог ответить на эти вопросы.

* * *

Артем сидел дома у Витька и смотрел очередной футбольный матч, когда зазвонил его телефон. Номер он с прошлого раза не записал, но, лишь взглянув на экран, узнал его сразу. Телефон разрывался, но Артем не мог заставить себя поднять трубку.

– Если не будешь отвечать, то хоть отключи звук, – не выдержал Витек. – Бесит!

Как по команде, телефон умолк, но спустя минуту пиликнул снова, оповещая о пришедшем сообщении. Артем нехотя прочитал текст:

«Артем, голубчик, простите, что беспокою, но вы ведь так и не забрали у меня свой паспорт».

– Ну что за на хер? – За все это время Артем ни разу не вспомнил о том, зачем на самом деле приходил в тот вечер к Виктору Михайловичу.

– Что там? – спросил Витек.

– Да-а-а, ничего, забей.

– Чувак, скажи мне честно, ты что, на наркоту подсел?

– С чего ты взял?

– Вид у тебя последнее время препаршивый. И ведешь себя странно.

– Нет, не подсел.

– Новая телка? – высказал другое предположение друг.

– Лучше бы телка…

– А что тогда с тобой происходит?

– Я бы и сам хотел знать.

– Опять дома проблемы?

– Не больше, чем обычно.

Витек долго рассматривал его, пытаясь найти ответы на свои вопросы.

– Тим, дружище, у тебя точно ничего не случилось?

– Мне кажется, я схожу с ума, – честно признался Артем.

– А, это нормально. У меня такое раз в неделю стабильно бывает.

– Я вообще-то серьезно.

– Я тоже серьезно. Как посмотрю вокруг, так думаю, либо я, либо мир – кто-то из нас двоих точно поехавший.

– Так и знал, что с тобой бесполезно на такие темы разговаривать, – Артем разочарованно покачал головой.

– Ты прав, – легко согласился Витек, – меньше слов, больше дела. Сейчас еще пива принесу.

Вернулся он через минуту:

– Вот, держи, – Витек протянул другу жестяную банку и упаковку закуски.

Артем хлебнул пива, не глядя открыл пачку и уже почти положил содержимое в рот, когда Витек перехватил его руку:

– Ты что, рехнулся? – В его голосе слышалась неподдельная тревога.

Артем озадаченно посмотрел на пачку – он чуть не съел соленый арахис.

– Убить меня хочешь? – с улыбкой спросил он. – Выбери тогда более быстрый и безболезненный способ.

– Я же не думал, что ты его и вправду есть соберешься. Пошутить хотел. – Витек отобрал у него арахис и сунул пачку чипсов: – Вот, держи свою картошечку. И не пугай меня так больше.

– Кто еще кого напугал!

Затрещал телефон. На этот раз звонили Витьку. Он поднял трубку, перекинулся парой фраз, отключился и обратился к Артему:

– Серега с друзьями в центр едет. Зовет присоединиться. Идем, тебе не помешает развеяться.

– Идем, – покорно согласился Артем и за раз допил все пиво.

* * *

Они вышли на «Гостином Дворе» и нырнули в подземный переход Невского проспекта. Людей было даже больше обычного. Витек разговаривал по телефону, Артем думал о своем.

– Бедняга, – голос был тихий и за шумом толпы должен был остаться незамеченным, но Артем услышал его отчетливо.

Он так и замер посреди перехода. Девушка была еще совсем молодой, и от этого ее вид становился еще более отталкивающим. Мешковатая одежда не скрывала перекошенную фигуру, один глаз косил, а другой белесой пленкой заволокло бельмо, она стояла – сгорбившаяся, страшненькая, – опиралась на старую тросточку, а в крючковатых пальцах держала измятый стаканчик из-под кофе. На дне стаканчика блестели несколько мелких монет.

– Это вы мне? – спросил Артем, откуда-то и так зная, что обращались именно к нему.

– Тебе, красавчик, тебе, – кивнула девушка. – Крепко ты попал.

– О чем это вы?

– Сильное колдовство и очень старое. Но пока еще не до конца закрепленное. Подойди, я посмотрю внимательнее.

Артем не мог определиться, что пугает его больше – ее вид или ее слова.

– Ты чего там застрял? – Голос Витька прогремел на весь переход.

– Иду, – крикнул в ответ Артем, радуясь, что нужно уходить.

– Подойди, потом поздно будет, – не отставала девушка, но он уже шагал дальше.

– Хрень какая-то… – сам себе сказал Артем, – совсем параноиком становлюсь.

– Не ходи к нему, красавчик, загубит! – крикнула вслед нищенка.

– Что она от тебя хотела? – спросил Витек.

– Понятия не имею. Прикопалась с каким-то проклятием.

– Все эти шарлатаны за лишнюю копейку что угодно напророчат и от чего угодно вылечат.

– Да, ты прав, – согласился Артем. – Идем, а то все самое интересное пропустим.

* * *

Домой Артем вернулся уже под утро, с трудом разделся, лег на кровать и сразу провалился в сон. Он проспал почти двенадцать часов, его пытались будить, но он не реагировал. Проснувшись, он ожидал очередного похмелья, но голова была на удивление ясной, а тело легким. Первой в этой ясной голове отчетливо и четко появилась мысль – все это чушь собачья: проклятие, магия, живые головы, движущиеся каменные пауки, странные нищенки, предсказывающие беду, – ничего этого не существует. Выдумки сумасшедших. И у него тоже, судя по всему, немного поехала крыша, раз он подумал, что такое возможно. Забирать жизнь… Ха-ха! Виктор Михайлович, этот божий одуванчик, высохший дедушка на трясущихся ножках, на самом деле колдун, лицедей и убийца – трижды ха-ха-ха! Артему стало стыдно перед самим собой, что безобидный старичок на пороге вечности так напугал его. Надо меньше пить и больше спать. Тогда и не будет мерещиться всякое. Он взял в руки телефон и набрал номер преподавателя.

* * *

Дверь распахнулась сразу после первого звонка.

– Здравствуйте, – улыбнулся Артем.

– Здравствуйте, голубчик, проходите. – Виктор Михайлович посторонился, пропуская гостя внутрь.

Артем скинул обувь и по-свойски прошел в квартиру. Рабочий кабинет с прошлого раза ничуть не изменился.

– Вот. – Виктор Михайлович взял со стола паспорт и протянул Артему.

– Спасибо. – Артем забрал документ. – Извините, в прошлый раз я совсем неважно себя чувствовал. Вот пришлось еще раз вас побеспокоить.

– Ничего, голубчик, так и было задумано.

– В смысле? – не понял Артем.

– В прямом. Обычный расчет, причем далеко не самый тонкий. С вами всегда так просто… Всего-то и нужно, что сказать: «Главное, ничего не трогай!» – и можно даже не сомневаться, что эффект будет ровно противоположный. Ты был у меня на крючке еще после первого раза, а теперь ты мой со всеми потрохами.

– Знаете, мне кажется, вы немного не в себе.

– Ну конечно, тебе кажется! Не верить же в то, что говорящая голова и вправду живая, каменный паук двигается, а безобидный старичок на самом деле колдун, поймавший тебя на проклятие. Бред, да и только.

Артем невольно попятился.

– Но знаешь, в чем проблема смелых людей, – они всегда пытаются доказать и себе, и окружающим больше, чем нужно, и чаще прочих перепрыгивают точку невозврата. Более слабый и трусливый человек подумал бы: «Странный и неприятный тип этот старик. Говорит ерунду, вещи какие-то жуткие коллекционирует. Все это сатанизмом и поехавшей крышей попахивает. Лучше и от греха, и от него подальше держаться». И бежит этот человек прочь, держится подальше и поступает правильно и разумно, так как после второго раза еще можно вырваться. А ты думаешь: «Даже если он сатанист и сумасшедший, что он может сделать мне – молодому, здоровому, сильному парню?» И сам идешь ко мне, добровольно. А после третьего раза ты уже обречен.

– Вы и вправду сумасшедший. Вам лечиться нужно.

– На самом деле быть сумасшедшим не так уж и плохо.

Артем развернулся и сделал шаг, но мир вдруг опрокинулся.

– Не спеши, голубчик, пойдешь, когда я позволю.

* * *

Артем сидел на корточках в коридоре, уткнувшись лбом в стену, его трясло крупной болезненной дрожью, а желудок грозился вывернуться наизнанку. К его великому сожалению, в этот раз, в отличие от прошлого, он помнил все, что с ним происходило. Он хотел рвануть бегом, как только пересек порог квартиры, но сил хватило только на то, чтобы сделать несколько шагов.

Правда… каждое слово этого проклятого психа – правда.

Артем сидел, зажимая рот рукой, и ему казалось, что он вот-вот сойдет с ума, – разум бился в истерике и кричал о невозможности происходящего, но все его существо холодело от осознания того, что все происходит на самом деле.

Артем с трудом поднялся и, шатаясь, побрел прочь. Он не помнил ни как дошел до дома, ни как провел вечер, ни когда уснул.

Наутро решение пришло само. Оно показалось Артему настолько простым и очевидным, что он рассмеялся от радости. Ему всего-то и нужно было избегать Виктора Михайловича. Даже если все, что с ним случилось за последние дни, – не бред сумасшедшего (в чем он все еще периодически сомневался), то все равно без непосредственного контакта колдун ничего не сможет ему сделать. Артем будет просто за тридевять земель обходить Старую Общагу и всячески избегать своего теперь уже, судя по всему, бывшего преподавателя.

День пролетел быстро, легко и незаметно, у Артема было прекрасное настроение, спать он лег, не боясь кошмаров, и тут же провалился в сон. Последующие два дня были настолько обычными и скучными, что Артем даже немного успокоился. Он уже был почти уверен, что ему ничего не грозит.

На третий день Артем очнулся от осознания того, что находится не дома. Тело ощущалось совершенно чужим, ему потребовалось некоторое время и определенные усилия, чтобы понять, как заставить его шевелиться.

– Очнулся? – Голос Виктора Михайловича был бодрым и веселым.

Артем открыл глаза – он лежал на полу в его личном кабинете.

– Разве я не говорил тебе, что ты теперь не себе принадлежишь, а мне?

Виктор Михайлович сидел в своем кресле. На нем был черный шелковый халат, одной рукой он держал фарфоровую чашечку, а другой поглаживал сидящего на его коленях каменного паука.

– Как я здесь оказался? – Артем попытался подняться – успешной оказалась только четвертая попытка.

– Я позвал, и ты пришел. Пока ты в сознании, ты, может быть, и контролируешь свое тело, но как только оно угасает – тело переходит в мое полное распоряжение.

Виктор Михайлович больше не был похож на доживающего последние дни старика – он как будто помолодел лет на двадцать. В его ясных глазах плясали искорки веселья, а морщинистые губы застыли в иронической усмешке.

– Так просто я тебе не сдамся.

Артем с трудом узнал свой голос – настолько жалким и тихим он был.

– Никто в этом и не сомневается. Мне так даже интересно, что ты сможешь придумать, чтобы сбежать от меня. Хотя… к сожалению, что бы ты ни придумал, я всегда буду на шаг впереди.

Артем многое хотел сказать старику и очень далеко послать, но сил хватало только на то, чтобы кое-как переставлять ноги. Он молча направился к двери.

– Я позову тебя, когда придет время.

В ответ Артем лишь хлопнул дверью.

* * *

Артем вприпрыжку сбежал по лестнице в подземный переход у Гостинки – пусто, бесконечный поток спешащих по своим делам людей, но ни следа нищей девушки. Он обежал все близлежащие переходы, спустился в метро, перешел со станции на станцию – ничего. Вернулся на то место, где впервые ее увидел, облокотился о стену и стал ждать. Ждать пришлось долго, но в конце концов она пришла. Бесшумно подошла к нему и посмотрела невидящим взглядом куда-то сквозь него.

– Помоги мне, пожалуйста, помоги! – взмолился Артем.

– Я ведь предупреждала тебя – не ходи, предупреждала ведь?

– Предупреждала, – согласился он. – Но как можно верить в такую чушь, как проклятие?

– Теперь веришь?

– Теперь верю. Не хочу, но верю. Помоги мне, ты же говорила, что можешь. Что угодно проси, только помоги!

– Я говорила, что посмотрю. Сейчас уже и смотреть не надо – слишком поздно. Ты уже себе не принадлежишь. У тебя на груди сидит Паук и по кусочкам ест твою душу.

Артем вздрогнул от ее слов, картинка, всплывшая в памяти, была такой четкой и отвратительной, что его замутило.

– Неужели и вправду ничего не сделать?

Она промолчала. И молчание ее было красноречивее любых слов.

– Может, не ты, может, кто другой помочь сможет? – Артем был в буквальном смысле готов на все.

– У нас никто против Паука не пойдет.

– А не у нас?

– А не к нам он тебя не отпустит.

Артем стоял и не знал, что делать дальше. Он хотел упасть ей в ноги, рыдать и умолять, но, глядя на нее, понимал – она и вправду бессильна.

– Уходи. Мне жаль тебя, но уходи. Тебе никто не поможет.

* * *

Первые двое суток дались довольно просто – кофе днем, энергетики ночью, студенты – народ стойкий и не такой график выдерживали. К тому же у Артема была важная работа, которая поддерживала лучше всяких тонизирующих средств, – он, как заведенный, пытался найти свое спасение.

В эти два дня он практически не отрывался от компьютера, выискивая всех питерских экстрасенсов, гадалок, шаманов, целительниц, ведьм и прочих неординарных личностей, так или иначе связанных с магией. Подавляющее большинство – шарлатаны и разводилы. Артем быстро научился отличать их от людей, которые хоть что-то понимают или чувствуют. Он списывался со всеми, в ком видел хоть крошечную надежду. На третий день кофе и энергетики перестали давать необходимый эффект, после них, наоборот, становилось только хуже. Уставший организм требовал отдыха. В этот день, чтобы отвлечься, Артем встречался с теми, кто согласился попробовать помочь. Но по факту некоторые при виде него тут же сбегали или захлопывали дверь перед его носом, некоторые разводили руками, некоторые честно признавались, что даже не понимают, что с ним происходит. Двое сказали, что, если бы он попал в ловушку другого колдуна, они бы смогли помочь, но против Паука идти бесполезно.

К концу четвертого дня Артему начало казаться, что он бредит. Он больше суток безостановочно шатался по городу, от встречи к встрече, от двери к двери, столько раз в его душе зарождалась надежда и каждый раз снова умирала, он выслушал столько бреда, что в какой-то момент мозг просто отказался думать дальше. Он шел домой, размышляя о том, что привяжет себя к батарее, а сестру попросит вылить на него ведро воды, чтобы привести в чувство, если он вдруг попытается уйти во сне. На автомате он дошел до нужного дома, зашел внутрь, поднялся на четвертый этаж, прошел в конец коридора и постучал в дверь. Дверь открылась.

– Ну вот ты и здесь, – Виктор Михайлович отошел в сторону, пропуская его внутрь.

* * *

– Почему бы вам сразу меня не прикончить? Зачем мучить? – Артем лежал на ковре в злосчастном кабинете колдуна, ему казалось, что из его тела просто-напросто вытащили все кости и бесформенной кучей мяса бросили на пол.

– Забрать чью-то жизнь на самом деле не так просто, – спокойно ответил Виктор Михайлович. – Я не Господь Бог и не всесилен. Каждый ритуал требует своего времени и обстоятельств.

– Сколько мне еще осталось? Сколько раз мне еще придется через это проходить?

– Всего восемь. С пятью ты уже справился, так что осталось немного.

Всего три раза, всего лишь три раза, но…

– Значит, еще есть время… – прошептал Артем.

– Ты встать-то сможешь или тебе помочь? – заботливо поинтересовался Виктор Михайлович.

– Без вас обойдусь. – Артем с трудом поднялся на ноги. Он чувствовал себя восьмидесятилетним стариком. Виктор Михайлович, напротив, выглядел весьма бодро и жизнерадостно.

– Иди, голубчик, наслаждайся остатками жизни. Я позову тебя. И, Артем, в этот раз можешь спать спокойно, не хочу, чтобы ты умер от истощения – я позову тебя по-другому.

– Сгораю в нетерпении, – огрызнулся Артем.

* * *

Два дня ничего не происходило, а потом его предало его собственное тело.

Это было ломкой. Казалось, что в его крови яд, который с каждым ударом сердца все больше и больше отравляет тело. Ныли кости, тянуло мышцы, горела кожа, от пульсирующей боли в голове темнело в глазах. Обезболивающие не помогали, Артем съел уже столько таблеток, что боялся: еще хотя бы одна – и он просто умрет от передозировки. Хотя выносить боль тоже уже не было сил.

Артем чувствовал себя марионеткой, тряпичной куклой, которую против воли привязали к деревянному перекрестью и заставляют двигаться так, как нужно кукловоду. Он сопротивлялся каждому шагу, сделанному в сторону Старой Общаги, каждой мысли о том, что проще сдаться, чем продолжать бороться. Но борьба была сплошной агонией – даже смерть в этот момент казалась ему благостным избавлением.

Он был на самой грани, когда дверь комнаты открылась перед ним.

– Ты долго держался, голубчик. – Голос Виктора Михайловича был ласковым и нежным, как объятия матери. – Проходи, ты заслужил небольшую награду.

Боль уходила, как будто ее высасывали из тела, и освободившееся место занимала такая приятная легкость, что трудно было понять, находишься ли ты все еще внутри тела или паришь в каком-то другом измерении. Эйфория, граничащая с экстазом, острое, опустошающее удовольствие.

* * *

Шерстяной ковер на полу комнаты стал для Артема странным образом родным. Ему нравились его мягкость и запах – несмотря на все происходящее, они странным образом успокаивали.

– Почему я? Почему именно я? – Этот вопрос интересовал Артема уже очень давно. Он, конечно, был совершенно бесполезным, но человеку всегда интересно, почему мир несправедлив именно к нему.

– О, мы наконец-то добрались и до этого вопроса – все в какой-то момент задают его. – Виктору Михайловичу страдания Артема явно доставляли удовольствие. – Ты мне понравился. Только и всего. И твое тело было достаточно сильным, чтобы вынести ритуал. Не каждый на самом деле выдерживает.

– Как все просто.

– Очень просто, – согласился колдун. – Так что если ты хотел потешить себя мыслями о том, что ты особенный, то уж извини, но это не так.

– А жаль, даже не знаю, как дальше жить, когда наконец узнал о своей обычности.

– Иронизируешь? Это хорошо, значит, все еще не сдался.

– А вам-то какое дело, сдался я или нет? – безразлично спросил Артем.

– Вечная жизнь, конечно, вещь хорошая, но через несколько столетий понимаешь, что все ходит по кругу, все одно и то же. Скучно. Хочется хоть какого-то развлечения.

– Надеюсь, из меня получается хороший шут.

– Средний, – честно признался Виктор Михайлович.

– Могу пообещать вам одно, – Артем медленно, осторожно, но уверенно поднялся на ноги: – В этом мире никто не вечен, и вы не будете исключением.

– Это мы еще посмотрим.

У Артема был план, и он не собирался ждать следующего Зова.

* * *

Артем давно промок до нитки. По-осеннему холодный и злой дождь выгнал с улицы почти всех прохожих, даже смелые туристы предпочли наблюдать за разбушевавшейся стихией из окон своих номеров. Но такие мелочи, как холод и сырость, совсем не мешали Артему.

Выхода не было. Он понял это, лежа на мягком ковре, понял отчетливо и ясно. Ему не хватит сил, чтобы бороться. В следующий раз, когда колдун позовет, Артем встанет и покорно пойдет на Зов, радуясь, что не нужно больше бороться. Он придет к нему и не вернется. Паук высосет из него последние силы, будет жить дальше, а он умрет. Вот так вот глупо и безыдейно… это будет не геройская смерть, спасая ребенка из горящего дома, не смерть за идею или во имя правосудия, когда есть надежда, что одна ничтожная человеческая жизнь может на что-то повлиять, и даже не роковая случайность, когда от тебя ничего не зависит. Он, молодой, сильный, умный красивый, умрет, чтобы продлить жизнь гадкому, злобному существу. И он ничего не может сделать…

Или может?

Дождь закончился по-питерски неожиданно, ветер растолкал лохматые тучи в разные стороны, они сбились плотными комками и покатились в разные стороны, а в просветах засветилось синее полотно неба. Артем стоял, оперевшись руками о холодные, скользкие перила Троицкого моста, смотрел на величавую, неспешную Неву, на огни фонарей, золотым ожерельем украшающие набережную, на Петропавловскую крепость, вдыхал холодный, влажный воздух.

Он стоял так уже не первый час и давно сбился со счету, сколько раз за это время пытался заставить себя перекинуть тело за железное ограждение. Это ведь так просто: нагнуться вперед чуть сильнее, оторвать ноги от асфальта, разжать пальцы – мгновение полета, минута удушья, и все, свобода… Но ноги не отрывались, а пальцы не разжимались.

Артем отчаянно хотел жить…

Он падал на колени, рыдал в голос, подвывая и захлебываясь, избивал кованые перила и мокрый асфальт. Слезы кончались, он подолгу сидел в апатичном оцепенении, потом поднимался, пытался снова, и снова, и снова, и снова…

Безрезультатно.

Он просто не мог это сделать.

А потом он почувствовал Зов.

* * *

Артем всегда считал себя сильным, мужественным человеком. Думал, что в жизни сможет справиться с чем угодно. Верил в свою гордость и чувство собственного достоинства. Был уверен в том, что никогда и не перед кем не будет пресмыкаться.

Он ошибался.

Артем в буквальном смысле валялся в ногах Виктора Михайловича, обнимал тощие, костлявые лодыжки и севшим, дрожащим от страха и холода голосом молил колдуна о пощаде.

– Не убивайте меня. – Артем старался не плакать, но слезы самовольно катились из глаз. – Пожалуйста. Дайте еще время. Еще хотя бы немного времени. Я могу жить на двоих. У меня много сил, вы можете долго питаться мной, я не буду сопротивляться, обещаю. Только дайте пожить еще немного.

– Сил у тебя и вправду много, – согласился колдун, – но у меня, в отличие от тебя, нет времени. Да и жить напополам мне совсем не нравится. Так что прости, голубчик, как говорится – ничего личного.

– Пожалуйста, еще немного, умоляю, еще хоть сколько-нибудь… – Артем по кругу бормотал одно и то же – он до сих пор каким-то совершенно глупым образом надеялся, что, возможно, старик сжалится над ним и отпустит.

– Ты обречен, голубчик. Смирись. Это ерунда, что добро всегда побеждает зло. Ты, конечно, молод, и сил тебе не занимать, но таких, как ты, у меня было… много. Опыт сильнее молодости.

– Я не хочу умирать, не хочу умирать, не хочу умирать…

– Ты не умрешь. По крайней мере сегодня. Еще рано. Мне противно от того, насколько ты жалок. Так что хватит ныть. Пора приступать к ритуалу…

* * *

– Вставай. – Это был второй раз за все время, когда голова гианы заговорила с ним.

Артем надеялся, что в этот раз умрет во время повторения ритуала, но вопреки ожиданиям он каким-то чудом выдержал. После того как они закончили, колдун куда-то ушел, а Артем так и остался лежать на ковре в его кабинете. Он больше не планировал с него подниматься.

– Зачем? – слабо спросил он.

– Потому что все еще можешь.

Артем даже усмехнулся:

– Встану не встану, какая разница?

– Ты знаешь, кто я?

У Артема было не так много мыслей по этому поводу:

– Какая-то мифическая хрень, которая никак не должна существовать в нашем мире. Как и живые каменные пауки. Как и колдуны. Как, собственно, весь тот долбанутый абсурд, который со мной происходит.

На этот раз усмехнулась голова гианы:

– Хренью меня еще не называли.

– Знаешь, раньше меня радовало быть первым, но в нынешнем моем состоянии мне как-то все равно.

– Ты все еще шутишь, а говоришь, что все потеряно.

– Это агония.

– Агония – это моя жизнь. – Артем не видел своей собеседницы, но от ее тона по его спине побежали мурашки. – Ты хоть представляешь, каково мне?

– Даже не пытаюсь. Трудно быть сочувствующим, когда тебя самого медленно убивают.

Голова гианы молчала какое-то время, но потом заговорила снова:

– Я с ним так давно, что уже и не помню, как это – быть без него. Единственное, чего я хочу, единственное, к чему я иду все прожитые им жизни, – я хочу убить его. В первую очередь я, конечно, хочу отомстить за то, что он со мной сделал. И я хочу наконец-таки отдохнуть. Я устала от этой бесконечно мучительной жизни. А умереть я могу только вместе с ним.

– Я был бы рад помочь, но не могу ничего сделать. Как ты и сказала, я и себя то спасти не могу.

– Это я тебя выбрала. Каждый раз он приносит несколько кандидатов. В этот раз вас было трое. Тебя выбрала именно я.

– Если ты думала, что я разозлюсь или огорчусь от этого заявления, – ты ошиблась. Что бы ты ни задумывала на мой счет – ты ошиблась.

– Я не задумываю – я вижу. Будущее для меня так же отчетливо и ясно, как наш с тобой разговор. И для тебя еще не время сдаваться. Ты – его погибель. Так что вставай, Артем.

Теперь настала очередь Артема помолчать. Но он тоже не долго выдерживал паузу:

– Он сильнее меня. Он позовет, и я приду. Я не смогу ему противостоять.

– Он очень сильный колдун, – согласилась голова гианы, – но не всесильный. Он оплел тебя паутиной и держит этими нитями. Чем ты ближе, тем ему проще, но чем ты дальше, тем тоньше они становятся. Если ты будешь достаточно далеко – они порвутся.

Артем был уверен, что больше никогда не почувствует этого, но он в очередной раз ошибся – в его душе вспыхнул огонек надежды.

* * *

Виктор Березин – больше известный как просто Витек – пугливым не был. Он сам мог напугать кого угодно. Но даже он невольно подпрыгнул и с трудом сдержал позорный вскрик, когда из темноты «колодца» ему навстречу шагнул призрак. Высокий, тощий, одежда – точно грязный мешок на вешалку повесили; лицо настолько бледное, что как будто светится в темноте; ни щек, ни губ – череп, обтянутый бумагой, и черные круги под безжизненными глазами. Бумага чуть выше острого подбородка треснула и порвалась.

– Витек, – прохрипел призрак.

– Твою ж мать, мужик! Ты меня до усрачки напугал!

При ближайшем рассмотрении призрак оказался всего лишь Артемом Горским, больше известным как просто Тим.

– Что с тобой случилось? Выглядишь так, как будто из могилы вылез.

– Недалеко от правды.

– Я тебя повсюду искал. Ты куда запропастился?

– Витек, мне помощь нужна. Очень.

– Это я и так вижу.

– Мне уехать нужно. Срочно. Сейчас. Но я не уверен, что сам смогу справиться. Помоги, по-братски.

– Во что ты вляпался, Тим?

Сказать, что нарвался на сумасшедшего колдуна, который вытягивает из него жизнь? Даже в мыслях это все еще звучит абсурдно. Бред сумасшедшего. С такими убеждениями одна дорога – в дурку.

– Я не хочу тебя в это втягивать. Сам справлюсь.

– Непохоже, что ты в состоянии.

– Мне просто нужно на время уехать. Все само уляжется – надо просто оказаться подальше отсюда.

– Так ты не будешь заходить?

– Нет.

– Ладно, подожди меня тут. Я быстро.

Артем кивнул и привалился к стене.

* * *

Последние силы уходили на то, чтобы идти ровно и, по возможности, не шататься из стороны в сторону. Витек поддерживал его под руку. Люди на перроне бросали на них косые, осуждающие взгляды. Витек сунул проводнику паспорт Артема и только что купленный в кассе билет.

Проводник пробежал по Артему изучающим взглядом:

– Пьяным на поезд нельзя.

– Он трезв как стеклышко, – заверил его Витек. – Просто час назад узнал, что у него отец умер.

– Выглядит так, как будто он сам вот-вот умрет.

– Три таблетки афобазола кого угодно сделают похожим на наркомана при смерти.

Проводник с подозрением посмотрел на обоих:

– Буянить не будет? Мне истерики не нужны.

– Он будет тише мыши, – пообещал Витек. – Проспит всю дорогу.

Проводник вернул паспорт и кивнул:

– Хорошо, только долго не задерживайтесь. Скоро отправляемся.

Витек дотащил Артема до нужного купе. На нижней полке обстоятельно расположилась сухая сутулая старушенция – бледностью и болезненностью она спокойно могла поспорить с Артемом. Над ней обосновалась фигуристая блондинка в обтягивающих лосинах и свободной полупрозрачной маечке. Она оторвалась от блестящего телефона и оценивающе осмотрела вошедших. Витек подмигнул девушке и с трудом засунул друга на верхнюю полку.

– Только не навернись отсюда, очень тебя прошу. – Он положил паспорт под подушку.

– Спасибо, – искренне поблагодарил его Артем. – За мной должок.

– Как придешь в себя, дай знать. Не заставляй меня волноваться.

– Хорошо. – Артем слабо улыбнулся. – И еще, передай малявке, что я ее люблю. – Он жалел только о том, что не смог попрощаться с сестрой.

Витек посмотрел на друга очень странным подозрительным взглядом.

– Не надо просить меня о таком, Артем. – Друг называл его полным именем только в очень редких случаях, когда что-то по-настоящему его беспокоило. – Сам скажи ей это, когда вернешься.

* * *

По мере того как поезд удалялся от Петербурга, Артем чувствовал, как слабеет его связь с Виктором Михайловичем. Как будто кто-то по одной обрезал нити паутины, в которой он запутался. Только сейчас, уезжая, он понял, что все время чувствовал колдуна у себя под кожей, словно старик все время преследовал его. А сейчас это чувство постепенно исчезало. Вскоре Артем уснул и впервые за долгое время спал крепко, без кошмаров и без страха, что опять очнется на полу в кабинете колдуна.

В Москве было солнечно и с самого утра душно, но Артем дышал жадно и легко. Ему казалось, что его несколько месяцев продержали в камере смертников и вот наконец выпустили на волю. Ему негде было остановиться, денег хватит на пару дней, но Артем чувствовал, что все это ерунда. Он посмотрел на табло расписания поездов – почему бы не поехать дальше? Купить билет и уехать на другой конец страны, затеряться среди небольших городов, где старик его точно никогда не найдет.

Артем вдруг понял, что зверски голоден. Он не помнил, когда последний раз нормально ел. Его даже потряхивало немного. Артем вернулся в зал вокзала, взял себе целую пиццу и огромную кружку кофе. Такой вкусной пиццы он не ел никогда в жизни.

Телефон завибрировал, подпрыгивая на деревянной столешнице, Артем посмотрел на экран, и его бросило в холодный пот. Он смотрел на мигающую надпись, а в голове крутилось только одно слово – нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет… Больше всего на свете в эту секунду он хотел проигнорировать вызов, но просто не мог этого сделать. Он обо всем догадался еще до того, как поднял трубку.

– Да, кабанчик, слушаю тебя.

– Привет, Тимон, – в голосе сестры слышалось волнение и неуверенность, – тут такое дело… тебя очень хотят услышать…

– Все хорошо, – заверил ее Артем. – Дай ему трубку.

– Здравствуй, Артем, – голос Виктора Михайловича был полон веселья, – это была хорошая попытка, но поиграли и хватит. Возвращайся.

– Слушай сюда, ублюдок, – голос Артема звенел сталью – до этого момента он и не подозревал, что может быть в такой ярости, – не смей даже смотреть в сторону моей сестры! Если ты хотя бы подумаешь о том, чтобы что-то с ней сделать, – я убью тебя!

– Твоя сестра чудесная девчушка, полная жизни и сил. И она мне тоже понравилась. Так что возвращайся, голубчик. Будет обидно загубить такую красоту.

– Я вернусь. Не трогай ее.

– Жду с нетерпением.

Артем с размаху бросил телефон об пол. Несколько посетительниц испуганно вскрикнули, официант настороженно остановился.

– Извините, – зло бросил Артем.

Он подобрал части телефона, вставил батарею, защелкнул треснувшую крышку, нажал на кнопку питания – телефон отозвался, засветился покрытый паутиной трещин экран. Артем смотрел в центр этой паутины и чувствовал себя мухой – ничтожным насекомым, застрявшим в смертельной ловушке огромного паука. Хищник не торопился, растягивая трапезу, не спеша, смакуя, он пил его кровь, пускал в тело яд, наслаждаясь агонией букашки и забавляясь ее попытками выбраться. Как наивно с его стороны было думать, что ему удастся вырваться… Артем убрал телефон в карман и пошел к кассам вокзала покупать билет обратно.

* * *

Раньше мысль о том, чтобы убить кого-то, казалась Артему просто невозможной, поэтому даже не приходила в голову, но сейчас гнев переполнял все его тело, заглушая даже боль Зова и страх смерти. По мере того как поезд приближался к Петербургу, Артем чувствовал, как нити паутины вновь постепенно проникают под кожу, как колдун обосновывается в его теле, пытается завладеть сознанием. Но гнев был сильнее. С Московского вокзала Артем направился прямиком в Старую Общагу. Сам. По собственной воле. Он думал только о том, что не может позволить колдуну жить в одном мире со своей сестрой. Невзрачное семиэтажное здание в очередной раз само собой появилось перед ним. Артем остановился только перед ненавистной дверью в конце коридора четвертого этажа, вдавил кнопку звонка и не отпускал, пока дверь перед ним не распахнулась.

Артем понимал, что секунда промедления может стоить ему жизни, поэтому, как только в проеме появилось морщинистое лицо колдуна, он впечатал в него свой кулак. Хрустнуло. Виктор Михайлович упал навзничь, из сломанного носа хлынула кровь.

Артем шагнул внутрь квартиры и закрыл за собой дверь. Колдун, как опрокинутый на спину паук, копошился на полу. Артем со всей силы пнул его в бок – старик скорчился, плюясь кровью. Артем схватил колдуна за волосы и потащил за собой в его любимый рабочий кабинет, рывком, как мешок с тряпьем, швырнул в середину комнаты.

– Знаешь, в чем ты оказался прав, подонок? – Артем наклонился и посмотрел старику в глаза: – Я молод и силен. Ты почти сломал меня. Но тебе не стоило приближаться к моей сестре. Физически мне не много нужно, чтобы прихлопнуть тебя.

Артем посмотрел на злосчастного каменного паука – тот, как и обычно, держал двумя лапами ритуальный нож. Артем взял его – нож привычной тяжестью уместился в руке.

Артем перевернул колдуна на спину, поставил ноги с двух сторон от его тела и сел на живот.

Виктор Михайлович забулькал, пытаясь засмеяться, окровавленные губы растянулись в ядовитой усмешке:

– Да у тебя, голубчик, кишка тонка.

Артем посмотрел в его глаза – колдун от души веселился. Это веселье разозлило его еще больше – он так сжал зубы, что боль прострелила челюсть.

– Поспорим? – прошипел Артем.

Он запустил руку в волосы колдуна, фиксируя голову на месте, приставил черное лезвие к шее и начал медленно, методично водить ножом вперед и назад, разрезая плоть.

Сначала в глазах старика светилась непоколебимая уверенность, потом на долю секунды блеснул триумф, но тут же сменился диким, животным ужасом. Он задергался под Артемом, последним усилием пытаясь скинуть его с себя, вытолкнул из груди воздух, силясь что-то сказать, но вместо слов из горла на руки Артема несколькими мощными толчками выплеснулась кровь. Когда лезвие ножа с чуть большим усилием перерезало шейные позвонки и ушло в густой ворс ковра, тело все еще подрагивало, но голова была совершенно безжизненной.

– Получилось, – сказал Артем и громко, от души засмеялся.

* * *

– Тимон, ну пожалуйста, ну возьми меня с собой! – Сестра волчком крутилась вокруг него, слезно упрашивая взять ее в кино.

– В следующий раз, – пообещал Артем.

– Почему не в этот?

– В этот у меня свидание.

– Тогда сходи на свидание со мной!

Артем засмеялся:

– Ладно, обещаю, что завтра проведу с тобой целый день и свожу, куда скажешь.

– Обещаешь? – Ее глаза засветились от предвкушения и восторга.

– Обещаю! Ну все, – Артем поцеловал сестру в лоб, – я пошел, буду поздно.

– Кто бы сомневался, – буркнула она и закрыла за братом дверь.

На самом деле Артем не собирался идти в кино – у него были совсем другие планы. Дорога была настолько привычной и знакомой, что он мог пройти ее с закрытыми глазами. Семиэтажное здание на пустыре – как раз там, где и должно быть. Он зашел в Старую Общагу, поднялся на четвертый этаж, прошел в конец коридора, достал внушительную связку ключей, тихо отпер дверь самым большим из них. В квартире все было как всегда. Артем прошел в рабочий кабинет и щелкнул выключателем.

– С возвращением, Хозяин, – как обычно, поздоровалась с ним голова гианы.

– Здравствуй, моя дорогая. – Он опустился в свое любимое кресло и с наслаждением потянулся. – Знаешь, я уже и забыл, какое это замечательное чувство – быть молодым. Предыдущая шкурка тоже хорошо послужила мне, но это тело выше всяких похвал.

– Я рада, что вам понравилось, Хозяин. – Равнодушный, как всегда безучастный тон.

– Но мне вот все равно интересно, что такого ты в нем увидела, что решила, как будто у него есть шансы противостоять мне?

– Это уже не важно, Хозяин.

– Честно признаться, я ожидал от паренька большего. В следующий раз выбирай лучше, дорогая, а то я совсем заскучаю.

– Непременно, – пообещала голова, внимательно наблюдая, как Артем подтягивает к себе чашки со своими любимыми сухофруктами и ореховой смесью, наугад выуживает из последней несколько орешков и ловким движением закидывает в рот сладкий арахис. – Непременно, – глядя колдуну прямо в глаза, повторила она и впервые с тех пор, как он отрезал ее голову, и уже в последний раз в своей жизни улыбнулась.

Content

Страшная общага
Сборник рассказов

Александр Прокопович Страшная общага

Пролог

Глава первая. Чтоб вы провалились

Глава вторая. Старая Общага

Глава третья. Дом с чудовищами

Глава четвертая. Комендант

Анна Коршунова Имя и мрамор

София Яновицкая Волк, которого ты кормишь

1

2

3

4

5

Оксана Заугольная Майя

Елена Щетинина, Наталья Волочаевская Мертвые дети не умеют врать

Сергей Лобов Фотограф

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

Александр Матюхин Бездушие

1

2

3

4

5

6

7

Варвара Дашина Зефирка

Ольга Тетерина Голова гианы