Кикиморские сказки

От автора

Наталья Валентиновна Русинова в современной русской литературе является редкой писательницей. Она пишет сказки.

Родилась Наталья Валентиновна в Барнауле Алтайского края в семье военного, но папа и мама у нее — вятские. Все каникулы Наташа с сестрами проводила в Котельниче, а с 14 лет она постоянно живет в Вятке и считает себя вятской. Она закончила Слободское дошкольное педучилище, работала воспитателем, в библиотеке им. А. И. Герцена и 12 лет — стюардессой аэрофлота.

— Я очень любила свою профессию, — рассказывает писательница. — Это давало возможность путешествовать по всей стране. Я побывала в Индии, Венгрии, Чехословакии.

— Наверное, поэтому в Ваших сказках особенно сильно ощутим вятский колорит?

— Да. Мне было с чем сравнивать. Вятка очень сильно отличается от всех остальных мест. Здесь сохранилось так много своеобычного. А вятский говор уникален. Один маленький пример. Около Нижнеивкино есть деревня Кучелапы. Правда, уже одно это название будит воображение! Оно одно стоит целой сказки. А сколько здесь необычайно красивых мест! Скалы на Немде, карстовые озера Медведка, водопады — все это просится в сказку.

А если Вам скажут, что вятская речь неправильная и неграмотная — не верьте. Для писателя это настоящее раздолье. По образности ей мало равных.

— Это правда, что Вы хотите объехать и обойти пешком всю нашу область? Значит именно в путешествиях рождаются сказки?

— Это правда. Я плаваю по Вятке и Пушме на плотах. Это было настоящее приключение, я привезла из него много новых сюжетов. А еще я четвертый год хожу в паломничество на реку Великую. Это путешествие души к самым главным и возвышенным тайнам твоей собственной жизни.

Жить в Вятке и не побывать на Великой — это все равно, что жить у Ниагарского водопада — и не побывать у него.

Чувствуется, что писательница по-настоящему любит свой родной край и особенно сильно ощущает эту вятскую изюминку.

Не случайно именно по «Кикиморским сказкам» поставлен спектакль в нашем Кировском театре кукол. Называется он «Однажды на Кикиморской». Поэтому можно не только прочитать книжку, но и посмотреть на маленьких забавных героинь писательницы.

— В Ваших сказках привлекает свежесть и необычность сюжетов. Откуда же взялись такие занимательные сюжеты?

— Сюжеты придумываю сама. Место действия знакомое — это Вятка, роднички и пруд около Трифонова монастыря. Ежовка. Филенка, остановки с забавными названиями.

В этих местах и должно произойти что-то необычное. Это я и должна увидеть в самой жизни. Писатель должен быть наблюдательным и зорким к интересному обстоятельству. забавному происшествию, к игре слов. Я не очень-то стремлюсь черпать сюжеты из уже готовых книг.

А дальше в игру вступает воображение. Надо соединить несоединимое. То, что до тебя еще никто не соединял. А. С. Пушкин все вместе называл это быстротой соображения. Но как это происходит, автор часто и сам уследить не может.

Когда у Натальи Валентиновны вышла вторая книжка и ее пригласили в Чехословакию, писатели и читатели особенно сильно удивлялись тому, что она потомственная, как они говорили «живая сказочница».

Оказывается, устная традиция исчезла в Европе 150–200 лет назад. И сейчас ни во Франции, ни в Англии, ни в Германии, ни в других странах невозможно найти человека, который видел бы настоящего сказочника.

— Вы, русские. — богатый народ, — говорили словацкие писатели, — У вас не только есть люди, которые слышали в детстве сказки от своих бабушек и дедушек, но есть еще и живые сказочники.

— Действительно, от дедушки я слышала такие сказки, которых не встречала ни в одном сказочном сборнике. Ребята, у вас у всех есть блестящие задатки, чтобы выразительно рассказывать. сочинять и огромный объем памяти. Потому что, не только у меня, но и у каждого из вас, в роду обязательно были сказочники. Расспросите об этом ваших бабушек и дедушек.

Раньше, когда не было ни радио, ни телевизора, коротая за работой долгие зимние вечера, обязательно пели или рассказывали сказки. Женщины пряли и ткали, мужчины шили сбрую, резали ложки, плели лапти. И все работы сопровождались сказками и песнями. И еще — в каждой деревне был свой собственный знаменитый сказочник, к которому слушать сказки сходилась вся деревня.

— Значит, ребятам надо развивать способности, которые в них заложены?

— Обязательно! Я желаю в этом всем удачи!

Беседовала Ольга Воронцова, литературовед.

КАРАУЛ, МАЛАЯ КИКИМОРСКАЯ!

Ух, и злющие бабки на Кикиморской живут! А страшнее всех — Федора Святогоровна. Роста гренадерского, силачка! Соловей-разбойник, а не бабуля. Как гаркнет, так с деревьев кикиморы и посыплются! Как махнет метлой, так они и катятся кубарем под гору, только один квак лягушачий в воздухе стоит.

Непростое тут место: на вершине горы над Вяткой телебашня стоит. Под горой — узкий, длинный пруд, заболоченный с двух концов. В незапамятные времена, говорят, текла здесь Вятка, а потом отступила, русло другое нашла. Пруд только и остался. Исстари живут в нем и не выводятся странные существа — кикиморы болотные.

На вид — обыкновенные девочки, только кос они не заплетают. Бегают растрепками и лохмушками. А вместо ног у них — зеленые лягушачьи лапы!

Если вы гуляете в парке у филармонии, а впереди вас бежит девчонка в странных сандалях, похожих на короткие ласты, знайте, что это не девочка, а кикиморка. И поосторожнее будьте — любят озорницы иной раз над людьми пошутить.

Днем кикиморы спят в пруду, потому что люди везде ходят, поймать могут, а ночью выскочат — и давай по заборам да по крышам скакать. Шлеп, шлеп лапами.

— Что это, у нас уже крыша поехала? — трясутся под одеялами кикиморские жители.

А у девчонок уж другая забава.

В низине меж двух холмов, у самого подножия Кикиморской горы монастырь с собором стоит. Из-под собора родничок Святого Трифона течет. Святая вода в родничке!

И ведь что они выдумали! Рядом-то со святым местом! Улица, что по гребню горы от телебашни к монастырю спускается, в старину Кикиморской называлась. И вот, что ни ночь — дождь над улицей. И хоть бы капля на огороды упала! Нет, льет точнехонько на мостовую. Улица желобком идет. Кикиморы озорные ее глиной измажут, тучу пригонят — дождь по желобу так и хлещет. Отличная горка получается. Юбки у девчонок от глины колом стоят, плюхнутся они в желоб — вода их и несет. Визжат они, хохочут, ухают, свистят! Хлещет дождь, не дождь, а водопад, и мчатся по скользкой дороге кикиморы, лягушачьи лапы вперед, сзади волосы веют. Метрах в пяти от монастырской стены дорога круто заворачивает, разгонятся они — пробьют лапами заборчик, которым пруд огорожен, — плюх в воду, прямо в свой пруд и въезжают. У кого брызг больше?! Сила изнутри их так и распирает! Хочется от радости через заборы скакать! И всю ночь у них визг и смех. То засвистят, то заверещат, то затрещат. А то и заплачут навзрыд.

Но все это одно притворство. Плакать кикиморы не умеют.

А если кто чужой ночью на Кикиморскую забредет — поскользнулся, и поехало! По всей улице на пятой точке проедет и хлоп в пруд! А до пруда не долетит — так в репейнике застрянет. Оттого и зовут нижнюю улицу Ежовкой: на своих боках проверено. Да, не святое место, и все тут.

А не попался никто — тоже не скучают. С верхней улицы на нижнюю кроме дороги ведет лестница. Толстенные сваи-столбы в гору вкопаны. Столбы дубовые — в три обхвата. Кикиморы на них гроздьями висят, подломят ступеньку, да за пятку хвать! Бегом с лестницы сбегать надо, во всю прыть (если ночью идешь, а днем ничего, не озоруют). Или на качели бегут. Качели подвешены над кручей к самой толстой ветке великанши-березы. Жуть, что за качели! Человек там голову сломит. А они — раскачаются посильней — взвоют, взвизгнут, будто их кипятком ошпарили, нарочно сорвутся — и катятся под гору! У них там и дорожки прокатаны — каталки называются. Ор стоит, гвалт, будто режут тут кого или щекотят до смерти. Ох, страсти!

Бабки и дусту в этот пруд сыпали, и святой водой кропили — а тем хоть бы что! Все сжирают! Не выводится напасть!

Кто помоложе — давно в другие места переехали. А бабкам куда трястись? Да и привыкли они на бережку. Вот и терпят.

Утром (если кикиморы слишком заиграются) собираются со всей улицы бабки, а главная у них — Федора Святогоровна — и метлами гонят кикимор в пруд. Только метел те и боятся. Поныряют, утихомирятся, день-то и спят в пруду — только носы над ряской торчат.

А ночью та же напасть. Не будешь же всю ночь с метлой бегать. Да и боязно! Так вот и живут кикиморские жители.

КАК КИКИМОРЫ ОКНА МЫЛИ

«И чего это бабушки нас не любят?» — задумалась Ненастя. Сидела она на древнем, покосившемся сарайчике, а сестренки по желобу мимо катались. Крыша на сарайчике вся зеленым влажным мхом обросла от того, что любят здесь иной раз кикиморки в мокрых юбках посидеть. Растопырит Ненастя пальцы — набегут тучки. Как соединит пальцы — так и хлынет дождь. Улица желобком вниз как горка спускается. Обмажут ее кикиморы глиной для удобного катания, плюхнутся на свои мокрые юбки и мчатся с визгом мимо Ненасти, руками ей машут. А она сидит, сама себе удивляется: «Что-то не играется мне. Я думаю много вопросов». Туча точнехонько над Кикиморской стоит, как приклеенная. И так каждую ночь.

Размышляет Ненастя: «Вот не верилось раньше, а теперь уже ясно — люди существуют. Особенно бабки! Характера грозного, неприступного! И что же делать? Хорошо бы подружиться!» — тут брови ее поползли домиком: кое-что толковое пришло ей в голову, и она в восторге свистнула в три пальца.

Сестренки все, как одна, забаву бросили, перед ней встали. Старшая у них Ненастя, большуха. Во всем ее слушаются. Да и интересно.

— Знаете что? — сказала Ненастя. — Мы тут всю ночь прыгаем, шумим, а нет чтобы старушкам помочь. Тогда они нас любить будут, подарков надают.

— Надают, надают, конечно, надают! Ты у нас самая умная, Ненастя! — затараторили кикиморки. О подарках им больше всего и мечталось. — А что же сделать-то? Да как к этим людям и подкатиться?

Ненастя молча обвела всех глазами:

— Лягушат мы уже полны бочки сажали — ничего хорошего не вышло!

— Ха-ха-ха! Крику-то было! Визгу! Аж до дна достало! — оживились кикиморки. Видно было, что это очень счастливое для них воспоминание. — Как люди-то забегали!

— И волшебную траву из омутов ворохами притаскивали, — сурово сказала Ненастя. — Так они ее нам всю в пруд назад спихали, и ругались очень. И метлами грозились. А волшебники из-за нее передрались бы — факт.

— Да, неразумные какие-то люди, — скривились кикиморки и опять захохотали. — А помните, как сом-то из-за этой травы посредь омутов за нами гонялся? Не сожрал чуть! Улизнули! Улизнули! Вон у Марфутки пол-лапы откусил. Зажило ли уже, Марфутка?

— Давно отросло! — заулыбалась Марфутка и сунула лапу им чуть ли не под нос. Вся лапка была темно-зеленая, а край, где было откуснуто, — светло-светло зелененький, как молодой листочек.

— Здоровско зажило! Красиво! Да на нас лучше, чем на собаках заживает! — обрадовались они. — Как новенькая лапка!

— Да не про лапку мы! Болтушки! — рассердилась Ненастя.

— А про что? — поинтересовались кикиморки.

— Про подарки и про дружбу, — постучала себя по лбу большуха.

— Ой, конечно! — всплеснули руками сестренки и стали слушать.

— А замечали вы, — сделала строгое лицо Ненастя, — что наши старушки с утра все моют и моют? И заборы, и крылечки: где ни накидаем тину — все моют.

— А зачем это? — изумились кикиморы и задрожали чуть-чуть. Тут им чудилась какая-то страшная тайна. — Тину-то зачем мыть?

— Любят мыть очень! — понизив голос сказала старшая сестра. — Как проснутся, так и за мойку!

— Ох ты! Тайна-то как открывается! — всплеснула руками Забава. — Что же дальше-то?

— Если и нам что-нибудь вымыть, — глубокомысленно закончила Ненастя, — вот они и рады будут! Подарков надают!

— Надают, надают! — завизжали от радости сестренки.

— Думаю, да! — скромно, но с гордостью сказала Ненастя. Все личико ее осветилось, а сестренки бросились ей на шею.

— А мыть-то что? — засуетились они.

— Окна! — указала пальцем Ненастя.

— Ой, точно! Только тряпок у нас нет, — растерялись они. — Сроду не было.

Ненастя обвела взглядом всю землю до горизонта, осмотрела кусты и озадаченно уставилась в тучу, как будто оттуда могли посыпаться тряпки. Пожала плечиками — нигде ничего! Взглянула на сестренок и вдруг вся вспыхнула от радости:

— Юбками будем мыть!

— Юбками?! — пооткрывали рты кикиморки. И вдруг захохотали. — А ведь точно! Ну и умна ты у нас, Ненастя! — мигом скинули юбки и огляделись. Мордашки у них снова вытянулись: куда макать-то? Ведер у них нет! Тазов тоже нет!

Заметили посреди дороги большую лужу, подскакали — в нее юбки и обмакнули! И пошла работа! Трут они окна кругами, стараются! «Вжик! Вжик!» — визжат стекла.

— Ой! — изумляются кикиморки. — Кляксы какие-то получаются, — растеряются так-то, да и обопрутся ладошкой о стекло. Отпечаток лапки и оставят. — Ой, смотрите, как здоровско выходит! Да и с загадкой! Надо этих отпечатков побольше наделать. То-то людям веселье!

Раздурились, разыгрались. Где руки отпечаток ставят, где и ноги! Совсем весело! Стойку на руках сделают, прогнутся, да лапами по стеклу как шлепнут!

— Это только мы так сообразить можем! — хвалятся. — Соображение у нас ого-го!

Стекла визжат, звенят! Вот-вот из рам вылетят.

— Ох, батюшки-светы! — трясутся под одеялами кикиморские жители. — Что они со стеклами-то делают? И выглянуть страшно. Ночью-то они прытки! Не побегаешь с метлой!

А кикиморы расстарались! Ни окошечка не пропустили. Не только на первых этажах, но и на чердаках — друг другу на плечи вскочили и помыли. В луже совсем воды не осталось.

— Со всех сторон людям радость, — шепчут друг дружке. — И окна вымыли, и лужу высушили!

Умаялись с непривычки: шутка ли — по окнам юбками возить! До свету управились, расселись на заборчиках, юбки выжимают:

— Во, как ради людей юбки испачкали. Да нам ради них ничего не жалко! — радуются шепотком. — Сейчас награды дадут! Удивим-то их как! Вот, скажут, какиморки-то наши какие умные, да хозяйственные!

— Мне, может, конфету дадут! — мечтает одна. — Вот такую огромную! — и она во всю мочь развела руками.

— А мне — вот такой пирожок! — хвастается другая, изображая пирожок чуть ли не до неба.

— А мне винограду — вот такую кисть! — подскочила на заборе третья, да так широко размахнула руками, что они стукнулись у нее за спиной. — Падаю! Падаю! — взвизгнула она, взмахнула зелеными лапами и грохнулась с забора.

В домах еще раз вздрогнули все окна.

— Упала, упала! Чуть все кости не помяла! — жалобно запричитала она. И вдруг захихикала. — Ой, глядите, какая от меня ямка под забором сделалась! — и полезла снова на забор, очень довольная собой.

Сидят, ждут. А старушки не выглядывают что-то. Притаились. Отпирать боязно: что еще удумали наши-то бесстыжие? Ох, неладная тишина.

Но вот отомкнулись запоры. Глядят старушки: перед каждой дверью на заборе кикиморка сидит, во весь рот улыбается. Сама в глине — от зеленых лап до ушей, живого места нет, только глаза и блестят. А двор-то! А крыльцо!! А окна!!! Глиняные разводы на стеклах кругами засохли, а посредине каждого отпечаток пятерни!

Ах, ты пропасть! И пошла свистопляска!

Старушки маленькие, слабенькие, а разошлись, будь здоров! Метлы похватали и давай кикимор гонять!

Кикиморки бедные со страху верещат, то в цветник заскочат, то на парник, то на дрова. Поленниц-то сколько развалили! Забор поломали.

— Награда-то где наша? — чуть не со слезами кричат. — Не такую нам награду, не такую!

Ну, не понимают бабки. Развоевались!

Скакали кикиморы, скакали, а потом растаяли будто.

Подденет бабка кикимору метлой — нету кикиморы, а на метле будто сухой листок налип — и несет его под гору.

Другую шлепнет, батюшки-светы — лягушка из-под метлы отлетит и пошла под гору скакать, да быстро так! В глазах рябит.

А то змейка вокруг метлы обовьется — бабка со страху и метлу бросит.

— Ой, батюшки-светы! — крестятся бабки, метлы кинут, да ну под гору ко святой воде бежать от такого-то наважденья.

А всюду по горе вроде змеиного шипенье: это кикиморы сквозь землю утягиваются — спасаются.

Одна Марфутка перед Федорой Святогоровной все скачет и скачет, юбку свою чумазую ей под нос сует, верещит что-то про награду, а толком ничего сказать не может! Перепугалась.

Не понимают бабки никак! Сильно рассердились! А уж когда забор под Марфуткой повалился, так закричали — просто жуть! Все разом ее ловить кинулись.

Чего сердиться-то? Как будто другой поставить трудно. И на что им заборы? Все равно через них бабки не прыгают — не видали ни разу кикиморы.

Тут уж Марфутка, делать нечего, за спину им заскочила, да и нырнула в бочку с дождевой водой.

Сшиблись старушки, глядь — нету кикиморы! Утекла! Растаяла! Под забором ее нет, на крыше нет! За поленницей не прячется! Куда подевалась?!

Оглянулись кругом — чисто ураган прошел. Ой, беда-то какая! Все повалено, порушено. Заохали, запричитали.

Да не видят, что в бочке будто маленький вулканчик бурлит. Это Марфутка сидит-сердится, пузыри пускает. А сама дрожит от страха: вдруг они в бочке метлой пошарят, достанут! И так ей обидно: умела бы — заплакала бы. Что ж это люди? Не любят кикиморок хороших, кикиморок пригожих?!

Сидела-сидела в бочке, а вокруг все ходят и ходят. Ворчат и ворчат. Моют и моют.

«Сами-то моют, а нам так не дают», — горько раздумывала Марфутка. Сидела-сидела в бочке, бурлила-бурлила, да потихоньку и заснула. Со страху-то спится.

День проспала и ночь. К утру проснулась, вытянула голову из бочки — огляделась: нет никого, и помчалась вприпрыжку домой.

ЦАРИЦА ЛЯГУШЕК

Это только зимой кикиморы в самом большом омуте спят. Собьются в кучу, руки-ноги сплетут и сделаются в ледяной воде как стеклянные. Притронешься — зазвенят! А летом — каждая в своей ямке на перине подводной из водорослей, хоть и недалеко друг от друга, кучно, но все же у каждой — свое местечко.

Проснулись к ночи сестренки, глядь — Марфутки-то нет! Захихикали сперва: верно, Марфутка со страху в каком-нибудь колодце сидит, а то и до Вятки добежала. А домой боится идти. Найдем — вот смеху будет. И начали искать — улицу обежали, во все колодцы поныряли — нету Марфутки! И все следы метлами переметены — не найти по следам! У Вятки дно километров на пять обшарили! Нету! Зареветь впору!

Не бабки ли Марфутку в плен взяли?! Точно — бабки. Больше некому! Похватали кикиморы палки: пойдем окна сейчас бить — в дома заглядывать! Страшно! Страшно! В дом зайдешь — так не выйдешь! А Марфутку в беде не оставим! Отдавайте, бабки, Марфутку! Не то худо будет!

Поскакали все в гору. Глаза желтым огнем горят.

Тут и солнце взошло. Воротились они в пруд, а палок не бросают. Как ночь придет — пойдем! Берегитесь, коли Марфутку хоть пальцем тронули! Так и уснули, а палки в руках.

А Марфутка всю ночь, свернувшись клубочком, в бочке проспала, не знала ничего. Это разве можно — ночью-то спать?! Хуже этого для кикимор ничего нет. От этого каждый раз неприятности. Заморочки то есть.

Утром прискакала Марфутка в болото, смотрит — все спят. Лица больно суровы, а в руках палки зажаты. Ах, ты! Без меня какую-то игру выдумали! Спросить бы, — что хоть такое? И толкала сестренок, и щекотала — спят! Хоть бы одна проснулась! Майся тут! Настоящее сонное царство!

Вспомнила на беду Марфутка, что давно они собирались лягушачий концерт устроить. Посмотреть — чьи лягушата голосистее орут. Подхватила корзиночку из ивы и поскакала лягушат собирать.

Это мы с вами по грибы ходим, а кикиморы — по лягушат. Наберут полные корзины, усадят в кружок, приколдуют, чтоб не разбежались, и давай квакать! Чей кружок переорет.

А награда! Такой награды и не снилось никому! Коли удастся громовой квак — так, что уши затрещат, зашевелится на дне ил! И выберется из него гро-о-мадная лягушка! Как глыба! Здоровенная, пузатая! А силища у той лягушки — как у бегемота! Только вспрыгнуть на нее успей, да держись! Как скаканет она одним махом через Вятку! И вот ты уже на другом берегу! Каждому лестно!

Вот Марфутка и сообразила, какую здоровскую заморочку сочинить можно, пока сестры спят. Всех лягушат с болота собрала, рассадила вокруг своей ямки чуть не в двадцать рядов, приколдовала накрепко! Это разве можно представить, чтоб она ночью, когда никто не спит, столько живности насобирала? Отнимут!

Поднатужилась Марфутка — зычно квакнула! Команда дружно подхватила — и такой квак по болоту пошел! Могучий! Богатырский! Из конца в конец волна прокатилась. Окна в домах зазвенели.

— Ох, что это? — встревожились жители. — Не ураган ли идет?

От первого же квака сестренки проснулись, глаза таращат: вот это да! А Марфутка прыгает в своей ямке, веткой длиннющей воду мутит, да все громче распевает.

Захотелось сестренкам тоже квакнуть. Хватились — во всем болоте ни одного лягушонка: все около Марфутки приколдованы. Кинулись они ото дна их отдирать — не тут-то было! Крепко Марфуткино слово! А она хохочет заливается. Потешается над ними:

— Дольше бы спали, засони, из-под вас тишком целый пруд утащить можно.

— Марфутка, дай нам хоть по лягушонку, нам тоже квакнуть хочется!

— Неа, я сама сперва потешусь.

Квакнула Марфутка. И все двадцать рядов лягушат как квакнут в ответ! Больше прежней волна пошла — до домов докатилась. Стекла посыпались, скамейки в воду смыло.

— Ох, цунами! Спасайтесь, кто может! Из какого океана до нас докатило? — по всей горе люди забегали, а кикиморам хоть бы что:

— Марфуточка, и нам квакнуть дай!

— Скажите словом крепким, что все лягушата в пруду мои! А я — Царица Лягушек. Так и быть — получите по лягушонку.

Заквакали сестренки от обиды:

— Как же так, Марфутка, наши ведь это лягушата…

— Дак отколдуйте, коли ваши, что они ко мне прилипли что ли?

— Не можем никак. Прочно заколдовалось. Коли сама не отдашь, нипочем не оторвать ни одного…

— Еще разочков пять квакну, может и отдам… — задается, гарцует Марфутка. Взмахнула рукой, да как квакнут они громче прежнего! Дом в болото съехал! (Люди кричат: «Держите дом!») Мост рухнул, да такая волнища пошла — чуть всю Ежовку не смыло! Кикимор из болота выкинуло — по деревьям рассыпало. Уцепились они за ветки, гроздьями висят, раскачиваются, пищат со страху: из-под ив вода ушла. Прыгать боязно.

Люди тут и вовсе побежали. Ко святой воде кинулись. На колокольне в набат ударили: гора рушится!

Тут дно затряслось, зашевелилось. Вылезла из ила лягушища-громадина, да как поддаст лапой Марфутке! Закувыркалась, полетела Марфутка. В лужу и села. Квакнула лягушка зычным голосом: мост на сваи лег, дом в гору, как улитка, пополз — на старое место встал. Стекла из брызг собрались, лягушата из Марфуткиного плена разбежались.

Люди стоят — глазам своим не верят: привиделось им что ли? Вот так морок нашел! Почудится же среди бела дня!

Посмотрела большая лягушка на Марфутку грозно (та усела даже со страху — раз в пять ростом меньше сделалась). Ничего не сказала. Да в ил и зарылась. Сорвались с веток кикиморы, в пруд попадали. А Марфутка от них наутек.

— Берите хоть всех лягушек! — верещит.

Не слушают сестренки. Крепко рассердились. Догнали Марфутку, нащипали, кулаками намолотили, за волосы надрали и прогнали из болота бедную царицу. Вот незадача!

Сидит она на самом краю болота, почти уж на сухом — по пояс в воде, в волосы разная шелуха напихана, глаза кулаком трет. Плакать не плачет — не умеют кикиморы плакать. Но обидно ей очень. Думает — что же делать? Вот так заморочка вышла! Спину почесывает — затрещина здорова была, да и прокатиться не удалось. И в болото назад хочется. Как бы исхитриться — помириться!

А вместо примирения вышло вот что.

МАРФУТКА В ГОСТЯХ

Уселась Марфутка на мелкое место и от скуки давай себе в утешение лапами шлепать. Грязь так фонтанами и летит.

— Ой! — удивляется Марфутка. — Откуда это тина мне на нос прилетела? С неба что ли? Ничего не понимаю! — и дальше лапами шлепает. — Ой, на уши прилетело! Откуда это грязь капает? С облака что ли? Ничего не понимаю!

А в это время шли через пруд по мостику мама с дочкой в красивых соломенных шляпах. Они недавно в эти места переехали, дом тут купили. Не знали еще про кикимор. Увидели девочку в болоте, подбежали, из воды ее вытаскивают, грязь оттирают:

— Девочка, бедненькая, что с тобой случилось?

— Да я в болото с горы свалилась, домой идти не знаю как, мамка выдерет, — глазом не моргнув, выдумала Марфутка. Она сразу сообразила, что здесь здоровскую заморочку отмочить можно. — Провалиться мне на этом месте, если вру! — сказала она.

— Ой! — взвизгнула она, проваливаясь по колени. Поспешно вытянула ноги из земли и заулыбалась во весь рот.

— Соврала немножко, — смущенно призналась она, прикрываясь ладошкой. — Не буду, не буду, — сказала она куда-то в землю.

— Пойдем к нам, я тебя вымою и побежишь домой чистенькая, — пожалела ее девочкина мама. Она не заметила, как только что произошло нечто не совсем обычное. А, может, подумала, что под водой ямка.

— Ура! — Марфутка как выпрыгнет на радостях из пруда, только лапы перед носом у девочки мелькнули.

— Мамочка, — сказала дочка испуганно, — эта девочка как лягушка прыгает.

— Что ты, дочка! Разве так бывает? — мама совершенно ничего не заметила. Пошли они в гору, мама о том, о сем Марфутку расспрашивает. Трещит Марфутка без умолку, а сама как резиновый мячик подпрыгивает.

— А чего это у вас, — спрашивает, — на голову гнезда надеты? Надо бы гнездо, — нерешительно добавила она, — другим концом, ямкой вверх перевернуть. А то птенцов-то как высиживать?

Тут и девочка Зина прыснула, схватившись за свою соломенную шляпу. (Да, да! Они головы в гнездах держат! Сама видела! Мозги выпаривают, — доказывала потом сестренкам Марфутка с загадочным выражением на рожице).

— Ну и странно в этом конце города разговаривают, — смеялась в ответ мама. Необычная девочка очень ей нравилась.

Подошли они к дому. У дома высоченный забор, зеленой краской покрашен. Как увидела его Марфутка, так и загорелась вся!

— У-у! Метра три забор! Хотите — запрыгну?

— Что ты! — замахала руками мама. — На него даже взрослый дяденька не залезет, — а сама смеется-заливается.

— А я могу! — обиделась Марфутка, и только мама с ключом к двери отвернулась, она как вспрыгнет на забор, и «тра-ля-ля», «тра-ля-ля» с него девочке нос состроила.

— Мамочка, скорей! — задрожала девочка. — Смотри, она на забор заскочила!

Только мама обернулась, а Марфутка уже тут как тут! С быстротой молнии соскочила и встала! Ручки на груди сложены, глаза скромнехонько в землю опустила! Губки бантиком! Такая она скромница! Такая умница. Ничего «такого» она не делала!

— Что ты! — удивилась мама, — да вот же она стоит. Заходите, девочки, в дом, — пригласила она.

Зашла Марфутка в дом — охает, всему удивляется, по полу лапами шлепает: ходит туда-сюда, все рассматривает (первый раз в жизни в дом попала), а следы-то у нее остаются ВОТ ТАКОЙ странной формы! Как у лягушки!

Присмотрелась мама:

— Марфутка, что за сандали ты странные носишь? Никогда таких не видела. Снимай-ка их быстро, да садись в ванну, купать тебя сейчас буду, — и сама наливает воду в ванну.

— Это ноги у меня такие, — обиделась Марфутка. — Если я их сниму, на чем же я ходить буду?!

Мама засмеялась и рукой ей показывает: садись, мол, в ванну.

Марфутка как подпрыгнет! Бац головой в потолок! Как взвоет! Плюхнулась в ванну и скрылась под водой. Только пузыри на поверхности. Мама остолбенела.

— О-ой! — высунула, наконец, кикиморка голову из воды, потирая макушку. — Зачем вы такие потолки настроили?! Ничего не понимаю, как у вас дождь в ванну протекает?

— Это не дождь, Марфутка! — хихикнула мама, — у нас вода из крана течет. — И открыла ей кран.

— Ой, какой ручеек! — в восторге пискнула Марфутка, засунула палец в «ручеек» и принялась энергично крутить им во все стороны. Брызги полетели веером.

— Перестань, Марфутка! — совсем развеселилась мама. — Хватит, хватит, давай будем голову мыть! — и она намылила ей волосы.

— А чего это, у вас ключи горячие под домом? Вода горячая так и льется, так и льется, — трещала без умолку Марфутка и вдруг выпучила глаза, — чиплется! Что это чиплется? — в ужасе завопила она.

— Это мыло, — изнемогая от смеха, отвечала мама.

— Что за квыло такое? — скривившись, спросила Марфутка.

А мама уже намыливала мочалку:

— А теперь спинку потрем, — приговаривала она.

— На помощь! — завопила Марфутка. — Чем ты меня трешь? Ты мне спину до дырки протрешь!

— Это мочалка! — хохотала мама.

— Что еще за квачалка? — недовольно ворчала Марфутка.

Она визжала, хихикала, крутилась, как юла, ныряла в мыльную воду и отфыркивалась, как моржонок.

— Хватит, хватит, — веселилась с ней вместе мама. — Давай-ка теперь ножки будем мыть!

И тут мыло и мочалка шлепнулись у мамы на пол: Марфутка высунула из воды свою зеленую лягушачью лапу.

— Ч-что это у тебя, Марфутка? — обмирая, спросила мама.

— Нога такая, — бодро сказала кикиморка. — А у меня еще одна такая есть, — и она высунула из ванны вторую лапу.

Тут-то мама и задрожала.

— Я боюсь, мамочка, — прижавшись к ней, заплакала дочка.

— Н-ничего, ничего, дочка, — прерывистым голосом прошептала мама, — Марфутка девочка добрая, ничего нам не сделает, — и, почти не дыша, начала тихонечко мыть зеленые лапки.

А Марфутка ничего не замечала — все так же уворачивалась и хохотала.

— Ой, как меня здорово намылили! В мыле-то я хоть куда проскользну! Хотите в эту бутылку залезу? — радовалась она, показывая на шампунь. — Правда, правда, я могу! Одно превращение — и я там! Не надо? Ну так я вас чем-то вкусненьким угощу! — и как скакнет из ванны. Да про потолок-то забыла! Бу-бум! Как врежется! — У! — потерла она макушку. — Да как вы из этой ванны выпрыгиваете? Макушки, наверное, каждый день бьете? У вас все головы в трещинах поди? Как арбузы?

— Нет, мы шажком выходим, тихонько, — слабо улыбнулась мама.

— А! — уразумела и закивала Марфутка и давай по комнате скакать, языком мух и комаров сбивать.

А язык-то у нее, как у лягушки. Длинный, тонкий! С полметра!

Мама в страхе залезла на диван, дочку к себе прижимает.

Щелк! Щелк! Стреляет Марфутка языком. Наловила комаров и мух в ладошку.

— Открывайте, — говорит, — ротики. Я вас сейчас кормить буду. Комарика на язык посажу.

— Не надо комарика! — пискнула дочка, глубже забираясь на диван.

— Комариков не любите? — удивилась гостья. — Ну, дак я вам мушку жирненькую дам! Слышите — как жужжит! Открывайте скорее рот.

— Не надо! Не надо! — в ужасе замотала головой мама, прикрывая ладошкой рот.

— И мух не любите? — растерялась Марфутка. — Может, вам бабочек наловить? Или жуков?

— Н-не надо! — еле выговорила мама. — Лучше мы тебя сами тортиком угостим.

— Ага, — покладисто согласилась кикиморка, выкидывая из ладошки добычу. — А что это такое — тортик? Комарик такой?

Дочка с мамой переглянулись и хихикнули.

— Муха такая? — догадалась Марфутка.

— Нет, — засмеялись они. — Сейчас мы тебе покажем. Ты не будешь нас обижать?

— Конечно, нет! — удивилась Марфутка.

Мама спрыгнула с дивана и пошла к холодильнику.

— А что это у тебя с языком? — спросила Марфутка девочку. — Не такой он какой-то. Никак рассмотреть не могу. А ну-ка, покажь язык!

Зина быстренько показала свой язык — аккуратный, кругленький.

— Ах ты! — всплеснула руками кикиморка. — Вот отчего вы есть-то даже не можете! Языки у вас распухли! Ой, беда! Погоди, сейчас я что-нибудь придумаю! Прищепка есть? Гони сюда.

Она взяла прищепку и скомандовала:

— Открывай рот, сейчас мы тебе живо язык вытянем! Не плачь! — щелкала она прищепкой. — Вылечим! Сделаем тебе язык тонкий, красивый, как у меня, — она высунула свой длинный язык и закачала им над головой!

— Мама! — в ужасе завопила дочка.

— Что такое? Что такое? — прибежала мама.

— Мамочка, она меня язык вытягивать заставляет.

— Да зря она боится, — перебила ее Марфутка. — С длинным-то языком как хорошо! Хоть что схватить можно!

— Нет, нет, нет! — возразила мама. — У всех людей языки маленькие, и нам это очень нравится!

— Да ну? — изумилась Марфутка. — Чудеса на свете! Сестренкам сказать — не поверят! Скажут — опять вру! Знаете что, — сообразила она, — вы мне свои портреты дадите. С высунутыми языками. Чтоб видать было. Ладно? А то не поверят! Здорово придумано?

— Ладно, ладно, — закивала мама, с ужасом представив, что вдруг ей в самом деле, чтобы не рассердить Марфутку, придется сфотографироваться с высунутым языком! — Угощайся, Марфутка! — поспешно сказала она, надеясь, что та забудет о портрете, и поставила на стол большой торт с белыми и розовыми цветами.

— Это ж клумба! — догадалась Марфутка. — Вот здорово! — и схватила рукой цветок, мама даже глазом моргнуть не успела. Жулькает его, удивляется, — Ишь какой! Так сквозь пальцы и пролезает, так и пролезает! Нич-чего! У меня не выскочишь, — и раз! сунула кулак себе в рот. — Вкусно-то как! Да где цветы такие сладкие растут? На котором кусту? Покажете? Мы семян наберем, всю гору такими кустами засадим, — и она хотела схватить с торта еще один цветок.

— Марфутка, торт кушают ложкой!

— Вот этой железной палочкой? С кругляшечкой? — изумилась она. — Нет уж! Пусть ей те едят, у кого руки не хваткие! А у меня цветок не вырвется! Ишь, хитрый какой, так и выскальзывает, так и выскальзывает! — приговаривала она, выкапывая цветок из торта. — Так сквозь пальцы и пролазит!

Она снова сунула кулак в рот, закатывая глаза от наслаждения. Так и пошло! Она то зарывалась в торт до ушей, то выкручивала рукой понравившийся кусочек, подкидывала его чуть не до потолка и ловила на язык, то облизывала руку чуть ли не до локтя своим длинным быстрым языком.

— Здорово! Здорово! Здорово! — приговаривала она.

Она наелась не скоро. Мама успела все дырки на кикиморской юбке зашить. Дочка сидела смирно, как мышка.

— Ну, теперь смотрите, — сказала довольная Марфутка. Глаза у нее закрывались от сытости, но она твердо решила отблагодарить гостеприимных хозяев. — Залезайте скорее на стол, а то вымокнете все! — скомандовала она.

— Не полезем! — жалобно пискнули хозяйки.

— Залезайте живо! — щелкнула она языком.

Мама с дочкой живо запрыгнули на стол и прижались друг к другу: «Ой, ужас! Что теперь будет?»

Марфутка примерилась и шлепнула по столу своей зеленой лапой. С минуту была тишина, потом окна в комнате распахнулись — и отовсюду хлынули потоки воды!

— Наводнение! — крикнула мама. — Спасайтесь! Вятка из берегов вышла! — и они с дочкой перепрыгнули на шкаф.

— Правильно, правильно, — одобрила Марфутка, не обратив на тревожные крики ни капли внимания, — с потолка-то виднее будет!

А вода все прибывала и прибывала. По комнате плавали веселые разноцветные дочкины строительные кубики. Кругом слышалось кваканье, плеск рыбы, шум большого потока.

— Нравится? — спросила Марфутка.

— Ой, стулья поплыли! — в ужасе прошептала мама.

— Ничего, ничего, сейчас еще и уточки поплывут, — утешила Марфутка и ударила по крышке стола пяткой, будто ставила точку!

Плеск прекратился, стихли волны.

Марфутка, подбоченясь, заходила по крышке стола. Она переваливалась как уточка, крутила пальцами, переплетая их в странные узоры.

В комнату и впрямь сквозь открытые окна вплыли уточка с утятами.

Марфутка очень старалась: она поводила глазами, подскакивала, пожимала плечами, сворачивалась калачиком, руки ее извивались, как змейки, словно вся она была без костей — и уточка плавала туда-сюда, ныряла кверху хвостиком, кормилась, а за ней, тютелька в тютельку повторяя все движения, плавали двенадцать утят.

Мама с дочкой засмотрелись и уж не знали — плакать им или смеяться. Марфутка бросала утятам со стола крошки!

Кикиморка показала свое волшебство, махнула рукой — вода из дома и вытекла. Стало сухо, как прежде.

Марфутка гордо выпрямилась на столе: так хорошо это у нее еще ни разу не получалось!

Мама слезла со шкафа. Она была совершенно измучена. Марфутка вдруг подскочила, вспомнив о сестрах.

— Ну, мне пора! — сказала она. — Да если бы я знала, что в этом доме нас, кикимор, так любят, я бы всех своих сестренок привела! Завтра все придем в гости! Мы еще и не такое показать можем! Да мы такую бурю вокруг стола устроим! — она аж задохнулась, изобразив крутую волну.

— Не надо бурю, — слабо защищалась мама.

— А, бурю не любите? Ну, так водопад с потолка сделаем! — радостно засмеялась она.

— Не надо водопад, — еще жалобнее попросила мама.

— Водопад не любите? — жизнерадостно воскликнула Марфутка. — Так мы акулу притащим! Будет у вас акула ВОТ С ТАКИМИ ЗУБАМИ вокруг стола плавать! Вас за пятки хватать! Что, акул не любите? — удивилась она. — Ну, так мы кита приволокем! Он вам своим фонтаном все лампочки вымоет!

Она выскочила на радостях в окно, и помчалась в пруд — сестренок будить! На полдороге она оглянулась: видит — мама с дочкой выскочили из дома с большим-пребольшим чемоданом и куда-то быстро побежали.

— Здорово! — сообразила она. — За тортиками побежали! Нас ведь сестренок много — одного на всех не хватит! — и она поскакала еще быстрей.

ЖУТЬ КАКАЯ!

Марфутка успела как раз вовремя. Волнение в пруду только-только улеглось. Впрочем, она этого не заметила. Солнце еще не начало заходить, а она уже чинно сидела на кочке, опустив ноги в болотце. На голове — розовый большой бант, сама вся в клеточку, на кусточке для всеобщего обозрения юбка развешена, чистая, без единой дырки.

По воде рябь пошла — сестрицы начали просыпаться. Первой, как всегда, вынырнула Заря, Заряна. Ее потому так и назвали, что первая, с вечерней зорькой встает. Хоть сестренки и не мирились, но уже забыли ссору, поэтому обрадовались друг другу.

— Ой, Марфутка, какая ты красивая! — всплеснула руками Зорька. — Как это у тебя получилось? Наколдовал тебе кто?

И тут одна за другой вынырнули все остальные кикиморки и тоже рты пораскрывали, стали ахать и удивляться.

— Это платье буду по болоту прыгать надевать, а юбку — по дороге кататься, — рассказывала гордая Марфутка.

Кикиморы взглянули на свои драные юбки.

— А чего ты такая розовая? Намазана чем? — допытывались они.

— Неа, — важно говорила первооткрывательница, — в кванну посадили, терли квачалкой чуть не до дырей. И квылом волосья наквылили. Чиплется — спасу нет! Ужасти! Орешь, орешь, а потом чисто станет…

— А дыри как залепили? — дергали они во все стороны юбку. Им все больше хотелось походить на Марфутку.

— А просто! Берешь такую квиголочку — с одного конца остренько, с другого счелочка. В ее эту засовувают — квитку. Длинненькую такую, тоненькую, на катушачке намотана. Жик-жик, и все готово. И платье дали. Там у них много — полный ящик висит, всем хватит! И бантей много.

Тут уж кикиморки заволновались:

— А в этот дом нас пустят?

— Еще как пустят! Меня ж там знают, — важно сказала Марфутка.

Собрались кикиморки дом искать, а еще, когда сестренка им рассказала, как ее угощали (тортик сладкий, в цветах весь, и руками хватать нельзя, только этакой штучкой — палочкой с кругляшечкой), так все дружно подхватили юбки и поскакали в гору.

— И семян мешок дадут — всю гору засадим! — ликовала Марфутка. — Погодите, а подарки-то взять, — сообразила она. Кикиморки тотчас же поныряли. И вытащили со дна кто что — кто пучок травы чародейной — на девичью красоту, кто соленые лягушачьи лапки, кто кожу змеиную, кто клюквы горсть — словом, все свои богатства. И поскакали.

— Погодите! — опять крикнула Марфутка. — А что показывать-то будем? Они смотреть больно любят. Так и дрожат от счастья! Аж на шкаф залезают.

Кикиморки снова остановились, побросали подарки. Стали крутить пальцами — да так-то ладно у них получилось: вдруг потянуло туманом, заходили под ногами громадные волны, сверху наплыло облако. Молния рассекла тьму! Хлестнул дождь! Плеснув крыльями, промчалась стая белых лебедей. Здорово! Прежде у них так никогда и не получалось. Они похватали подарки и помчались в гору.

— Дом-то какой, помнишь? — кричали они на скаку. Ветер развевал их длинные волосы. — Где живут-то такие? Как найти?

— Забыла, в которой стороне, а так найду, — вторила им весело Марфутка. — Ой, как в этом доме кикимор-то любят!

— Знать бы раньше, мы б кикимор в сто раз больше созвали! — отзывались звонко сестренки.

Они заскакали на гору и остановились друг за дружкой. Один дом показался им подходящим. Они подскочили к двери и стали стучаться:

— Это мы пришли с подарками! Откройте нам! Дайте нам квалбаски! Посадите нас в кванну! Вымойте нас квачалкой!

Тишина.

— Не тот это дом, обзабылась я, — махнула рукой Марфутка, — дальше поскачем. — И они поскакали к следующему. Там тоже тишина.

— Что ж не открываете нам? Это мы пришли! Ваши любимые кикиморы! — кричали они на разные лады.

— Ох, что-то сегодня разбушевались они вовсе! — крестились в домах набожные старушки. — Не уймешь их ничем! Господи, спаси и сохрани!

— Опять не тот! Не открывают. Да где ж, Марфутка, дом-то?

— Да вот этот последний остался. Ждут нас, ждут, не бойтесь!

— Нет уж, не уйдем, пока не откроют! Дайте нам квиголку, дайте нам квитку — дыри зашить! Мы ведь красивые станем! — скакали и просили они.

Дверь распахнулась.

Кикиморы задрожали и посыпались с крыльца. В дверях стояла грозная Федора Святогоровна с ухватом.

— Опять шумите! Которая тут вчера дрова развалила?

Завизжали со страха кикиморы — да бежать! С горы кувырком, в воду плюхнулись — дрожат:

— Жуть какая! Не на тот дом напоролись. Ничего, завтра еще поищем, правда, Марфутка? Уж ты-то знаешь, где дом тот хороший искать!

ЗАБАВУШКА — ХОЗЯЮШКА

На другой день проснулась ни свет, ни заря Забава. Ой, это ведь у людей так говорится, а у кикимор: «ни темень, ни звезда». Проснулась ни темень, ни звезда Забавушка — день деньской на дворе, а ей не спится! Скучно ей без дела она и начала хозяйничать: на дне прибрала, травы подводные распутала. Глаза у нее ласковые — как две звездочки светятся. Что-то хорошее ей сделать хочется. Роднички подводные прочистила, осоку лишнюю в протоке обрезала, ямку для будущей сестренки углубила, водоросли гнездом-колыбелькой свила. Откуда знать — каждый ведь день может новая сестренка в пруду появиться.

Потом на берег ее потянуло. До срока вышла. Да и подпрыгнула от неожиданности. Ведь с прошлого года под большим камнем репейные семена спрятаны! Весна-то проходит — не сеяли еще в этом году кикиморы! Всплеснула она руками, подскакала к камню, поднатужилась, да камень и отворотила.

А там дверка дубовая и тайничок! Много чего туда в прошлом году кикиморы натолкали-напрятали. Развязала мешочек с семенами Забавушка, полную горсть набрала. Песню сеятельную запела: чтоб росло лучше, не выводилось — и пошла прыгать, сеять по всей горе! Всю Ежовку в единый часок засеяла. А ведь и вправду через неделю тут густо стало — не продраться!

До захода солнца еще далеко. Довольная села в кусточки. Сидит-посиживает, пряжу из водорослей прядет. Тонкую ниточку. Летучую, волшебную.

Нырнула — смотрит: Ненастя тоже не спит — пальцы растопырила, сидит в своей ямке, крутит, вращает воду. Смерчики, вихорьки закручивает: силу свою узнает — мерит. Маленькие пока, чтоб останавливать сподручнее было.

Марфутка сеть плетет. Ишь, на охоту собралась. На кого, интересно? Мордашка у нее лукавая, глаза быстрые, туда-сюда бегают. Проказу придумала — точно! Ой, как бы опять лихо не было!

Лебедь бусы на нитку нанизывает. Где только жемчуга набрала?

Купава уточек кормит: плавает у поверхности, уточки с утятами к ней ныряют — корм прямо у нее из рук берут.

Неждана голубыми нитками передник вышивает. Ишь, голубыми — не зелеными. И к чему ей передник, интересно? В подарок что ли кому?

Вечерка с Полуночкой остроги в яме вострят. Воевать с кем удумали? С них станется — разбойницы!

А Заряна (ее за то Заряной прозвали, что она всегда первая к вечерней зорьке просыпается, сестренок будит), Заряна спит себе в ямке — волшебные сны видит-досматривает, палец во сне сосет — чудеса!

ВИКУ УКРАЛИ

С людьми кикиморы мирно жили. Всего один раз происшествие случилось. И то случайно. А дело было так.

На горе, недалеко от пруда, жили мама с дочкой. Дочка — три годочка, но упрямица и грязнуля! Она часто капризничала, не слушалась маму и делала всякие вредные штучки.

— Гляди, будешь безобразничать, утащат тебя кикиморы! — стращали ее соседские бабушки, а Вике хоть бы что, да и мама ее защищает:

— Да нет, она больше не будет, она у меня умница! Она у меня красавица!

Так все и шло. Но однажды случилось вот что.

Обычно, кикиморы на день угомоняются. Но тут что-то им не спалось. Сидели они по шею в болотце среди кочек, позевывали, лягушачьими лапками за ухом почесывали. Сидели так, сидели да и решили: раз не пускают нас в гости люди, украдем-ка себе дитятко! Ну-ко, где поголосистее верещит? Да которое погрязней. Прислушались — и надо же такому случиться: Вика как раз концерт выдавала.

— Открой ротик, мое солнышко, кушай кашку, моя хорошая! — просит мама. Звенит визг по всей улице: «Не буду! Не хочу!» И отовсюду соседи выглядывают.

— Ой, слышите, как верещит! За пять верст слышно! — обрадовались в болоте кикиморы. — Эта точно наша будет! Мы из нее настоящую кикимору сделаем! — юбки мокрые подобрали и поскакали в гору.

Мама и так и сяк — и уговаривать, и плакать, и пугать: «Сейчас уйду! Оставайся здесь одна и реви сколько хочешь!» А Вика знай вопит и катается по траве.

Соседка из-за забора выглянула:

— Аня, да что же ты себя изводишь, пойдем-ка ко мне. Покричит, покатается да и успокоится. Как затихнет, мы и услышим, — и увела плачущую маму Аню к себе.

В это время и подскакали кикиморы. Бесшумно одна за одной перепрыгнули через забор. Вика только вытаращить глаза успела: у девчонок-то зеленые ноги мелькнули!

Они скрутили Вику, схватили ее за руки, за ноги, сунули в рот горсть кислой клюквы — и махнули через забор, нигде не зацепились.

— Смотри-ка, замолчала! Вот как надо воспитывать детей! — сказала соседка. — Переждем минутку, а потом и явимся. Не переживай, скоро она у тебя шелковой станет!

Соседка не ошиблась. Вика сразу шелковой сделалась!

Кикиморы тащили капризную девчонку под гору, перебрасывали через заборы: раскачают за руки, за ноги — вжик! А сами прыгают следом, чтобы приземлиться первыми и успеть ее поймать, прежде чем она шмякнется оземь. Девчонка со страха и не пикнула.

Тащили все огородами да задворками, со страшной быстротой: ведь по улице люди ходят — отнимут. А спуск и вовсе головоломным был. Не по лестнице, а по крутой горе между тонкими деревьями.

На самом откосе они кинули малышку на спину Ненасте, хмурой, крупной кикиморе, та крикнула:

— Садись на закукорки, донесу! Да держись крепче! — и поскакали. Ветер засвистел, так они разогнались под гору. Вика крепко вцепилась кикиморе в волосы, обхватила ее спину ногами. Ее кудряшки цеплялись за ветки, за колючки. Она чувствовала, что почти летит, и тихонько повизгивала, когда они на ходу уворачивались от встречных стволов.

На середине горы кикиморы выкрикнули что-то резкими голосами — и на них хлынул дождь. Они плюхнулись на юбки и в потоках воды вкатились в пруд. И тут по-лягушачьи поскакали по кочкам. Два скачка, три скачка — и вот они уже под защитой камышей. Стащили Вику с Ненастиной спины — и молчок!

Зато наверху на улице грянули крик да плач!

— Мамаша хватилась! — шепнула Ненастя.

— Ничего, ничего, — затараторили кикиморы, — мы теперь тебя сами воспитывать будем, нечего им с такой голосистой девчонкой возиться!

— Платье у тебя прямо чистющее, в таком скакать-то по болоту неудобно, — сказала востроглазая Забава и вылила на платье ушат черной болотной воды.

— Щеки у тебя какие розовые! — удивилась пухленькая добродушная Купава. И пошлепала по Викикным щекам чумазыми ладошками.

— И кудряшки красивые, — застенчиво добавила румяная Заряна и высыпала Вике на голову горсть опилок, для украшения.

Каждая кикиморка что-то добавляла, и через минуту Вика сидела в болоте, вцепившись в кочку, вся обвитая водорослями, облепленная тиной и заваленная ракушками. Добрые кикиморы, чтобы ее развеселить, насовали ей в карманы зеленых лягушат. Теперь Вику ни за что нельзя было отличить от кикиморы. А сестренки сидели вокруг на кочках и строили рожицы, чтобы ее развеселить.

От страха девчонка боялась даже пикнуть. Она очень вежливо и тихо сказала главной кикиморе Ненасте:

— Тетенька, отпустите меня, пожалуйста, к маме. Я никогда не буду больше верещать.

— Да что ты! — удивилась Ненастя. — Верещи сколь хочешь! У нас знаешь, как здоровско жить — скачи себе на здоровье по болоту, лови хоть мух, хоть мошек — никто тебе не запрещает. А на пузе любишь — так мы тебя и на пузе по болоту потаскаем! Надо прямо сейчас?

Вика изо всех сил затрясла головой, отказываясь.

— Слышь, как на горе-то кричат? — уговаривали кикиморы. — Наподдают тебе, когда найдут. Оставайся!

— А ну-ко, открой рот! — встревожилась Ненастя. — Чего это у тебя там напихано?

Вика послушно открыла рот.

— Ах ты, бедная, бедная! Ну, теперь понятно, отчего ты так орешь да на пузе катаешься. А мамашам этим не в догад в рот ребенку заглянуть! — рассердилась Ненастя. — Глядите, язык-то у нее распух!

Она раскрыла Вике рот, поймала пальцами кончик языка, и все кикиморы по очереди с ужасом заглянули туда и заохали.

— Ничего, ничего, — гладила ее по головке Ненастя, — я корешки целебные в болотах найду, сделаем тебе настоящий язык, тонкий, как у нас! Смотри! — и все кикиморы разом высунули свои узкие, длинные полуметровые языки и дружно закачали ими в воздухе.

Тут-то Вика от страха и заверещала.

Крик на горе прекратился. Через минуту послышался топот и грохот ухватов.

— Вика! Доченька! — голосила мама.

— Ну, бабки с горы бегут и ейная мамаша, — поежились кикиморки. — Ныряем, что ли?

Вика вцепилась в кочку.

— Да ты никак испужалась? Не бойсь! В омуток нырнем и пересидим до ночи. Под водой они нас нипочем не выловят!

Вика пискнула, как комарик, и вцепилась в кочку крепче.

— А мы тебе мошек наловим, — улещали кикиморы. — Голодная небось? Смотри, как нашим-то языком мошек ловить ловко! — и они дружно, будто маленькими бичами, защелкали языками. Кикиморки торопились: шутка ли, бабки-то подбегают.

— Али не хочешь с нами нырять? До вечера только? Хоть в гости? — печально спросили они.

Вика испуганно покрутила головой.

— Ну, прощай тогда, — горько сказали кикиморы и поныряли все. Личики у них были печальные. Думали: такую дочку себе голосистую нашли, а надо же!

Вику вытащили из болота, согрели, приласкали, отмыли.

— Как же ты в болото угодила, миленькая?

А Вика молчит, будто воды в рот набрала.

— Мала еще, чтобы понимать что-то, — решили бабки.

А капризы-то все прошли! Вот чудо.

ЯГНЯТА МХА

Не вышло у кикимор с дочкой. День погрустили, а потом снова за старое: смех да игры, да забавы. Набегаются кикиморы, напрыгаются, усядутся под забором, тогда Ненастя выпускает своих ягнят. Нырнет за ключом на дно пруда, откроет ржавый пудовый замок, ягнята и выбегут. Носятся, скачут, радуются. Сами курчавые, мягкие, веселенькие, резвые. А цвета — ярко зеленого. Потому что ягнята у кикиморок не простые, а моховые.

А сарайчик, где они днем заперты, — стоит всю ночь с распахнутыми воротами. Он старый, покосившийся, стоит меж двух хозяйских домов. Невесть кто и когда его построил, и хозяина у него давно нет. А хозяйки тут — кикиморы. С крыши мох свисает зеленобородый. Хорошо растут моховые бороды! Сырости хватает: каждую ночь кикиморы в мокрых юбках на крыше сидят.

Бегают ягнята за своими кикиморками, дробь ножками выбрыкивают, тоненькими копытцами по крыше «цок» да «цок». Голоски нежные «бе-бе».

Проснутся жители, слушают: чудится? мерещится? что это такое может быть? Погадают-погадают, а выйти посмотреть боязно.

Любят кикиморки своих ягнят — гребешками причесывают, ленточки завязывают, скачут да прыгают вместе, попить к ручейку водят.

А борода длинная растет-растет, да ухмыляется: как свесилась с крыши (длинна отросла), так оторвется — шлеп на землю! Глядь — и еще один ягненок моховой побежал к братцам. Глазками сверкает, к кикиморкам в карман тыкается, а у тех и хлебушек припасен: сами не съедят, для ягнят приберегут. Диковинка!

ЛЮБАВА

Наигрались как-то раз кикиморки с ягнятами, скатились в болото и быстро утихомирились. Они еще поскакивали по кочкам, но уже наступало оцепенение, когда хочется спать и тянет на дно. Они вот-вот должны были нырнуть, но что-то держало их сегодня на поверхности. Что-то было не совсем так в болоте. И только когда на горизонте показался краешек солнца, они заметили корзинку-колыбель.

Она была из ивовых прутьев и покачивалась на воде. Из нее торчали чьи-то маленькие беленькие лапки. Сестренка! Новенькая сестренка!

Корзинка была доверху набита чудесным лесным мхом, на мху спала крохотная кикиморка в голубой юбочке. Рядом лежали бутылочка с молоком и россыпь клюквы.

Они осторожно вытащили ее, взяли на руки. Они быстро передавали ее из рук в руки и радостно рассматривали.

— Теперь-то мы знаем, откуда берутся сестренки, — гордо сказала Ненастя. — А лапки-то у нее какие крохотные! И белые совсем. Не потемнели еще!

— Да нет, это, наверное, от солнца так кажется, на самом-то деле они зеленые, как у нас, — заспорили было кикиморки, но малышка открыла глаза и зевнула, показав крохотный язычок.

— Видели, видели?! — с восторгом заверещали кикиморки.

— Глазки-то у нее голубые, и язычок еще не вырос — коротенький. Теперь-то мы знаем, какие бывают младенцы. Таким язычком она и мошек-то пока ловить не сможет! А подрастет — у нее все будет так же здоровско, как у нас: лапы — зеленые, язык — длинный! Что же с ней сейчас делать? На дно утянуть? Или тут оставить?

Малышка спала спокойно, и они решили оставить ее в камышах. Что они наделали! Даже песенка такая есть: «Кикиморка — дружок, короткий разумок!»… Они нырнули и спали тут же, в омуте под корзинкой, время от времени выныривая и проверяя, как она спит.

Кикиморки ошиблись — глаза у малышки так и остались голубыми, язычок не вытянулся, лапки не позеленели. Это была очень необычная кикиморка, хотя имя ей дали обычное, кикиморское — Любава.

Если бы глупые девчонки сразу унесли ее на дно, может, все еще выправилось бы. Но если такая необычная девочка и спит необычно — не под водой, то с этим ничего уж не поделаешь!

Едва она подросла, как с ней начались хлопоты.

То в гости к незнакомым людям уйдет. Кикиморки в милицию звонят: «Сестренка потерялась. Сидим плачем. Помогите!» Милиция по всему городу ее ищет. По телевизору объявляют: «Потерялась трехлетняя девочка…»

А тут в универмаге объявление: «Найдена девочка. Родителей просят не волноваться, подойти к справочному бюро».

Сестренки, как прослышат про объявление, так и бегут со всех ног.

А то бродит Любава по городу, в чужих прудах плавает-плещется.

Проснутся кикиморки — нет сестренки! Ушла. Вот и следочки светятся! Заквакают от страха. Ой! Только бы все ладно было! Успеть добежать — найти! И бегут гуськом по городу — друг у друга за юбки держатся.

Тогда и вы можете увидеть вереницу девчонок с зелеными лапками.

Найдут, обнимут, обцелуют, посадят на закукорки и несут домой!

БРАВАЯ НЕТУТА

После того, как Марфутка в гостях побывала, и Вику украли, разошелся о кикиморах слух.

Пошли мальчишки на пляж купаться. Смеются:

— Ерунда! Враки все это, бабкины сказки, кикимор не бывает! Инопланетяне бывают. НЛО — тоже. А кикимор нет!

На Вятке пятый год землечерпалки работают, русло углубляют. По всему берегу огромные кучи песка. Искупались мальчишки и залезли на кучу загорать.

Сверху все отлично видно. Справа — собачий пляж, хозяева собакам в воду палки кидают: «Апорт!» Слева кто-то лодку ремонтирует. Дальше — мальчишки у воды костерок жгут. Купается кто-то.

И вдруг смотрят — плывет посреди Вятки бревно. А над бревном скрещенные лапы болтаются! Зеленые!

Кто-то плывет вниз головой — обхватил ногами бревно, лапами помахивает. Видно, что веселится!

— Это что? — повскакали все.

— Кикимора плывет! — говорит один и смеется, сам не верит в то, что сказал.

— Сам ты кикимора, это водолаз! — возражает другой.

— Нет, кикимора! Водолазы так не плавают, — заспорили мальчишки.

— В маске кто-то плывет! Дурят нас, вот и все! Выловим сейчас и посмотрим! — они сорвались с кучи и бегом кинулись в воду. — С разных сторон подплывай! Лишь бы не ушла!

Совсем доплыли! Кто-то и рукой за бревно схватился! И тут зеленые лапы прямо на глазах плавно ушли под воду!

Взвыли мальчишки с досады, крутят бревно:

— Здесь она где-то, далеко не могла уплыть! Если достанем — такое открытие для науки! По телевизору покажут, как НЛО, — и давай нырять.

Вдруг один из них наполовину выпрыгнул из воды и дико захохотал, вращая глазами.

— Что, с ума сошел? — спрашивают мальчишки. — Над наукой смеешься!

А он с головой под воду ушел, пузыри пускает, вынырнул, и, заикаясь, говорит:

— Я не над наукой! Меня снизу кто-то щекотит! Ой! Хи-хи-хи! Не могу! — и по воде руками бьет.

Тут и еще кто-то захохотал:

— Ой, меня кто-то за пятку схватил! Ой, не могу! Сейчас потону от смеха! И тут вода вокруг них забурлила, заходила кругами.

Рванулись они на берег. Так быстро они еще ни разу в жизни не плавали.

Люди с берега смотрят: что такое с мальчишками? Плывут как торпеды — сзади полоса пены, вдруг как завизжат, как захохочут разом — и выпрыгнут по пояс из воды. Руками в воздухе бьют, извиваются, глаза вытаращены. И вдруг все разом под воду уйдут — одни пузыри на поверхности.

Что такое? И снова разом, как пробки, из воды выскочат. И хохот несусветный с повизгом над водой. Вот это да!

Столпились люди… А мальчишки еле до берега доплыли. На четвереньках из воды вылезли. И сами корчатся от смеха.

— Ничего себе! Меня кикимора чуть за ногу на дно не утащила!

— А мне на шею водоросль нацепила! И за ухо кусанула!

— Смотрите! У меня на животе зеленый отпечаток!

Все уставились на отпечаток, пока смотрели — он прямо на глазах испарился под солнцем. Да, дела!

— Ничего себе! — говорят. — Точно, здесь кикиморы водятся!

— Надо за прудом следить! Сегодня ночью пойду и посмотрю, что там такое! — решил один из них, известный заводила. Крепкий, сильный, на голову выше остальных. Сашка, внук Федоры Святогоровны.

— Нет, Саш, не ходи! Они тебя в пруд затащат. Защекотят, не выплывешь!

— Ерунда! Я так замаскируюсь, что они меня не узнают, — засмеялся он.

— А как? В Деда Мороза что ли? Или в снегурочку?

— Потом узнаете! — отрезал он.

Наступил вечер. Мальчик, посвистывая, открыл комод, вытащил из него груду бабкиных юбок. И еще — старый мамин парик.

Натянул парик на голову. Кудри были какого-то странного фиолетового цвета и висели чуть ли не до пояса. Посмотрел он в зеркало: ну и уродина! Подергал за космы: велик парик! Съезжает, вокруг головы крутится! Что делать?

Для крепости приклеил его лейкопластырем ко лбу.

И юбка сползает — чуть не до полу висит. Пришлось подвязаться веревкой.

Прикинул: чего-то еще не хватает!

Недолго думая, достал папины ласты из кладовки, нацепил на ноги. Ласты размеров на пять велики! Но то, что надо! Примотал их веревками, чтобы не спадывали.

Посмотрел на свой костюм в зеркало — ухмыльнулся. Для верности маминой помадой нарисовал себе рот до ушей.

Ух, ты! Из зеркала таращилась на него разбойничьего вида щекастая кикимора в рубашке с закатанными по локоть рукавами.

— Квак! — жутким голосом заорала она. Состроила рожу и захохотала, закатывая глаза к потолку. — Да, ничего себе, — отсмеявшись, сказала она. — Будет потеха! — и зашлепала к двери, предвкушая жуткие приключения!

Удача привалила сразу же!

На улице люди шарахались в стороны, а некоторые застывали, как вкопанные, и после начинали хохотать:

— Ну и чучело бежит!

Пришлось ему спрятаться в кусты.

Сидит он, дожидается ночи. Вот и тихо кругом стало. Люди спать ушли, ставни и двери позакрывали. Солнце коснулось края холма, чуть помедлило — и плавно закатилось. Ночь была светлая. Почти белая ночь.

Он сразу же услышал под горой нерешительные поквакивания и замер — не почудилось ли?

— Сестре-он-ки, — выводил тоненький голосок, — не пора ли нам вставать, из пруда выплывать?

— А я уже встала! — раздался откуда-то с вершины горы бойкий голосок. — Я уже на березе на самой верхней ветке висю… Сейчас упаду! Сейчас упаду! — вдруг захныкала она.

— Бу-бух! — дрогнула земля. Кто-то впрямь шлепнулся оземь, да сильно. Было слышно, как кикимора, кряхтя, продирается по крапиве, истошно крича:

— Упала! Упала! Чуть все кости не помяла! — И вдруг голосок ее изменился. — Смотрите! — радостно закричала она. — какая ямка под березой сделалась! Это от меня!

— Где? Дай посмотреть! — послышались полные любопытства голоса. — Мы тоже себе по ямке сделать хотим!

Слышит он — бегут из-под горы кикиморы. Вышел из кустов и встал посреди дороги, на всякий случай приняв боксерскую стойку.

Набежали на него кикиморы и в изумлении остановились. Сами они были маленькие, лохматенькие, а он — на голову выше их. «Хе, вот так малявки!» — удивился он.

— О! — замирая сказали они. — Вот это кикимора к нам в гости пришла! Ну, уродилась, так уродилась! А рот-то у нее! Как у крокодила! А лапы-то, лапы! Сто второго размера!

А синяк где набила? — кивали они на лейкопластырь. — Об дерево лбом стукнулась?

— А звать тебя как? А живешь ты где — тута или не тута? — толкаясь, обступали они его со всех сторон.

— Не тута… — растерялся он.

Нетута ее зовут, — закричали задние, те, кто ничего не слышал. — Пойдем, Нетута, с нами по заборам скакать! — и побежали вверх по улице. Бегут легко, как перышки.

Нетута посмотрела вслед. Что делать? Нетугой обозвали! Интересно, что дальше? И зашлепала за ними на своих больших лапах. Бум! Бум! Бум!

— Ну, Нетута, ты как бомба бегаешь! Под тобой земля трясется! — удивились они. Подбежали к забору, запрыгнули на него и зовут, — Прыгай к нам, Нетута!

Она искоса посмотрела и покачала головой:

— Не-ет! Тут метра три — не запрыгнуть!

— А мы тебя ПОДТОЛКНЕМ, — дружно закричали кикиморки, кинулись к ней, да как подопнут ее своими зелеными лапами!

— А-а-а! — завопила она, улетая как огромный футбольный мяч.

— Ой! Лапы отбили! — завизжали, прыгая на одной ножке, кикиморы.

Нетута шлепнулась животом на забор и закачалась как ванька-встанька: вот-вот перевалится то ли в одну сторону, то ли в другую.

— Я сейчас упаду! Я сейчас упаду!

Кикиморы и кричат ей:

— Дак перепрыгивай на крышу — вон, в пяти метрах крыша!

Посмотрела Нетута недоверчиво и говорит басом:

— Не-ет! Пять метров — далеко! Не долететь!

— А мы тебя ПОДТОЛКНЕМ! — обрадовались кикиморки. Да как подопнут новенькую лапами.

Полетела Нетута, как пушечное ядро, а кикиморы скачут на одной лапе:

— Как бомба тяжелая! Вот уродилась, так уродилась!

Нетута пролетела с протяжным завыванием пять метров и с грохотом врезалась в крышу!

— Что это? Самолет в крышу врезался? — испугались спросонья жители. — Крыша поехала?

— О! Крышу чуть не проломила! — с уважением закивали кикиморы.

Нетута с шумом покатилась вниз:

— Падаю! Падаю! Па-да-ю!

— Так падай, падай! — с интересом закричали кикиморы. — Тут всего-то метра четыре, да крапива кругом. Мягко падать! Разбиться негде!

— Кра-пи-ва?! — дернулась вверх Нетута. — Не-ет! — она затормозила каким-то чудом и, шумно дыша, на четвереньках побежала по крыше вверх. Обхватила трубу руками и ногами, вцепилась, сидит — озирается. — Как я теперь слезу отсюда?

— Перепрыгивай к нам на забор, Нетута! — веселятся кикиморы. — Пойдем по заборам бегать!

— Я не кошка, чтобы по заборам бегать! — рассердилась Нетута. — Как я теперь с этой крыши слезу?

— Ох, и смешная ты Нетута! Как за трубу-то ухватилась! Перепрыгивай к нам!

— Пять метров! — хрипло закричала Нетута. — Не долететь! — И думает: «Пора тикать!»

— А мы тебя ПОДТОЛКНЕМ! — дружно закричали сестренки, перепрыгнули на крышу, да как подопнут Нетуту! Только зеленые лапы взмелькнули.

— А-а-а! — взвыла, улетая, большая кикимора.

— Как с ней играть-то здоровско! Голосина-то у нее! Как пароходная сирена! Басистая девка! — восхищаются кикиморы.

А Нетута приземлилась на забор — на одну лапу. Закачался забор, заходил ходуном. Стоит на одной лапе Нетута, качается, второй лапой круги вокруг себя выписывает:

— Я сейчас упаду! Я сейчас упаду! — и вроде бы собирается нырять.

— Умора! — захохотали кикиморы. — Ты что — застряла? С места стронуться не можешь? Да мы тебя сейчас ПОДТОЛКНЕМ!!! — хором закричали они, взвились в воздух, да как подопнут ее со всех сторон.

— А-а-а! — взревела она и, как паровоз, помчалась по забору.

Забор затрещал сильнее прежнего и со страшной силой рухнул! Еле они успели подхватить Нетуту за руки, за ноги.

— Ну, ты и силачка, Нетута! Забор повалила! — с уважением сказали они.

— Знаешь что? — затараторили они тут же. — Тут у нас на улице котлованчик выкопали: дом будут строить — метров десять всего! Пойдем через котлован прыгать?

— Что-о? Метров десять? — закричала Нетута изо всей силы, так что у кикимор уши заложило. Не-ет! Десять метров — не долететь!

— А мы тебя ПОДТОЛКНЕМ, — с готовностью запищали они, схватили ее за руки, за ноги и, отдуваясь, поволокли по улице. Поставили ее на край котлована и дружно подопнули лапами.

— А-а-а! — басом закричала Нетута, со свистом рассекая воздух.

Она не долетела! Шлепнулась точно посреди котлована, подняв фонтан грязи. (Утром прошел дождь, и котлован наполовину был залит водой).

Кикиморы остолбенели. Но тут же приняли это за какую-то новую чудесную игру. И с визгом посыпались в котлован.

Вода в нем закипела, пошла пузырями.

Среди маленьких грязнуль копошилась и ворчала одна большая и сердитая кикимора:

— Все, с меня хватит! Я домой! — и полезла по скользкой стенке вверх, а почему-то не выпрыгнула одним прыжком, как всякая нормальная девчонка.

Кикиморы хохотали, плавая вверх животами.

Нетута добралась до середины подъема. Глина под ней поехала, и в потоке грязи она рухнула на визжащих кикимор.

Они хохотали до упаду, чумазые, как чертенята. Одни глаза блестят да зубы.

Насмотревшись вволю, как Нетута сердито ползет вверх и обваливает стенки котлована, они со всех сторон подхватили ее за руки, за ноги — и выпрыгнули наверх.

— Ой! Что это с тобой случилось? — вдруг жалостливо заговорили они. — Такой рот у тебя был широкий — башмак затолкать можно, а теперь съежился — комара не посадишь?

— Ну, мне домой! — не отвечая, решительным голосом объявила гостья и зашагала своими большими лапами по улице. С нее ручьями стекала грязь.

— Мы не наигрались еще! — кинулись ей вслед кикиморы. Они бежали по бокам и заглядывали ей в лицо. — Мы еще ни разу в жизни так не веселились, Нетута!

— Мне пора спать! — сурово объявила большая кикимора, продолжая уходить большими шагами.

— Спать захотела? — участливо спросили они. — Да это мы мигом! — они подхватили ее за руки и потащили под гору. — Сейчас уложим тебя на дно, в омуток! Ночь поспишь, день поспишь, а завтра снова играть будем!

— Что-о? На всю ночь? На дно пруда? — во все горло завопила Нетута, растолкала кикимор, вырвалась и со страшной скоростью побежала под гору.

— Куда ты, Нетута? Мы еще на телебашню не лазили! — прыгая вокруг нее, закричали кикиморы и повисли на ней как мартышки на медведе. — Думаешь, не залезешь? Да мы же тебя ПОДТОЛКНЕМ!

— Что? На телебашню? — завопила не своим голосом Нетута, вырвалась от них и понеслась под гору.

— Как бомбовоз! — изумились они. — Смотрите, сейчас она лбом деревья сшибать начнет! — и приготовились смотреть. — Такие большущие кикиморы деревья лбами сшибать умеют!

Но тут случилось вот что: лейкопластырь у нее размок, парик съехал и остался лежать в грязи.

— Глядите! — остолбенели кикиморы. — Что это? Волосы-то у нее отпали. Почти что лысая бежит!

Нетута промчалась еще несколько шагов — веревка на ноге у нее развязалась, и левая ласта отлетела в сторону.

— Смотрите! Лапа-то у нее отпала! — в ужасе закричали они, тряся кудряшками.

В это время с ноги у Нетуты слетела другая ласта, а сама она, как танк, пронеслась мимо.

— Ох! — всхлипнули кикиморы. — Вторая лапа отпала! На чем же это она бежит? На костылях что ли?

Нетута мчалась под гору все быстрее и быстрее… Веревка у нее на поясе лопнула. С нее медленно стала сползать юбка.

— Что же это такое? — цепенея от ужаса, завопили несчастные сестренки. — Рассыпается она что ли? Что, она сейчас совсем голая побежит?

Долго помнили они веселую Нетуту. И ее загадочное, стремительное исчезновение. И все ждали — выглядывали ее в ночи.

А Нетута? Ни-чего! Отлежалась! И мальчишкам о своих ночных приключениях ни гу-гу. И усмехается все, посвистывает:

— Надо, дак сами парик и юбку надевайте — вот и испытаете.

ОСТАНОВКА «ТРАМПЛИН»

Сестренки собрались в гости — уж на этот раз они найдут тот дом, где их любят. Они ждали только Марфутку. И еще не зашло солнце — услышали легкий, быстрый Марфуткин скок.

— Ой, — приложила ухо к земле Ненастя, — весело скачет: знать нашла!

— Точно! — загалдели кикиморки. — На три этажа вверх выскакивает. И в воздухе ногами болтает. Нашла! Нашла! — и они ринулись ей навстречу. На гребне горы показалась худенькая фигурка в разодранных юбках. Волосы у нее стояли торчком.

— Нашла! — издали закричала она. — Новое место нашла! Люди для нас здоровскую горку выстроили! С десятиэтажный дом будет! Не вру, не вру! Бежим скорее! — глаза у нее от радости горели, как у кошки. Кикиморки и опомниться не успели, как уже скакали ей вслед.

— Подожди! А в гости-то как же? Дом тот искать? — удивленно крикнула Ненастя.

— Дом не уйдет! А горка до чего велика! Метров пять до земли не достроена только.

— А что так? Не успели?

— Ага, не успели. У людей всегда так: наделано — не поймешь что, — на скаку объясняла она. — Но горка точно для нас! Из людей не катается никто.

— Врешь ведь все, Марфутка! — их брало сомнение. — Разве люди для нас построят что? Да и горки только зимой бывают! — но обдумывать на скаку невозможно трудно, и они по-прежнему мчались за ней.

— Вы что?! — сердито закричала Марфутка. — Я для вас все лапы избегала! За горкой целых две минуты наблюдала! Не мигая! Говорю — по всем приметам горка для нас строена! Человек там голову сломит. Сами убедитесь.

— А кикиморам — в самый раз?

— Ага! Если разогнаться, там и до реки долететь можно. В крайнем случае — до берега. А называется горка — трамплин, — убежденно закончила она.

— Трамплин! Трамплин! — повторяли кикиморы незнакомое слово.

— Только далеко, — на скаку кричала Марфутка, — на автобусе через весь город ехать придется!

Подскакали они к остановке и выстроились в длинную цепочку.

— Мы и ездить-то на автобусе не умеем! Не ездили ни разу.

— Получится, — отмахнулась Марфутка. — Еще и порулить дадут! Тут все по очереди рулят.

— Ах, — выдохнули от радости сестренки, — порулить!

Люди смотрят, сторонятся. Что такое? Девчонки лохматые, глазастые, гуськом стоят, друг у друга за юбки держатся. А из-под юбок зеленые лапы торчат. Что такое?

Подошел автобус. Люди в первую дверь выходят, во вторую заходят. А кикиморам куда? Зырк-зырк!

— Смотрите-ка! Люди-то умны! — удивились кикиморы. — Себе-то они открыли двери, а нам-то они открыли окна! — И давай в окна запрыгивать. Да ловко так. Сожмутся в комочек — швырк — и проскочат над головами у людей. Люди только головы втягивают да сумками прикрываются. Запрыгнули — ни одно стеклышко не звякнуло. Лапы мелькают — и все. Люди и рты пооткрывали: понравилось, значит.

А кикиморы головами крутят, глазам своим не верят, осматриваются:

— Ой, умны люди! Это надо же! Для людей-то у них сделаны сиделки, а для кикимор — виселки!

Подпрыгнули, схватились за поручни, лапы поджали и повисли над головами у людей, как недозрелые лесные шишки. Шесть с одной стороны, шесть с другой. Едут, качаются. «До чего удобно», — хвалятся.

— Конечно, просто здорово! Только я у одной тетеньки лапами в прическе запуталась!

Тетенька двумя руками схватилась за волосы и, как-то странно попискивая, пыталась выпутать Марфуткины лапы.

— А я! — радостно отозвалась Забава. — У одного дяденьки на лысине стою! — и она для убедительности пару раз звонко пошлепала по лысине зелеными лапами.

Дяденька, красный как рак, сердито сверкая глазами, вскочил со своего места. И другие пассажиры, глядя вверх, почему-то начали вскакивать со своих мест и быстро выбегать на остановках. А новые пассажиры, стоило им только заскочить в автобус, тут же выскакивали обратно с перекошенными лицами.

— Ишь, какие баловники люди-то! — строго заметила Марфутка. — Скачут туда-сюда, как ненормальные. Такие у них людские забавы — сколько раз видела.

— А когда рулить-то начнем? — радостно спрашивают сестренки.

— А когда этот, последний дядька выбежит, — кивнула она на шофера. — Ой, ой! — как от зубной боли вдруг застонала она.

— Что такое? Что такое? — всполошились сестренки. Теперь они ехали в автобусе совершенно одни.

— Забыла сказать, — скривилась Марфутка, — по пути тут есть две смертельно опасные для жизни остановки! — она слегка задрожала, и сестренкам стало страшно. — Глядите сами: люди как ошпаренные выскакивают — ни один не едет!

— Точно! Своими глазами видели! Один даже запнулся — метров пять пробежал, в дерево врезался! А что такое? — несчастными голосами запричитали они. — Какие такие остановки?

— А первая-то, — зловещим голосом начала Марфутка, — называется Искож. Так и говорят: «Вылезайте из кож!»

— Ой, жугь! Неуж так и называется? Неуж там из кож вылезать заставляют?!

— Точно! У людей-то самих кожа тонкая. Так они построили на этой остановке страш-ш-ный Искож. Делают гам искусственные кожи, и на себя их потом напяливают. Для тепла. — Она сделала жуткие глаза. — С кого ни попадя сдирают! Хоть с медведя, хоть с волка! Хоть с кого!

— О-ой! — завизжали сестренки, а самая маленькая — Любава — чуть не шлепнулась с виселки. — Бежим скорее! Наши ведь кожи крепки и цвета красивого. Сдерут! Позарятся!

— Поздно слезать! — гробовым голосом объяснила Марфутка. — Подъезжаем!

— Лапами отбивайтесь! Лапами! — посоветовала воинственная Ненастя. Кикиморы завопили от страха. — Уж отобьемся! Пусть сунутся! — крикнула она сквозь вой и стоны.

— А вторая-то какая остановка?

— Вторая еще хуже, — еле живая от страха, простонала Марфутка, сама изрядно напуганная, — называется Мясокомбинат. — Как на первой остановке кожу сдерут, на второй прибегают здоровенные мясники с ВОТ ТАКИМИ ножами и волокут тебя голого на колбасу! — с протяжным стоном закончила она. Лицо ее побелело, глаза готовы были закатиться.

— Ой! — завизжали все.

— Нет уж! — яростно крикнула Ненастя. — Отобьемся! — Она сильно лягнула лапами и сделала еще несколько боевых движений.

— Отобьемся! — подхватили сестренки, бешено колотя лапами.

Несколько стекол вылетело со звоном. Автобус затормозил.

— Вылезайте Ис-кож, следующая — МЯСОКОМБИНАТ! — скрипучим голосом объявил водитель.

— Не вылезем! — завопили кикиморы, от страха вышибая лапами последние стекла. — Закрывай двери! Сам из кожи вылезай! Ишь, что выдумал!

Водитель оглянулся — глаза его странно косили.

— Это какой-то бармалей! — взвизгнула одна из сестренок. — Я боюся!

Но двери он закрыл. Поехали.

— Ух! — перевели дух кикиморы. — Ну и житуха у людей! Не шутка сквозь такую остановку кататься! Еле пробились!

И тут подъехали к следующей остановке.

— Вылезайте! — настойчиво сказал водитель. — МЯСОКОМБИНАТ!

— Не вылезем! — грозя ему кулачками, закричали кикиморы и уперлись лапами в потолок. — Ишь, какие люди хитренькие! Кикиморской колбаски захотели! Не выйдет! Поезжай! Закрывай двери! Сам на колбасу вылезай!

Водитель оглянулся. Глаза у него раскатились в разные стороны. Но двери он закрыл. Автобус тронулся.

— Ух! Проскочили! Вот — не верили Марфутке, а все правда! А ведь людям-то каково приходится! — заговорили они жалостливыми голосами. — А мы и не знали про их опасное житье! Это сколько же народу на этих остановках гибнет?! — И они дружно решили в утешение сделать людям что-нибудь приятное: ну, змей там надарить, каракатиц, скорпиончиков! (Точно, точно, у них там на одном доме красный крестик поставлен — и змея с чашкой нарисована: дай, мол, яду! Яд больно пить любят! — припомнила Марфутка).

Только так подумали — и вдруг в автобус вошла очень решительная тетенька.

— Ваши билеты девочки! — упрямо сказала она. — Что за глупости? Почему вы висите, как обезьяны? Слезайте сейчас же! — возмутилась она.

Кикиморы чуть не задохнулись от такой наглости.

— Ничего себе! — завопили они. — Вон дядька без билета рулит всю дорогу, а глаза у него в разные стороны! А мы сколько остановок едем, не рулили еще! Так своей очереди не дождемся! Когда дадите порулить, тогда и билеты купим!

Водитель обернулся и пропел что-то. Глаза у него бегали еще чудней. Кикиморы даже сами опешили: ничего себе — что творят люди. Такие рожи корчат — со страху помереть можно!

Нахальная тетенька так ведь и не стала просить у него билет — пулей выскочила из автобуса и побежала, петляя, по улице.

Дверь захлопнулась, автобус поехал.

— Остановка Шаляпина, — нараспев объявил водитель.

— Наша! — спрыгнула с виселки Марфутка.

— Что еще за Шаляпина? — вразнобой спрашивали сестренки, выскакивая, кто в разбитые окна, кто в двери. — Ты же говорила — горка!

— Э? Это дядька такой был! — тут же на ходу придумала Марфутка. — Он один из всех людей с этой горки катался! Едет-едет, как заорет! Еще бы: такая высота! На ту сторону реки перелетал! Так орать наловчился — до соседнего города докрикивал. Такой голосина толстый стал — его даже в концерты возили — для крику! В Париж и в другие заморские земли! Прям с трамплином! Певец называется.

— Во-от как! — раскрыли рты от удивления кикиморы. — А мы и не знали. Хороший был дядька — Шаляпин! И все-то ты знаешь, — позавидовали они.

— Точно! — согласилась она. — Эх, да мы сейчас сами не хуже Шаляпина вскричим, раз люди это так любят!

И тут они увидели горку! Дыхание у них перехватило — вот это да! Высота! Выше горы! Каталка над землей висит — прямо в воздух глядит. В сторону реки направлена! У кикимор от восторга аж мороз по коже.

— Ай да люди! — запрыгали они с радости. — Теперь мы убеждаемся: помнят они про нас! Ну, для чего еще такая горка сгодиться может? Только для Шаляпина одного и для кикимор! — и они, подзуживая друг друга катиться первыми, гуськом полезли на горку.

С вершины город был виден как на ладони!

— Да мы им за это! — кричали благодарные кикиморы. — Хоть по сту корзин змей наловим! Самых лучших, ядовитых! Мы уж им устроим! Всем раздавать будем! Они запрыгали, завизжали, нагнали тучу. Хлынул дождь! Кикиморы плюхнулись на свои юбки и в потоках воды понеслись с горки.

— А-а-и-и! — тонко завизжала первая и, раскинув руки, с разгону полетела над берегом. — Куда это я лечу? Куда это я лечу? Сейчас упаду! — крутила она головой.

Она плюхнулась прямо в Вятку, подняв огромный фонтан. Люди из домов выглядывают:

— Что происходит? Вятку уже бомбят что ли?

А следом с визгом съехала другая кикимора:

— Куда это я лечу? Куда это я лечу? Сейчас упаду! — радостно кричала она.

Бум! Недолет! Она грохнулась о берег. Земля вздрогнула.

— Ой, упала, упала, чуть все кости не помяла! — заковыляла она, корчась от смеха. — Ох, и шибанулась я о берег, даже ямка сделалась!

— Что такое? Землетрясение что ли в Вятке? — встревожились люди и начали выбегать из домов.

И давай тут кикиморы прыгать и скакать, людям покою не давать. «Неопознанное явление» привлекло массы народа. К трамплину мчались скорые, пожарные, милицейские машины. Завывают, сигналят.

— Ага! Наши лучшие друзья приехали — самые любимые! — хвалятся друг другу кикиморы. — Беленькая машинка, красненькая и зелененькая с синей лампочкой! Всегда нас первыми смотреть приезжают! — и давай прыгать пуще прежнего. Только невидимками стали. Так, мелькает, сверкает что-то в струях дождя, лучи светят. Огненные круги в небе растворяются. Еще визг да хохот слышен.

Час катались. Люди все стоят. Не уходят. Смотреть любят — страсть! Еще им надо! Прокатились они по последнему разу, попадали в воду, подняв дюжину фонтанов. Нырнули и поплыли к себе против течения.

На автобусе ни-ни! Опасно. И спали сладко-сладко.

В ТРУБЕ ЗАСТРЯЛА!

— Глупости! Мы совсем, как люди! Ну, вылитые люди! — спорят кикиморы. — И языком чесать умеем, и кучу малу устроить, а один раз даже у настоящего доктора лечились. Правда, правда!

А дело было так. Прознали кикиморы, что у людей большие цветы в кадках ценятся, и давай фикусы выращивать. Воткнут крохотный фикусенок в кадку, наполивают быстрорастущей водой — уставятся глазищами: трик-трак — и фикус в момент под два метра вымахал.

Взвалили они по кадке на голову, побежали их продавать, на разные голоса кричать:

— Продаем за торты, за воздушные шары!

Пошли люди набегать! Все мигом распродали — очередь выстроилась.

Обратно бегут, радуются:

— Как люди-то спорили — кому самый большой фикус достанется! Всем под потолок надо. Чудаки! Быстрый рост не остановить так-затак! Завтра же у всех метров на семь вырастут! С запасом полито! Мы всегда все на совесть делаем!

Прошло три дня. Скачет Марфутка по крыше: заглянуть-то хочется — как там купленный фикус прижился. Сама растила! Слышит — говорят (а голоса испуганные):

— Смотри, он в потолок уперся! Надо было тот, что поменьше брать. Угораздило же так ошибиться! Растет он, что ли? Так он нам потолок пробьет! Завтра вынесем!

Марфутка поняла: надо заменить. Хотя подумаешь — потолок пробьет! Ну так на крыше бы росло — кому мешает? Зато красота.

Свесилась она с крыши и достает фикус прямо через окно: за вершинку и потащила.

Охнул кто-то в комнате. Взвыл даже. Марфутка-то готовилась им другой, поменьше притащить. А дядька думал — она совсем стащить его хочет. Погнался! Пока она фикус на крышу втаскивала, дядька через чердак забежал! Нападает. Не в себе человек!

Она и так и сяк: прыгает по крыше с фикусом, удирает.

Один листок ее по носу возит и возит. Чует Марфутка: вот-вот чихать будет. А дядька настигает — злой, как черт! Ну, некуда деться!

Фикус-то она метанула на соседнюю крышу. Стутумкало. Грохот пошел. Горшок разбился, конечно, обломки с крыши полетели, а фикус ничего — на корнях стоит. Листья качаются.

Марфутка хотела следом сигануть, а дядька подбегает — руки протянул. Не успеть! Нет разбега! А труба водосточная под ногами. Марфутка крутанулась пятками кверху — и нырнула!

А все кикиморы — отличные превращалки. Перекувыркнутся через голову — и нате вам: могут в утку превратиться, в лягушку, в змейку, в щучку или ящерку — кому что надо.

А самое любимое превращение у них — в каплю воды. Капля большая, переливчатая — настоящий подвижный водяной шар: в двух ладонях поместить можно, а не удержишь! Такой каплей сквозь землю утечь можно, а по водосточным трубам — и того лучше. Кикиморки так всю жизнь с высотных домов спускались.

Марфутка завизжала, скаканула пятками вверх — превратилась в большую каплю и юрк — потекла. Она быстренько бы вытекла из трубы и поскакала дальше лягушкой, как и было всегда, если бы посреди трубы она не чихнула.

Ах, Марфутка! И что наделала, глупая девчонка! Всякий ведь знает, что посреди превращения ни чихать, ни смеяться нельзя!

Дядька взвыл, подпрыгнул и бежать!

А Марфутка в трубе чихает и чихает! Листок ей нос, конечно, нащекотил. Да все равно, держаться надо было. Разве ж можно посреди превращения чихать? Самая глупая кикимора и то знает — НЕЛЬЗЯ! Марфутка стечь не успела — посреди трубы в девчонку превратилась. Длинная, как макаронина стала, растеклась потому что. И застряла. Ни туда, ни сюда. Застучала ногами, завыла, заголосила:

— Сестренки, вытащите меня отсюда!

В пруду услышали: плачет кто-то в трубах. Кого у нас не хватает? Пересчитались — Марфутки нет. Знать, в беду попала. Идем выручать!

Бегут сестренки, в трубы заглядывают. Видят: посреди одной трубы — утолщение. И голос оттуда идет. Вот она — нашли!

— Тут ли ты, Марфутка? — заглянули, точно: лапы торчат! — Ай, Марфутка, как же ты так?

— Чихнула! И застряла! — раздалось из трубы. — Вытаскивайте скорее!

— Поняли! Мы мигом!

Сделали они на конце веревки петлю и забросили в трубу.

— Зацепилось ли за ноги? Что-то плохо снизу видно!

— Чую, зацепило! — отозвалась Марфутка. — Тяните!

Они и потянули. Вжик, вжик, вжик!

В трубе что-то растягивалось, как резина. Они отбежали на другую сторону дороги, с натугой таща за собой веревку, — и из трубы, наконец, показались обмотанные петлей ноги. Они были длинные и тонкие, как макароны, — и все тянулись и тянулись.

— Ой, как это? — пооткрывали рты кикиморы.

— Ишь, ноги мне как у страуса вытянули! — сердито закричала из трубы Марфутка. — А ну, отпускайте сейчас же!

— А туловище где? — растерялись они. — Что не показывается?

— Застряло! Отпускайте веревку!

Сестренки в растерянности отпустили. Ноги со свистом втянулись обратно.

— Вот так дела! — удивленно сказали они друг другу, бестолково прыгая возле трубы.

— Сверху попробуйте, раз снизу не вышло! — закричала из трубы сестренка.

— Точно! — сообразили они.

Побежали на крышу и сверху опускают веревку в трубу.

— Хватайся зубами! Схватилась?

— Шхватилась! Тяните! — отозвалось из трубы. Кикиморы заскакали по крыше, таща веревку.

— Ишь, упирается!

В трубе что-то с натугой растягивалось.

— На антенну веревку намотать что ли? Не удержим! — соображали они, упираясь лапами в крышу.

Из грубы с веревкой в зубах показалась Марфуткина голова с вытаращенными глазами.

— Еще раз, взяли! — дружно квакнули кикиморки и вытащили голову еще больше. Они все тянули и тянули, и с ужасом смотрели, как за головой из трубы вытягивается длиннющая шея.

— Шею мне вытянули как у удава, — зашипела сквозь зубы Марфутка. — Отпушкайте нажад!

Кикиморы и веревку из рук выронили. Марфуткина голова со свистом втянулась в трубу. Они со страхом заглянули внутрь:

— Жива ли, Марфутка? — жалобно запричитали они.

— Жива-то жива, — отозвалось из трубы. — Тяните от меня швою веревку. Надоело жубами держаться. Щас выплюну!

Они не обождали, да и рванули веревку вверх! И остолбенели: на веревке что-то выдернулось!

— Ой, что вышло-то! — заверещали они. — Зубы ведь это Марфуткины!

— Ш ума што ли шошли? Я ишо жубы ражжать не ушпела, а они тянут. Што, я теперь беж жубов жить штану, как штаруха? Брошайте жубы нажад! — бушует Марфутка.

— Открывай рот! — плачущими голосами крикнули они и кинули челюсть в трубу.

— И-и! — завизжало из трубы. — Они меня жа нош укушили! Рот-то я не ушпела открыть! Тяните шейчаш же нажад!

— Ох! Напасти! — охали сестренки, поспешно вытаскивая веревку.

Из трубы показались Марфуткины зубы. Они крепко держались за нос. И нос все вытягивался и вытягивался!

— Ш ума шошли? Нош мне как у Буратины вытянули! Што, я с таким ношом жить теперь штану? Отпушкайте!

Кикиморки мигом разжали зубы и отпустили нос. «Хрюк» — втянулся нос в трубу и встал на место.

— Жачем так быштро отпуштили? — раздался недовольный голос. — Нош как пятачок вплюшнулся. Што, я теперь с пятачком как порошенок бегать буду?

— Что сотворилось! — охали сестренки. — Открывай рот, Марфутка, зубы хоть вбросим!

Марфутка открыла рот во всю трубу. «Вжик» — кикиморы кинули зубы. «Тук-тук-тук» — застучали они по трубе, как град по оконной раме, «клак» — и встали на место.

— Хорошо-то как, Марфутка! — с облегчением закричали кикиморы. — Погоди, мы тебя пропихнем как-нибудь. Сейчас найдем пихало и пропихнем! — они живо разбежались в разные стороны и воротились с длиннющими палками. — Вот эта подойдет, — выбрали они самую длинную.

Они засунули палку в трубу и принялись изо всей силы пихать.

— Вроде как воду в ступе толчем! — радовались они. — Идет ли дело, Марфутка? Утолкалось ли сколько-нибудь?

— Утолкалось! — кисло ответила Марфутка. — Всю голову мне утолкали. Как блин стала! И глаза на одну сторону скосило, как у камбалы!

Они и пихало бросили. Остановились.

— Что делать-то теперь будем? — запричитали они. — Неуж Марфутку жить в трубе оставим? Как ей еду-то спускать? На удочке что ли?

— К доктору меня тащите, раз сами вытащить не можете! — закричала из трубы Марфутка. — Соображать же надо!

— Мы сейчас! — обрадовались кикиморы. — А как тащить-то тебя? С домом или без дома?

— Вы что? Выкапывать его будете? Отрывайте! Трубу от дома отрывайте! — взвыла с досады Марфутка. — Не войдет ведь дом в кабинет к врачу!

Кикиморы вцепились со всех сторон в трубу, уперлись лапами и «скыр-скыр» — со скрежетом оторвали трубу от дома. Загремела труба, покатилась!

— Держите меня! Ловите! — завопила пленница. — Вы что? До самой больницы катить меня будете? А ну, взяли трубу на плечо!

Девчонки поймали трубу, выстроились гуськом и вскинули трубу на плечо. Бегут по дороге: труба длинная, двухэтажная — с одной стороны ноги из нее торчат, с другой голова болтается.

Машины им бибикают, сигналят, а они все быстрей бегут — ход увеличивают. Через полгорода ведь бежать.

— Ой, какие люди хитренькие, — говорят, — смотрите-ка, каких себе фонариков на перекрестках понавешали: то у них зелененьким загорится, то желтеньким! А вот красненький, красненький!

Зазевались на перекрестке — машина и врезалась в трубу! Согнулась труба пополам.

— Куда смотрите! Назад спиной меня загнули! — сердится из трубы Марфутка. — А ну, разгибайте, сейчас же! Не то я вас всех!

От испуга сестренки и так и сяк гнут трубу, стараются. Нету силы — ушла!

— Ох, бестолковые! Сколько мне терпеть-то? Сами не можете — так поверните углом вперед и бегите на машину. Тюкнет машиной по этому месту — живо все выпрямится!

— Правда ведь! — обрадовались они. Развернули трубу углом вперед и бегут машине навстречу. А страшно! Лапы подгибаются! Глаза закрыты! Завиляли, заметались! «Бу-бух!» — тюкнуло машиной по трубе. Да не в том месте! Трубу согнуло еще раз.

— Вы что там? — совсем осердилась Марфутка. — Коленками назад меня загнули! Что я теперь, как кузнечик скакать буду?

— Потерпи, Марфутка, сейчас разогнем! — подхватили они трубу и снова побежали навстречу машинам. Сигналят машины, виляют. Сестренки, закрыв со страху глаза, виляют еще больше. Столкнулись! Врезались!

— А-а! — завопила Марфутка. — Не в то место попали! Слепые что ли? Шею мне буквой «Г» согнули! Как я теперь с такой шеей ходить буду?

— Потерпи уж до доктора, Марфутка, — вконец расстроились они.

— Все одно! — успокоила их она. — Тащите быстрей! Потерплю!

И тут подъехала скорая помощь.

— Девочки, вам помочь? Что случилось?

— Помочь, помочь! — загалдели они. — Отвезите трубу к доктору! — и давай ее в машину запихивать! Не запихивается! Длинно! Эх! Поднатужились да и сложили трубу гармошкой. Разом запихалось!

— Что такое? — возмущается Марфутка. — Совсем уж гармошкой сложили!

— Да уж потерпи как-нибудь, — упрашивают сестренки. — Сейчас приедем.

— Последний раз! — согласилась она.

Примчались они в больницу, трубу на второй этаж занесли. А у врача очередь. Мамы с детьми сидят. Огляделись кикиморки с любопытством:

— А у вас-то что? — спрашивают.

— Мой сын горошину в нос засунул. Разбухла, достать не можем! — говорит одна мама.

— А мой резинку в ухо запихал, — говорит вторая.

— А мой — пуговицу проглотил.

«Вот это да! — думают. — Чудные у людей болезни! Засуванье, запиханье, проглоченье! Долго ждать придется». Трубу повертели и посадили на стул. Прямо на сгиб.

— Вниз головой посадили! Растяпы! — загудело недовольно из трубы. — А ну, переверните живо!

Малыши с резинками в ушах, с пуговицами и горошинами в носах пооткрывали рты от удивления. Их мамы начали дрожать.

— Сейчас перевернем, — поспешно сказали кикиморы и перевернули трубу другим концом вверх.

— Спиной вперед посадили! — ворчливо откликнулась труба.

— Так загнуто! Не поймешь — где что, — оправдывались сестренки, пересаживая трубу на другой сгиб. — На чем хоть сидишь, Марфутка? На том ли сгибе?

— На чем сижу — мне и не сказать! Скорей бы уж разогнули!

— Тетеньки, а вы трубу лечиться привели? Что у нее болит? — с уважением спросил пациент с горошиной в носу.

— Загнулась не туда, — со вздохом ответила Купава и скосила глаза на мальчишкин нос — не удержалась, колданула! «Быстрый рост» называется. У мальчишки из носа росток показался, листочки пошли, цветочки, усики.

— Следующий, — сказала медсестра.

— Давайте тетеньку-трубу вперед пропустим, пусть ее лечат, — сказал мальчик, с изумлением глядя на росток. Сестренки подхватили трубу.

— Как звать? — спросил доктор.

— Марфутка Путятишна Семиглазова! — закричали они.

— Где ваша Марфутка Путятишна?

— Да вот — из трубы выглядывает. Куда ее — на операцию?

— Что за фокус такой? — засмеялся доктор. — Живая голова из трубы торчит. Сколько там у вас девчонок напихано?

— Одна! Одна! — закричали они и мигом пересказали все, что случилось. — Бежала с фикусом, чихнула и растеклась. А гармошкой мы ее сами сложили — в скорую помощь не входило!

— Н-да! — сказал доктор, — вам к другому специалисту надо, — к слесарю-водопроводчику.

— Да, да! — закричала Марфутка, — вызовите самого главного доктора! Слесаря-водопроводчика! Пусть он меня из трубы выпроводит!

Пришел водопроводчик и громадными ножницами разрезал трубу. Мамы с детьми с замиранием слушали жестяной скрежет:

— Ре-жу-т!

— Мам, а мне что ли тоже нос разрежут?

— А мне что, ухо отпилят? — наперебой стали спрашивать дети.

А горох все рос. Мальчишка весь был обмотан зелеными гороховыми плетьми. Стручки на нем созревали — висели со всех сторон.

— Какой ужас! — сказал врач, когда сложенную гармошкой Марфутку достали из трубы. — Девочка, у вас семнадцать переломов!

— Какие там переломы! — жизнерадостно возразила пациентка. — Обыкновенные сгибы. Теперь только в правильную сторону перезагнуть надо.

Доктор вытер пот со лба. В глазах у него была растерянность.

— Молотком постучать! — подсказала Марфутка. — Гвозди-то выпрямляли когда-нибудь?

Доктор потерянно кивнул.

— Вот и меня так же! Пусть меня лучше слесарь-водопроводчик лечит, — сказала она, видя, что доктор не трогается с места. — Водопроводчик-то доктор поопытнее будет, сразу видать.

— Семнадцать раз согнуто! — гордо сказала она, пока водопроводчик стучал молотком по сгибам. — Да ничего мне не сделается! — утешала она, видя растерянные лица. — У нас каждая кики… девочка то есть, хоть узлом завязаться может, — хвасталась она. — Забава, покажи-ка!

Для примера они мигом завязали Забаву узлом. И тут же развязали. Доктор как-то странно закатывал глаза.

«Сам-то больной, бедняжка» — жалостливо думала Марфутка.

Обстукали ее, стала она ровная, только длинная, как лыжа.

— Ну, а теперь разочек молоточком по кумполу — я и усяду! — велела она.

«Бу-бум!» — размахнулся водопроводчик молотком.

— Ну, нам пора домой! — прокричали они, когда Марфутка и впрямь немножко усела. — Пора следующих лечить! У них еще хуже болезни, — утешили они доктора. — Засуванье, запиханье, проглоченье! У! Жуть!

Они выглянули в коридор:

— Всем привет! Эти точно нашенского племени — которые с пуговицами, резинками и горошинами!! Вы лучше у водопроводчика лечитесь. Видали, как он нам сестренку выправил? Длинновата чуть…

— Да ладно, так сойдет! — нетерпеливо крикнула Марфутка. Она все еще была раза в два выше сестренок. — По дороге ужмусь.

Они гурьбой кинулись к окну, подхватили Марфутку за руки, за ноги — да и были таковы.

— Девочки! Второй этаж! — запоздало крикнул доктор, очнувшись от столбняка.

— Да что нам сделается! — отозвались они с улицы и поскакали к себе в пруд.

— Мне дурно! — завопил доктор. Потом прошептал:

— Прием будет вести слесарь-водопроводчик! — и рухнул в обморок.

А в коридоре уже все пациенты были обмотаны горохом — стручки созревали и раскрывались… Горошины выкатывались из стручков и стучали по полу. Больные даром времени не теряли — уплетали горох.

— Мы — вылитые люди! Ну, вылитые люди! Меня-то самый главный доктор — слесарь-водопроводчик лечил! — на бегу хвасталась всему городу Марфутка.

КАК СТАРИЧКА-ПЕЧНИКА ЛЮДИ ОБИДЕЛИ

Жил на Кикиморской старичок. Маленького росточка, ласковый, но в обиду себя не давал. По людям ходил, хорошо работал, быстро и чисто. Такие печки складывал!

Иная жрет по вагону дров — а все тепло в трубу улетает. У него не такие. Ладные — аккуратные. Секрет знал. Дровишек самую малость — маленькую охапочку такой печке надобно. А тепло какое! Хорошо около такой печки в стужу сидеть, на огонь смотреть. Как родная она. Огонь ласковый. Смотришь на такой огонь, и все заботы, все печали в огне тают, сгорают. Что за чудо?

Много секретов этот старичок знал. От дедушки-прадедушки хранил. И про кикимор ему было ведомо. Знал два-три тайных кикиморских Имечка. Их, кикиморок, на имечко вызывают. Это ведь тоже для печников важно. Мало ли, какие люди есть. Сладятся — сговорятся. А старичок-печничок свою работу ценил. Немало брал. Вот сделает он печку. А иным хозяевам жалко станет за работу платить. И давай они так и сяк крутиться: быстро сделал, работы немного было, — говорят. Вот два печника у соседей работали — так целых три дня печку складывали, а ты вон быстро как. Половину заплатим.

А он с норовом был.

— Половины, — говорит, — не возьму. Или как договорились — или ни копейки не надо. Значит, обхитрили старика. Радуйтесь. Вся работа даром пойдет. Пользуйтесь, — и ни слова больше, шапку в руки и пошел. Совестно станет, да и знают: его печки лучше будут греть — догонят — все сполна отдадут, еще и приплатят, чтоб извинил. Ну и хорошо все.

А здесь не так получилось. Только он хозяевам сказал — и к двери. А они — молчок. Он на крыльцо. А они — глаза в землю. Он с крыльца. И пошел. А у них улыбки на лицах заиграли: «Сам ушел. Сам виноват. Хотели заплатить, да мы бы все сполна отдали — сам ушел. Сам отказался».

А он и вправду ушел. Три дня ждал. Не идут ли? Есть ли совесть? Нет, не идут. Один раз хозяйка навстречу попалась, да быстро так на другую сторону улицы перебежала, будто не видела печника вовсе.

«Вот оно что! — подумал печник. — Вот оно как! Правду говорил мне дед. Не зря говорил. Только не думал я, что мне такие люди попадутся. Да вот и попались. Ну что ж. По дедовскому наказу и поступим».

Взял калачей, леденцов, куколку-голышку — и пошел на пруд.

Походил, похмурился. Обошел все кругом, на мосту постоял, усмехнулся: «С какой стороны и приступать — не знаю».

Положил куколку-голышку на щепочку и пустил под мост — да что-то вослед зашептал. Какие слова — тайна!

Только щепка та быстро-быстро поплыла, под мостом прошла, ну точно маленькая торпеда. А куколка на ней. Старичок следом по берегу бежит — внимательно следит, глаз не спускает. В одном местечке нырнуло. Щепочка куколку сронила. А сама, как поплавок, стоит. Старичок на лодку — и подгребает потихоньку к этому месту. И давай слова волшебные наговаривать. Да конфетку за конфеткой в воду бросает. Говорит:

— Выходите, Купава с Любавою, а следом Ангелина с Забавою, — хоть вместе, хоть врозь, поможете моему горю авось… — и замолчал.

Купавы в это время не было — в родниках дневала, Любава тогда еше не родилась. Ангелины и вовсе в этом пруду не было. Эта куколка-голышка прямиком к Забаве в руки и опустилась.

Забава глаза открыла — удивилась:

«Ой, кто это куколку мне подарил? Хорошенькая какая! Сколько платьишек нашить можно! (А Забава шить очень любила. Юбки-то она сестренкам шила). А тут — что за чудо? Сверху конфетка за конфеткой прямо к ней в руки спускается. Засмеялась Забавушка — цоп конфетку, да за щеку. А другие — цоп, да давай насчитывать — эта Ненасте, эта Марфутке, когда проснутся, эта Купаве, когда вернется, эта Лебедушке, эта… и эта… всем сестренкам насчитала-наловила. А конфеты все падают и падают. Любопытно стало Забаве. А тут и имя ее кто-то называет! Ой! Хороший человек! Помнит кто-то про нее, знает! Зарадовалась она — да и всплыла быстренько. Смотрит сквозь воду. Плохо днем видит, а только догадалась — лодка.

Старичок в лодке встал, слово прошептал — и для кикиморки видимым стал.

Днем кикиморкам трудно людей разглядеть: все блестит на солнце, всюду бело-голубое сиянье, воздух струится, перетекает… блики, блики… Как рябь на воде. Глаза слепит. Иной раз увидеть можно: ведра сами собой по воздуху плывут, и то неясно, будто отблеск какой. Или лейка там поливает. Так и знай, если увидишь такое, — тут к лейке человек приделан, приставлен.

А ночью — другое дело: все ясное, хрустящее, каждый листочек отчетливо виден, каждый следочек, каждая травинка.

А этот старичок ласковый СЛОВО ЗАВЕТНОЕ сказал — и видим для Забавы стал, над водой наклонился.

Смотрит Забава на него сквозь воду — добрый старичок. А губы чуть дрожат — будто обидел его кто. Жалко дедушку.

Она и спросила его из воды:

— Что за обида такая у тебя, дедушка?

— Да, люди пообидели. Злые, — вздохнул дедушка. — А ты, умница, не хочешь ли к ним в гости сходить?

— Отчего же не сходить? — улыбнулась Забава. — Мне интересно. Да и не верю я, что люди злые бывают. Непонятливые — да.

— Эти уж сильно непонятливые. Не думал я, что дедово слово пригодится. Вот и пойди, умница, посмотри на этих-то людей. Коли добрые — я и обиду на них держать не буду.

— Пойду! — ответила Забава. — Может, они меня дочкой возьмут. А сестренкам потом скажу.

Старичок ведро подставил:

— Коли так — прыгай сюда! Я тебе дорогу в тот дом покажу — донесу.

Забава маленькой щучкой обернулась — да прыг в ведро. Дедушка за весла. Берег-то близко. В ведре ее и понес.

Смотрит, та бабка воду в ведро набирает, пошла с коромыслом. А он следом за ней пристроился. Щучку из воды вынимает — головку ей над водой приподнял:

— Видишь ли хозяйку?

— Плохо вижу. Идет кто-то. Тебя лучше видно. А ведро вижу — качается.

— Ну, в ведре и поезжай, — кивнул дедушка и пересадил щучку в чужое ведро. Опустил ее тихо, бесшумно, она и стала как слезинка-росинка. Растворилась. Не видна. Тихо сидит. Так в ведре в дом и заехала.

Радостно ей и интересно. Ждет ночи, не дождется. А в пруду тревога — пропала Забава! Пропала! А она радуется:

— Наконец-то случилось! Недаром Ненастя сказку про это сказывала, как люди-то кикиморку к себе в дом жить взяли… вот я и посмотрю.

Из ведра-то горошиной — за печку покатилась. Затаилась. Слушает, осматривается. «Сестренок бы сюда привести», — мечтает.

До ночи сидела тихо-тихо. Ей сначала плохо видно и плохо слышно было. А как ночь пришла, да хозяева спать легли, она тихонько из-за печки выкатилась. Об пол ударилась, да и обратилась опять девочкой. На лапки свои зеленые посмотрела — вздохнула:

— Эти лапки поджать надо. Или юбку подлиннее до полу сделать. Заметно очень. Ну, да ладно, старичок говорит, поживу маленько, дело поправится.

И принялась она за работу. Затопила дедушкину печку — печка и вправду чудо, как топится! Золотая печка! И огонь золотой..

Принялась Забавушка тесто месить… Большую квашню наладила… А потом подошла к ведру, опустила руку в воду да принялась из воды рыбку за рыбкой доставать — все стерлядки. Полное решето наловила. Задумалась маленько, руку глубже в ведро сунула — и пошла грибочки доставать… Сама все о чем-то думает — лесное что-то, стали в ведре хвоинки плавать… А у Забавушки в руках боровичок за боровичком — все такие крепкие… Засмеялась она тихонько, чтоб хозяев не разбудить, руку еще глубже в ведерко, к самому донышку засунула — горсточку земляники вынула, потом еще и еще… тарелочку доверху наполнила. Да и давай пироги печь. И с рыбой, и с грибами, и ягодные… А печка — как золотая! Легко Забавушке вместе с такой печкой пироги печь.

— Какие пироги снятся! — причмокнул сквозь сон хозяин.

— И мне — огромные, с рыбой, — отозвалась, не просыпаясь, хозяйка.

Радуется Забава. Ах, пироги любят. Может, я им по-сердцу буду.

Пироги испекла, вышивать села. Как заря — скатерка у нее готова. Встала Забава у окошечка, скатерку в руках держит, а сама неотрывно на зарю смотрит. Ах, розовая она! Ах, красна заря! Вот и солнышко встает! Дом-то на горе стоял — прямо личиком к заре. Смотрит Забава на солнышко — смотрит! Глаз не отводит! Трудно стерпеть. А сама скатерку сжимает, шепчет те слова, что старичок ей сказал: «Хочу людям дочкой быть, помоги, Заря Красная, Солнышко Ясное!» Тут у ней и слезы из глаз — стала она все видеть. Ах, чудо: утро на дворе — белый свет, а она видит! Видит!

Засмеялась ласково Забавушка. Поклонилась на все четыре стороны, а Солнышку особо, и ушла тихонечко за печку. Села скромненько. Спряталась, смотрит — что будет.

— Пироги снились, — сказал хозяин, почесываясь. — Ты мне сегодня пирогов напеки.

— Кукиш тебе, а не пироги, — сказала хозяйка, просыпаясь, да так и ахнула. — Ай, что это, господи, пироги-то откуда?

А что было дальше, ребята? Хорошо ли ложилось Забаве у этих людей?

Я специально не досказала сказку. Придумайте конец сами. Я-то знаю, что дальше было. Хочу, чтобы и вы догадались.

Договорились?

А о том, что было дальше с сестренками-кикиморками вы узнаете из следующей книжки «Подводная жизнь Марфутки Путятишны». Потому, что их приключения только начинаются!

До свидания, ребята!

Наталья Русинова.

Content

Кикиморские сказки

От автора

КАРАУЛ, МАЛАЯ КИКИМОРСКАЯ!

КАК КИКИМОРЫ ОКНА МЫЛИ

ЦАРИЦА ЛЯГУШЕК

МАРФУТКА В ГОСТЯХ

ЖУТЬ КАКАЯ!

ЗАБАВУШКА — ХОЗЯЮШКА

ВИКУ УКРАЛИ

ЯГНЯТА МХА

ЛЮБАВА

БРАВАЯ НЕТУТА

ОСТАНОВКА «ТРАМПЛИН»

В ТРУБЕ ЗАСТРЯЛА!

КАК СТАРИЧКА-ПЕЧНИКА ЛЮДИ ОБИДЕЛИ