Самая страшная книга 2020

Сборник рассказов

© Авторы, текст, 2019

© А. А. Прокопович, составление, 2019

© Е. Эллер, иллюстрация на обложке, 2019

© ООО «Издательство АСТ», 2019

* * *

Привет читатель!

Я хочу сыграть с тобой в игру

Это звучит как описание фильма ужасов вроде «Пилы» или «13 заданий», но это не выдумка. Это реальность.

Каждый год группа незнакомцев собирается в одном месте и в одно время. Люди разного пола, возраста, профессий. Из разных городов и даже стран… Что их объединяет?

Желание испытать страх.

По большому счету это объединяет всех нас, поклонников хоррор-литературы, испокон веков. Еще в 1805 году князь Шаликов писал о том, какое удовольствие доставляют ему «…привидения, пещеры, кладбища» в готических романах – «потому что пугают, а страх сего рода заключает в себе что-то приятное». О том же твердили читатели – современники Брэма Стокера (среди которых мы найдем и русских поэтов Валерия Брюсова и Александра Блока), восхищавшиеся его «Дракулой». Про то же самое «наслаждение страхом» пишет один из столпов жанра, Г. Ф. Лавкрафт, в своем эссе «Сверхъестественный ужас в литературе».

Сегодня к этому хору воспевающих ужас голосов присоединяются авторы, исследователи и читатели русского хоррора.

В том числе и те два-три десятка читателей-незнакомцев, которые участвуют в создании ежегодных антологий «Самая страшная книга».

Любая литература не может существовать без читателей, и литература ужасов тоже. Но в случае с ежегодниками «Самая страшная книга» эта взаимосвязь находит себе наиболее уникальное и ощутимое применение.

Каждый год многие авторы, желающие пробиться в нашу антологию, присылают сотни текстов, многие из которых ужасны в самом худшем смысле этого слова, но всякий раз находятся среди них и такие истории, от которых мурашки бегут по коже и кровь стынет там, где она обычно стынет.

Благодаря желающим испытать страх незнакомцам эти истории издают, эти рассказы читают тысячи людей.

И каждый год мы говорим спасибо нашим незнакомцам, но обычно где-то на последних страницах антологии.

В этот раз мне захотелось прервать традицию и назвать их всех поименно уже в самом начале:

Анастасия Добрынина (Москва)

Мария Семенова (Томск)

Оксана Андреева (Краснодар)

Дмитрий Иванов (Республика Марий Эл)

Лидия Балабан (Калининград)

Анастасия Колокольчикова (Домодедово)

Дмитрий Иванов (Нижний Новгород)

Сергей Филиппов (Тюмень)

Мария Никитина (Балашиха)

Татьяна Хаданович (Минск, Белоруссия)

Ксения Бахметьева (Самара)

Дмитрий Прокофьев (Санкт-Петербург)

Татьяна Иванова (Тюмень)

Анастасия Асмаловская (Краснодар)

Дмитрий Карманов (Санкт-Петербург)

Евгения Зобнина (Москва)

Татьяна Рыбалко (Санкт-Петербург)

Николай Чекмарев (пос. Хвойная, Новгородская обл.)

Сергей Никонов (Кишинев, Молдавия)

Павел Орловский (Домодедово)

Елена Немчинова (Миасс)

Все они заслужили наши благодарности своим трудом – они и другие, те, кто участвовал в создании предыдущих «страшных книг».

Некоторые из этих замечательных людей помогают нам уже не первый год. Кого-то мы уже знаем лично – виделись на одной из встреч с читателями – или скоро узнаем – например, на Самом страшном фестивале, что с недавних пор устраиваем на Хеллоуин. Некоторые из наших незнакомцев заглядывают к нам на сайт horrorbook.ru или в нашу группу Вконтакте (она так и называется – «Самая страшная книга»).

Но знаете что?

Мы всегда открыты для новых читателей! Всегда рады новобранцам в нашей «армии тьмы».

Так что заходите на наши ресурсы, пишите нам – если хотите испытать старый добрый страх.

И пусть это звучит, как слоган фильма ужасов, – в конце концов так и должно быть.

Слышишь, читатель?..

Я, «Самая страшная книга», хочу сыграть с тобой в игру.

Максим Кабир

Исцеление

Кухня была крошечной, под стать хозяйке, и такой же захудалой и неухоженной. Отслоившаяся побелка, паутина в углах, рыжий таракан, обосновавшийся на допотопной газовой колонке. Журналистка оперлась о стол, но сразу убрала руки: ладони липли к клеенке. И куда бы гостья ни смещала взор, всюду бросались в глаза признаки упадка, хвори: пятна, сигаретные метки, прусаки, венозные ноги хозяйки, дырявые тапочки.

Пахло подгоревшей едой, кошачьей мочой и окурками. Алле Вольновой хотелось выйти на улицу, глотнуть декабрьского воздуха, но она напомнила себе о цели визита. Выдавила вежливую улыбку.

На столе шелестел пленкой кассетный диктофон. За окнами перемещались снежные массы, словно кто-то размахивал белым полотнищем, и вырисовывались коптящие трубы комбината.

Катерина Тюрина прижала к животу фотографию в рамке, как щитом огородилась. Единственный достоверный портрет Соломона Волкова, зернистый снимок, иллюстрировавший статью трехлетней давности «Мессия или лжепророк?».

– Может, все-таки чаю? – снова предложила Тюрина.

Выстроившиеся у мойки стаканы были черны от налета. Алла тактично отказалась.

– О чем бишь я? – Тюрина потеряла нить повествования.

– О врачах, – помогла гостья.

– Врачи, – глаза женщины затуманились, – врачи давали нам от силы год. Говорили в Москву езжать, но откуда у нас деньги на Москву? Муж ушел, пропойца. Я милостыню просила возле универмага, час просила, другой, потом так стыдно стало, хоть режь меня. Эх, – она вытерла со щеки слезинку. – Острый лимфобластный лейкоз. В костном мозге живет, и по крови, по крови распространяется, органы кушает.

Алла зацепилась мыслями за предыдущую фразу Тюриной, про мужа. Слегка мотнула головой, стряхивая неприятные образы.

– Доктор сказал, – продолжала Тюрина, – эта болезнь составляет тридцать процентов всех случаев онкологических диагнозов. Вы представляете, сколько деток она забрала? Сколько матерей через ад прошли?

Тюрина посмотрела на фотографию, и взгляд немедленно потеплел. Так верующие смотрят на иконы.

– Волков был нашим последним шансом.

– А как вы узнали про него? – спросила Алла.

– Добрые люди сообщили. Мир слухами полнится, верно? Лешка мой в школу уже не ходил, не мог. Синий был весь, синяки по телу ни от чего. Кровь из носа… Ну и поехали мы, оно же недалеко, рукой подать. Взяли и поехали.

Женщина, как младенца, баюкала черно-белое фото, вырезанное из спекулятивной, канувшей в небытие газетенки, любовно обрамленное дешевенькими пластмассовыми планочками.

Порывы ветра заставляли стекла дребезжать. Тараканы курсировали по сальным бокам холодильника.

– Волков лично разговаривал с вами?

– Он не разговаривал. Только улыбнулся Лешке – знаете, как вот замерзнуть сильно-сильно, а дома в горячую воду залезть – вот так сделалось от его улыбки. И я поверила – сразу, – что все истина.

– Что – истина? – вскинула бровь Алла.

– У вас самой дети есть?

Вопрос не ранил. Почти. И полуправда далась легко, заученно.

– Дочь.

– Вы понимаете, каково это – мысленно хоронить свое дитя?

Алла почувствовала головокружение раньше, чем мозг изобразил черную прожорливую яму среди крестов и надгробий. Рука легла на грязную клеенку, удержаться, не рухнуть с колченогого стула. Но приступ миновал; так волна окатывает берег и отступает, чтобы обязательно вернуться вскоре.

Тюрина ничего не заметила. Выудив из мятой пачки сигарету, она прикуривала от зажженной конфорки.

– Пять лет прошло, а будто вчера было. Палаты, лекарства. Каждую ночь вскакивала, подносила зеркальце к его носику: не умер ли? – Она затянулась, выпустила дым в облезлый потолок. – Со мной на остров женщина плыла, разыщите ее. Нина Рогачевская, ей диагноз поставили: деформация матки, бесплодие. Мы обменялись адресами, она мне письмо написала через три месяца, что ляльку ждет. – Тюрина сбила пепел в мойку. – Мы потом говорили, на обратном пути. Я спросила: а он действительно… действительно ли Волков светился, или мне померещилось в дыму? И Нина подтвердила: светился.

– В каком смысле? – Алла прищурилась.

– В волшебном, – сказала Тюрина.

Перебивая, хлопнула дверь, сквозняк вторгся в квартиру, затрепетали занавески.

– Привет, мам, – на пороге появился высокий подросток с открытым привлекательным лицом. Алла подивилась, как у невзрачной Тюриной родился такой рослый и симпатичный мальчик. – Здравствуйте, – подросток кивнул гостье.

– Это журналистка, – пояснила Тюрина, – из «Сибирского полудня».

– Очень приятно, – Алла пожала протянутую ладонь.

Перед ней стояло живое доказательство чуда… или доказательство чудовищной ошибки провинциальных медиков. Алла склонялась ко второму варианту.

– Леша, – Тюрина повернула фотографию так, чтобы черно-белый Соломон Волков посмотрел на ее сына рыбьими глазами. – Кто это, а?

– Это Боженька, – без запинки ответил мальчик.

Автобус катил мимо фабричных фасадов, серых сугробов и пустых остановок. Редкие пешеходы плутали во мгле; фонари мерцали из вьюги. Автобус перевозил желтый свет, слащавую музыку и трех-четырех пассажиров. Иисус взирал с календаря за спиной водителя. Играл «Ласковый май». Почему-то вспомнилось, что в детстве, услышав от бабушки о казни Христа, Алла плакала навзрыд. Как Господь допустил, что добрый, ни в чем не повинный Христос страдал на кресте, а вредная мерзопакостная Ритка из третьего «А» живет припеваючи?

Простое объяснение явилось гораздо позже. Нет ни Бога, ни справедливости. Сколько ни пичкай себя христианскими сказками, после смерти тебя съедят черви в могиле.

А как же Леша Тюрин? – поинтересовался внутренний голос, тот, что подвергал скептицизму даже сам скептицизм. Голос, незаменимый для лучшего, по словам главреда, пера «Сибирского полудня». Врачи, повторно обследовавшие Лешу, были ошарашены. Рак исцелен. И кем? Человеком, считающим себя новым Мессией, пророком, окопавшимся в изолированной деревеньке… – так по крайней мере считала мать мальчика.

Катерина Тюрина наверняка оскорбится, увидев будущую статью Вольновой. Что ж. Жизнь порой жестоко тычет нас рыльцем в наши заблуждения.

И нет в тайге человека, лечащего рак. А есть те, кто способен наживаться на убитых горем родителях.

Чудо в другом, размышляла, трясясь в ЛАЗе, Алла. Почему наивные россияне, несущие к телевизорам банки с водой, безоговорочно верящие мошенникам вроде Чумака и Кашпировского, не прут сюда массово? Нет тысяч паломников, нет шумихи в падкой до сенсаций прессе, и весь выхлоп ограничивается статьей девяносто седьмого года, написанной неким Р. Карповым?

Мистика…

На Пролетарской в автобус ввалилась шумная троица. Пахнуло спиртным. Крашеная деваха отрывисто хохотала, дружок тискал ее ручищей в синих тюремных наколках. Третий, расхристанный, шапка набекрень, сосал «Балтику» из бутылки. Алла узнала его, втянула голову в плечи, решила выскользнуть на следующей остановке, пешком дойти…

Но мужик уже заприметил ее, пьяная ухмылка завяла. Он поплелся в хвост салона, пристроился на сиденье перед Аллой, вполоборота. Андрюшка – толстое брюшко, бывший ее муж.

– Ну, привет, Алл.

– Привет.

Противно было смотреть на подбитый глаз Андрея, дышать его перегаром, видеть седину в короткостриженых волосах. Тот парень, остроумный и робкий студент педагогического, в которого она влюбилась и за которого вышла замуж, давно испарился. На нее таращился мутными бельмами ходячий мертвец, напяливший восковую маску, дурную копию некогда любимого лица. Очередной минус обитания в маленьком городке – старых знакомых встречаешь чаще, чем хотелось бы.

– Как ты? Как живешь?

– Живу.

– Хорошо. – ЛАЗ подпрыгнул на колдобине, Андрей оплескал себя пивом, но не обратил внимания. Он так всматривался в бывшую жену, будто пытался разглядеть упорхнувшее счастье. Собрать из кусочков фотографию, где Вольновы наряжают елку и смеются. Подмывало плюнуть в него. – А мы день рождения празднуем, – сообщил Андрей, словно оправдывался за запах, за затрапезный вид, – я ж на работу устроился.

– Поздравляю, – холодно сказала Алла. Андрей лгал. Друзья докладывали, он промышлял кражей канализационных люков, получил условный срок.

Игла скакала по заезженной пластинке неловкой беседы.

– А ты как, Алл?

– Нормально.

За окном заблестели огни микрорайона, Алла поднялась.

– Малышка…

Будто бритвой по сердцу. Какая я малышка тебе, мудак?

– Я был на кладбище.

Не надо, пожалуйста.

– Красивый ты крест заказала.

Что ответить? «Спасибо»? «Ага»?

А крест и вправду красивый, гранитный. Под ним холмик, внизу, в мерзлом черноземе, дочурка их.

– Андрон, – окликнул собутыльник, – давай к нам, с бабой своей.

Нужно есть снег, чтобы смыть с языка горечь.

– Пока, малышка, – сказал грустно мертвец.

Алла опрометью выскочила из автобуса.

В тусклом солнечном свете кружились пылинки. Пепельное небо нахохлилось над рубероидом крыш. Коллега Вольновой строчила статью о миллениуме, кроме них двоих, никого не было в офисе «Полудня». Главред слег с пневмонией, дистанционно, из больницы, руководил процессом.

Алла сгорбилась на подоконнике, теребила телефонный провод и наблюдала, как детвора за окнами лепит кособокого снеговика. Виски ломило. Среди ночи опять кто-то звонил и молчал в трубку, она подозревала, что это Шорин наяривает, человек, чей автомобиль оборвал жизнь ее трехлетней дочурки. Два года пролетело, а он не уставал напоминать о себе. Словно мало Алле воспоминаний, комковатых, как падающая на крышку гроба земля.

Алла родилась под взрывы салютов в первые минуты семидесятого года. Через пару недель ей стукнет тридцать. В новое столетие шагнет одинокая измотанная, истерзанная тетка. И чудеса ей – что скакалка безногому инвалиду.

Палец сорвался с диска: снаружи первоклашка поскользнулась, распласталась на льду. Но сердобольная мама ринулась спасать ребенка, и Алла выдохнула. Повторно набрала номер.

– Квартира! – оповестил женский голос.

– Доброе утро, – Алла чиркнула в блокноте карандашом, обвела предоставленный Тюриной номер. – Я ищу Нину Рогачевскую.

На заднем плане лепетал ребенок. Женщина спросила после продолжительной паузы.

– А вы кем будете Нине?

– Никем. Я журналистка, издание «Сибирский полдень».

– Читаем, читаем, – сказала женщина и шикнула в сторону: – Нельзя, кака!

– Так вот, – кашлянула Алла, – я хочу задать Нине несколько вопросов.

– Хватит. Брось сейчас же, не то убью, – в трубке зашелестело. – Простите, это я не вам. Нина была моей соседкой, у нас телефон на блокираторе.

– Была?

– Не стало ее весной.

Алла прикусила кончик карандаша.

– Соболезную.

– Я тебя умоляю. Прекрати этот цирк, – в динамике грохнуло так, что Алла поморщилась. – Извините, – сказала женщина, – дети шалят. Что вы говорили?

– Как мне связаться с мужем Нины?

– Развелись они. Сыночек родился, и муж сразу убег.

Перед внутренним взором встал Андрей в заляпанной пивом дубленке.

– С кем же ребенок остался? – забеспокоилась Алла.

В трубке повисло молчание. Потом женщина заговорила, осторожно нащупывая слова.

– Там, милочка, такая история… страшная. Нина после родов ходила сама не своя. Боялась всего. Блазнилось ей разное. В марте она покончила с собой, в прорубь бросилась. Да не одна, а с сыночком своим долгожданным.

Покинув журналистику, Роберт Карпов переквалифицировался в частные предприниматели. Открыл химчистку. Контора его занимала гараж в запутанных лабиринтах кооператива. Автор статеек о йети и НЛО стоял на четвереньках, тощей задницей к Алле, щеткой драил пестрый ковер. Полупромышленный пылесос ревел, как разгневанный зверь. Гостье пришлось трижды стучать в металлическую створку ворот.

– Ах, это вы! – Карпов выключил махину. Тряпкой вытер красные ладони.

– Не помешаю?

– Ни в коем! Давайте прогуляемся.

Они брели по извивающимся туннелям между кирпичными коробками. Была суббота, у гаражей работяги жарили шашлыки. Запах мяса смешивался с вонью горящей поодаль свалки. Пламя шуршало над мангалами.

– Значит, про волковскую коммуну пишете? – Карпов покрутил седой ус.

– Пишу, и к вам за информацией пришла. Ваше расследование девяносто седьмого года чуть ли не единственное, что можно разыскать о Волкове.

– Да какое расследование! – отмахнулся Карпов. – Заметка, не больше. Собрал сплетни оттуда, отсюда. Фото товарищи накопали. Тогда Волков еще был на слуху, это теперь про него забыли совсем.

– Правда, что он из наших краев?

– Из Назаровки родом. Деревня это на востоке области. А у нас он в интернате пребывал, для детей-инвалидов, с семьдесят девятого по восемьдесят третий. Здание интерната сгорело дотла в перестройку, архив сгорел. Из бывших сотрудников ни один Соломона Волкова не вспомнил.

– А из бывших воспитанников?

– Какой с них толк? Малахольные.

Ощетинившийся пес выскочил на тропинку, залаял. Карпов топнул ногой, швырнул в собаку снежком. Животина ретировалась за обледеневшие кусты.

– Коммуна, – сказал автор «Мессии или лжепророка», – образовалась в девяносто третьем.

– Соломону было…

– Двадцать шесть. Они поселились на крошечном острове посреди таежной реки. Какой-то приток Оби. Медвежий угол, глухие места – хрен доберешься. Да я со своей копеечной зарплатой и не пытался.

– А кто – они? – спросила Алла.

– Сперва Соломон с матерью, позже у них последователи появились, кто Соломона за святого почитал.

– Почему же он при живой матери в интернат попал?

– Мамаша его ненормальная. В психушку загремела в Красноярске, но, видно, там плохо лечили. Как выписали ее, так она сынка забрала и в бега подалась, в тайгу.

«Красноярск», – поставила галочку Алла.

– Чем они занимаются на острове?

– А черт знает. Молятся. Рыбачат. Люди доверчивые опять-таки еду им несут. Но они не всех принимают еще. Паломники на берегу, бывает, неделями ждут. Кто-то из волковцев на плоту подплывает, выбирает: тебе аудиенцию предоставим и тебе, а вы – вон ступайте. Вы встречались уже с Тюриной?

Алла подтвердила.

– Мозги они ей промыли знатно. Когда горе такое у человека приключилось, им манипулировать проще простого.

Алла подумала о Нине Рогачевской, ныряющей в прорубь со своим малышом. По спине побежали мурашки.

– Но сын Тюриной выздоровел.

– Угу. Онкологи говорят, такое бывает, пускай редко. Известны случаи самоизлечения даже от меланомы. Правда, бывает, что опухоль возвращается, и в еще худшей форме. Современная наука несовершенна…

– Выходит, славы волковцы не жаждут?

– А вы бы их лично спросили, тем паче ехать далеко не нужно. У меня дома адресок завалялся парня, он два месяца в общине прожил. Затребовал деньги за интервью. Я бы заплатил, да начальство урезало вдвое мою писанину. Один черт, не вместилось бы все.

Они намотали круг по кооперативу. Возле химчистки Карпов задумчиво произнес:

– Вы – милая девушка, Алла. Я вам вот что скажу, но вы не смейтесь. Моя бабка покойная преподавала рисование в школе. А на пенсии гаданиями увлеклась. Были у нее карты Таро, не помню, где раздобыла. Самодельные, цыганские. Ни разу не соврали, клянусь. Я в эту хиромантию не верю, но то, что они правду говорили, факт. Со временем истрепались карты, и бабушка – художница же! – решила их перерисовать. Нарезала прямоугольники из лакированного картона. Краски взяла. Полколоды нарисовала, а как дошло до карты с Сатаной, – Карпов выдержал театральную паузу, – бабушка рассказывала, окна в квартире распахнулись настежь, хотя погода была безветренная, и словно кто-то ей руку на плечо положил: тяжелую, когтистую. Положил, и шепчет на ухо: «Рисуй меня!»

Алла слушала доселе рационального Карпова, с трудом маскируя удивление.

– Бабка колоду порвала и не гадала больше.

– Вы к чему клоните? – спросила журналистка вежливо.

– К тому, что статья «Мессия или лжепророк» была для меня точно эта бабкина карта. Я когда материал собирал… происходило всякое. Странное. Плохое, – карие глаза Карпова заблестели. – Мне сны снились. И наяву…

– Что – наяву?

– Ничего, – бывший журналист сплюнул. – Будьте осторожны. Есть затерянная в тайге фигня, и эта фигня должна оставаться в тайге.

Счастье было душистым и мягким, как Дашина щека. Оно грызло печенье, сжимая двумя лапками, не любило каши, сидело в колготках у телевизора (отодвинься от кинескопа!), пело, перевирая, песенку из заставки мультсериала «Чудеса на виражах». Сонное счастье теребило косички, путало приснившееся и реальное, хотело дружить со всеми на детской площадке, особенно со взрослыми девочками, которым было неинтересно маленькое счастье.

Счастье оказалось хрупким, как Дашины кости, соприкоснувшиеся с бампером шоринского жигуля.

И, точно после опустошающей войны, Алла проснулась посреди чуждого выморочного мира.

Придя домой из церкви, она набрала ванну. Разделась, изучила себя в зеркале. За два года она похудела на десять килограммов. Кожа истончилась, под ней ветвились синие вены. Груди, как полупустые мешочки. Шрам сизым шнурком над зарослями лобковых волос – рубец от кесарева сечения, отсюда вышла Даша, мокрая, похожая на жабку, и Алла выдохнула с нежностью: «Какая страшненькая!», а санитарка сказала: «Сами вы страшненькие».

Запас слез иссяк, но без них стало еще хуже.

Алла отправилась в постель, чтобы видеть во сне дочь, чтобы целовать ее и ловить, смеющуюся, среди коряг и сосен.

По неопрятности жилище Гнездова оставляло далеко позади хрущевку Тюриной. Настоящие авгиевы конюшни, провонявшие ацетоном. Нагромождение хлама, мешков, ящиков. Мебель отодвинута от стен, пыльная лампочка цедит слабый свет.

Гнездов плюхнулся на продавленный диван. Алла, занявшая место в подозрительно попахивающем кресле, подумала, что скаредный шеф мог бы поднять ей зарплату. Раз уж она бродит по бомжатникам, хорошо бы получать за это приличные деньги.

Гнездов, прыщавый, несуразный доходяга лет двадцати пяти, уточнил, что «затеял ремонт». Но если кто и сделает здесь ремонт, то следующие жильцы, когда продезинфицируют нору хлоркой.

Алла посмотрела тоскливо на закупоренные фанерой окна. Вручила Гнездову оговоренную сумму, он жадно пересчитал купюры, сунул за пазуху.

– Как вы попали в коммуну?

– Молод был, глуп. Занимался разным, – Гнездов поскоблил впалую щеку ногтями, – наркотики…

– Вы узнали, что Волков лечит наркозависимых?

– Как бы да. Как бы мать моя узнала и спровадила меня. Я там на берегу сутки торчал, под перевернутой лодкой ночевал. Слышал, как они поют. А наутро приплыл паром. Двоих бедолаг, что со мной куковали, попросили сдымить. А меня, ишь ты, взяли на остров.

– Какое впечатление произвела на вас община?

– Ну какое… стремное. Ни телика, ни карт, ни бухнины. Знай паши, дрова руби, рыбу лови, – Гнездов запустил пятерню под футболку с логотипом «Денди», почесал живот. – Потом артиллерия эта злодремучая.

– Артиллерия?

– Ну, вши. Волковцы живут как монахи. Мрачные, мля. Ни побазарить, ни анекдот потравить.

– Но вы остались?

– А у меня вариков не было. Тут мусора прессовали, тюрьма светила прожектором. А на острове… ну там спокойно было. Я как-то втянулся. Даже прикололся. Природа, вся херня.

– В общине царит строгая дисциплина, верно?

– Строже, чем на красной зоне. Ни пернуть без указки. Спим, работаем, жрем. К парому подойти без спросу – выпорют! Но до суши вплавь – два пальца обоссать.

– Выпорют? – переспросила Алла. – Вы видели, как членов общины бьют?

– Дай подумать, – Гнездов сощурился. – Раз пять видел.

– За что?

– А мало ли за что? Подумал о чем грешном. Или лишний кусок хлеба умыкнул. Или волынил на лесоповале. Это, считай, единственное развлечение и было – смотреть, как Волкова наказывает кого-то.

– Мать Соломона Волкова?

– Да, Мария. Бандерша их. Всегда лично порола, плетью с тремя хвостами. Она там за главную, шкуру снимет, если что.

– Волкова за главную? Не Соломон?

– Я тебя умоляю, – прыснул Гнездов, – Соломон – дурачок. Его мать использует, мол, ай, живой бог, чудеса творит. А он два плюс два не сложит на калькуляторе. Мы в шараге таких чморили.

– Вы часто видели Соломона Волкова?

– Не. Один раз всего, вот как меня на остров привезли. Там изба, и поджигают траву, чтобы, значит, дым был, ну шоу, мля, отвечаю. И он, мля, в дыму, лыбится, трогает меня, шваль. Лечит, значит.

– Вылечил?

– Та не. Меня больше природа вылечила, труд физический.

– То есть в чудеса Волкова вы не верите?

– Малая…

«Малышка», – шепнул в черепной коробке Андрей.

– …Я доношенный так-то. После этого цирка я попросился у них потырловаться, и Волкова разрешила, но близко меня не подпускали, зыряли подозрительно. Были у них ночные тусовки, туда чужим ни-ни. Боялись, что я их девок попорчу, а у меня б на таких страшилищ не встал, – Гнездов осклабился мерзко. – Но кой-чего я видел. Видел, как привезли сразу пятерых, лечить, значит. Была там слепая баба. Ну, абракадабра, аллилуйя, баба прозрела. Только я-то знал, что она местная, из волковских, и никакая не слепая. Развод для лохов. Такие, мля, чудеса.

– Почему вы покинули коммуну?

Гнездов пожал плечами:

– Скучно стало. И стремно. От скуки, видать, кукушка съехала, стало мне мерещиться. А свалил, полегчало.

– Что мерещилось? – Алла сканировала Гнездова пристальным взором и сама не понимала, зачем ей знать детали наркоманского бреда.

– Что Соломон ко мне в кровать залезает, – Гнездов поежился. – Кладет мне руки на физию, а у него дыры в ладонях. Еще снилось, что я червей ем, как это… ну у попов, хлеб и кагор…

– Причастие.

– Короче, вассер. Ну я вспомнил за нафталин и смылся.

– А много было таких, как вы? Живших в коммуне.

– Левых? Пару тел. А местных… точно не скажу. Типа рыл двадцать, но, когда они ночами заводили свою шарманку с молитвами, казалось, что гораздо больше.

Интервью длилось полчаса. Уходя, Алла заметила еще одного человека в комнате: мужчину, который сидел в кресле лицом к стене. Косматый и неподвижный, не странно ли, что он все время был там, за этажеркой, и не издал ни единого звука?

Шеф кашлял в трубку, плохо, надсадно. Алла, как положено, поохала о его здоровье.

– До свадьбы заживет, – просипел редактор, – как статья, пишется?

Алла похлопала по блокноту:

– Это бомба, Саныч. Я позвонила в Красноярск, нашла психиатра, помнившего Марию Волкову. Никакая она не Мария, кстати, а Оксана. Мария, наверное, по аналогии с Божьей Матерью.

– Классное самомнение, – прокомментировал редактор.

– Дело меняет оборот. Оксана Волкова – больной и опасный человек с садистскими наклонностями. И опасна она в первую очередь для собственного сына. Я-то думала, что Соломон Волков – жулик с комплексом Наполеона, но чем глубже копаю, тем сильнее убеждаюсь, что он – несчастный мальчик и заложник сумасшедшей матери.

– Ты мое сокровище, – Алла представила шефа, потирающего руки в больничном коридоре. – Как считаешь, громыхнем мы на всю область с разоблачением?

– Бери выше. На всю Сибирь, – Алла понизила голос, словно в пустой редакции ее могли подслушать. По радио объявили чрезвычайное положение, коллеги сбежали домой, покуда ходит транспорт. За окнами падал снег, бушевала метель. – Мне надо уехать на пару дней. По работе.

– В коммуну? – насторожился редактор. – Одну я тебя не пущу.

«Поглядим», – пронеслось в голове.

– Нет, поближе. Назаровка, село, откуда Волковы родом.

– Знаю, тмутаракань. Где ты машину возьмешь? Рейсовые автобусы туда если ездят, то тридцатого февраля.

– Найду машину, – заверила Алла, ощущая себя в редакции, как в сундуке, несущемся по разъяренным волнам океана.

…Ветер лупил наотмашь, норовил спихнуть в кювет. Алла брела, ссутулившись, по белому полю, расчерченному колеями и трещинами. Кряхтела наледь. Буран заключил горсть девятиэтажек в кольцо, понастроил баррикад. Фонари искрились бенгальскими огнями. Панельные здания выплескивали в бушующую темень синий и желтый оконный свет. Там, в коробках, жены стряпали ужин, мужья отдыхали у телевизоров, смеялись дети.

Алла зажмурилась – от ветра, от ледяного крошева. Представила, что Даша рядом, семенит по снежку. Почти ощутила ее руку в окоченевших пальцах. Через месяц после похорон Алла начала разговаривать с дочкой. Ловила себя на том, что болтает в маршрутке, спрашивает о разном, кивает, представляя ответы. Пассажиры косились, хмыкали. Алла поняла, что соскальзывает в безумие, и волевым усилием прекратила беседы с призраком. Но сейчас, продрогшая, издерганная стихией, она прошептала:

– Скоро будем в тепле, я спагетти сварю, хорошо же?

Она чувствовала себя истоптанным, изорванным ковром: горе въелось в ворс, никакая химчистка не спасет. Сапог поехал по льду. Ослепла, дура, чуть не сверзилась в сугроб.

Алла помассировала веки.

Впереди на аллее, огибающей котельную и детский садик, маячил мужчина в синем пуховике. Спиной к Алле, на голове – капюшон, не узнать, даже если это ее сосед. Выгуливает собаку, наверное, – Алла осмотрелась, но лишь белые смерчи гуляли по пустырям и окрестным огородам. В окнах моргали праздничные гирлянды. Облепили стекла елки и снежинки, вырезанные детьми из фольги.

Алла поправила воротник.

Расстояние между ней и синей курточкой сокращалось. Мужчина разворачивался медленно, будто ветер сам его разворачивал. Вот-вот покажется лицо.

Но лица у мужчины не было. Вместо головы – пустая пещера капюшона. Как безмолвно кричащая пасть, отороченная мохнатыми губами искусственного меха.

Руки Алла держала в карманах и теперь ущипнула себя сквозь подкладку и кофту, чтобы зловещая фигура исчезла или чтобы в капюшоне появилось лицо.

Но ни того, ни другого не произошло.

Огородное пугало возвышалось над ней, шурша синтепоном (так пленка шуршит в диктофоне).

Потому что…

«Потому что, – подсказал рассудок, – это подросток дурачится, шугает прохожих, натянув куртку на макушку, и голова его вон, где грудь, за молнией».

– Очень смешно, – скривилась Алла, проходя мимо. К подъезду, к свету, к голосам телевизионных дикторов.

А шутник так и остался стоять на пустыре, в метели.

Аппетит пропал. Алла посчитала до ста, до пятидесяти, снова до ста и набрала номер из старой записной книжки: трижды перечеркнутый, подписанный зелеными чернилами: «СМЕРТЬ».

– Вы сможете отвезти меня в тайгу на выходных?

Человек, раздавивший ее дочь, кажется, обрадовался.

– Да, конечно. Положитесь на меня.

Алла грохнула трубкой по рычажкам.

Ночью приснился жигуль, несущийся из мрака, но за рулем сидел не Шорин, а безголовый. Во сне капюшон синей куртки оброс клыками, похожими на сосульки. Он чавкал алчно. Тормоза визжали.

К субботе погода устаканилась, вышло солнце, позолотило просторы.

Шорин прибыл на болотного цвета «Ниве». Жигуль он продал.

Сергей Шорин был высоким, атлетического строения брюнетом. За два года в курчавых волосах завелась седина, под свитером крупной вязки очертилось брюшко. Говорили, он пьет так, что невеста бросила, но к Алле приехал свежим, трезвым, бодрым.

Иногда, напившись, Шорин Алле звонил. Хныкал пьяно или вовсе молчал. Вина, как многотонная плита, расплющила сильного и веселого тридцатипятилетнего мужчину. То роковое утро снилось ему не реже, чем Алле, и он платил, расплачивался, ковырял рану. Нет бы забыть – он, в конце концов, ничего не нарушил. Гнал на зеленый свет, а когда Даша выскочила под колеса, пытался свернуть.

Просто резиновый мячик выпал из Дашиных пальцев… Рывок на проезжую часть. И Алла, секунду назад державшая дочь за запястье, оборачивается, кричит истошно.

Хлоп!

– Куда едем?

Шорин нервничал, волновался. Должно быть, он давно ждал возможности чем-то помочь Алле. Много раз предлагал услуги; деньги предлагать стеснялся.

Алла его не ненавидела. Но в жизни и так было достаточно напоминалок.

– Назаровка, – она указала точку на карте.

С Шориным она вела себя сдержанно, прохладно. Обхватила руками плечи. «Нива» миновала микрорайоны и фабрики. Неслась по трассе, вдоль подлеска, густеющего до темных дебрей, вдоль взмывающих к небу реликтовых сосен, грейферных погрузчиков, узкоколеек. Ветер тягостно вздыхал в осиннике.

На заправке Шорин купил два стаканчика кофе, себе и спутнице. У него были добрые глаза, – мысль проникла в голову, хоть Алла и очень старалась не оценивать этого человека.

– У тебя в Назаровке родня живет?

«Нет у меня больше родни», – подумала Алла, а вслух сказала:

– Это по работе. Я статью пишу. Слышал про коммуну Волкова?

– А то!

– Вот как? И что слышал?

– Не просто слышал, а видел их остров.

Алла уставилась на Шорина.

За окнами переливался снег. Ели и кедры предупредительно махали лапами с взгорья. Сосняк перемежался с высоковольтными столбами.

– Году в девяносто седьмом, – сказал Шорин. – Я охотился в этих краях, на зайцев, на куропаток. Джефф, овчарка моя, за барсуком побежал и пропал. Он и раньше терялся – на три дня, бывало, полевых мышей ел, горемыка. Ну я – искать. Вдоль реки пошел, к Абакану. Долго шел, ни души не встретил. И вдруг – люди на берегу, человек пять. Караулят, а на реке остров, махонький совсем, с гулькин нос. Я расспрашивать стал, и женщина мне рассказала, что на острове целитель живет, а они как бы паломники. Заинтересовало меня, я уже в городе статью прочел, про таежного Христа Волкова и его апостолов.

– Далеко остров? – спросила Алла.

– Часа полтора езды. Но потом пешком надо еще минут сорок.

«Нива» свернула с трассы, завихляла боками на проселочной дороге, охраняемой корявыми березками.

– Нашел пса?

– Джеффа? – Шорин улыбнулся тепло. – Нашел! Видеокамерой снял, как он мне радуется.

Назаровка была компактной, в три улицы деревней, скоплением потемневших строгих срубов с нахлобученными снежными шапками, выцветшими голубыми наличниками и ставнями. По расчищенным тропкам, печному дымку угадывалось, где обитают люди. Половина селян съехала – в город или на кладбище. Экскаватор деловито пыхтел у церквушки.

Алла вынырнула из машины, потопала к сельмагу. Шорин – за ней.

Надпись на дверях гласила: «Хлеб под заказ, по нечетным числам». За прилавком листала глянцевый журнал нескладная девочка лет четырнадцати. Ассортимент магазина был скуден, но разнообразен: марля, йод, черпак, махровый халат, газета с кроссвордами, сахар, чай, грильяж и ирис, игрушечный револьвер, китайский пластилин, пластиковый чайник. И ни сникерсов тебе, ни водки-пива.

Алла поздоровалась с юной продавщицей, расспросила, с кем поговорить можно о жившей тут семье. У девочки были черные зубы, будто выкрашенные гуашью, и до странного большая грудь. Словно не подросток, а карлица – морщины в уголках бегающих глаз усилили сомнения.

Продавщица флегматично отослала в дом напротив.

– Если хочешь, – сказала Алла возле забора, – в машине посиди.

– Что ты. Мне самому любопытно.

Она решила не спорить. Парадоксально, однако присутствие человека, сбившего Дашу, как-то успокаивало. Выравнивало – точнее определения не подберешь.

Дверь отворил плечистый мужичок в камуфляжной куртке охранника. Пустил за порог без объяснений. В сенях гости представились. Мужичка звали Игорем. Узнав, что Алла готовит материал про Волковых, он хохотнул:

– Как же, как же! Дева Мария, ети!

– Прикуси язык! – гаркнуло из горницы.

У печи сидела старуха, морщинистая и белоглазая от катаракты.

– Шучу я, мам.

– За такие шутки чорты в пекле жарят, – проворчала женщина.

– Не обращайте внимания, – шепнул Игорь, – проходите, располагайтесь. Кормить вас чем? А! Вареники вчерашние есть.

Визитеры отнекивались хором. Игорь поманил в комнатушку за печью, прошитую солнечными лучами и хмурыми взорами святых. Иконы украшали помещенные за стекло цветы из ситца.

– Так вы помните Волкову?

– Конечно. Одногодки мы, сорок девятого року.

Алла щелкнула клавишей диктофона. Шорин тихо сидел в углу. Напарник, чтоб его.

Игорь говорил, оглаживая бороду:

– Оксана Волкова чудной была, но безвредной. Бедно они жили очень. Одно платье, одни черевики. Но тогда мало кто жировал. Мой батька ее частенько в сельскую школу подвозил, мы на бричке вместе ездили, а она ни словом не обмолвилась за все разы. Забитая такая, мабудь издевались над ней одноклассники. Я вообще думал поначалу, что она немая. Псалтырь везде с собой носила, хотя родители ее не были особо набожными. В тайге гуляла, с соснами и чозениями размовляла.

– Ни с какими не с соснами, – крикнула из горницы мать Игоря, – с кикиморами балакала она, с лешаками.

– Ни черта не баче, – прокомментировал Игорь, – а слух отличный. Короче, чудная была, я ж кажу. Как школу закончила, так и осиротела. Хата ее сгорела, родители погибли в пожежи. И был у нас хлопец, Антон. Плотник от бога, и собой хорош, токмо инвалид, на лесопилке пошкодыв позвоночник и в коляску сел. Приглянулась ему Оксана – хоч с прибабахом, но молодая. Не страшная лыцем. Ей шестнадцать, ему – тридцать. Позвал под венец.

«Плотник, – подумала Алла, – из Назаровки. Какая евангельская прелесть».

– А как-то, – продолжал Игорь, – побачив мой батька: Антон у себя на подвирьи жену бьет. Палкой бьет, она в будку собачью залезла. Непорядок! Забрал батька Антона в хату, ругает, что ж ты при соседях руки распускаешь, негоже. А он – злой как черт – каже: «Як же мне, Василий Петрович, руки не распускать, если Оксана моя пузатая». Батька – ему: «Так веселись! Дитятко будет! Мы, соседи, поможем, поставим на ноги». А Антон отвечает: «Не весело мне, я ж, говорит, по инвалидности своей ни разу с женой не спал». Ее, говорит, спрашиваю: «Откуда ж пузо?» А она ему: «Ночью солнце взошло, и ангелы в светлицу прилетели».

– О, – саркастично вставил Шорин, – непорочное зачатие.

Алла пресекла шуточки властным взглядом. Шорин извинился жестом, чиркнул пальцем у губ, застегнул невидимую молнию.

– Антон смирился. Притворялся, что не слышит, как над ним соседи потешаются. Молодежь злая бывает. Сплетни пошли, байки. Что бачилы Оксану в тайге, голую, с животом огромным. Что в овраге оленья туша гнила, и Оксана на нее легла и дохлятину ела. – Шорин перекрестился быстро. – Я добре помню день, колы Соломон родился. Бо утром столкнулся с Антоном, он сидел в коляске и плакал, подвывал аж. Я ему: «Дядь Антон, случилось что?» А он посмотрел на меня такими светлыми, майже прозрачными очами, и каже: «Ночью волхвы приходили».

Невинная фраза заставила Аллу поежиться; мурашки поползли по коже. Отчего-то вспомнились искупавшаяся в студеной воде Нина Рогачевская и безглавое чучело на пустыре.

– Антон удавился через год, – печально сказал Игорь, – ремень к дверной ручке приладил, и баста. Оксана сама ребенка растила. Она и до родов соседей чуралась, но тогда чуралась молчанием, а теперь руганью. Шипела змеей, дверью хлопала, по малышне камнями швырялась.

– А где они деньги брали? – спросил Шорин, на этот раз проигнорировав грозную мимику Аллы.

– Так государство пособие давало. Соломон слабоумным родился.

– Насколько слабоумным? – Алла пододвинулась к рассказчику. – Он разговаривал? Обслуживал сам себя?

– Это да. Повзрослев, и дрова рубил, и воду таскал из колодца. Крестом прохожих осенял – мамаша науськала. Заговорил лет в шесть, залаял тобто. Бедная дытына… что он пережил?

– Волкова била его?

От мысли, что мать способна ударить неполноценного (нет, любого!) ребенка, делалось тошно. Где вы были, чопорные святые, хоронились в киотах?

– До той ночи – нет.

В горле запершило.

– Опишите, что произошло.

Бородатое лицо Игоря осунулось.

– Неладное почуял батька. Рыжик наш до утра брехал на волковскую хату. Шумело там, Оксана причитала страшным голосом. Радио играло громко – хор пел какой-то, гэдээровский мабудь, майже завывал. На зоре соседи собрались, решили проверить. Стучали без толку. Кто-то в окно подывылся, заорал: выбивайте дверь! Выбили…

Игорь подцепил пальцем воротник, глубоко вздохнул.

– Оксана крест смастерила двухметровый. Он у печи стоймя стоял. Двенадцатилетнего сына она железнодорожными костылями приколотила к кресту. В ладошки, в ноженьки. Заместо тернового венца – венок из колючей проволоки нацепила. Уксусом пахло – я до сих пор запах уксуса не выношу. Оксана на коленях молилась перед крестом. Сколько он часов там висел? Не знаю. Но когда он на нас посмотрел… Боже, личико в крови все, а глаза… я таких глаз больше не бачил. Как ягненок, как собака битая, как Иисус – как все сразу он смотрел, я не объясню. И улыбался.

Больше Игорь не видел ни безумную Оксану (ее забрала милиция, позже перепоручив мозгоправам), ни отосланного в интернат искалеченного Соломона. А хата загорелась вскоре, и никто не потушил пожар. Место то обрело у селян статус проклятого. Игорь, стесняясь, поведал, что старики видели что-то в окнах заколоченного сруба, блажь, понятно.

Огорошенные историей гости покидали дом. В горнице старуха (артритные пальцы ползают суетливо по бедрам, желтыми ногтями скребут) сказала ворчливо:

– Не пиши про Волкова. Про него и думать – душе во вред. Почему так мало людей о нем слыхали? Потому что Бог построил стену вокруг острова их и хранит душечки от скверны. Наши святые через мучения к Господу возносились, в муках видели рай. А Соломон пекло увидал. И пекло теперь с ним всюду. Не пиши о нем, не думай о нем, забудь.

Над деревней каркали вороны. Продавщица – не то карлица, не то подросток – вышла из магазина, наблюдала, как отчаливает «Нива».

– У меня к тебе еще одна просьба будет, – сказала Алла. И поняла, что заранее догадывалась, чем закончится путешествие в Назаровку, недаром надевала удобную обувь, толстый комбинезон и термобелье. – Отвези меня к острову. Обратно я как-нибудь доберусь, попутками.

– Не вопрос, – кивнул Шорин, – только вряд ли волковцы гостеприимны.

– Придется привыкать, – сквозь сжатые зубы процедила журналистка, – скоро к ним гости нагрянут, в погонах.

– Подкрепимся перед дорогой.

На заправке они заказали хот-доги и чай. Обедали за столиками, вперившись в пустынную трассу, чтобы не смотреть друг на друга.

– Мне снилось, что мы едем куда-то, – сказал Шорин, – вдвоем, долго-долго едем.

– Это необязательно.

– Что?

– Светские разговорчики. Мы не друзья и не приятели.

Шорин замолчал, но через минуту отставил недоеденный хот-дог. Морщины рассекли его лоб крестом.

– Ты в Бога веришь?

– Нет. Ни в Бога, ни в Деда Мороза, ни в инопланетян.

– Когда я учился в первом классе, мою маму сбил насмерть пьяный водитель.

Алла перестала жевать.

– Бабушка сказала, что Бог забрал ее к себе, потому что мама была очень красивой. Я воспринял это буквально. Что есть замок Бога, и мама там теперь живет. Расстраивался, что в замке нет телефона. Но мама писала мне письма из рая – бабушка писала за нее. Позже я узнал, кто такие атеисты, и злился на них. Не верить в Бога – то же самое, что не верить в мою маму, так? Но это допущение, что Бога может не быть, оно прокралось в меня и подтачивало. Пока я правду не принял. Я возненавидел того пьяного водителя, мечтал найти его и убить.

Шорин усмехнулся печально.

– Ты не виновен в Дашиной смерти, – произнесла Алла. – Я должна была ее держать за руку.

– А ты не думала, что все предрешено? Моя мать и твоя дочь. Даже то, что Джефф сбежал и я наткнулся на паломников – а нынче везу туда тебя?

– Если так, – Алла смяла бумажный стаканчик, – тот, кто эту жизнь сочинил, – мерзавец.

«Ниву» припарковали у границы кедровника. Цивилизация осталась позади. В распадках ждал иной мир, где лешие, кикиморы, слабоумный бог и Волкова плетью наказывает паству. Шли по колено в снегу, перелезая через поваленные стволы. Смерч выкорчевал могучие сосны, застелил иголками поляны. Вывороченные корневища, лапы со жменями торфа и камешков норовили схватить за одежду. Алла, сперва отказывавшаяся от помощи, висла на спутнике; однажды он взял ее на руки, чтобы пересечь ложбину. В овраге ручей проморозило до дна. Ветра не было, не было и солнца в пасмурном небе.

Тропа пролегла по белым камням. Справа – сопки, сугробы и выдувы, слева – замурованная в лед река. Стесанные скалы из разноцветных пластин, ольховник на том берегу. Шорин показывал лосиные следы, оленьи катышки. Травил охотничьи байки. Просека уперлась в тупик – вернулись в горловину, обогнули ольховник. Пахло эфирными маслами и хвоей. За кедрами в три обхвата скользнула, хрустнув настом, тень. Зачирикала лесная птичка.

Алла веровала бы, поблагодарила бы Бога за крепкое плечо Шорина. Даже днем тайга навевала подспудную тревогу, если не сказать жуть. Казалось, кто-то следует за ними по рыхлому снегу, по отпечаткам копыт. Шуршит сыпкой щебенкой.

– Чувствуешь? – шепнула Алла, озираясь, – будто на нас смотрят.

– Так бывает в тайге.

«Ночью волхвы приходили», – мысль обдала холодком. Ураган ли сложил крестами сучковатые палки, или тут постарался человек?

– Вот он, голубчик, – Шорин мотнул головой.

Остров напоминал медведя, прикорнувшего на льду в двухстах метрах от берега. «Спина» поросла чахлыми кустами стланика и сухой травой. Остров, размером с небольшой теплоход, окуривал печной дымок. Виднелся высокий частокол.

Опушку у припая окольцевали сосны, обкромсанные бурей. Единственными паломниками сегодня были сороки, оккупировавшие дырявую лодку. Стоянку занесло снегом, на нем отпечатались свежие следы ботинок.

– Дальше я сама.

– Фигушки. После всего, что я слышал про эту бешеную суку?

Алла поблагодарила взглядом. Волковцы, возможно, и были безобидными аферистами, но от частокола, от острова (приготовившегося напасть медведя) веяло угрозой.

«Я, – сказал бывший журналист Карпов, – когда материал собирал, происходило всякое».

Наледь, белая, местами желтоватая, заставляла вспомнить Нину Рогачевскую, пришедшую к Волкову лечить бесплодие и исцелившуюся, чтобы прыгнуть в прорубь с ребенком.

– Идем, – сказала негромко Алла.

Они двинулись по реке и через минуту обнаружили дохлую белку во льду. Рядом – оскаленную лису. Замороженную оленью тушу. Барсука и снова белок. Как насекомые в янтаре, дохлые звери таращились изо льда испуганными глазами, провожая гостей к острову.

Алла очнулась на грязном занозистом полу. Воняло старой кровью – от стен, от темных пятен, измаравших бревна сруба. Горечь во рту – привкус того травяного пойла, которое их вынудили выпить члены общины. Она попробовала пошевелиться, убрать с глаз прядь и совершила первое продравшее ужасом открытие. Она была связана. Пеньковая веревка оплела щиколотки, запястья закинутых за спину рук. Спину холодило дерево. Ее приковали к столбу, к поддерживающей потолок опоре. Голую – это второе открытие заставило заскулить. Сквозняк гулял по комнате, жадно поглаживал нагие бедра. Соски болели, словно их жевали зубами: покосившись вниз, Алла увидела красные пятна на груди и животе. Ссадины, она предположила, что ее волокли сюда по настилу, нежная кожа поранилась о струганые доски.

Она закричала. Задергалась, но путы держали крепко, веревки впились в мясо.

Нет, нет, нет.

Алла забилась, как глупая рыба на крючке рыбака. Заколотила ступнями в пол. Здесь словно зарезали свинью. Потеки, кляксы, зловещие разводы вокруг. Десяток свечей, воткнутых меж грубых паркетин, озарял узкое помещение. Язычки танцевали на сквозняке, уменьшались и вновь вспыхивали. Тени мрачно вздымались, водили хоровод, будто дикари, наслаждающиеся агонией жертвы.

Алла поджала ноги. Встала на колени с трудом. Накренилась вперед, тщетно пытаясь освободиться, хоть немного ослабить давление. Но добилась обратного: канат вгрызся в руки. Слезы заволокли обзор.

– Помогите!

Жалкий сип вместо крика. Она откашлялась.

– На помощь!

Бревна поглощали звук.

Алла разрыдалась. От отчаяния она стучала затылком в столб. Нити слюны повисли на подбородке, слезы и сопли смешались.

Нелепые потуги высвободиться отняли последние силы. Тяжело дыша, Алла привалилась к опоре.

«Успокойся», – велел внутренний голос.

Успокоиться?!

«Осмотрись».

Взгляд заскакал по комнате. Кровь (она вспомнила животных во льду, полосу из трупов, обозначившую путь к проклятому острову). Свечи, населившие темницу нетерпеливо елозящими фантомами. Дверь напротив, на полотне из досок-сороковок в ласточкин хвост намалевано черное распятие. Края креста выходят за грань дверной коробки. Краска лоснится.

Сердце затрепыхалось от страха.

«Тише, девочка. Думай, думай!»

За озерцом свечных огоньков пленница различила бочку, полную камней. Вторая такая же бочка стояла справа и, вероятно, служила котлом. Потрепанные березовые веники у дверей, ржавый таз… баня! Ее заперли в бане, скорее всего в той приземистой избе среди бараков.

Перед глазами возник образ отворившего ворота мужичка. В телогрейке и ушанке, с плоским непроницаемым лицом, он молча впустил визитеров за частокол. Алла не могла отделаться от подозрения, что их ждали, что отшельники откуда-то прознали об их приезде.

Поселок был крошечным. Избы, вросшие по подоконники в землю, рядом новые сараи и казенного вида постройки без окон. Всего дюжина зданий. Из полутьмы наблюдали люди. Бородатые мужчины, бледные женщины в платках.

Алла сказала, что больна раком и ищет встречи с Волковым. Мужичок (немой, что ли?) жестом пригласил в барак. Там тоже горели свечи. Грубо сколоченные ящики оказались койками, устеленными соломой. Изможденная женщина принесла травяной отвар в алюминиевых чашках.

– Надо, – сказала она. – Пейте.

Они подчинились, морщась, глотали горькое пойло. Мужичок снял ушанку, под ней была лыжная шапочка. Нет! Мужичок поднял огарок, и Алла поняла: у члена волковского культа выше бровей отсутствует кожа. С него сняли скальп. За что?

«Мало ли за что? Подумал о чем грешном. Или лишний кусок хлеба умыкнул».

Блеклые глаза ощупывали гостей. Солома шуршала в ящиках-койках. Стало тепло. Жарко. Силуэты сектантов двоились.

– Ах вы суки, – Шорин выронил чашку, она покатилась по бревенчатому полу, дребезжа. Шорин шагнул к волковцам, ноги его подкосились, он повалился плашмя. Тьма наползала со всех сторон, нашпиговывала череп ватой.

«Нас опоили, – подумала Алла. – Раздели меня, обездвижили. Зачем?»

«Затем, – сказал голос, – что они психи и командует ими садистка, распявшая собственного сына».

Алла забилась на столбе пуще прежнего. У бочки с камнями поблескивала в свете огарков кочерга, но было проще укусить себя за нос, чем дотянуться до нее.

– Сергей! – завопила она. – Сергей, я тут!

«А вдруг»…

Нет, не думай об этом!

«Вдруг Шорин мертв, и ты – следующая?»

Баня была сложена из чурбаков, с двухскатной крышей в лапу. Под потолком – бойницы, отдушины для дыма. Но неба не разглядеть. Алла отлепила ягодицы от настила. Встала на колени, медленно выпрямилась. Опора гладкая, а руки сведены вместе. Перетереть путы невозможно.

Поток мыслей оборвал лязг замка. Дверь, протяжно заскрипев, отворилась. В баню вошла коренастая женщина. Кривоногая, грузная, в шерстяной юбке и засаленном тулупе, седые кудри острижены под горшок. У Аллы не возникло сомнений, кто перед ней.

Мать Соломона Волкова приблизилась. В свете огарков властное лицо отливало мертвенной желтизной. Выпученные глаза пылали. Одутловатые щеки и дряблый подбородок поросли светлым, до омерзения нежным пушком.

Взор Аллы скользнул на заткнутую за пояс Волковой рукоять. Хлыст с тремя хвостами.

Оксана Волкова была монстром. Злобным и беспощадным. А взгляд ее, ошпаривший Аллу, был взглядом концлагерной надзирательницы.

– Развяжите меня, – потребовала пленница. Чудом, не иначе, ей удавалось заставить свой голос звучать настойчиво и почти грозно. – А то у вас будут проблемы.

Губы Волковой разъехались в сардонической ухмылке, демонстрируя пеньки сгнивших зубов.

– Да ну?

– В моем кармане лежит удостоверение. Я журналист, а вы препятствуете журналистской деятельности. Мое начальство знает, где я нахожусь. В данный момент сюда направляется милицейский вертолет.

Слова не впечатлили Волкову.

– Мерзость перед Господом – уста лживые.

– Выпустите меня! – Алла брызнула слюной.

И увидела с ужасом, что Волкова вынимает из-за пояса плеть. Это не укладывалось в голове. Чушь, блеф. Никто не мог ударить ее, тридцатилетнюю женщину. Никто!

– Ты – больна, девочка, – мягкий тон заворожил. Жуткие, увенчанные узлами отростки болтались в воздухе. – Но у нас есть лекарство.

Плеть стегнула наотмашь. Изумление и гнев были сильнее боли. Но когда хвосты повторно прошлись через груди, ярость уступила место жалкому визгу. Словно когти полоснули Аллу, словно кипяток обварил тело. Один из узлов хлестнул по ореолу. Показалось, что в сосок вогнали иглу.

Садистка отступила, наслаждаясь результатом. На Аллиной коже вспухали багровые борозды.

– Помогите! – завыла Алла, глотая слезы.

– Никто не услышит тебя, – сказала Волкова тихо, – кроме Бога.

И удалилась, виляя бедрами, оставив Аллу рыдать на загаженном полу.

Ей приснилась дочь. В кофточке с изображением куклы Барби, в колготках и балетной пачке, Даша спешила навстречу по коридору, несла матери плюшевого слона, улыбку и объятия.

Алла подхватила малышку, ткнулась носом в волосы, вдохнула запах мочи и крови.

Она расклеила веки. Комната подрагивала во мгле. Горло пересохло, его будто исцарапало пустынными колючками. Судя по тому, как укоротились восковые столбики, она проспала не меньше часа.

В темнице. В этом аду.

Мышцы саднило. Плечевые суставы ныли. Опухшая грудь горела огнем. Правый сосок был больше левого в два раза. От холода кожа приняла голубоватый оттенок, мурашки покрыли бедра.

Алла стонала, разгибаясь.

Отчаянно хотелось жить.

Выбраться с острова и сделать все, чтобы Волкова ответила по закону.

Выпрямившись, Алла поерзала.

Руки поднялись на уровень лопаток. Андрей поражался ее гибкости. Что это у нас? Сучок? Гвоздь! Большие пальцы коснулись шляпки вбитого в столб гвоздя. Слишком высоко…

Алла подтянулась. Зацепилась фалангой за штырек. Надо накинуть на него веревку. Распилить волокна. Надо…

В углу кто-то был. За бочками, вне светового пятна. Человек с острыми плечами, с длинными лапищами до колен. Алла прижалась к опоре, словно тщилась раствориться в дереве. Он стоял там и раньше, этот безмолвный соглядатай. Не шелохнувшись, наблюдал, любовался. Когда она плакала. Когда дремала. Не абрис на бревнах, как она понадеялась сперва. Вот же тень падает к ногам.

– Эй… – язык еле ворочался.

На человеке был плащ. Странный кожистый плащ, ниспадающий перепончатыми крылами. Серая кожа. Маска из угольной тьмы. Он дышал в такт с миганием свечных огоньков, а Алла забыла, как вообще дышать. С каждым движением грудной клетки соглядатай становился ближе, наплывал. Саван темноты соскальзывал с человека… с существа… обнажая костистую морду, пасть глубоководной рыбы и крысиные зубы в алом зеве.

Алла лишилась чувств.

Ее разбудил шум, будто десяток людей столпился в бане, гомоня. Но, открыв глаза, она увидела лишь Волкову.

– Зачем вы это делаете?

– Делаю – что? – у Волковой отсутствовали брови, а то бы она задрала их озадаченно. Ни волоска на выпуклых мясистых дугах над глазками дикой свиньи.

– Зачем вы мучаете меня?

– Потому, – сказала садистка, – что твоя болезнь не лечится иным путем.

– Я не больна.

– Ошибаешься. Ты больна неверием. А это страшнее рака.

– Я – верю, – Алла думала о гвозде на тыльной стороне столба. О монстре, таившемся в углу, демоне, который был, несомненно, порождением фантазии. – Верю в то, о чем пишу.

Волкова внимала, поигрывая плетью.

«Ты хитрее, умнее ее, действуй!»

– Я могу написать о вашем сыне. Стать вашей евангелисткой. Прославить его на весь мир.

Волкова пожевала губу. Хвосты плети подметали пол.

«Сработало, – сердце забилось быстрее. – Сука заинтересовалась, повелась».

Алла смотрела, как женщина пятится к выходу, стучит кулаком в полотно. Дверь открылась, и что-то крупное ввалилось в баню, распласталось на бревнах.

Тело.

Волкова сапогом пнула лежащего человека. Перевернула на спину. Показалось белое лицо.

Алла закричала истошно. У ног садистки растянулся Сергей Шорин, и он определенно был мертв. Расследования заносили Аллу в морги, она неоднократно видела трупы. Она идентифицировала странгуляционную борозду под кадыком мужчины. Шорина задушили удавкой. Возможно, во сне. Раздели и бросили в баню, – откуда-то вылезла информация о покойниках, которых парили по-черному предки-язычники, охаживали веником, готовили к загробной жизни.

Кончик языка высунулся изо рта Шорина. На веках были нарисованы два черных крестика.

– Наши евангелисты, – промолвила Волкова, – черви и кроты. Воробьи и мыши.

Она ушла, оставив Аллу в компании со скорчившимся на боку мертвецом. Лязганьем замка прищемила отчаянный вопль.

– Сейчас, сейчас. Сейчас, доченька.

Алла шептала в пустоту, до красноты натирая спину о столб. Большинство свечей погасло. Тьма выкарабкалась из углов, сожрала ровно половину Шорина. Затекла в его глазницы нефтяными лужицами. Алла запретила себе думать о чудище с крысиными зубами. Блокировала кошмарные мысли.

Встав на цыпочки, она перетирала веревку гвоздем и задавалась вопросом, что порвется прежде – путы или сухожилия. По щекам лились слезы. Грудная клетка выгнулась килем. Алла уперлась пяткой в опору, от усилий мышцы трещали, скрежетали зубы.

– Давай же!

Веревка лопнула. Алла полетела головой вперед. Приложилась скулой к настилу, но, не обращая внимания на боль, тут же принялась освобождать ноги. Веревка нехотя поддалась.

Рано радоваться.

На четвереньках она подползла к Шорину.

– Извини меня.

Мужчина показывал язык, безучастный, холодный.

Алла похлопала его по плечу. Встала, попрыгала, разминая конечности. Взгляд прикипел к кресту на дверях. План созрел, она схватила кочергу, и приятная тяжесть металла аккумулировала силы. Алла задула свечи.

В углу, во мраке, там, где ей привиделся монстр, она караулила, стиснув импровизированное оружие.

– Мама придет, солнышко. Мама обязательно придет.

Она вспомнила, как тяжело дались ей роды, как на девятом месяце не могла самостоятельно застегивать сандалии. Ноги опухали, она носила сланцы. Врач сказал, летом у всех беременных так. Андрей помогал. Он купил ей великолепный польский чайник, при нагревании менявший цвета. Шестьдесят градусов – зеленый, как лягушка (гугушка, говорила Даша), девяносто градусов – красный. Идеально для детской смеси. Сутки рожала, тужилась, ребенок не встал, как надо. Выдохлась, сделали кесарево. Воткнули канюлю в позвоночник, чтобы вливать дозы чего-то там в спинной мозг. Операционная, воды, кровь… страшно, что анестезия не подействует, что по живому разрежут. Чувствовала, как чужие руки копошатся в животе. Два вскрика, девочка длинная, почти шестьдесят сантиметров… Осы в палату залетали, дочка сладкая получилась.

Алла всхлипнула.

В предбаннике зашаркало. Что-то еще хорошее нужно вспомнить. Как купальник мерила и молоко грудное на пол потекло. В четыре струи, целая лужа получилась, так стыдно, салфетки в лифчик засовывала…

Дверь открылась, в баню просочился тусклый свет. Вошла тень Волковой, потом сама Волкова, плоть на привязи черного плоского потустороннего фантома. Шершавый металл впился в ладони Аллы. Скулы свело, мочевой пузырь панически сигналил. Она выставила кочергу, как меч. Изготовилась.

Дверь затворилась. Чужое дыхание. Шаги. Чиркнула спичка, осветила Волкову – тварь повернулась к Алле широкой спиной. Нагнулась, подпалила свечной фитиль. Один, второй…

Алла бросилась через комнату и ударила кочергой по седому затылку. Будто по гвоздю молотком – Волкова ухнула и присела. В волосах заструилась кровь.

Алла отскочила, готовая отразить любую атаку.

Несмотря на рану, Волкова поднималась. Неуклюже поворачивалась к беглянке, толстые пальцы щупали рукоять плети. Алла коротко зарычала и ткнула кочергой снизу вверх. Стальной шип вонзился сектантке под ребра. Хотелось видеть страх на обрюзгшей морде, но Волкова не доставила ей такого удовольствия. Она улыбалась! Гадина улыбалась, оголяя кариозные резцы.

Алла навалилась, кол пробил какую-то преграду в груди Волковой и проскользнул сантиметров на пять. Садистка захрипела. Улыбка превратилась в обагренный кровью оскал. Кочерга прошила сердце той, кого отшельники почитали за Божью мать. Волкова осела на пол. Кол торчал из ее груди. Остекленевшие глаза таращились в потолок. С потолка…

Ликующая Алла осеклась, задрала голову. С потолка струилась дымка. Туман заполнял избу. Алла заметалась, чувствуя сладкий травяной аромат, похожий на запах сектантского отвара. Вновь показалось, что в бане кто-то прячется, и не один. Целая стая кожистых существ, кружащихся вдоль стен…

Алла прикрыла нос и обнаружила, деревенея: световой прямоугольник в дыму, отворенную дверь бани, фигуру на пороге…

В комнату вошел Соломон Волков. Абсолютно лысый, как после химиотерапии, мужчина-ребенок. Он ковылял, передвигая перед собой березовые ходунки. Облаченный в тогу из мешковины, такой же кривоногий, как мать. Живот его перекатывался при ходьбе белым киселем, жир спускался складчатой юбкой на слоновьи бедра. Грудь больше, чем у Аллы, качалась, увенчанная тремя темными сосками: дополнительный расположился посредине, над солнечным сплетением. У тридцатитрехлетнего Соломона Волкова было лицо младенца и огромная голова, оттопыренная слюнявая губа и блуждающий взгляд идиота.

А еще он светился. Тюрина не врала. Голубоватое сияние источала его кожа, его складки, прыщи и гнойники.

«Фосфоресцирующее вещество», – подумала Алла, теснясь к бочкам. Это была последняя рациональная мысль.

Волков, проигнорировав журналистку, дохромал до матери. Потребовалась минута, чтобы он присел на корточки, сопя и отдуваясь.

«Беги!» – призывал мозг, но мышцы отказались подчиняться. Алла глядела, как руки Соломона трогают мать. Кисти пометили шрамы, следы железнодорожных костылей. Они пульсировали, словно под рубцеватой кожей извивались крупные насекомые.

Соломон заскулил. В дыму, в сладко пахнущей мгле, он мерцал, как луна над ядовитыми таежными болотами. Свет стекал по предплечьям и уходил в Волкову, насыщая мертвую плоть. Мертвую ли?

Волкова открыла глаза и села рывком.

Алла ахнула.

Соломон улыбался матери – и столько нежности было в его улыбке, что сердце Аллы защемило. Как само счастье, как новорожденная дочь – такой была улыбка Соломона. Таким было чудо, воскрешающее любимых, изгоняющее смерть.

«Я есмь воскресение и жизнь, – сказал Иисус сестре Лазаря в Вифании. – И всякий, верующий в Меня, не умрет вовек».

Евангельские стихи вынырнули из памяти. Они были там всегда, погребенные под грудой будничного хлама.

«Веришь ли ты сему?»

Волкова обхватила пальцами кочергу и извлекла из сердца. Бросила кусок окровавленного железа к ногам Аллы.

– Вот твоя вера, девочка, – сказала она.

Катерина Тюрина пришла домой под утро. Горячую воду отключили, сын вскипятил чайник и поливал окаменевшую мать, мочалкой тер ее тело. Розовые ручейки струились по коже. Тюрина зажмуривалась и слышала хруст ломаемых пальцев и рев пылесоса, но за этой какофонией звучали другие, утешающие песни: ангельский хор, хлопанье легких крыльев. Вчера ей приснилась Мария, сказала, что делать, и она сделала, как надо. Мир стал чище, пение ангелов – громче.

Ибо хулящих Божий промысел ждут ад и адские муки.

В химчистке найдут бывшего журналиста Карпова, его пальцы размозжили молотком, а глотку закупорили шлангом промышленного пылесоса.

Пойте, ангелы, пойте.

И ангелы пели в буране. Ветер таранил новостройки. Тьма ползла из тайги.

Гнездов, усталый, но удовлетворенный, рухнул, не разуваясь, на диван. На ботинки налипли комья кладбищенской земли. Сегодня он здорово поработал, совершил доброе деяние, пусть и за деньги. Он заслужил десерт. Усмехаясь, Гнездов разжал зубы, выпустил жгут, обронил шприц. Жар растекался по венам. За отодвинутыми шкафами кто-то скребся и причитал. Гнездов погрузился в свой последний сон, медленно перетекший в смерть.

Пойте, ангелы. Ветер, вой.

В офисе «Сибирского полудня» ошарашенный главный редактор перечитывал машинописный текст, всего восемь слов: «Бог живет в тайге, его имя Соломон Волков». Редактор уставился на беснующуюся за окном метель, будто она могла ответить ему.

Сергей Шорин сидел за рулем автомобиля, рассеянно массируя шею. Бледно-розовая полоса под кадыком – не все, что он принес из тайги. Были еще сны о том промежутке между потерей сознания и моментом, когда он очнулся на полу бани. О не-жизни, о болотах, сопках и костистых существах в дуплах деревьев. О небесах цвета сырого мяса, о невидимых плакальщицах, о горькой полынной вечности без грез и надежд.

Он смутно помнил, как они с Аллой покидали лес, но дома, под одеялом, он почувствовал запах хвои, гнили и погребальных костров и понял, что не выбрался целиком, что часть его заблудилась в чащобе: оторванный лоскут.

И были автомобили, светофоры, пластик и бетон, а была населенная немыслимой жутью тьма. Он видел за отбойником двигающиеся согбенные фигуры, вспыхивающие искрами желтые глаза. Видел в зеркале (отныне занавешенном) ухмыляющуюся крылатую тварь в кольчуге из человеческих зубов.

Он слышал, как ангелы поют в метельной ночи.

Задние дверцы открылись, Шорин содрогнулся. Алла залезла в машину. На руках она держала что-то метровое, завернутое в шуршащий целлофан. Салон наполнился сладким запахом тлена. Кадык Шорина дернулся под следом от удавки.

Шорин молчал, стискивая рулевое колесо, и Алла молчала. Прижимала к себе ношу, самую тяжелую в мире, терлась щекой о сверток. Ее глаза были лампадками. И так жутко становилось от их света, что Шорин отвернулся.

– Поехали, – сказала женщина.

Загудел двигатель. Автомобиль устремился к тайге.

Парфенов М. С.

Сюрприз

Настя Хрипцова легко перескочила с выдвижной ступеньки на перрон и, щурясь на солнышко, глубоко вдохнула свежий воздух родной провинции. Ветерок тронул волосы, шею. По коже побежали мурашки, сердечко затрепетало.

– Ух ты, какай стала! Милай моя! Звезда, ну прям звезда!

Низенькая круглая Василиса Андреевна – «мама Вася», как Настя с малых лет привыкла ее звать, – подкатилась веселым цветастым мячиком. Обняла, затискала, захлопала в ладоши. Восхищенно ахая да охая, завертела, подталкивая, и завертелась сама, разглядывая то с одного боку, то с другого.

– А платьице-то у нее какой, глянь-ко!.. А босоножки-то, а? А, Вить?

– А что? Модно, – брякнул дядя Витя связкой ключей в ладони. Под полоской желтых от никотина усов пряталась меланхоличная полуулыбка. – Ну, здравствуй, племянница. Добре, что приехала.

– Да! Здравствуй-здравствуй, милай ты наша! – спохватилась тетка. – Как добралась-то? Устала в дороге небось?

– Попа болит, – хихикнула Настя. – А так нормально…

– Ну иш-шо бы, три часа волындалась, даж больше.

– Так она, Вить, иш-шо в Москве-то, небось, по метрам зачухалась, пока до вокзала дошкандыляла. Да, Насть? Или ты на такси?

– На такси, – Настя с трудом сдерживалась, чтобы не расхохотаться в голос, заново привыкая к окающему да «ишшокающему» брянско-шуйскому эсперанто, одновременно такому милому и такому смешному.

– А у нас свое такси. Местной… Дай-ко, – дядя Витя подхватил ее чемодан и двинулся к тени у стен маленького вокзала. – Василис, я в машине буду, догоняйте!..

– Вишь как? Таксист выискалсо. Ну пойдем, правда что ль, чего стоять-то. Как мама, папа? Учеба как?..

Пять минут спустя Настя продолжала отвечать на расспросы уже с заднего сиденья старенькой, но все еще ходкой дядиной «девятки». Салон пропах пылью, однако все равно тут было куда уютнее, чем в вагоне «Ласточки». Может быть, потому, что в детстве всегда так каталась, слушая разговоры сидящих впереди взрослых. Может быть, еще и потому, что за стеклом проплывали до слез знакомые дома и улочки. Опрятные деревянные постройки едва ли не царских времен – и типичные пятиэтажные короба советской поры, похожие на дородных кумушек, игриво поглядывающих из-за высоких берез: «Смотри-ко, кого принесло! Да то ж Настька с третьего подъезда, студенточка! Никак на каникулы пожаловала, порыбалить!»

На перекрестке, когда машина повернула на проспект, то есть попросту на самую широкую и длинную в городе улицу, Настя прилипла глазами к окну, высматривая звонницу Воскресенского собора. Над всеми прочими городскими зданиями та возвышалась, будто барин с картинки в учебнике – над бухнувшимися в ножки холопами.

– Шею-то не сверни, милай моя! Ужель соскучилась? Ну иш-шо бы, в Москве таку красоту разве сыщешь…

– Вася, а Вася, – прервал жену дядя Витя. Солнце теперь светило ему прямо в глаза. – А подай-ко очечи, а?

– А волшебной слово?

– Какой тебе иш-шо волшебной слово?.. Бегом, твою мать!

– Ишь ты! Суров как брянский лес…

Настя все-таки не выдержала и прыснула в голос:

– Ой, не смешите!

– А чегой-то «не смешите»? Тушь повытечет, что ль?

Дядя Витя надел старые солнцезащитные очки с большими квадратными стеклами и стал похож на Терминатора, только с усами. Настя согнулась пополам, давясь смехом. Отдышавшись, махнула рукой:

– Ох… и правда соскучилась я! И по городу, и по вам, родные мои.

– А мы тож скучали. А, Вить?

– А то. Знамо, скучали. Вот завтра утречком в Иваново прокачусь за спиннингом новым, а потом с вечера рыбалить поедем. На катере, а? А, Насть?

– А то! – в тон дяде ответила Настя. Потом вспомнила: – Только сначала я с девчонками встречусь, ладно?

– Уговорились, что ль?

– Вроде того, – она уже набирала сообщение в мобильном.

Прошло каких-то полчаса, и все собрались за обеденным столом. Хотя для обеда было еще рановато, скорее уж поздний завтрак. Но это по меркам Насти, успевшей отвыкнуть от заведенных в доме тети и дяди порядков. Теперь, глядя на разложенные по тарелкам первое, второе и десерт, она дергала за рукав подругу – помогай.

– Кушайте, кушайте, милай мои! – звенела хозяйка дома. – Супчику, а? Анжик, супчику будешь? Или котлетку? А?

– Спасибо большое, я сытая…

– Ну, значит, супчику! – скомандовала мама Вася, орудуя половником. – А котлетку опосля.

Анжелика Саакян жила на соседней улице – хотя здесь, в маленькой Шуе, все улицы были в той или иной мере соседними – и училась с Настей в одном классе. Как и Света, еще одна их подружка.

– А Светка чего не пришла? Али придет иш-шо? – спросил дядя Витя, благоразумно наблюдавший за всей суетой со стороны, прислонясь к стенке видавшего виды комода.

– Не знаю, – Настя переглянулась с подругой. – Что-то молчит, на звонки не отвечает. И в «Одноклассниках» ее нет, офлайн.

– Спит, наверное, – пожала полными плечами Анжик. – Я ей в вотсап голосовое отправила – как проснется, порадуется. Правда, им же из Кочнево добираться…

– Ну, к ужину поспеют – разговеемся, – решил дядя Витя. А потом добавил, усмехаясь в усы: – Иш-шо разочек…

И полез в комод за рюмками.

– Ты чегой-то? – встрепенулась тетка. – Чего удумал-то, я тебя спрашиваю?!

– Знамо дело – отметить надо… Али как?

– Али так тебя растак! Какой такой «отметить»?! Время-то видал, время-то, а? Неча девок мне спаивать! Ишь ты!

– Тьху ты! Тудыть тебя, Вася… Время! – Дядя Витя с досадой крякнул, садясь за стол. Табурет под ним ответил не менее ворчливым скрипом. – Так и живем, племяшка, вишь? Время срать – а мы не емши…

– И правда-то! Котлетку, Анжик, а? А, Насть?

– А может… – задумалась Настя, которой объедаться вовсе не хотелось, – может, мы сами к ним, в Кочнево, заедем? Ну, типа в гости?

– Да вы ж дозвониться не можете. Как же вы, без предупреждения-то?

– Ну, мы так можем…

– Сюрпризом! – пришла на выручку Анжик.

– Сурпризом дело хорошее. А если не будет там Светки-то? – все еще сомневалась тетка.

– Да куда ж она денется, беременная!

– А не будет – обратно свезу, – заключил дядя Витя. – И правда, Вась, чай не тридевять земель, нехай прокатятся дети. Как раз и время пройдет. А, Вась?..

Дорога из города была прямая как стрела, однако дядя Витя по пути вывернул руль на первом же перекрестке. Притормозил на пустующей стоянке возле «Магнита» – самого большого гипермаркета в округе. Настя и Анжик молча сидели сзади, выжидая. В приоткрытое окно надувало запах прелого навоза с полей в паре сотен метров по другую сторону от магазина. Дальше, за полями, темнела полоска леса. В зеркале заднего вида отражались «терминаторские» очки дяди Вити, который заглушил мотор и замер, спокойно сложив руки на коленях.

– Насть, а Насть! – сказал он наконец вкрадчиво. – Ну ты ж оглянись вокруг себя…

Настя и правда начала осматриваться.

– …Не гребет ли кто тебя! – закончил дядя Витя громко. – Чего расселись-то, а? С пустыми руками гостевать намылились, что ль?

– В смысле? – спросила Настя, пихнув ехидно хихикающую подругу локтем в упитанный бок.

– Ну мы чего стоим-то здесь, милай моя?.. Думашь, я понюхать тут встал? Нанюхался за всю жизнь-то. Идите-ко купите, чего там беременным пить можно…

– Ой. Так у меня же паспорт в чемодане…

– У меня с собой!

– Вот и шуруйте, сестры-армяне. А я пока покурякаю.

Перед пустующим железнодорожным переездом «девятка» вильнула через сплошную, дабы объехать солидных размеров выбоину на дороге.

– Так и не залатали?

– Какой там, Насть. Каждый раз такий маневры приходится исполнять. Шумахер на хер!

– Да-да, – подхватила Анжик. – Я помню, как вы нас возили на свадьбу Светкину, ругались.

– За малым машину тогда не угробил!

– Ничего-то у вас тут не меняется, – вздохнула Настя.

– Как сказать, – ответил дядя Витя, медленно въезжая на переезд. – К лучшему и правда что ничего, а вот завод этот по лесозаготовке, вишь? В том месяце сокращение было…

Шпалы уползали под кромку ржавых решетчатых ворот прямиком на территорию завода. Настя увидела сваленные под открытым небом толстые дубовые стволы. Пара сараюх из кирпича, складские помещения, давно не крашенные стены самого предприятия. Из трубы валил черный дым, но ни одного рабочего нигде видно не было.

– Там же Костя работал. Его, получается, тоже уволили?

Настя вспомнила жениха подруги, каким тот был нарядным и счастливым на свадьбе. В памяти всплыла идиллическая картинка – солнечный день, на небе ни облачка, молодые у Воскресенской звонницы, отпускают голубей. Чуть в стороне дядя Витя с щенком хаски на руках – их с Анжик свадебный подарок молодоженам.

Костя не казался пределом девичьих мечтаний – невысокий, с нее ростом, а значит, чуть выше Анжик и немного пониже Светы. Короткостриженый, светло-рыжий, конопатый, с мелкими, немного детскими чертами лица. Самый обычный, простой парень, не шибко умный и не то чтоб смешной. По крайней мере, бородатые его анекдоты не веселили никого, кроме Светки. Особенно те, что про евреев. Косте повсюду мерещились жидомасонские заговоры, а однажды он обозвал Анжик – как бы в шутку – «армянской еврейкой».

С другой стороны, это могло бы объяснить, почему Костя попал под сокращение – заводом владела компания «Эггерс», а Светкин жених вряд ли уверенно отличал немецкие фамилии от еврейских.

– Блин, а ведь они после свадьбы иномарку в кредит взяли, – сказала Анжик. – Надеюсь, успели выплатить.

– Спросите, как приедем, – рассудил дядя Витя. Завод остался позади, «девятка» петляла по узкой разбитой дороге. – Оно, конечно, тут у нас вам, молодежи, жизни нет, но… Он же ж не совсем дурак, Константин-то. Руки на месте. Главное, чтоб не запил.

Бутылка фруктового вина протестующе звякнула в бумажном пакете на коленках у Анжик.

Выехали на широкую ровную трассу, по обе стороны которой рос густой лес. Настя, забыв обо всем, ахнула:

– Ой, красотень-то какая, как же я по этим местам скучала! Грибы не пошли еще, дядя Вить?

– А то, – потеплел голос дяди. – Может, и пошли, пора подходящая. А что, милай мои, сгоняем на днях порыбалить, а там и по грибочки можно, а?..

– И маму Васю возьмем, да?

– А то! – усмехнулся дядя Витя. Помолчал минуту, сосредоточившись на изгибах дороги, а потом добавил: – Ты, племянница, вообще, как диплом получишь – к нам переезжай, на пэ-эм-жэ. Тут педагоги тож нужны, знаешь ли. Может, даже поболе, чем в столицах. Вон, дите подружкино кто учить будет, как подрастет? А там и нас, стариков, досмотреть сможешь. Мамка с папкой, чай, не пропадут в Москве своей…

Настя отвела взгляд от зеркала заднего вида, пряча глаза. Не знала, что ответить – не скажешь же, что у родителей на дочку совсем другие планы. Да и самой ей как быть? Вроде и хорошо в Шуе, как дома, но все же – одно дело нагрянуть «сурпризом» в гости к Светке, другое – жить ее жизнью вместе с каким-нибудь недалеким Костиком…

Десять минут спустя свернули на перекрестке и вновь очутились на раздолбанной узкой колее. «Девятка» тряслась и скакала на неровностях, вино плескалось в бутылке, которую Анжик от греха вытащила из пакета и прижала обеими руками к пышной не по годам груди. Лес закончился, пошли заросшие сорной травой буераки и поля, а еще минут через пять мучительной тряски машина в конце концов выехала к нескольким покосившимся деревянным избам и хилым частоколам. У въезда в полузаброшенный поселок их встретил искореженный ветрами и непогодой синий указатель с надписью «Кочнево».

Настя выбралась наружу первой. Потянулась, подставляя начинавшему припекать полуденному солнышку лицо. Следом вышла Анжик, все еще баюкающая на руках бутылку. Подбрели к воротам знакомого дома, заглянули во двор – там было тихо и пусто.

– Хозяева-а! Костя, Света! – покричала Анжик.

– Вот тебе и сюрприз, – вздохнула Настя и снова ткнулась в мобильный. – Абонент вне зоны…

– Никого? – выглянул дядя Витя из водительского окошка. – Эхма. Ну хоть покатались. Обратно, что ль?

– Погодите, – Настя убрала телефон в карман и подошла вплотную к воротам. – А здесь не заперто. И следы шин свежие, да, Анжик?

– Ага, как будто вот только что уехали.

– Разминулись, знач, – кивнул дядя Витя. – А собака где?

Сейчас, год спустя, пес уже должен был подрасти и, если бы находился где-то во дворе или в самом доме, оповестил бы округу лаем об их прибытии.

– Может, повезли куда? К ветеринару там, на прививки, или иш-шо куда?

– Думаю, они должны скоро вернуться, – сказала Настя, кивнув на ворота. – Иначе бы заперли за собой, верно? Может, мы тут немножко подождем? Дядь Вить, ну пожалуйста!

– Дело ваше, Настюш. Давай тогда так – я пока до леса сгоняю, грибочки посмотрю, правда что ль, не пошли ли ужо. А через полчасика обратно сюда, за вами. А?

Настя переглянулась с Анжик. Та кивнула.

– Хорошо, давай так и сделаем.

– Только вы у дороги-то не торчите, если уж открыто там…

Ворота были тяжелые, металлические, с толстенным засовом изнутри, который хоть и не использовался, но веса всей конструкции добавлял изрядно. Насте пришлось приналечь плечом, чтобы приоткрыть одну из створок. На коже осталась полоса рыжей ржавчины и несколько крупиц старой высохшей краски.

– Давно здесь не была, – призналась Анжик, пройдя вслед за Настей во двор и осмотревшись по сторонам. – С тех пор, как женились они, и не была. Все как-то в городе обычно встречались, знаешь. Вот и днюху мою там же, у отца в кафешке, праздновали. Как-то здесь все уныло, да?

В грязи перед крыльцом четко отпечатались следы от колес Костиной «Короллы», коричневато-бурые брызги заляпали деревянные ступеньки.

– Смотри. Видать, сильно спешили…

– Тебе не надо? – хихикнула Анжик, показав на приютившуюся подле ворот коробку дворового сортира.

Подошла, заглянула в вырезанную в форме классического сердечка дырку на двери, словно надеялась увидеть там спрятавшуюся подружку. Отвернулась, скорчив брезгливую гримасу.

– Фу, ну и вонизма. Ау! Света, Костя, ау! – продолжала кричать она, бродя по двору, пока Настя всматривалась в грязные стекла деревянной хибары, больше смахивающей на дачный домик, построенный из чего попало, чем на сколько-нибудь солидное жилище.

– Джулька, ау! – собаку тоже не было ни слышно, ни видно.

Они поднялись на крыльцо – дверь в дом, как и дворовые ворота, тоже оказалась не заперта, но зайти внутрь им не хватило наглости, а на оклики им никто, разумеется, оттуда не ответил. Спустились назад, медленно обошли дом вокруг, погуляли по участку за ним. Дверь в пристройку распахнута настежь. Инструменты – лопаты, мотыги – валялись в беспорядке прямо на земле, словно кто-то их побросал в спешке. Сад и огород выглядели забытыми, неухоженными. На земле под болезненно хилой яблонькой гнили облепленные мошкой плоды. В глаза Насте бросилась перевернутая набок ржавая бочка для сбора дождевой воды, теперь пустая и частично утопленная в вязкой от влаги почве. Грядки с клубникой заросли сорняком. Пленка крохотной теплицы зияла дырами, рваные края покачивались на легком ветру. В воздухе приятно пахло травой – за хлипким забором простиралось до самого горизонта поле дички.

– Не много же они тут времени проводят…

– Ну а когда им? Светка на шестом месяце, Костя работает… Ну, в смысле, работал, наверное. Считай, в одно лицо семью кормить приходится парню… Приходилось.

– Да уж, не особо весело им тут живется, должно быть…

– А вот мы и повеселим… Тш! – Анжик замерла, прижав палец к губам. – Слышишь?

К воротам, судя по звукам, подъехала машина – и непохоже, чтобы то была «девятка» дяди Вити.

– Ну наконец-то, – обрадовалась Настя.

– Ш-ш-ш! – Анжик схватила ее за локоть и потянула к дому. – Сюрприз же!

Они спрятались за углом, прижавшись к стене у крыльца и выглядывая оттуда во двор. Отчетливо хлопнула дверь автомобиля. Заскрипели натужно петли ворот, когда сначала одна, а потом и другая створка открылась. Насте из их укрытия было видно только верхнюю часть ограды – все, что ниже, загораживали перила и крыльцо. Вот мелькнула короткостриженая макушка – Костя суетливо забежал во двор, чтобы закрепить ворота, не дать створкам закрыться под давлением ветра, потом выбежал обратно. Снова заворчал двигатель «Короллы», и вот уже задняя часть авто показалась во дворе перед домом. Машина остановилась, движок затих, снова хлопнула дверца. Настя подтолкнула Анжик локтем – мол, пошли, чего ждешь. А та в ответ шепотом выругалась: забыла, что ли, у меня же бутылка, аккуратней толкайся!

– Сюрприз же, – одними губами сказала ей Настя и кивнула на Костю, который возился с багажником, стоя к ним спиной, и ничего вокруг, казалось, пока еще не замечал.

С трудом сдерживая смех, аккуратно подталкивая друг дружку, девушки на цыпочках, крадучись, медленно вышли из укрытия и начали приближаться к парню.

– На счет «три», – тихонечко выдохнула Анжик. Настя, наоборот, вдохнула поглубже, набрала в легкие воздуха.

Что-то было не так.

Она не успела об этом подумать, скорее почувствовала. Это ощущение сложилось у Насти в подсознании само собой, в долю секунды, пока взгляд отмечал мелкие и вроде бы незначительные детали: грязный, покрытый толстым слоем пыли капот «Короллы»; дерганые движения молодого человека, вытанцовывающего какой-то странный танец позади автомобиля, да еще и, кажется, что-то вполголоса напевающего при этом. Странная одежда на нем – что это за мудацкие рейтузы, майка-алкоголичка?.. Тонкая трещина на заднем стекле…

Внутри машины никого не было. Настя поняла, что это неправильно, когда Костя повернул ключ в замке. Неправильно, ужасно-ужасно-ужасно неправильно, потому что там, в «Королле», должна была сидеть Света. И еще в салоне должен был быть пес, подросший за год жизнерадостный щенок хаски.

А там было пусто.

Она так и замерла на месте с не успевшим вырваться из груди визгом «сюрпри-и-из», и Анжик тоже застыла, так как в этот момент Костя, наконец, закончил возиться с замком багажника и резко, с хлопаньем, поднял крышку. Взгляды обеих девушек опустились вниз.

Внутри багажника лежало что-то красное и мокрое – мокро-красное – упакованное в полиэтилен. Вполне возможно, в тот самый полиэтилен, обрывки которого болтались в саду на стенах теплицы.

Краем глаза Настя уловила движение – это у Анжик отвисла тяжелая недевичья челюсть, задрожали полные губы, полезли из орбит глаза. Не соображая, что делает, подчинившись внезапно проснувшимся в ней животным инстинктам, Настя быстро и бесшумно прижала ладонь к лицу подруги, закрыв ей рот так, чтобы та не выдала их криком.

– Если в кране нет воды, значит, выпили жиды, – глухо пропел Костя и захихикал. Упершись руками о бортик, склонился над багажником. Казалось, он разговаривает с окровавленным свертком внутри. – Если в кране нет… Ну что, сучка, не далеко уехала.

Настя почувствовала, как шевелятся волосы у нее на затылке, и это был не ветер. В голосе стоявшего перед ними буквально на расстоянии вытянутой руки мужчины слышались тонкие истеричные нотки, отдельные слова звучали еле слышно, неразборчиво, другие он, наоборот, почти выкрикивал. Она с трудом узнавала этого человека – фигура, прическа казались знакомыми, но одновременно и чужими, словно кто-то натянул на себя костюм Кости. Кто-то больной на всю голову.

– К маме она собралась, падлюко! Вот тебе мама, вот! – человек, похожий на мужа ее подруги, несколько раз сильно ударил сверток кулаком правой руки. Только сейчас Настя заметила на предплечьях и майке Кости алые разводы. И, что самое ужасное…

То, что лежало у него в багажнике, сваленное там, как мешок картошки, – оно никак не отреагировало на яростные удары. Там, под полиэтиленом, чавкало и хлюпало, но это не были звуки чего-то живого.

Ладонь Насти увлажнилась, она услышала тяжелое сопение пускающей слюни Анжик, ей и самой уже хотелось орать от ужаса. Но каким-то чудом Настя сдерживала себя. Продолжая зажимать подруге рот, она попятилась, осторожно увлекая ее за собой обратно, за угол дома, в их жалкое укрытие, и только об одном сейчас молила Бога – чтобы Анжик не выронила чертову бутылку.

– Если в кране есть вода, значит, жид нассал туда, – Костя снова засмеялся тоненьким детским голоском. На секунду выпрямился, застыл – Настя и Анжик тоже замерли, затаили дыхание, боясь нарушить тишину.

Костя наклонил голову набок, посмотрел направо, на забор. Потом резко, по-птичьи, дернул головой в другую сторону.

«Только не за спину. Только не оборачивайся за спину».

– А ты что, сучара, думала меня бросить? Бросить меня думала, да?..

Медленно, очень медленно Настя сделала еще пару мелких шажков назад. Они уже обошли крыльцо, до спасительного угла остался буквально метр. Легкие разрывало от недостатка кислорода – Настя боялась дышать ртом, в горле застрял истеричный всхлип.

– Еще ни одна жидовка меня не бросала… – он снова начал что-то бормотать. Потом нагнулся, закопался в багажнике, шурша полиэтиленом. Вытащил оттуда что-то. Воспользовавшись моментом, дрожащие Настя и Анжик успели преодолеть оставшееся расстояние и, скрывшись за угол, прижались спинами к стене дома.

Во дворе громыхнуло, лязгнуло. Настя, жестом приказав подруге молчать, осторожно отвела ладонь от ее лица и еще более осторожно выглянула из-за угла: Костя расхаживал вокруг машины, болтая руками в воздухе – разговаривал сам с собой, но с таким видом, будто обращался к большой аудитории. Ей все еще с трудом верилось, что это тот самый Костя, простой трудяга, учившийся с ней в одной школе, всего-то на пару классов старше. Но когда он повернулся лицом в сторону дома, Настя убедилась – это он, Костя. Просто Костя… сошел с ума.

– Лопаты говно стали делать, а? – теперь он смотрел прямо на дом, словно обращался непосредственно к Насте, хотя и не мог видеть ее из-за крыльца. По бледному, белому лицу ползали пятна.

– Суки пархатые, на всем экономят! Раз копнешь – и черенку кирдык. А еще грибники эти… Ну ничего, ничего, где наша не пропадала!.. А вот… хер вам! – Костя потряс в воздухе кулаком, красным от крови убитой им Светки кулаком. – ХЕР ВАМ, слышите? Если в кране нет лопат… нам топор и брат и сват!

Резко развернувшись, он, пританцовывая, пошел в сторону, противоположную той, где скрывались девушки.

– Настя-а-а…

– Тише, тише, – она обняла Анжик за плечи, посмотрела в глаза.

– Настя-а-а, он, он…

– Он в любой момент может нас найти, – тихо, но как можно четче произнесла Настя, надеясь, что до подруги дойдет смысл того, о чем она говорила. – Надо валить, Анжик, понимаешь?

– Ну не-е-е… – Анжик тряслась от ужаса. Насте дико захотелось сейчас влепить ей крепкую пощечину, от души врезать по дрожащей пухлой щеке, но она сдержалась – звук удара мог услышать слоняющийся в округе сумасшедший.

– Ворота, – прошептала она. – Он не запер ворота, помнишь?

Глаза Анжик закатились, вряд ли та что-нибудь сейчас соображала, в полуобморочном состоянии. Настя, так и не решившись дать ей пощечину, сильно ущипнула подругу за полную грудь – та ахнула от внезапной боли, но во взгляде появилась осмысленность.

– У нас мало времени, – сказала Настя. – Надо бежать.

– Бежать?.. – неуверенно повторила Анжик. – Меня ноги не держат…

Дальше разговаривать было нельзя – Настя услышала шум со стороны сарая. Кажется, Костя снова затянул свою дебильную песенку. В любую секунду он мог вернуться – и да, что он там говорил про топор?

На полусогнутых (хорошо, что на ней были босоножки – «чоботы», как говорил дядя Витя, – а не туфли какие-нибудь московские на высоких тонких каблучках) Настя пробежала десяток метров до сортира и встала там, прижавшись всем телом к доскам. Мелкая щепка впилась ей в щеку, но она не обратила внимания на боль. Оглянулась на Анжик – та все еще стояла, покачиваясь, у крыльца, держа в безвольно повисшей руке бутылку.

– Если в кране нет воды…

Настя махнула подруге рукой: быстрее, дура, быстрее же! Но та затрясла головой из стороны в сторону: нет, нет, ни за что.

– Значит, выпил ее ты! – голос и шаги раздались совсем рядом, буквально в нескольких метрах: Костя возвращался. Анжик спряталась, медленно осев за крыльцом. Настя замерла, прислушиваясь.

Теперь они были разделены, одна стояла возле сортира, другая забилась в угол между крылечком и стенкой дома. Настя видела Анжик, а та видела ее, но никому из них сейчас не был виден Костя. Судя по звукам, тот возился у багажника. Шуршал полиэтиленом, разворачивал сверток, кулек с чем-то, что – в этом Настя уже была уверена на все сто – когда-то было Светой.

Распахнутые настежь ворота манили, притягивали взгляд, но… «Если я сейчас побегу – он увидит». Защекотало подбородок, по щеке вниз, к шее, стекла капелька пота.

– Вот какого хера ты такая тяжелая стала, а?

Тяжелый влажный шлепок. «Вытащил труп из машины», – догадалась Настя.

– Если… в кране… – Костя медленно выволок тело на середину двора.

Она поняла это по звуку и по тому, как столь же медленно распахивались глаза Анжик – та могла видеть происходящее, из ее угла обзор был лучше, и к тому моменту, когда Костя закончил, глазные яблоки Анжик уже вылезали из орбит, напоминая белые мячики для настольного тенниса, которые кто-то словно воткнул в ее рыхлое лицо.

– Дай знак, – беззвучно сказала Настя подруге.

«Дай знак, когда он будет за машиной. Тогда я смогу бежать».

– А, епт!

Анжик приподнялась, замахала Насте руками, пуще прежнего выпучив глазищи. В последнюю секунду Настя заметила тень на земле у самых своих ног и успела, скользнув по стенке, обогнуть сортир. Костя спешил к воротам, она слышала быстрые шаги и обежала туалет вокруг, остановившись со стороны, противоположной той, где пряталась сначала. Сбоку лязгали и скрипели петли и створки – Костя запирал их единственный путь к спасению.

Настя окаменела, позвоночник будто бы превратился в узкую стальную перекладину, вертикально пронзившую тело. Перед ней открылась жуткая картина – во дворе, между крыльцом и «Короллой», прямо на земле лежала упакованная в полиэтилен Света. Костя частично раскрыл сверток, и теперь Настя видела, что ее мертвая подруга полностью обнажена. Одна грудь повисла набок, другая была залита кровью, а из плеча над ней торчал топор, лезвие которого наполовину погрузилось в плоть. Настя видела глаза Светы – один был закрыт полностью, а второй лишь наполовину, словно мертвая подружка тайком подсматривала за происходящим. Должно быть, ситуация ее забавляла, а может, ей было интересно, кто же выйдет в итоге победителем в этой странной игре в кошки-мышки – муж-убийца или бывшая одноклассница.

«Не сходи с ума. Она труп, она ни о чем уже не думает».

Настя с громадным трудом заставила себя оторвать взгляд от окровавленных останков – как раз вовремя, чтобы увидеть Анжик, вновь лихорадочно ей о чем-то жестикулирующую.

– Если!.. В кране!.. Есть!.. Еда!

«Господи боже, да он же прямо ко мне идет!»

Они с Анжик сорвались с места одновременно. Настя переместилась к дверям сортира, пока Анжик, выбравшись из своего угла, побежала в сторону «Короллы». Настя даже обрадовалась – значит, подруге хватило мозгов догадаться, что за корпусом машины прятаться легче.

Увы, в следующую секунду бутылка «Сангрии», тонкое горлышко которой Анжик все еще сжимала потными толстыми пальцами, задела дном о край крыльца и с громким звоном разбилась, выплеснув на ступеньки пенно-красное содержимое.

Настя нырнула в приоткрытую дверь, быстро закрыла ее за собой и замерла на месте. Маленькое отверстие в форме сердечка белело у нее перед лицом, и она прижалась к нему, чтобы наблюдать за тем, что происходит снаружи.

– А-а-а! А-а-а!

Истошно вопя, Анжик пробежала мимо и исчезла из поля зрения. На секунду вид из отверстия в двери сортира оказался закрыт, а совсем рядом Настя услышала частое хриплое мужское дыхание. Потом Костя взвыл, передразнивая беглянку: «А-А-А!!!» и устремился вдогонку за Анжик.

– Не на… не на… Нась!.. – предательский вопль оборвался на полуслове. Из-за хлипких досок донеслись удары.

Настя отлипла от «сердечка», в панике – бежать, бежать, бежать! – заглянула в черную дыру под ногами, откуда поднималась сладковатая теплая вонь. Запах гнили, мочи и экскрементов наполнял всю коробку сортира, но над «очком» был особенно резким, почти осязаемым. От него на глазах выступали слезы и кружилась голова. Сумрак заколыхался морочными волнами, в которых вспыхивали белые искры – Настя поняла, что сейчас потеряет сознание. Упадет, стукнется об пол, и на этом все закончится, потому что Костя, пока еще занятый с двумя трупами во дворе, услышит и сразу же все поймет.

– Жирная маленькая жидовка! – раздалось за стеной, совсем рядом. – Свинья кошерная!

Или это у нее в голове?.. Насте было уже все равно – ей стало дурно, ей нужно было срочно вдохнуть хотя бы капельку свежего воздуха, чтобы обморок отступил, а дальше – будь что будет. Она может неожиданно выскочить из укрытия и атаковать психа с топором во дворе, попытается выцарапать ему глаза прежде, чем тот успеет использовать свое оружие. А если ей удастся добраться до разбитой бутылки и схватить острый осколок…

– Ничего-ничего! Если в кране… нет… дерьма… Куда одно полезло, поместится и другое!

Настя потянулась обратно к «сердечку», но вдруг ей навстречу, словно из ниоткуда, из воздуха, рвануло залитое кровью лицо – лицо Анжик. Доски затрещали, когда о дверь с силой ударилось тело, щека мертвой подружки прижалась к отверстию, а выбитый глаз с помутневшей карей радужкой нырнул через дыру прямо внутрь коробки и повис, качаясь из стороны в сторону на ниточке нерва.

Настя ахнула и отскочила. Стопа оскользнулась, гнилая доска под ней громким треском вторила ломающейся двери. Девушка ухнула вниз, в клоаку. Слава богу, что не стала наедаться у родственников – дыра была узкой, грубо обструганные дощатые края расцарапали бока в кровь, но Насте все же удалось проскочить под весом собственного тела вниз. Короткий полет завершился мягким приземлением в вязкую жижу на дне выгребной ямы.

Настю немедленно вырвало, она успела только зажать рот руками, чтобы приглушить звуки рвоты. Сквозь пальцы брызнула желчь, повалились наполовину переваренные кусочки котлет – остатки недавнего завтрака-обеда. Давясь, Настя изо всех сил старалась удержать рвотную массу за щеками и одновременно боялась оторвать взгляд от смутно светлеющего над головой отверстия.

Там, наверху, скрипели доски пола, и Костя возился внутри сортира.

«Если он посмотрит сюда, вниз, то увидит меня».

Настя начала оседать на дне ямы – погрузилась в теплую жижу сначала по пояс, затем по горло. Тело все еще сотрясалось от рвотных позывов, словно пыталось выдать ее местонахождение. Все сейчас восстало против Насти! Подол светлого летнего платья, в котором она приехала в Шую («а платьице-то у нее какой, глянь-ко!»), задрался – ткань была слишком невесома, чтобы самостоятельно потонуть в дерьме, и Настя, оторвав ладони от лица, принялась топить одежду руками.

В коробке сортира над головой мелькали тени. Костя ругался вполголоса.

Настя уперлась задом в дно ямы и вытянула ноги вперед, чтобы коленки не торчали из жижи. Глубоко в щиколотку вонзилось что-то твердое и острое, из горла вырвался стон – она задушила его, вновь прижав ко рту руки, теперь уже перепачканные в нечистотах.

Заметил ли он? Услышал ли?.. «Конечно, заметил! Тебя, глупая ты овца, только глухой не заметил бы!»

Сейчас, вот сейчас, еще секундочка – Костя закончит с Анжик и явится за ней. Может, сначала помочится сверху или нагадит на голову, потому что «если в кране есть вода, значит, он нассал туда».

Если бы Настя помнила хоть одну молитву из тех, что доводилось слушать в детстве на службе в Воскресенском, куда ее водила тетка, то сейчас молилась бы, утопая в дерьме, о спасении души – в спасение жизни она уже не верила.

Но что это?..

Ей удалось погрузиться в жижу почти целиком, так что снаружи остались только глаза, нос и рот, а теплая мерзость залила уши. Звуки глохли, тонули в клоаке, но этот отдаленный гудок показался ей знакомым.

Оглянись вокруг себя, не гребет ли кто тебя. Дядя Витя приехал.

«Господи, спасибо. Слава тебе, Господи!»

Насте хотелось кричать и смеяться от радости, но она продолжала лежать в своей гадкой ванне и слушать эти замечательные, спасительные гудки автомобильного клаксона: раз, другой, третий… тишина.

Следовало подняться и заорать что есть мо́чи, нужно было предупредить дядю Витю, прокричать ему о том, что Костя сошел с ума, что он совсем уже свихнулся на ненавистных ему жидах, убил свою беременную жену и только что зарубил Анжик. Настя понимала, что это необходимо сделать, но не могла заставить себя шевельнуть и пальцем – жижа сдавила ей горло, словно пытаясь задушить.

«Ничего, дядя Витя все сам поймет, когда увидит кровавое месиво во дворе. Дядя Витя справится, он в армии служил, а потом до самой пенсии в милиции работал, дядя Витя сильный, дядя Витя взрослый, он сможет – мне надо просто подождать».

И Настя ждала, лишь самую малость приподняв голову, чтобы лучше слышать. Она потеряла счет времени, оно буквально потонуло вместе с нею тут, в нечистотах. Глаза постепенно привыкали к темноте. Рука нащупала рядом, на дне ямы, твердый комок, напоминающий кучу старого мокрого тряпья. Настя сжала его пальцами, осторожно потянула наверх – и у нее перед глазами всплыла покрытая вязкой массой голова собаки породы хаски. С клыков распахнутой в смертном оскале пасти капало – Джуля…

Настя отпихнула песью голову подальше, и та с бульканьем пошла обратно на дно своей могилы. На поверхность вытолкнуло что-то еще – что-то маленькое и похожее на куклу-младенца.

«Выкидыш. У Светки случился выкидыш», – осознала Настя и вспомнила слова сумасшедшего: «Куда одно полезло, поместится и другое». Видимо, с этого все и началось – Костю уволили, Костя стал бить жену, у Светки случился выкидыш – и…

Казалось, прошла целая вечность, прежде чем у нее над головой хлопнула, распахнувшись, дверь сортира и забрезжили слабые отголоски солнечного света.

Послышался шорох, скрипнули доски.

Время остановилось окончательно. Каждое мгновение растягивалось до бесконечности.

Наконец в круглом отверстии наверху появилось лицо, которое Настя была особенно рада увидеть именно сейчас, после всего того ужаса, что окружал ее внизу. Она потянулась навстречу этому лицу, улыбаясь – какой же дядя Витя все-таки смешной с этими дурацкими усами и в солнцезащитных…

«Ой, не смешите!»

…очках, которые ему не нужны, потому что в старом вонючем сортире темно. А раз не нужны, то не беда, что они медленно соскальзывают и падают вниз, чтобы шлепнуться в жижу где-то между наполовину потонувшей собачьей головой и телом недоношенного младенца.

…Дядя Витя не видит Настю, потому что у дяди Вити нет глаз. Дядя Витя никого не спасет, потому что он мертв, потому что вместо глаз у него – кровавые дыры. Он никогда больше не сводит Настю на рыбалку или по грибочки.

Мама Вася уже никогда не будет с ним ругаться, не назовет его «милай мой» и не потреплет по редким волосам на макушке, потому что отрубленная голова дяди Вити летит в дерьмо вслед за очками.

Брызги попадают Насте на лоб и щеки, но Настя не обращает на это внимания. Настя смотрит наверх, на круглую дыру, похожую на солнце.

…Дыру, сияющую ей с высоты, словно купол звонницы Воскресенского собора.

А потом в этой дыре появляется окровавленная харя безумца, который хохочет и орет:

– СЮПРИИИЗ!

Иван Белов

Взгляд бездны

Студеный ветер гнал поземку первого снега, набивал колючую крупу за шиворот и в сапоги, кусал за лицо. Трофим Смага прикрыл рукою глаза и вполголоса чертыхнулся. Нет службы хуже, чем в такую погоду на воротах стоять. Лучше нужники солдатские чистить, дерьмо в бадейке носить. С острожного вала открывалась белая пустошь, изгиб подмерзшего Иртыша и черный окоем задремавших лесов. Тобольск, малая кроха Руси, крепость на высоком речном берегу. Вокруг – накопившаяся ненависть, чужая земля. За надежными деревянными стенами мир иной, непонятный и страшный, пахнущий кровью и колдовством. Ночами в метели хохотали снежные ведьмы, оседлавшие мертвых волков, подводные чудища с треском ломали лед на озерах, а с древних могильников несся призрачный вой.

– От завернуло, – притопнул напарник, Евсей Косорот. – В тепло бы, да бабу под бок.

– Ага, жди, – Трофим кривенько усмехнулся. На дороге появилась темная точка. Гости в острог сегодня шли неохотно, с утра проскочил меховой обоз да притащилась стайка крикливых вогулов с нартами, полными рыбы. Визг ветра принес неясное, равномерное бряканье. До идущего осталось саженей сто.

– Двое их, – сказал глазастый Евсей.

И правда, черная точка обернулась двумя прижавшимися друг к другу людьми. Девочка-сибирячка с плоским лицом тренькала колокольчиком, поддерживая под руку высокого, тощего мужика, обряженного в лохмотья. Мужик был одноногий и неуклюже скакал, опираясь на сучковатый костыль. Пара доковыляла до ворот, и Трофим зябко поежился. У мужика не было глаз. Он стоял грязный, обросший и запаршивевший, пялясь куда-то мимо солдат жуткими незрячими дырами. Мокнущая кровяная корка потрескалась, сочась зеленоватой гнильцой.

– Чьих будете? – поборов оторопь, поинтересовался Трофим.

Девочка в ответ замотала головой и залепетала по-своему.

– Не понимаешь? – вздохнул Трофим и осекся. Слепец, услыхав голоса, сдавленно замычал. В беззубом рту ворочался обрывок черного языка. Девочка заговорила быстро-быстро, успокаивая спутника, и повела его за ворота. Мужик стонал, сипел и пробовал вырваться. Под сводами башни они упали, и слепой забился в снегу. Девочка гладила по грязным спутанным волосам и ласково ворковала.

– Дочка никак, – предположил Евсей.

– Эй, подь-ка сюды, – Трофим вытащил из-за пазухи кусок сухаря. – Не бойся, дуреха.

Девочка равнодушно посмотрела на хлеб и еще теснее прижалась к слепцу, словно кроме любви и заботы их связывало что-то еще. Что-то страшное и голодное, до поры сокрытое в подступающей темноте…

(девятью днями ранее)

Подыхать не хотелось, но ноги подкосились сами собой, и Игнат Забелин рухнул плашмя, подмяв жухлый брусничник и россыпь истекающих черной слизью, дряблых грибов. Обрывок сальной веревки вырвался из рук и уполз грязной змеей. Игнату было плевать, истрескавшиеся губы жадно зачмокали, обсасывая влагу с бархатистого, отдающего болотиной мха. Распухший, по-кошачьи шершавый язык ворочался во рту огромным червем. Изможденное тело сводили судороги, в глазах темнело и плясали багровые огоньки. Кто-то наступил на Игната и матерно выругался, словно собака залаяла. Шаги и треск сушняка под ногами обтекали Игната с обеих сторон. Он втянул голову в плечи. Авось не заметят, авось отлежусь, Господи, помоги…

– Отдыхай, выпороток свинячий, сибирцы нагонят, в гузно оглоблю воткнут, – Игнат узнал хрипатый голос Угрима Перепойцы, казачьего атамана, знакомство с которым Игнат не иначе как через дьявола свел. Будь проклят тот день вместе с Угримом, дьяволом и всей Сибирской землей.

Игнат, надсадно сопя, перевернулся на спину. Чахлые елки кружили бешеный хоровод, закрывая верхушками серое небо, плачущее мелким, моросящим дождем.

– Вставай, дура, – рыкнул Угрим. Лицо атамана чернело в мозглой туманной дымке – раздутый фиолетовый нос, щеки, изрытые оспой, на правой скуле – незаживающий, воняющий гнилью нарыв, в клочковатой бороде, слипшейся от грязи и слюны, застряли веточки и хвоя. Тощая фигура Угрюма дернулась и растворилась в подступающей темноте.

Игнат с трудом поднялся на четвереньки. Сил не осталось, грудь сжимали огненные тиски, кипящая кровь набатом стучала в висках. Он расстегнул зипун и вытащил серебряное блюдо тонкой работы. На блюде всадник бился с грифонами, поверх рукой мастеровитого туземца были грубо нацарапаны сатанинские письмена. Ох и дикий народ! Испоганили красоту! Сам черт разберет, как персидское серебро попало в Сибирь. Вогулы, надуваясь от гордости, плели небылицы, де раньше были они так сильны, что все цари мира платили им дань. Брехали, поди, ведь ныне их могущество – шишки, тухлая рыба и каменные топоры. Игнат надрывно вздохнул и упрятал блюдо обратно за пазуху. Помрет Игнат, но драгоценную посудину, добытую на поганом языческом капище, до дому донесет.

Он встал на подгибающиеся ноги и, шатаясь, устремился за уходящей станицей. В чаще жутко верещало и хрюкало. За спиной, среди корявых стволов, чудились нагоняющие сибиряки, сухие ветки напоминали короткие копья. Не дай Боженька дикарям в руки попасть. Звериная жестокость вогулов известна: сдерут кожу живьем, поджарят на углях, надрежут брюхо, напустят внутрь мурашей. Помнят в Тобольске Фому Рытова, удальца, каких не видывал свет. Промышлял мехами, как на дрожжах богател, в самые нечистые дебри без страха всякого лез. Однажды сплавщики увидели на Нефедовской косе страшную образину, извивавшуюся в воде. Думали, чудище лесное, решили прибить во славу Христа, а оказалось, то человек – грязный, худющий, окровавленный, гнусом изъеденный до кости, мясо на руках и пузе стерто, в ранах опарыши завелись. Едва опознали Фомку – бедовую голову. Отрезали нехристи парню ноги, раны железякой каленой прижгли, как он выжил и сколько верст по тайге на брюхе прополз, так и не понял никто. Нет, в лапы вогулам попадаться нельзя…

Игнат прибавил шагу, ичиги проваливались в мох, оставляя глубокие, наполненные бурой жижей следы. Впереди мелькали ссутуленные спины станичников: Угрима, его бабы – Акыс, низенькой и страшной на рожу вогулки, двух казаков и пары мужиков из острога – Яшки Крола и Степана Суры. Последним, вихляясь и хромая, бежал монах Капитошка. С ними добыча – четыре вогульские девки, нагруженные мехами и серебром. Дюжий, широкоплечий казачина Онисим тащил девок на привязи, не обращая внимания на стоны и рев. Игнат догнал вереницу и подхватил волочащийся по грязи конец. Лишь бы Онисим не увидал, силен казак, тяжел на руку, на расправу скор.

В набег Игнат не от хорошей жизни ушел. Выпала мужику из нижегородской деревеньки Леньково злая судьба. Сеял Игнат хлеб, плотничал, в самый голодный год не бедствовал, вот только с женой, Пелагеей, долго не было детишек у них. Господь смилостивился в год воцарения императрицы Анны Иоанновны. Пришли к Игнату радость и горе. Разродилась Пелагея девкой, а сама кровями великими изошла. Остался Игнат с дитем на руках, нянчился, выхаживал, ночами не спал, исхудал, теплым молоком с тряпицы, как кутенка, малышку поил. Выжила дочка, крестили Анфисой, стала синеглазая улыбчивая егоза опорой и надеждой отцу. Души в ней не чаял Игнат, в мать Анфиса пошла – тоненькой, красивой и ласковой. Семь годков дочке исполнилось, по зиме подхватила горячку, три дня промучилась и у отца на руках умерла. Поседел Игнат, постарел, руки хотел на себя наложить, волком выл. Бросил работать, пропился до гроша. Очнулся осенью, когда барский прихвостень за недоимком пришел. А платить нечем. И тут черт дернул лакея худым словом Игната назвать. Помутился разум у Игната, взял он и пробил поленом лакейскую дурную башку. Суда дожидаться не стал, ударился в бега, подальше от казенного сыска и собственной памяти. Шел ночами, днем таился в лесу, жрал что ни попадя, побирался у добрых людей. Добрался до Пермского края, подался за Камень, едва не угодил на шахты, где через год работы человек начинал выплевывать собственные кишки. Побрел Игнат куда глаза глядят, в поисках воли и справедливости. Остановился в Тобольске, город рос, богатея на пушнине и кожах, и умелые руки там были ох как нужны. Платили исправно, прошлое не тревожило, минуло несколько лет. Надумал Игнат жениться, сошелся с солдатской вдовой, решил ставить избу. А где денег взять? Тут, на грех, и подвернулся Угрим Перепойца, атаман с дурной славой и самый отъявленный душегуб. Искал Угрим в ватагу верных людей. Пьяный монах Капитошка трезвонил по кабакам, дескать, знает становище богатства невиданного и без всякой охраны. Живут посередь гнилого болота шаманки, и мужикам туда ходу нет. А нехристей грабить – дело богоугодное. Подписался Игнат. На Покрова вышли из Тобольска на трех насадах вверх, по полноводному Иртышу. Плыли два дня, пристали к берегу, схоронили лодки, вечером вышли к шаманскому капищу. Все было, как монах обсказал – никакой охраны, бабы одни. А с бабами какой разговор? Старух, ряженных в шкуры и оленьи рога, перерезали, молодух похватали, снасилили, взяли в полон. Добра надрали по пуду на брата – денег, персидской посуды, самоцветных камней, собольих и лисьих мехов. Не скупились вогульские нехристи на подношения бесам-богам. В жертвенных ямах, вперемешку с человеческими костями и пеплом, настыли золотые слитки с курье яйцо. Идолищ поганых, измазанных салом и кровью, свалили в гигантский костер. Радовались, дураки. Отрезвление утром пришло, когда из рассветной дымки явились вогулы огромным числом. Ватага устремилась к реке. Да не тут-то было, развеселая гулянка закончилась, сибирцы перекрыли пути, пришлось разворачиваться на север в надежде вырваться к Иртышу. Угрим кружил среди топей и россыпей мелких озер, но сбросить с хвоста погоню не мог. Люди валились от усталости, двух пленных баб, отказавшихся идти, зарезали в назидание другим. Ватага истекала кровью и потом. К полудню туземцы повисли на пятках, позади, совсем близко, слышались боевые кличи и жуткий, выматывающий душу неистовый вой.

Под ногами стало посуше, впереди, среди обомшелых завалов и корявых стволов забрезжил просвет. Неужели река? Игнат обрадовался, заторопился. Господи, лишь бы вырваться из этого проклятого, воняющего гнилью, перепревшего, бесовского леса. Нет в этих болотистых чащах места православному человеку, оттого и селятся в Сибири испокон веку дьяволопоклонники, камлая на древних могилах и принося человечьи жертвы в каменных рукотворных кругах. Два века русские люди усмиряли огнем и железом эту суровую землю, да без толку все.

– Поднажмем, браты! – захрипел Угрим. – Немножко ужо! Иртыш впереди!

Станица, обрадованно гомоня, вывалилась на опушку. Крики затихли. Реки не было. Прогалина обрывалась гранитной осыпью и уводила в широкую, залитую молочной хмарью долину, не имеющую конца. Из тумана густо торчали вершины елей и причудливые каменные останцы, навевающие беспричинную жуть. Словно чудища застыли по мановению руки древнего колдуна. Ветер швырял в лица колючую промозглую взвесь. Игнат едва не расплакался.

– Хер там, а не Иртыш, – озлобленно сплюнул Лукьян, увитый жилами, обликом схожий на турка казак.

– Сдохнем все! – взвизгнул Капитошка, нацепивший поверх драной рясы безрукавку волчьим мехом наружу. На шее монаха, рядом с крестом, покачивались ворованные шаманские амулеты из бусинок, косточек, мышиных черепов и монет.

Ватага застонала, рассыпая проклятия Богу, дьяволу, ангелам и святым.

– Едала прикрыли! – рявкнул Угрим. – Солнце где, зрите? Прямо на реку идем! Чую, версты две осталось, не боле того.

Игнат с тоской посмотрел на болезненное, расплывчатое пятно, едва просвечивающее сквозь пелену дымчатых туч. Какие две версты, ежели и шага больше невозможно ступить?

– Не отставай! – Угрим первым спустился по склону, оскальзываясь на поросших лишаями камнях. Акыс заорала истошно, нахлестывая вогулок. Тонкая плетка резала одежду и плоть. Тощей девке досталось поперек рожи, располосовав щеку жуткой ухмылкой, хлюпающей кровавой слюной. Она лишь утробно охнула и присела от удара. Вереница пленниц потянулась в долину. «Откуда в бабе жестокость»? – мысленно ужаснулся Игнат. Сам он мухи не обидел, ну не считая того барского холуя. Курям бошки крутил, было дело, но чтобы живого человека пороть? На некрасивом плоском лице Акыс застыла маска злобного удовольствия.

Бежали, хромая и вихляясь, в могильной тишине слышались надсадное дыхание и кашель. Отмахали саженей двести, вогулка в середине цепочки споткнулась о мягкую кочку и рухнула на четвереньки, сзади налетели товарки, образовав кучу-малу.

– Собаки! – Акыс, взбеленившись, сыпала ругательствами, прыгала вокруг на кривых толстых ногах и секла плетью по чему попало, усугубляя начавшийся хаос.

– А ну осади! – Онисим шагнул и перехватил руку вогулки. – Не замай!

Акыс взвизгнула от обиды и боли, с трудом вырвалась и кинулась к Угриму, ища спасения и вопя:

– Он, он меня… Угримушка! Ох…

Атаман, влепив бабе пощечину, угрожающе прошипел:

– За дело. Не трогай их, слышь. В Тоболе за каждую десять рублев дадут, а тебе цена пшик.

– Угримушка… – Акыс упала к атаманским ногам.

Угрим брезгливо отпихнул ее сапогом и застыл, глядя за спины. Игнат повернулся и обомлел. Позади, на пологом обрыве, открывавшем дорогу в долину, из белесой мглы проступили фигуры – неподвижные, застывшие, как мертвецы.

– Вогулы, – выдохнул кто-то из мужиков.

Нехристей было несколько десятков, они неподвижно стояли на откосе, опираясь на копья, увитые струящимися щупальцами сырого тумана. Ни боевых кличей, ни воплей, ни угроз, ничего. А оттого вдесятеро страшней.

– В круг, в круг! – заорал Угрим, раздирая рот. Ватага приготовилась подороже продать свою жизнь, сбилась в кучу, вогулок загнали в середину. Казаки раздували фитили. Игнат вытянул из-за пояса топор на длинной захватанной рукояти. Ладони осклизли, стало нечем дышать. Ни разу не был Игнат в настоящем бою. А тут первый и сразу последний, видать. Не сдюжить против вогулов. Засыплют свистящими стрелами издали, метя в руки и ноги, навалятся толпой и посекут. Построил избу, дурак? Теперь и могилки не будет, зверье кости по тайге разнесет. Успокаивало одно: Яшка со Степаном, такие же, как и он, простые тобольские мужики, со страху еще больше тряслись.

– Ближе подпустим, – хищно осклабился Лукьян, приникнув к пищали.

– Прощайте, браты, – выдохнул Онисим.

Вогулы не двигались. У Игната дрожали колени от напряжения, струйки пота ползли из-под шапки, заливая глаза. Давно ли до нутра промерзал? Ну грейся теперь… Ожидание смерти хуже всего. Нехристи издевались, отмеряя последние капельки жизни группе уставших, вымотанных погоней людей.

– Ну чего встали, ублюдки? – не выдержав, заорал Лукьян. – Давай, подходи!

Ватага завопила, заулюлюкала. Яшка со Степаном затянули обидную частушку. Лукьян для острастки пальнул из пищали, облако едкого порохового дыма проглотил налетевший с ветром туман.

Игнат заорал матерно, выплескивая накопившийся страх. Крик застрял в пересохшей глотке. Вогулы, все в том же зловещем молчании, растворились в мареве и косых нитках дождя. Будто и не было их. Словно туман слизнул языком.

– Чего это? – удивился стоящий рядом Яшка Крол, мужик степенный и рассудительный, а оттого хер знает зачем попершийся в этот набег.

– Испужались? – предположил Капитошка. Посиневшие губы монаха мелко тряслись.

– Тебя никак, – фыркнул Угрим. – Подлянку готовят, поди.

Игната повело, он шагнул вперед и неловко плюхнулся на колени. Топор выпал, он поднял руку и осенил себя широким, размашистым крестом, ткнулся лбом в землю и истово прошептал:

– Чудо, чудо Господне! Господь спас!

– Господь спас, – эхом отозвался Онисим.

– Чудо, – затрясся Степан Сура, человек семейный и бондарь не из последних, внезапно променявший бадьи и бочки на вольную жизнь, – спаси Господи.

Станичники мешками оседали на колени и крестились, с надеждой заглядывая в низкие хмурые небеса. Благодарили Бога, еще не зная, что Бог отвернулся от них.

Понимали: чудо чудом, а сибирцы вернутся – клочки по закоулочкам полетят. Ватага втянулась в долину, держа путь на закат. Верили – еще чуть, и река. Там на плоты и домой, хвастаться подвигами и добро пропивать. Стояла мертвая тишина. Нудный дождик усилился, туман расползся драными клочьями, прибился к пожелтелой траве, обнажив осколки старых, искрошенных временем скал. Елки и пихты росли чахлыми рощами, упавшие стволы утопали во мхах.

Ветер принес запах падали, резкий, тошнотворный и липкий. Идущий первым Лукьян остановился на полушаге и выругался сквозь зубы. Ватага сгрудилась, напряженно сопя. Впереди, в неглубокой ложбинке, дыбилась туша мерзкого черно-зеленого цвета, бугристая, мягкая даже на вид, размерами в пару коров.

– Дохлятина, – поморщился Угрим.

– Поглядим, – Онисим взвесил на руке камень и бросил без замаха. Хлюпнуло, камень провалился в склизкую тушу, из дыры плеснула гнойная слизь.

Подошли ближе, от вони заслезились глаза. Трупанина напоминала вязкий кисель, черная шкура понизу прорвалась, на земле растянулись сине-белесые потроха. Желтые иззубренные кости, размером с руку взрослого человека, торчали наружу в лохмотьях плоти, слипшейся шерсти и чего-то похожего на чешую.

– Где голова, где жопа, хер разберешь, – сплюнул Лукьян.

– Во, вроде пасть, – Степан вооружился палкой. Мокро чавкнуло, гнилое мясо разошлось, открыв узкий провал, усеянный сотнями мелких острых зубов. Игната передернуло, рот у твари располагался где-то на месте груди.

– Кит энто, – заявил Капитошка, человек, видевший книги, а значит, ученый и знающий.

– Кит? – Угрим недоверчиво вздернул бровь. – Ну да, тут до моря рукой подать, пара тыщ верст, вот он посуху и доплыл.

– У отца Федора книга была с описанием всяких заморских страстей: людей с песьими головами, самоедов и гадов пучинных, – не сдался монах. – Так в книге той писано про дожди из рыб и лягух. Предвещают конец света и пришествие Сатаны. А раз киты валятся из небес, знать, недолго ждать.

– Не кит, а мамон, – со знанием дела возразил Лукьян. – Зверь чудесный, с горбом, и рога назад гнутые, вся Сибирь костями усыпана. Говорят, померли мамоны давно, а Ермолай Якун сказывал – в землях якутских до сих пор стада мамонов живут. Крестом клялся Ермолай, сам видел, как инородцы собак кормили свежатиной.

– Свежатины и я бы пожрал, – мечтательно причмокнул Онисим.

– А мамона этого драного, гляньте, даже птахи с куницей не жрут, – мотнул головой на тушу Угрим.

– Тут нет птиц, и зверья нет, – выдохнул Игнат тревожную мысль. – Пусто и падаль одна.

– Точно, – кивнул Лукьян. – А я все думаю, чего здесь не то.

– Зима на носу, вот и попрятались, – без особой уверенности отозвался Угрим. – Эх, чудище бы в соли обвалять да в Тюмень отволочь, есть там полудурушный барин, серебром платит за всяких тварюг.

Тащить сгнившую тушу в Тюмень охотников не нашлось, ватага сокрушенно поохала и поплелась в густеющий, вязкий туман. Игнат задержался, разглядывая черный слизистый след, насохший в примятой траве. Тварь ползла из объятой сумерками долины, пока не издохла. Зачем? Выяснять Игнат не хотел.

Больное, подтекающее гноем солнце утонуло в сырых небесах, смешав землю и облака в мутную пелену. Из клочьев тумана призрачными кораблями выплывали останцы. Каменные глыбы нависали над головой. Игнат изумленно разглядывал покрывшие скалы картины – изломанные фигуры с рогами, маленьких человечков, убегающих от жутких чудовищ, кривые загогулины и всякую срамотень: сплетенных в непотребных позах людей и зверей. Не иначе тешились бесы, а то как бы человеку выбить рисунки на такой высоте? Игнат поежился, увидев на отвесной скале спиралью завитый лабиринт с огромным красным глазом внутри. Глаз следил за Игнатом, куда ни вступи, будто великан-людоед пялился из толщи скалы. Волосы под шапкой зашевелились. Игнат прибавил ходу, заспешил, но все же не сдержался и оглянулся. Глаз смотрел на него.

Видимость упала до сотни шагов, туман струился белыми волнами, и там, в непроглядной обморочной пелене, временами вздыхало и ухало. Далекие протяжные стоны навевали жуть. Ветер играет в останцах – успокоил себя Игнат. Он промок до нитки и озяб, приклацывая зубами. Станичники брели сквозь марево, с трудом переставляя уставшие ноги. Лабиринт не шел у Игната из головы. Угодили в паутину, и выхода нет…

Приступ скрутил Игната в упругий комок. На макушку будто капнул раскаленный свинец и тоненькими жгучими струйками потек на виски. Рядом зашелся кашлем и припал на колено Степан. Капитошка катался по земле, вырывая мох и траву. Лукьян блевал, выворачивая нутро. Щенящейся сукой выла Акыс, пленные вогулки глухо скулили, крайняя билась в истерике, разбрасывая выдранные клочья волос. Боль ушла внезапно, оставив привкус гнили на языке.

– С-сука, – выдавил Угрим, вытирая рукавом хлынувшую из носа кровь.

– Как поленом огрело, – Онисим шумно мотнул головой.

– Роздыху нужно, – просипел Яшка.

– До Иртыша доберемся, там отдохнем, – Угрим качнулся, едва не упав, и пошел в дымную пелену.

Игнат волокся последним, промокшие, разбухшие от влаги и грязи ичиги тянули по пуду, каждый шаг отдавался ломотой в костях. Лес густел, из мха дыбились скользкие, похожие на щупальца корни. Космы сырого лишайника свисали с ветвей. Время остановилось. День, вечер, ночь? Напитанные безумием туманные сумерки и неподвижное бледное пятно, распятое в небесах. Не было тропинок, не было сторон света, не было направлений, только древние скалы и мертвый, нагой, коченеющий на ветру березняк. Игнатом завладевала тревожная мысль присутствия в тумане чего-то зловещего. Затылком чувствовался ненавидящий, озлобленный взгляд. Однажды, на плече крутой скалы, почудилось быстрое, смазанное движение. Браты по ватаге тоже беспокоились, крутили головами, прислушивались. Откосы дыбились застывшими волнами, кривые сосны на вершинах никли к земле. Угрим вел отряд по руслу пересохшей реки. Когда-то давно между каменными холмами несся бурный поток. Глинистые берега оплыли, дно устилала круглая мелкая галька. Под ногой хрустнуло, Игнат глянул и сдавленно засипел, увидев череп, наполовину ушедший в мелкий песок. Пожелтевший, треснувший, покрытый ошметками мха, он злорадно пялился на Игната тремя глазами. Фух, нет, не тремя, посередке лба зияла круглая дырка, похожая не на след удара, а на работу буравчика. Чуть дальше вперемешку лежали черные кости. Причитающие вогулки сбились стаей неопрятных ворон.

– Дурное место, – перевела Акыс.

– Умные бабы, – хмыкнул Онисим. – А то я сумлевался без них.

Ветер расслоил молочную дымку, и Игнату захотелось, чтобы туман вернулся, скрыв ужас, от вида которого сердце оборвалось. Горло сдавил панический страх. Берег раззявился трещиной саженей пять высотой, со стенками, вымощенными сотнями человеческих костяков. Кости, утопленные в серую глину, соткали безумное кружево, перемешались и слиплись между собой. Ребра треснули, беззубые рты распахнулись в крике, полном боли и ужаса. Игната пробила мелкая дрожь. Сколько народу набросали вповалку в глубокую ямину. И кто набросал?

– Страсть-то какая, – перекрестился Степан.

Гнетущее молчание как прорвало:

– Господи.

– Мать честная.

– Паскудство…

– Цыть! – оборвал Угрим. – Мослов старых не видели? Промедлим, сами будем лежать. Айда за мной, казачки!

Из глины до самого низа провала торчали бедренные головки, проломленные черепа, просыпавшиеся фаланги и позвонки. На глубине, в окаменевшей глине, чернели круглые дыры-ходы, устланные костьми. И чем дольше Игнат смотрел в эти дыры, тем больше его манило спуститься и посмотреть, что внутри.

– Это дорога в Ад, – просипел Лукьян. – Души наши будут черти глодать.

Казак нехорошо рассмеялся и пошел по гальке и древним костям. Игнат оглянулся и увидел позади тощую, искривленную тень. В испуге попятился, моргнул, и видение рассеялось. Туман расползся плесневелыми тряпками, оставив мертвое дерево с облетевшей корой.

Игнат утробно вздохнул и, превозмогая боль в гудящих ногах, поплелся за остальными. Меньше всего ему хотелось остаться здесь одному, блуждая среди мутного марева и мертвецов. Мерзкая морось припустила с удвоенной силой, ледяная рубаха примокла к спине, в ичигах хлюпало, кишки примерзли к костям. Перед носом маячила спина Онисима, и Игнат устало подумал, что было бы здорово рубануть собрата-ватажника топором, вскрыть ребра и, поскуливая от удовольствия, засунуть руки по локоть в горячую, дымящуюся плоть, согревая окоченевшие пальцы. Он даже тихонечко застонал от томного предвкушения и тут же прогнал невесть откуда взявшуюся кошмарную мысль. Вот так и пропадают в тайге. Бесы начинают нашептывать всякое, и слабый верой поддается на уговор. Этих баек Игнат наслушался досыта по тобольским загаженным кабакам. О братьях, порезавших друг дружку из-за горстки золотого песка; о чужих голосах в голове; о бесконечном пути среди чащ, где от усталости и однообразия люди сходят с ума; об идолах, слепленных из кусков человеческих тел; о том, как впадают в безумие и приходят в себя среди трупов с куском человечины в зубах.

Из туманной взвеси донеслось монотонное бряканье. Бряк-бряк-бряк. Металлический звук расплывался в дымке, наполняя долину призрачным эхом. Бряк-бряк.

– Корова! – глупо хихикнул Степан.

– Чичас доглядим, – Угрим обнажил траченную ржавчиной саблю. Корова – это хорошо, подумал Игнат. Дикари божью скотину не держат, значит там свои, русские люди. Может, деревенька какая или монашеский скит, где можно обогреться и отдохнуть. Бренчание приближалось, выводя их вереницей слепцов из густеющей темноты. Дребезжание, вселяющее смутное беспокойство, приблизилось, и вместо коровы секущий розгами дождь выплюнул навстречу маленькую туземную девочку с плоским скуластым лицом. Она стояла возле горелой сосны в платье из оленьей шкуры, украшенном кожаными лентами и узором из бисера, и смотрела на приближающуюся ватагу без всякого страха, будто встретить в проклятой тайге страшных бородатых мужиков – дело обычное. Побренькивал медный колокольчик, зажатый в правой руке. Левой девчонка прижимала к груди подгнившую и изгрызенную человеческую ладонь. Ребенок улыбнулся, оскалив черные острые зубы. Тьфу, мерзость какая, скривился Игнат. Он видел такое и раньше, нехристи подпиливали бабенкам зубы, такая вот особенная сибирская красота, век бы ее не видать.

– Дите! – удивился Онисим. – Вот тебе на!

– Стоять, – коротко приказал Угрим и повысил тон: – Кто такая?

Девочка прислушалась, зашевелила губами, пробуя чужое слово на вкус, и залопотала по-своему.

– Говорит, потерялась, – перевела Акыс. – Где стойбище, не знает.

– Потерялась, ага, – сплюнул Лукьян. – Тут ни единой живой души верст на десять кругом.

– Бывает и такое, – возразил Степан. – У кумы в прошлом годе сынок махонький в лесу заплутал. Думали, пошел волкам на прокорм, отпели раба божьего Дмитрия, новое дите решили строгать, а через седмицу привезли добрые люди мальца живого и здорового, ну разве ссаться под себя стал и родичей первое время не узнавал. Так ушкандыбал, стервец, ажно до Чистых болот, хорошо охотники встретились.

Акыс что-то спросила, выслушала ответ и пояснила:

– С матерью-анки собирала хумасвэл, ягоду красную.

– И где мать? – спросил Угрим.

– Майпар задавил, – Акыс помедлила, подбирая русское слово, и, не найдя, изобразила косолапого, вставшего на дыбки. – Девочка убежать и спрятаться. Когда вернуться, мать мертвый совсем. Майпар сытый, выжрать потроха и уйти. Девочка три дня возле тела сидел.

– И чего девочка жрать? – нахмурился Угрим.

– А вона, рука, – подтвердила страшную догадку Акыс.

Мужики зачертыхались. Для туземцев человечину есть, что для русского хлеб. В голодные зимы от вымирающих стойбищ за версту тянуло духом мясным, и не дай Боже в булькающее на углях варево заглянуть. Еще в царствование Алексея Тишайшего казаки из отряда атамана Федора Усова угостились вогульской жратвой, нахваливали да радовались, пока на дне котла разваренную человеческую башку не нашли. Порубили казаки людоедов, а сами, вернувшись в Тобольск, заложили Крестовоздвиженский храм, грехи великие отмолить, ибо как сказано в Писании – человекоядцам в Царствие Небесное ходу нет.

– Тьфу, волчья сыть, – Угрим передернул плечами. – Вели бросить.

Акыс прикрикнула, девочка отшатнулась, насупилась, прижимая материну руку крепче к груди, и затараторила.

– Думает, хотите мясо отнять, – давясь кудахтающим смехом, перевела Акыс.

– Маленькая баба, а уже дура, – прогудел в бородищу Лукьян.

– Хай с ней, пусть жрет, – отмахнулся Угрим. – Как ее звать?

– Нун нама келне? – спросила Акыс.

– Энны, – девочка робко улыбнулась, смекнув, что огромные белые люди припас не сожрут.

– Энны, – передразнил Угрим. – Щас глянем, что ты за птица, Энны. Капитошка, спытай Божьим словом, вдруг тварь какая под видом дитя.

Монах опасливо приблизился на пару шагов и осенил ребенка крестным знамением.

– Во имя Отца и Сына и Святаго Духа. Аминь.

Девчонку не свели жуткие корчи, на голове не выросли рога, и копыт тоже не было. Энны стояла, удивленно улыбаясь и хлопая узенькими глазами.

– Вроде живая, – пожал тощими плечами монах.

– Пущай с нами идет, – велел Угрим. – Деньгу за такую мелочь великую не дадут, но все ж таки прибыль. И кормить не надо, мамку доест.

Господи, дитем торговать, ужаснулся про себя Игнат. Хоть и язычница, а все одно грех. Маленькая вогулка напомнила погибшую дочь. Хотелось обнять кроху, угостить сластью какой. Игнат машинально коснулся блюда, спрятанного на груди. Если не заартачится атаман, выкупит девку Игнат. Хер с ней, с избой. Мать сгинула, так отец знамо мечется – ищет своих. Из шкуры Игнат вывернется, а дочку ему возвернет. Одно у них горе, Игнат той беды вдоволь хлебнул. Не приведи кому Бог.

Энны словно прочитала мысли и одарила Игната улыбкой. Сверкнули острые зубы. Он поспешно отвел глаза.

Угрим всмотрелся в окоченевшее солнце, почмокал губами и повел ватагу в распадок, заросший чахлой крушиной и лиственницами, уронившими побуревшие иголки на мох. В тумане зловеще стонало и выло. Может, ветер, а может, вогулы снова напали на след. Игнату было плевать. Он еле передвигал окоченевшие ноги, запинаясь о мелкие валуны. С пепельного неба хлопьями повалил густой мягкий снег с примесью ледяной крошки и капель дождя. Снег таял на размокшей земле и оседал на спинах, превращая людей в медленно бредущие бело-черные тени.

– Все, не могу, – охнул Яшка и мешком свалился в сырую траву возле гранитной скалы, раздвоенной на манер змеиного языка.

– Ног не чую, – заскулил Капитон.

– На берегу отдохнем, – упрямо мотнул головой Угрим. – Ты, Яшка, смотри, ждать не будем тебя.

– Я сейчас, сейчас, – заторопился Яшка. – Обождите, браты, скоренько я. Ношу облегшу, тяжко идти…

Он, безумно скалясь, распустил завязки узла, набитого деньгами и побрякушками вперемешку с золой. Капище грабили в потемках и впопыхах, пихая драгоценности и всякую грязь. Яшка набрал полные горсти, пропустил сквозь пальцы и, тихонько подвыв, стал выкидывать монеты с полустертыми ликами древних царей, золоченые серьги, перстни с камнями и ожерелья тонкой работы, оставляя себе угли и комья земли.

– Яшка, – позвал Степан. – Ты зачем?

Яшка мотал головой, словно не слышал, и пускал тягучие слюни, выбрасывая сокровища в тающий снег.

– Головенкою тронулся, – хмыкнул Лукьян. – Умишко на место встанет, будет скулить. Я ни копейки не дам, тут каждый всяк за себя.

Яшка отшвырнул последнюю монетку, сгреб грязное месиво в кучу, утрамбовал, завязал узел все с той же блудливо-довольной ухмылкой и встал, закинув груз на плечо.

– Все, все, готовый я. – Он, не оглядываясь, потопал в снеговую крупу.

– Тьфу, бесово семя, – сплюнул Угрим и погрозил пальцем Капитошке, бочком подбиравшемуся к выброшенным деньгам. – Своего мало? Не тронь, пуп надорвешь.

Монах виновато затряс бороденкой и припустил следом за казаками. Игнат, проходя мимо кучки украшений, отвел глаза. Пошли за шерстью, вернемся стрижены… Он внезапно заволновался и ощупал серебряное блюдо, укрытое на груди. Фух, показалось. От одной мысли потерять драгоценную ношу бросило в дрожь. Долину топили мутные сумерки. Истощенное солнце цеплялось за щербатые верхушки останцев, не в силах прорвать свинцовую пелену секущих ледяным крошевом и дождем облаков. Местность шла под уклон, попадались небольшие болотца и луговины с осокой и белокрыльником. За спинами изредка стонало и хлюпало, мерещились осторожные, вкрадчивые шаги. Обессилевший Игнат не мог повернуть головы и посмотреть, кто скрывается в полутьме. Он втайне надеялся, что появятся вогулы и прекратят мучения раз и навсегда. Пытки уже не пугали, измученное тело перестало чувствовать боль. Порой казалось, он уже умер и бредет среди скал и тумана в компании присыпанных снегом, гнилых мертвецов. Живой казалась только стосковавшаяся по людям Энны, прыгающая вокруг соплеменниц и беспрестанно щебечущая на своем языке.

Густая темнота поднималась из мерзлой травы, обвивала колени длинными щупальцами, цепляла за ичиги и сапоги, мешая идти. Каменные откосы смыкались и разбегались, уводя сотнями узких отнорков и выщербленных, заваленных гнилыми деревинами ям. Атаман обогнул низкую выветренную гряду и застыл, все услышали безумный, клокочущий смех.

Игнат смахнул налипший на ресницы лед и почувствовал, как сердце сжалось в упругий комок. Над ними высился останец в виде змеиного языка.

– Это другая, – с затаенной надеждой просипел Капитон.

– Та самая. Видали? – Лукьян шагнул и носком сапога ковырнул кучку выброшенных Яшкой монет. – Бесы нас кружат.

– Пропадем, – едва слышно ухнул Онисим.

– Проклято шаманское золото, – Яков затрясся. – Кто взял с капища монеточку малую, будет вечно блуждать среди краденого золота, умертвий и древних костей.

– Хайло прикрой, – огрызнулся Угрим. Тон атамана скрывал затаившийся страх. – Али никто в тайге не блудил? От усталости то. А вы: бесы, бесы… Где Угрим Перепойца прошел, там бесов нет. Заночуем, а утром разведрится, выйдем к реке. Мое слово крепко!

– Здесь живет злой дух Куль-Отыр! – взвизгнула Акыс. – Не дает нам уйти, требует кровавую дань.

– Чего мелешь, чертова баба? – вспылил Угрим.

– Ты сюда завел нас, Угрим, – обронил в морозную пустоту Лукьян. – С тебя и спрос.

– Ты, что ли, спросишь? – Лицо атамана хищно заострилось в подступающей темноте. Снег прекратился, пар от дыхания вырывался клубами и повисал в выстывшем воздухе.

– А если и я? – Лукьян смотрел под ноги.

Обнаженные клинки лязгнули одновременно. Игнат отступил, не желая попасть меж огней. Где казаки дерутся, мужику делать нечего… Угрим и Лукьян сходились по широкому кругу.

– А меня Марфа с дочками ждут. – Спокойный голос заставил всех обернуться. Обнаженный по пояс Степан стоял к ним спиной, чуть покачиваясь на леденящем ветру. Скомканный зипун и рубаха валялись в мокрой траве. – Три дочки у нас. Сыночка хотели, а Марфа как крольчиха заладила девок рожать. Прям душу вынула всю. Три дочки-то с Марфой у нас.

Ватажники онемели, Угрим с Лукьяном забыли о мимолетной вражде. Несущий околесицу Степан казался нереальным в мрачной долине, забитой падалью и костьми.

– Любят меня доченьки. – Худые плечи Степана тряслись. – А я их больше жизни люблю. Только из-за них в поход и ушел. Вернусь, поведу всех на торг, бусов накуплю, платья разного, жене шубу справлю. Заживем, а там, глядишь, и сыночка родим…

От Степана веяло уютом, спокойствием и домашним теплом. Его слушали, боясь развеять мимолетное очарование внезапно открывшейся мужицкой души. Игнату вспомнилась полюбовница Ольга, статная, румяная, теплая, пахнущая хлебом и парным молоком.

– Михайлой сынка наречем, в дедову честь… – Степан повернулся, бережно придерживая всаженный в брюхо клинок. Лицо украшала счастливая маска. Он, улыбаясь, повел ножом, вспарывая живот. Плоть разошлась ломтем белого подкожного жира, на пальцы плеснула черная в сумерках кровь. Хлюпнуло. Степан запустил руку в рану и, покопавшись, вытащил серо-розовую кишку.

– Иду я, девоньки мои ненаглядные, иду, встречайте отца, – Степан покачнулся и упал, ломая заиндевевшие от мороза кусты. Ноги рыли мох и снежную кашу, руки вцепились в траву.

Люди застыли, и только Энны хлопала в ладоши, пританцовывая вокруг мертвеца. Игнат выдохнул. Смерти он видел и раньше, но чтобы так… Самоубивец! Нет ничего противнее Господу, чем себя жизни лишить. Не бывает в пекло дороги прямей. Он шарахнулся от подергивающегося тела, боясь испачкаться в смертном грехе.

Жуткий, лающий смех заставил всех обернуться. Яшка сидел в грязи и хохотал, пуская в бороду пенистую слюну.

– Я… я тут подумал, – Яшка поперхнулся и, оборвав глупый смех, веско сказал: – Дураки мы, чистые дураки. Радовались, дескать, от вогулов ушли, хрена им лысого показали, как же, ага. Нехристи могли нас еще у капища теплыми взять, а не взяли, принялись по тайге мотать, как лисы курей, нужной тропкой вели. А потом отстали. Чуете?

– Загнали нас, суки, сюда! – ахнул Лукьян. – Нечистому на поживу.

Игнат похолодел. И правда загнали, сходится все. Знали нехристи, долина эта проклятая, любой пытки страшней.

– А нам теперь разницы нет, выход надо искать! Чего лыбишься, дрянь? – Угрим отвесил затрещину веселящейся без меры Энны. Девчонка опрокинулась наземь, тут же вскочила на упругие ноги и разъяренной лаской вцепилась атаману зубами в бедро.

– Тварь, – Угрим, не изменившись в лице, оторвал ребенка, тряхнул за шкирку и отшвырнул. – Еще раз укусишь – убью.

Энны шмякнулась, перекатилась через себя и отползла в подступившую темноту. Степан затих и обмяк. Натекшая багровая лужа дымилась на морозном ветру.

– Я говорила, я предупреждала! – взвыла Акыс. – Куль-Отыр наказывает за разоренное святилище. Если не задобрить злого духа, будет беда! Погибель, погибель!

– Поганые сказки, – отмахнулся Угрим, подхватил пригоршню тающего снега и затер укус на ноге. – Мы православные, в Христа Спасителя веруем, нам твой Одыр иметый, что собаке репей.

– Нету здесь Христа, разве не видите? – Капитон шлепнулся задом в размякшую грязь и обнял острые коленки. Монаха трясло. Сопли и слюни нитями повисли на бороде. – Мы пришли за золотом и землей, а Бог остался там, позади, нечего ему делать среди бесовских лесов и болот. Баба дело говорит, атаман, – откупиться надо, кровью и мясом, только так спасение обретем.

– Даже черный человек согласен с Акыс! – вогулка победно воздела кривой палец. – Накормим Куль-Отыра, Акыс помнит древние слова, Акыс не забыла! Акыс слышала, как камлает шаман, когда приходит большая беда и жертвенная кровь льется в огонь! – Она резко повернулась к пленницам. – Вскроем глотки айлат!

Игнат охнул. Вогулка предлагала страшное. От одной мысли о человеческой жертве бросило в жар. Может, и прав Капитошка, нету тут Бога, но разве значит это, что заповеди отныне писаны не для них?

– Язычникам уподобиться? – нахмурился Онисим. – Черту душу продать?

– Хай с ними, с бабами, – Лукьян уставился на вогулок с нехорошим прищуром. – Как на капище резали, ты не особо-то возражал.

– Там другое, – смутился Онисим.

– Все одно грех, – возразил Лукьян. – Одним больше, одним меньше. Я, как Степка, не хочу из себя кишки по живому тянуть. Задобрим демона, а там поглядим.

– Делайте, – велел Угрим.

– Огонь нужен, огонь! – засуетилась Акыс.

Ватага разбежалась, стаскивая валежник и поваленные ветром стволы. Игната оставили охранять пленниц. Бабы ничего не понимали, но заметно радовались, видя костер. «Прости, Господи», – Игнат поднял к пепельному небу глаза. В суете можно было попытаться освободить женщин. Если не совсем дуры – сбегут. Но тогда на корм бесам пойдет сам Игнат. Прости, Господи, если сможешь, прости.

Зыбкие сумерки сменились непроглядной, гробовой темнотой. Зацокало кресало. Игната всегда удивляла способность сибирцев добыть огонь даже из насквозь отсыревших гнилух. Хищно заострившееся лицо Акыс подсветили слабые отблески. Трепещущий огонек лизнул скрученный комок бересты и пыхнул дымком. Вогулка наклонилась и тихонько подула, закрывая ладонями оранжевый язычок. Пламя занялось, пожирая тонкие еловые веточки, и вдруг вспыхнуло, отбросив сгустившуюся тьму на пару шагов. Весело затрещали дрова. Игнат будто впервые увидел лица товарищей. Люди осунулись, постарели, в запавших глазах поселились ужас и мрак. А еще надежда. Надежда, что четыре жизни выкупят жизнь остальным. Энны ползала рядом с мертвым Степаном. Акыс пустилась в пляс вокруг пламени, высоко подкидывая кривые ноги, хлопая в ладоши и монотонно подвывая. Слова были чужие и страшные, пахнущие свернувшейся кровью и плесенью.

Вогульские бабы зашептались и вдруг, одна за другой, повалились на колени в траву. Их тихие голоса вторили исступленному вою Акыс. «Сами отдают себя бесам», – мысленно ужаснулся Игнат. По знаку Акыс Лукьян вытащил нож и перерезал первой вогулке тонкую шею. Черная кровь хлынула в жадное пламя. Лукьян вскрывал глотки деловито и без суеты, словно скотину на Рождество забивал. Женщины встречали смерть с тупой обреченностью. Тела корчились и извивались возле костра. В круг света вступила удивленно хлопающая глазами Энны. Мордаха девочки была испачкана красным. Последняя вогулка засипела перерезанным горлом и ткнулась в огонь. К железному запаху крови примешался тошнотворный аромат псины и сгоревших волос.

Лукьян, расхристанный, залитый человеческой кровью, шагнул к ребенку и прохрипел:

– Чем больше бесам скормим, тем лучше.

– Не трогай дите, – Игнат встал на пути, прикрыв девчонку собой.

– А то что? – в глазах Лукьяна мелькнула заинтересованность.

– Узнаешь, – буркнул Игнат, стараясь быть спокойным и веским. Но голос дрожал.

– Вот я и говорю, чем больше, тем лучше, – Лукьян, страшный, лохматый, с безумной ухмылкой, перешагнул сучащий ногами труп.

Липкое топорище скользило в руках, Игнат часто, с присвистом, задышал. Против казака не сдюжить, как ни крути. Краем глаза он уловил движение, мозглая пелена колыхнулась, из чернильного облака выскочила гибкая тень и сшибла Лукьяна в жадно открывшуюся хищную темноту. Игнат успел рассмотреть гладкую шкуру и пучки длинной, вьющейся бахромы. Вторая тень молнией сбила с ног тоненько взвизгнувшую Акыс. Истошный крик резанул по ушам, костер вспыхнул, метнув в небо пригоршню вертлявых оранжевых искр. Кто-то бегущий едва не опрокинул Игната, мелькнуло перекошенное страхом лицо. Игнат узнал Онисима, и в следующий миг могучая грудь казака лопнула изнутри, ребра вышли наружу, в ране копошилось и извивалось нечто живое, похожее на клубок пупырчатых змей. Слева зашуршало, защелкало, Игнат заорал, махнул топором не глядя, угодив в мягкое. Щелканье сменилось угрожающим клекотом. Игнат отпрыгнул и едва не упал, споткнувшись о труп вогульской бабы. Сука, накормили бесов, порванный рот! Он прижался спиною к костру, пламя гудело и фыркало, вокруг мелькали черные тени, вопили люди. Тело Онисима дернулось и рывком уползло в темноту. В круг света выволоклась приземистая, костлявая тварь на ломаных паучьих ногах. Раздутое волосатое брюхо прижалось к земле, на плоской морде хлюпала безгубая пасть, прикрытая щупальцами с мелкими крючьями. Тварюга издала низкий, клокочущий стон, пустив ртом тягучую слизь, на кожистом боку гноем хлюпала свежая рана.

– Ну подходи, – Игнат тяжко вздохнул. Страха не было. Смысл бояться, если Ад уже пришел за тобой?

Чудище резко дернулось, Игнат подставил топор, но немыслимо быстрая тварь, обманув, прыгнула в сторону. Резанула слепящая боль, в правую ногу вонзился длинный вьющийся шип, выскочивший из месива щупалец. Тварь отпрыгнула, вытащив жало. Игнат упал на спину, перед глазами повисла мутная пелена. Чудище приближалось враскачку, роняя капли ядовитой слюны. «Вот и все, – подумал он. – Паскудно-то как…»

И тут Игнат увидел Энны. Девочка метнулась навстречу страшилищу, сжимая тонкий прутик в руке. Игнат попытался заорать, отогнать ребенка, но вместо слов из горла сочился сдавленный хрип, руки налились тяжестью, он не чувствовал пальцев. Энны затараторила не по-вогульски, а на совершенно незнакомом, скрежещущем языке и легонько стегнула тварюгу прутом. Такая строгая, такая серьезная. Маленькая девочка и кошмарный, перебирающий лапами уродливый зверь. Игнат сипел, не веря глазам. Тварь сжалась от страха, попятилась виноватой собакой, неуклюже развернулась и скакнула во тьму. Энны счастливо рассмеялась. К Игнату вернулся голос, и он завыл от боли и ужаса. В пораненную ногу тоненькой струйкой лился раскаленный свинец, тело ниже пояса отнялось.

Энны подбежала, сжимая ржавый иззубренный нож, под лезвием затрещали штаны, Игнат бился в припадке и надсадно ревел, теряя сознание. Он уже не видел, как девочка надрезала края багровой вздувшейся опухоли, высосала и сглотнула пахнущий падалью яд, облизала пальцы, а потом баюкала обмякшее тело у догорающего костра, приговаривая: «Ачи, ачи. Ма ачем коньчча йэх».

Игнат очнулся и замычал, сдирая с лица маску из застывшей крови, слюны и соплей. В обморочном забытьи остались мертвые вогульские бабы, хлюпающие вскрытыми глотками, чудища и слепящая боль. Тусклый свет нещадно резал глаза, по осклизшему небу ободранными собачьими шкурами плыли рваные облака. Он шевельнулся, затрещала одежда, покрытая тоненькой корочкой льда. Игнат лежал в остывшем кострище среди пепла и обугленных дров. Сам заполз или кто подмогнул? Двузубый останец навис над головой, молчаливый и страшный. По долине стелился бледный туман. Игнат огляделся. Вокруг ни единой души, только мертвые елки и растресканный камень. Тела пропали. А Игната не тронули… Ах да, Энны спасла…

Валялись узлы с добром, обрывки одежды, сломанная пищаль, чей-то сапог. Топора не было. Игнат увидел в траве кривой ржавый нож, подгреб поближе и сунул за пазуху. С оружием стало спокойней. Раненая нога задергалась, напоминая о себе. Игнат разодрал слипшуюся штанину и охнул, голова закружилась при виде гнилого зеленого мяса. Бедро распухло до колена, из дыры, оставленной жалом, сочилась вязкая желтая дрянь, пахнущая смертью и разложением. Игнат ткнул пальцем как в тесто, на коже осталась белая, плохо затягивающаяся впадинка. Твою в душу мать! Лекарь нужен, а где его взять?

Послышались тихие звуки, вроде бы разговор. Игнат подполз на голос и заглянул в мелкий овражек. Внизу, на плоском валуне, сидела Энны, мило беседуя с отрезанной головой. Волосы, слипшиеся в крови, закрывали лицо, но Игнат сразу опознал в искаженных чертах Угрима Перепойцу. Отмучился атаман. Энны отчитывала голову, грозя пальцем и картинно надувая щеки. Со стороны казалось – двое ругаются. Девочка недоуменно вскинула брови и, поднеся голову к уху, прислушалась. Безмолвный ответ мертвеца ей не понравился, она вспыхнула, закричала и швырнула голову прочь. Игнат при виде этой игры прищелкнул зубами. Энны тут же повернулась, на личике вспыхнула радостная улыбка.

– Ачи! – Она вихрем взлетела по склону и бросилась Игнату на грудь.

– Ну тихо-тихо, задавишь. – Игнат неумело гладил ребенка по голове. Энны выгнула шею и замурлыкала ласковой кошкой. Потом резко отстранилась и указала на небо.

– Катэл тэльэмтэх. Катэл.

– Не понимаю, – слабо улыбнулся Игнат.

Энны недовольно сморщилась, ткнула пальчиком в потухший костер, снова в небо и зачастила:

– Катэл тэльмэнтэх. Тувет чуты копэл. Нэвинтэх, нэвихэ йэх.

– Ты по-человечьи давай, – попросил, чуть не плача, Игнат.

Энны тяжко охнула, отбежала на пару шагов, показала в глубь залитой туманом долины и поманила жестом.

– За тобой идти? – догадался Игнат, с трудом встал, опираясь на руки, и тут же упал. Раненая нога подкосилась, пронзенная режущей болью. Энны сердито насупилась.

– Иду я. – Игнат утер пот со лба и пополз. Было невыносимо страшно остаться здесь одному. А еще она спасла ему жизнь. Энны кивнула, одарив жуткой улыбкой, и убежала вперед. Через мгновение остановилась, хлопнула ладошкой по лбу и вприпрыжку пробежала обратно, исчезнув в овражке. Вернулась довольная, таща за волосы Угримову голову. Помирились, видать…

Малейшее движение отдавалось вспышками боли, Игнат цеплялся за лохмотья увядшей травы, рывками подтягивая отяжелевшее тело. Раненая нога волочилась куском отмершей плоти. Энны то возвращалась, то убегала, теряясь в тумане, и тогда Игнат полз на замогильное бряканье медного колокольчика. Иногда она поджидала его, тихонько беседуя с отрезанной головой. Марево отслоилось от земли, зависнув тающей дымчатой полосой. Тошнотворное хныканье за спиной он услышал, съехав на брюхе в узкую ложбинку, захламленную булыжниками и сушняком. Игнат бросил взгляд за плечо и почувствовал, как волосы на затылке зашевелились. На склоне маячил Степан, растянув кишки из распоротого живота на пару сажен. Оживший мертвец разевал рот, вместо слов выталкивая хрипы и вой. Скрюченная рука тянулась к Игнату. Игнат запаниковал и пополз как можно быстрей. Мертвяк волокся по следу неспешно, хромая и путаясь в потрохах. Игната колотило, сердце прыгало. Он ободрал колени до мяса, а когда обернулся, мертвец стоял на четвереньках, жадно слизывая с камней теплую кровь. Игнат всхлипнул, мысль пришла ясная: «Вот оно, наказание для самоубивцы. Лишил Степан себя жизни, и вона какую Бог с ним шутку сыграл».

Забренчал колокольчик, вернулась Энны, обратив внимания на мертвяка не больше, чем на заросший поганками пень.

– Нун энтэ потло? – спросила девочка и, не дожидаясь ответа, энергичными жестами призвала Игната поторопиться.

Так дальше и шли. Энны прыгала впереди, ныряла в распадки и тренькала колокольчиком, изредка пререкаясь с отрезанной головой. Игнат полз, превозмогая слабость и боль, весь взмокший, млелый от жара. Мертвяк волочился позади как привязанный, заплетаясь ногами и тоскливо подвывая, не приближался, но и не отставал. Порой замирал и пялился в одну точку, пуская багровые слюни, вздрагивал балаганным Петрушкой и продолжал плестись, путаясь в потрохах.

Останцы измельчали и приникли к земле, над чахлым лесом вздыбились три островерхие горы. Ладонь коснулась гладкого, Игнат выполз на ровную площадку, вымощенную отполированными гранитными плитами. Дальний край площадки разрушился, плиты отрывались и сползали в глинистый лог. Посередке дыбился постамент с едва различимыми угловатыми письменами. От камней веяло тленом и стариной. Игнат особо не удивился. Ну камни и камни, пшик по сравнению с чудищами и плетущимся следом живым мертвяком. Не русскими построено – точно, но и не вогулами, те в шатрах из шкур – ерихотках – живут да в низеньких избушках, крытых палками и берестой. У них и печек-то нет, а тут такие глыбы нарезаны. В Библии писано, будто где-то в Сибири сокрыто царство Гога и Магога, вот оно, наверно, и есть. Должна отсюда пойти гибель христианскому миру, а видать, ошиблись монахи, остались от окаянного царства каменюки одни.

Колокольчик задребезжал призывно и требовательно. Игнат отдышался, перевел дух и пополз, успев оглянуться. Степан наступил на выпущенные кишки, упал и неуклюже ворочался, похожий на большого жука. Плиты закончились, Игнат перевалился через ручей, вдоволь напившись ледяной, выламывающей зубы воды и умыл окровавленное, покрытое грязной коркой лицо. В голове прояснилось, боль отступила. Он пластался по окоченевшей долине, потеряв счет времени и пройденному пути. Все чаще встречались признаки кипевшей некогда жизни: выпирали из земли остатки огромных руин, сложенных из тесаных валунов, зубьями торчали остовы башен, выше деревьев взметались стены, во мху вповалку лежали резные колонны, грудами валялись гранитные шары в человеческий рост, с оплывших курганов скалились каменные бесы, наполовину вросшие в землю. Туман лип к развалинам, укутывая призрачной шалью и вливаясь в мертвые черные окна.

До гор осталось чутка, и только тут Игнат понял – никакие это не горы. В пепельно-сизое небо вознеслись три ступенчатые пирамиды, высотой каждая в добрую сотню сажен, заросшие деревьями и кустами, увитые корнями и пожухлой травой. К горлу подступила кислая тошнота. Пирамиды внушали неясный, бессознательный страх. И самое страшное, Энны вела его прямо туда. Колокольчик мерячил, увлекая Игната в самое сердце непроницаемой тьмы. И он пополз мотыльком на палящий огонь, не боясь ни смерти, ни мук. Степан умер, а может, и Игнат умер той ночью, и теперь они шли дорогами мертвых в кипящий смолой и дымным варевом Ад…

Громада земли и камня вознеслась над головой, скрывая облезлое солнце. Энны козленком заскакала вверх по широкой каменной лестнице. Игнат собрался с силами, одолел первую ступеньку, потом вторую, сердце забилось о ребра, задышал с кашлем, думал, тут и останется, ан нет, полз в забытьи, подтягивая онемевшее тело и цепляясь за глубокие трещины и корни завитых узлами, уродливых пихт. Остановился передохнуть, навалившись грудью на ступени, и оглянулся. Степан дерганой куклой метался у подножия и надрывно скулил потерявшим мамку несчастным щенком. Осилить лестницу ноги не поднимались или не хватало мертвых мозгов. Игнату стало немного жаль мертвяка, какая-никакая, а компания все ж. Он упрямо волочился по крошащимся ступеням, смаргивая с глаз багровую пелену и пришептывая:

– Эх раз, эх два,

Голова бедовая…

Дважды едва не сорвался, и, когда уже казалось, что конца и краю проклятой лестнице нет, ступени кончились, он набитым костями мешком вывалился на площадку, жадно раскрывшую черную пасть хода вглубь пирамиды. Колокольчик Энны бренькал где-то внутри. Игнат перевалился на спину, с высоты открылся ошеломляющий вид на долину: останцы, плывущие в мареве, скальные осыпи и бесконечные перелески, уходящие за край земли. Правее, верстах в трех, проглядывалась спокойная гладь Иртыша. Вот и пришел…

Арка входа высотой достигала саженей пяти, внутри, насколько хватало глаз, проглядывал каменный пол и стены, покрытые искусной резьбой. Пахло вскрытым склепом и кровью. Терять было нечего, и Игнат окунулся в сдавившую голову темноту. Пол был склизкий и влажный, звон колокольчика обморочным эхом приходил из стылой, неприветливой глубины. Он боялся, что окажется в непроницаемом мраке, но в коридоре царила сизая полутьма. Запах смерти и разложения усилился, под руками трещали сухие ветки, а может, кости еще одного ползуна. Стены вдруг разошлись. Огромный зал не имел ни конца, ни краев. Свет мелкой поволокой сеялся в воздухе, превращая кромешный мрак в зернистую тьму, полную тлена и жидких теней. Шагах в десяти он увидел Энны. Рядом покачивались два кожистых кокона. Игнат заспешил, заелозил по полу бесхребетным червем и застыл у ног девочки. Над ребенком парила размытая фигура, сотканная из кромешного мрака, плесени и древних костей. Сгусток первородной тьмы, увенчанный покрытой наростами головой. Ни рогов, ни копыт, но сам Сатана. От фигуры шла волна злобы и властолюбия, хотелось свалиться ниц, внимать каждому слову и выполнять любой, самый безумный приказ. Хозяин, не терпящий неподчинения. Владыка, дарующий по своей прихоти жизнь или смерть.

Фигура подернулась рябью, коконы лопнули с противным чавканьем, и на пол вывалились человеческие тела. В скорченных, хныкающих людях Игнат опознал монаха Капитошку и суку Акыс. Ого! Значит, не один Игнат остался живой!

Акыс пришла в себя, суча ногами и частя одновременно по-русски и по-вогульски. Игнату показалось, будто черная фигура прислушалась. Хлюпнуло, тварь раскрылась от головы до самого низа огромной пастью, полной острых, хищных зубов. Внутри пульсировала багрово-зеленая плоть и сотни, тысячи тоненьких волосков. Пасть схватила визжащую Акыс и захлопнулась. Крики и визг приглушились, было видно, как Акыс, постепенно затихая, бьется внутри. Капитошка жалобно хныкал, пытаясь уползти в смрадную темноту. Тварь тихонько подергивалась, снова хлюпнуло, пасть распахнулась, сплюнув кучу изляпанных слизью костей. Череп подкатился к Игнату, зияя посередине лба круглой дырой. Игната повело, к горлу подступил рвотный комок. Сблевать не успел, из тьмы выполз ком рыхлых щупалец с ртами-присосками на концах. Одно метнулось к Капитошке, второе, причмокнув, впечаталось Игнату в макушку. Голову пронзила резкая боль, руки и ноги отнялись, боль сменилась покалыванием, глаза закатились, и Игнат утонул в расплывчатых грезах, увидев мир, залитый ослепительным солнцем, каменистую равнину, покрытую невиданными растениями, благоухающими цветами и деревьями, настолько высокими, что, казалось, они стремятся под облака. На равнине копошились мириады изможденных голых людей с пустыми глазами: мужчин, женщин, детей, занятых строительством под присмотром мерзких чудовищ, застывших на тоненьких суставчатых лапах. Люди высекали каменные блоки, волокли их к скальной основе и по насыпям поднимали наверх, складывая ряды. Камень к камню, блок к блоку, выше и выше. Чудовища казались заснувшими, но стоило человеку упасть от усталости или замедлиться, твари набрасывались и разрывали в куски. Вновь застывали, а обезумевшие люди горстями подхватывали кровавую жижу, запихивая в голодные рты. Они строили пирамиды, внутри одной из которых находился Игнат. А потом он увидел сокрытую под пирамидами первозданную тьму и кошмарных чудовищ, истинных хозяев этой земли. Богомерзких тварей, кучи гниющей плоти, покрытые пастями, слепыми глазами и извивающимися отростками. Игнат услышал их похотливые мысли, полные жажды власти и крови. Они хотели вырваться из темницы, неся хаос и смерть. Он увидел завершение строительства – прекрасные и жуткие пирамиды в багровых отсветах заходящего солнца. Солнце багровело от пролитой крови, стекающей по проложенным в недра земли желобам. Людей тысячами приносили в жертву темным богам, наваливая груды истерзанных тел. Шло время, на смену вечному лету пришла убийственная зима. Край обезлюдел, пирамиды пришли в запустение, чудища впали в беспокойные сны.

Видение исчезло, сменившись пахнущей дохлятиной темнотой. Бесплотный голос пришел издалека, зловонный шепот заполнил голову:

– Странная женщина подарила нам новый, неслыханный прежде язык. Ты все видел, человек. Когда-то мы правили миром, нас боялись, нам поклонялись, мы становились могущественней и сильней. Тебе повезло, ты будешь избран. Сотни тысяч лет нас окружали жалкие дикари, мы думали, все вокруг обратилось в пепел и прах, но в твоем разуме мы увидели людей, большие города, много еды и рабов. Ты принес хорошие вести, человек, и сослужишь нам службу. Ты возьмешь Похожую на Дитя и вернешься к себе. Она не знает вашего мира. Ты станешь глазами Владык, а Похожая на Дитя передаст увиденное нам. Владыки вернутся, и ты получишь награду, самое сокровенное желание будет исполнено. Хочешь славы и золота? А может, вернуть погибшую дочь? Тебе выбирать. Но вас двое, а нам нужен только один, тот, кого коснется милость Владык.

Щупальце с чавканьем отделилось от головы, и Игнат забился на полу, ломая ногти о камень и харкая кровью. «Анфису, Анфису вернуть… – раненой птицей билась потаенная мысль. – Анфиса…»

– Я теперь знаю твой язык, отец. – Энны присела рядом, положив крохотную ладошку на грудь.

Игнат хрипел.

– Послушай Владык, отец, – вкрадчивый голос Энны убаюкивал и чаровал. – Твой мир станет лучше, исчезнут зависть и злость. Все будут служить. И у каждого отца будет дочка, которая никогда не умрет.

Плоское, некрасивое лицо девочки незаметно менялось, приобретая Анфисины черты.

– Дочка, доченька… – Игнат разрыдался, чувствуя на губах мокрую соль. Рядом зашевелился, приходя в себя, беглый монах. Капитошка по-собачьи затряс головой, разбрызгивая тягучие слюни, вытянул руку к молчаливой черной фигуре и простонал:

– Ваш я, ваш, берите меня…

– Кто-то один, отец, – напомнила Энны.

Игнат кинулся на монаха и подмял его под себя. Капитошка бился и вопил:

– Я, я, меня…

– Тебя, – выдохнул Игнат и вонзил в брюхо монаха ржавый клинок. Капитон охнул и разом обмяк, присмирел. Игнат навалился всем телом, рассекая мягкую плоть от пупка до груди, пока нож не клацнул о ребра. Вот оно обернулось-то как…

Мертвые, стекленеющие глаза Капитона смотрели удивленно и укоризненно. Под веком застыла слеза. Они оба плакали, и каждый сам о себе.

– Ты сделал правильный выбор, отец, – ворковала Энны. – Теперь ты станешь глазами Владык.

Игнат подавился безумным смешком. Перед ним вставали образы дочери и жены, родителей и сестер, людей, помогавших ему выжить на долгом пути. Добрые слова и последний кусок хлеба, поделенный напополам. Неужели его глазами твари будут смотреть на добрых людей? Рука с окровавленным ножом поползла к горлу, кожа натянулась под лезвием, но вспороть жилы он не успел. Позади тоскливо заныло, мимо проковылял все ж таки осиливший ступеньки Степан и, свалившись на Капитона, принялся лакать теплую кровь. «Самоубийствие – грех», – сквозь багровую дымку вспомнил Игнат. Он видел Ад. В нем не было чертей и котлов, лишь темнота и одиночество, наедине с кошмарами и собственной памятью.

– Хер вам, – просипел Игнат. Лезвие дрожало и прыгало. Боль хлестнула кнутом, свет задергался и померк. Игнат, охая и рыча, вырезал себе оба глаза, завалился на бок, подтянул ноги, свернулся клубком и заскулил, размазывая по щекам липкие слизистые комки.

– Отец, отец! – Сверху коршуном упала Энны. – Что ты наделал, отец!

Она положила его окровавленную голову на колени и замерла, прислушиваясь к сгустившейся темноте. Тонкий рот исказился улыбкой, блеснули острые зубы. Энны наклонилась и поцеловала Игната в губы. Он замычал, приходя в себя. Новая боль оказалась слабей, с привкусом мороженой брусники и нагретого в ладонях свинца. Энны отдернулась и сплюнула выкушенный язык.

– Я буду твоими глазами, отец, а твой разум объяснит мне увиденное. Ты и я, вместе и навсегда, как ты мечтал. – Она отстранилась, платье из шкуры разошлось, выпуская длинный влажный отросток с беззубой пастью на самом конце. Щупальце зашарило по полу, нашло Игната, скользнуло под одежду, выбрало нужное место и вцепилось в хребет. Игнат погрузился в теплое зловонное забытье. Ему предстояла дорога домой.

Юлия Лихачёва

Аномалия

– А год-то будет яблочным, – заметил Потапыч, с прищуром глядя на яблони.

Я даже не поднял головы, прекрасно помня, как выглядит его сад. Ветви всех деревьев как горохом обсыпаны пока еще мелкими зелеными яблочками. Сомнительное счастье по нашим временам. Куда он их денет, всю эту прорву, что созреет в саду к концу лета? Соседям не раздашь – у всех яблони. Лет пять назад Потапыч, ушлый старикан, договорился с какими-то городскими, те к нему на машине за урожаем приезжали. Загрузят полный багажник, побалакают не по-нашему, деньги Потапычу сунут и уедут. Сейчас времена не те уже. Отъездились сюда городские. Можно, конечно, на кордоне обменять яблоки на мелочь какую-нибудь, да старик не в тех годах, чтобы груженым пять километров топать.

– Вина наделаю, – с предвкушением крякнул Потапыч, прикинув, что сделать с будущим урожаем.

Я усмехнулся. Вот ведь мечтатель старый! Опрокинул в бочку последнее ведро воды и, зачерпнув оттуда ладонью, плеснул себе в лицо. Ну и духотища, мать ее ети! Я невольно взглянул на небо, пышущее послеполуденным зноем. Пусто. Ни облачка. Дождя бы хорошего! Тогда не пришлось бы вечером поливать и снова набирать воду из колодца в большие бочки.

– Умаялся, поди, – посочувствовал Потапыч. – Присядь-ко!

Он похлопал мозолистой ладонью по ступенькам крыльца, на котором прохлаждался сам, и я с удовольствием принял его предложение. Тень тут же окутала меня прохладой. Даже голова слегка закружилась от такой приятной неожиданности. Я вытащил из кармана брюк смятую пачку сигарет, закурил одну.

– Хороший табачок, – потянул носом Потапыч. – С кордона? Угостишь, может?

Я протянул ему пачку. Что с тебя взять-то, пройдоха старый? Потапыч выращивал для себя самосад, но настолько забористый, что курить его осмелился бы только смертник, не боящийся выкашлять к черту свои легкие вместе с горьким дымом.

– Что, работяги? Задницы прохлаждаете? – раздалось со стороны забора.

Я оглянулся, сразу признав по голосу Пашку Силантьева. Тот, ухмыляясь, шел к нам вразвалочку по дорожке. Судя по довольной физиономии, на кордоне был, дела обстряпывал. Поздоровались, как полагается, Пашка пристроил свой зад рядом на ступеньках крыльца. Потапыч покосился на него и в своей ехидной манере спросил:

– А что, Пашка, справил бы ты мне транспорт навроде твоего?

Старик неопределенно махнул рукой в сторону зарослей сирени у калитки, за которыми на дороге Пашка оставил свой велосипед, собранный из нескольких сломанных, на трех колесах и с вместительным прицепом. Пашка возил в нем товар на кордон и привозил оттуда всякую всячину. Теперь это был единственный транспорт в наших краях.

– На куда он тебе? – хмыкнул Пашка на просьбу Потапыча. – С твоими коленями далеко не уедешь.

– И то верно, – согласился тот. – Был Потапыч да весь вышел… А ты, значит, на кордон мотался? Чем там объизъянился, сказывай давай!

– Да так, по мелочи. – Силантьев даже не пытался скрыть разочарование. – Муки два мешка, мешок сахару. Да Дениске твоему горсть конфет, как просил. На зайчатине да зайцевых шкурах много не наторгуешь.

Он полез в карман жилета, извлек оттуда пригоршню леденцов в ярких фантиках, пересыпал их в ладони старика, после чего конфеты перекочевали в карман видавшего виды пиджака Потапыча. Дениска, мальчонка восьми лет, жил со стариком уже третий год. Он был из пришлых, прижился у Потапыча да так и остался, скрашивая его одиночество.

– На охоту надо бы, – произнес Пашка и покосился на меня в ожидании, но, не дождавшись реакции, продолжил: – У тебя как с патронами, Мишка? Есть еще?

– Есть пока, – ответил я нехотя.

Не улыбалась мне перспектива подаваться в местные леса, хотя я прекрасно понимал, что рано или поздно придется. Это раньше на охоту я в удовольствие ходил, а теперь всякий раз думаешь: как оно там повернется? Вернуться бы живым, а уж добыть дичь – везение. Вот ведь парадокс: зверья в последнее время в лесу развелось немерено! Зайцы – те сами непугаными идиотами на огороды лезут, поэтому зайчатина у наших – первое мясное блюдо на столе. А за крупной дичью надо поохотиться. Лося или кабана поленом по башке не огреешь. Зато лосятину и кабанятину на кордоне можно на что угодно обменять. Хоть на патроны, хоть на водку, хоть на солярку. В нашем с Пашкой занятии первые – ценнее всего получаются.

– Так что, – Пашка легонько поддел меня локтем, – соберемся пострелять в ближайшие дни?

– Соберемся. Зови своих, вешняковских.

Деревеньки наши стояли по обе стороны Гнилого леса. С одной стороны – Вешняки, где жил Пашка Силантьев, с другой наша – Малая Горка. Вот в тот самый Гнилой лес, что рос в низине между нашими деревеньками, мы и наведывались за зверьем. Лес был сырой, болотистый, но богатый дичью. Да только в последние два года там все больше чудики попадались, а не нормальный зверь. А с чудиком, если нарваться, как повезет. Можешь и вовсе из леса не вернуться. Потому мы по одному больше в лес не ходим. В Малой Горке только я из охотников остался, в Вешняках с Пашкой – трое.

– Хорошо с вами сидеть, мужики. – Пашка хлопнул себя по коленкам. – Но надо до дома ехать. Мои, поди, заждались уже.

Он нехотя поднялся, собираясь шагнуть из спасительной тени в послеполуденное пекло.

– А ты в Вешняки через Гнилой лес, поди, собрался? – осведомился Потапыч, подслеповато щурясь на небо.

– А то! Так ведь ближе, чем в объезд. Да и спокойно там в последние месяцы.

– Не езди сегодня через Гнилой лес, не будь дурьей башкой. Говорю тебе, как есть: худо сегодня будет.

– Потапыч, ты чего это вещать задумал? – удивился я. – Не накаркай, гляди! Уже третий месяц тишь да гладь.

– Тишь да гладь, – ехидно передразнил старик. – Говорю вам, проснется сегодня она! Вона, смотрите-ка, по небу облака какие плывут странные!

Я вскинул голову. По выжженному солнцем небу плыли едва заметные облака. Словно кто плюнул. Три облака-плевка цепочкой друг за другом. Самые обычные белые обрывки давно растаявшей тучи.

– Да не выдумывай ты, Потапыч, – отмахнулся Пашка. – Облака как облака.

– Не езди через Гнилой лес, Пашка, себе дороже выйдет, – прокаркал ему в спину Потапыч, но тот лишь рукой взмахнул на прощание.

После отбытия Павла в собеседниках у старика остался один я. На меня все его недовольное бурчание и обрушилось. Тот долго еще тыкал кривым пальцем в небо, пытаясь доказать мне необычность небесного явления, которую я в упор не замечал. Уж не знаю, по каким ему одному известным приметам дед ориентировался, да только он в своих предостережениях не ошибся…

К вечеру небо выцвело, стало белесым, а чуть позже серебристо-прозрачным. Вечерние сумерки крались вдоль единственной улицы, заползали во все закоулки. Я как раз заканчивал поливать грядки у Потапыча в огороде, а Дениска, его названый внук, мне помогал по мере своих детских сил. В этот самый момент по небу прокатился тревожный гул. Я пораженно замер, вскинув голову вверх, в надежде увидеть надвигающуюся на нас грозовую тучу. Но небо было по-прежнему серебристо-прозрачным и чистым. Даже облака-плевки бесследно растаяли.

– Спаси, сохрани и помилуй нас, грешных! – пробормотал Потапыч и торопливо перекрестился.

– Ты чего, Потапыч, как в пословице: пока гром не грянет – мужик не перекрестится? – пошутил я.

– Все бы вам, дуракам молодым, зубоскалить, – ворчливо отозвался старик и скомандовал внуку: – А ну-ка, Дениска, бегом в дом! А ты, Мишка, бросай занятию, хватит на сегодня поливать. Сходи до своего дома за ружьем и опять к нам приходи.

– Ты чего это, Потапыч? – спросил я, и мне вдруг резко перехотелось шутить.

То ли заметил промелькнувшую на его лице тень тревоги, то ли ногами ощутил пока еще едва заметную дрожь земли.

– Да не стой ты разиней-то! – старик даже ногой топнул от нетерпения. – Иди за ружьем, тебе говорят!

Этот сердитый окрик подхлестнул меня не хуже плетки. Я поставил лейку между грядок и торопливо пошел к себе за ружьем.

Все началось три года назад. Вот так же, летом. Июнь входил в самую пору, в лесах зрела земляника, а я приехал в отпуск, навестить своих, поохотиться и отдохнуть от городской суеты и вездесущих гаджетов. Еще был жив отец, у меня была любимая работа в городе и надежда уговорить батю перебраться ко мне, в цивилизацию. А получилось, что я застрял надолго в отчем доме.

Отдых в деревне имел для меня два несомненных плюса: хорошую охоту и то, что мой сотовый молчал здесь как убитый из-за отсутствия связи. Гарантия того, что начальник не решит внезапно прервать твой отпуск каким-нибудь авралом. Хотя я отдавал себе отчет, что рано или поздно прогресс доберется и до этих мест. Так и вышло.

В тот год, когда началась вся эта галиматья, мой старик обрадовал меня новостями, едва я переступил порог нашей избы. Мол, приехали люди из города, будут вышку ставить у Гнилого леса, на горке, прямо за Вешняками. Связь налаживать. Не скажу, что я был сильно обрадован, хотя держать связь со стариком было бы неплохо.

Неделю мы всей деревней наблюдали за работой бригады монтажников. Некоторые из наших даже успели познакомиться и пообщаться с ними. Вот Пашка, тот сразу у их вагончика замаячил. Все выспрашивал, высматривал, правда, монтажники сильно его не жаловали и встретили не шибко приветливо, что интерес мужика только подогрело. Я-то прекрасно понимал, зачем Пашка отирается рядом с вагончиком. Нет, не потому, что страдал особой приветливостью. Просто высматривал, нельзя ли чем плохо лежащим поживиться.

А потом бригада пропала. Бесследно. Еще накануне вечером вешняковские их видели. Те на горочке суетились, что-то прилаживали, а поутру Пашка обнаружил пустой вагончик с распахнутой настежь дверью. История умалчивает, воспользовался ли ушлый парень ситуацией, чтобы поживиться при удачно выпавшем случае, но я уверен, что по вагончику он хорошо пошарил, прежде чем тревогу поднять.

А дальше сообщили о происшествии в район, те связались с компанией, что бригаду прислала. И вот тогда уже народу у Гнилого леса привалило! И начальство из района приехало, и люди из компании. Эти все наших расспрашивали, не видел ли кто чего. А через пару дней их резко сменили военные. Расспросы почти прекратились, зато по деревням поползли слухи один другого причудливей. Многие вдруг вспомнили, что в ту ночь, когда бригада пропала, слышался со стороны Гнилого леса странный гул. Те, у кого дома на окраине, ближе к лесу, говорили, что сперва послышался будто бы грохот, «точно два огромных камня сшиблись», а уж после земля загудела. Правда, я в ту самую ночь ничего не слышал, потому что спал как убитый. И сначала в россказни селян не шибко верил, понимая, как это бывает. Одному с похмелья примерещилось, остальные не от большого ума, но ради красного словца подхватили и подробностей навыдумывали. Но скоро пришлось поверить. Обратно в город никто меня не выпустил. Так и пришлось со стариком остаться. Первое время я злился, конечно, потом плюнул и успокоился.

Хриплый собачий вой я услышал издали. Это батин Карай надрывался. Впрочем, не батин теперь уже, а мой. Косматая жилистая зверюга, сопровождавшая меня на охоте и не знавшая страха, за последние три года малость испортилась нервами. Нет, зверя пес по-прежнему выслеживал и дом охранял исправно (было б от кого), но в иные моменты нападала на него настоящая собачья истерика, и Карай мог голосить часами напролет. Я точно знал, что ничего хорошего этот вой не предвещает.

– Хорош горло драть, – урезонил я пса, входя в калитку.

Тот мигом заткнулся на полуноте и облегченно завилял хвостом. Я зашел в избу, сдернул с гвоздя двустволку и патронташ. На улице отвязал Карая, который нетерпеливо заплясал вокруг меня.

– Идем ночевать в гости, – сообщил я псу и вышел за калитку.

Потапыч времени даром не терял и, пока я ходил к себе, раздул самовар и собрал на стол незатейливый ужин из вареной картошки и соленых огурцов.

– Ты будто праздновать собрался, – заметил я, входя в кухню.

– Ну, праздновать не праздновать, а ночь нам предстоит непростая, – рассудил старик. – Надо подкрепиться и иван-чая попить для бодрости.

– Может, обойдется еще? А, Потапыч? – Я без особой надежды выглянул в окно.

– Зря надеешься, – ехидно заметил дед. – Может, она и рассосется со временем, эта ваша номаль, но не сегодня.

Я вздохнул. Крыть было нечем.

Первое время никто из нас не понимал, насколько все серьезно. Ну, ходят какие-то людишки, народ расспрашивают, ясно, что о своих беспокоятся, а нам что за дело? У нас свои дела. Лето же, у всех забот полон рот в саду-огороде. А вот когда вояки наши деревеньки с приличным куском леса кордоном обнесли да нас всех под арест посадили, мы крепко призадумались: а за что? Неужели за пропавшую бригаду?! Да что ж такого в ней особенного было, и куда она подевалась? Не в болотах же Гнилого леса дружно утопла.

А чуть погодя стали мы замечать подозрительную суету в низинке у леса. Какие-то люди в странных костюмах ходят, приборы какие-то с собой таскают. Пашка их сразу «космонавтами» окрестил. Мол, эти в скафандрах своих опять у Гнилого леса шастают, космонавты, мать их. То ли ищут чего, то ли замеры какие-то делают.

Вот тогда и пошли гулять по нашим деревенькам слухи один фантастичнее другого. Что якобы бригада пропавшая не из монтажников состояла и не мобильную связь собирались они в районе налаживать, а занимались чем-то другим. И в результате своих непотребных занятий не только сами сгинули, но и всех нас под монастырь подвели. А уж когда Пашка на охоте первого чудика подстрелил и в Вешняки приволок, народ совсем покой потерял. Чудика, правда, вояки тут же забрали и, собрав нас, охотников, разъяснили, чтобы мы таких образин не в деревни тащили, а к ним на кордон. За вознаграждение. Так и повелось. Мы им чудиков, они нам – патроны и продукты. За чудиков, кстати, щедрее и охотнее всего платили, чтобы, видимо, мы рты на замке держали. Да только бздех в штанах не удержишь.

Не прошло и пары месяцев, как мы познакомились с тем, из-за чего нас всех за кордон загнали. Во всем великолепии познакомились, надо сказать. И с заревом, полыхающим ночами над лесом, и с гулом, что сотрясает окрестности, и с шарами, возникающими прямо из ничего. И особенно с теми, что пришли после всего этого. Именно в то время к нам и прибился Дениска. Забрел в деревню после ночи, когда шары впервые увидели. Мы тогда нескольких человек своих недосчитались. А Дениску, наоборот, нашли. Испуганного, грязного и оборванного, лежавшего в кустах прямо под забором Потапыча. Первые дни он ото всех шарахался. Еле со стариком уговорили его в дом зайти. Потом, спустя неделю, маленько опомнившись, малец нам скупо сообщил, что приехал с родителями на отдых в лес, а ночью земля начала трястись, гудела и жужжало что-то возле палатки. Дальше, видать, малец с перепугу не помнил ничего, потому что повторял лишь, что искал в лесу маму с папой и никак найти не мог. По нашим прикидкам, блуждал бедолага по Гнилому лесу не меньше месяца. Отощал сильно, даже вроде слегка умом повредился, но помаленьку оттаял, пришел в себя…

– Деда, смотри! – воскликнул Дениска, сидевший у окна.

Мы с Потапычем невольно подались вперед. Зрелище нам открылось великолепное и жуткое одновременно. Небо, успевшее порядком потемнеть за то время, что мы ужинали, теперь освещалось белесым заревом, поднимавшимся над лесом.

– Вот они, бездны-то адские, как распахиваются, упаси нас, Господи! – пробормотал старик, торопливо осеняя себя крестным знамением.

– Деда, я боюсь, – прошептал мальчонка, отползая от окна к Потапычу за спину.

– Не бойся, внучек, не бойся! Бог не выдаст – волк не съест.

– На Бога надейся, а сам не плошай, – буркнул я себе под нос, как бы возражая старику, и подвинул ружье поближе.

Белесое зарево разгорелось так, что разогнало ночную тьму над деревней. Небо стало мертвенно-бледным, как брюхо дохлой рыбы. Затем стало медленно гаснуть, стягиваться до тусклого туманного облака, ритмично пульсирующего над Гнилым лесом. К этой пульсации добавилось нарастающее жужжание, словно к нам приближался рой пчел или прожорливой саранчи. Этот звук расползался повсюду, окружал, проникал внутрь, пока ты сам не начинал вибрировать ему в такт. Мерзкое ощущение, и я никак не мог к нему привыкнуть. Будто в муравейник задом сел, и по телу суетливо ползают полчища мелких насекомых. Вдруг назойливый звук отступил, стянулся к одной невидимой пока точке и вскоре оформился в небольшой, размером с футбольный мяч, светящийся ровным голубоватым светом шар.

– У-у, окаянный! – Потапыч задернул занавеску и отошел от окна. – Полезай-ка ты, Дениска, под стол.

Малец мышью юркнул вниз и затих под столешницей. Туда же из сенцов на брюхе приполз и Карай. Они оба до смерти боялись этих шаров.

Окно за занавеской осветилось синеватым ровным светом так, что стали видны ромашки на ткани. Холодные блики легли на самовар, стоящий на столе, и наши с Потапычем лица, превратив их в уродливые маски. Я заметил, что старик беззвучно шевелит губами, читая молитву.

Шары эти сперва никто не считал чем-то опасным. Летают себе медленно в воздухе, потом – хлоп! – и пропадают бесследно. Если на них долго пристально не смотреть, то ты для них вроде и не существуешь. Но заглядишься – и шар начинает как бы пританцовывать и приближаться к тебе. Наши называют это «танец смерти», после того что с Колькой Кривым приключилось. Тот, конечно, по пьяни и дури своей погиб, но на остальных жути нагнал. Неделю он пил беспробудно, а в страшную ночь решил протрезветь. Выполз с похмела на крыльцо ночным воздухом подышать, а тут как раз шары! И Колька то ли с бодуна их за глюки принял, то ли не сообразил сразу схорониться. Уставился как дурной. А шар подлетел поближе и вдруг ощетинился, загудел. Кольку, орущего дурниной, приподняло над землей, сплющило и как будто втянуло в шар. И все исчезло. А спустя два дня вернулся наш выпивоха, да только уже не Колька это был вовсе.

– Ныне, и присно, и вовеки веков. Аминь, – донесся до меня шепот Потапыча.

Старик скупо перекрестился, окончив молитву. Синеватый свет метнулся в сторону от окна, пропал, погасив холодный отсвет в кухне. Стало с непривычки очень темно.

– Не любят они все же молитвы-то, – торжествующе заключил Потапыч, заставив меня скептически усмехнуться.

Я осторожно отодвинул занавеску, готовый ко всему, выглянул на улицу. Темнота. Лишь над Гнилым лесом по-прежнему пульсирует туманное облако света. Там, на кордоне, его тоже хорошо видно, значит, завтра понаедут, будут опять по окрестностям рыскать. «Неспроста они тут лазят, – всегда ворчал Потапыч. – Сами в Гнилом лесу какие-то бездны отрыли, а теперь закопать не могут. Зря, что ли, лес Гнилым-то прозвали? Не только за болота. Тут издавна чудилось да водило, да люди со скотом пропадали».

Я собирался было опуститься на табурет, когда Карай, осмелев, вылез из-под стола с глухим урчанием. Рука автоматически стиснула ружье. Я снова приник к окну, ожидая любого подвоха. Что-то шевельнулось во мраке у кустов сирени. Какая-то неуклюжая неясная фигура. Сердце екнуло в нехорошем предчувствии. Тут же Карай залился звонким злобным лаем. Фигура, пошатываясь, пересекла двор и направилась к дому.

– Чего там? – громким шепотом спросил Потапыч, приникая к окну.

Совершенно некстати вспомнилась покойница-бабка, как стращала она меня маленького: не глядись ночами в окно-то, сумеря утащит. Я еле подавил крамольную мысль напомнить об этом Потапычу. Раздирает меня шутить, когда вовсе не до шуток.

Череду сумбурных мыслей прервал резкий стук в дверь. Мы со стариком аж подпрыгнули от неожиданности, а Дениска испуганно ойкнул и завозился под столом. Зато Карай, реабилитируясь за недавнюю трусость, зашелся таким громким лаем, что зазвенела посуда в серванте.

– Чего это? Кто это? – растерялся Потапыч, вертя головой.

– Мужики… Откройте… – раздалось из-за двери. – Это я… Пашка…

Мы со стариком переглянулись. Всякие гости к нам среди ночи заявлялись, но Пашку мы точно не ждали. Оказался ночью во время аномалии вне дома – считай, покойник. Пашка, если живой, так дома должен быть. А если к нам в дверь среди ночи ломится, то вряд ли это Пашка.

– Пойду и пристрелю на всякий случай, – сказал я, делая шаг к двери. Ситуация начинала действовать мне на нервы.

– Погоди, – Потапыч ухватил меня за рукав. – Не перекрут это, сам ведь понимаешь. Может, Пашка и есть?

– Да откуда? – взорвался я. – Пашка давно дома должен быть. А если ночью шастает, то ни фига это не Пашка! Кто знает, какую нечисть еще эта аномалия делать может?!

– Да Пашка, Пашка я, – запричитало хриплым голосом из-за двери. – Христом клянусь, я! Не губите, мужики, пожалейте! Тут шары летают, мать их растак! Чудом сейчас с одним разошелся.

– Да пустить его уже, и все тут, – объявил Потапыч и поковылял к двери.

Я запалил фитиль керосиновой лампы, прикрутил колесико на минимум, чтобы огонь едва теплился, и накрыл стеклянным колпаком. В тусклом мерцающем свете на пороге сенцов показался Пашка Силантьев, грязный как черт и бледный как покойник.

– Мне б сейчас выпить, – всхлипнул он, грузно опускаясь на табурет.

– Чаем только богаты, – развел руками Потапыч.

– Ты какими судьбами здесь? – спросил я. – Почему не дома?

– Не доехал, – ответил тот, наливая чай в кружку.

Услышав это, старик удовлетворенно хмыкнул.

– Да как же ты мог не доехать-то? – удивился я. – Времени до темноты было достаточно.

Пашка затряс головой, хлебнул чай и, утерев рот тыльной стороной ладони, произнес:

– Я тоже думал, что достаточно. Да только как к Гнилому лесу по тропе стал спускаться, увидел этих, «космонавтов». Ходят у леса, рыщут чего-то. Меня они не видели, я далеко от них был. Схоронился за кустом, решил посмотреть, чего они там творят. Около часа они там шарились, аномалии свои искали. Я решил уже в объезд ехать.

Я понимающе кивнул, потому что сам не раз во время вылазок к лесу натыкался на эти отряды. И всегда их пятой верстой обходил. Во-первых, местных они во время своих обследований не жалуют. Во-вторых, нам они тоже как кость в горле сидят, поэтому лишний раз встречаться желания не возникает.

Пашка снова припал к кружке с чаем, залпом допивая остатки.

– Дядь Паш, а дальше-то чего было? – спросил Дениска, выбираясь из-под стола.

– Ну, вот стою я, значит, за кустом, прикидываю, что надо бы разворачиваться и в объезд пилить, хоть это и крюк приличный. Но сами знаете, любая кривая короче прямой, на которой генерал пасется. И вдруг земля под ногами загудела. Как колокол. У меня аж уши заложило. Гляжу, а тех, у леса, всех до единого над землей приподняло. Висят они в воздухе, дергаются, ну точно космонавты в космосе. И тут их как разом шибануло об землю! – для пущей достоверности рассказанного Пашка со всей дури саданул кулаком по столу, отчего усевшийся рядом со мной Дениска испуганно подскочил.

– Мальца не пугай, – осадил я рассказчика.

– Меня самого словно ветром подхватило и о землю шандарахнуло так, что искры из глаз полетели. И тут же стемнело.

– М-да… Шибко тебя, видать, шандарахнуло, – изрек Потапыч и задумчиво поскреб подбородок.

– Нет, Потапыч, я сознания не терял. Кувыркнулся через задницу и сразу на ноги поднялся. Тут другое что-то. Светло было – и разом стемнело. Будто свет погасили.

Мы со стариком обменялись недоуменными взглядами, прекрасно помня, что темнело, как и всегда, постепенно. Или у Пашки таки в голове помутилось, или у леса аномалия время исказила.

– Только темно недолго совсем было, – продолжил свой рассказ наш ночной гость. – Из леса неожиданно столбы света поднялись. Тянутся к небу и чуть подрагивают, словно чье-то сердце пульсирует, и тишина такая, аж жуть. А главное, свет как будто манит к себе. Не хочешь, а ноги сами туда идут. Я чуть было не попался. Даже пару шагов к лесу сделал. Только Господь уберег, мне под ноги мой велосипед попался. Я в нем ногами запутался, полежал на земле, прочухался немного. А потом, мужики, зажужжало, как обычно это бывает, и из воздуха стали шары возникать.

Услышав про шары, Дениска прильнул ко мне всем телом и затаил дыхание.

– Чудом я уцелел, мужики, одним только чудом, – продолжал вещать Пашка. – Со всех сторон они были. Один прямо передо мной надулся! Гнался за мной, пока я в яму не свалился в темноте. Так и пролежал там незнамо сколько, пока те не улетели. А когда осмелел да вылез, то понял, в какой яме спасся, когда кресты кладбищенские разглядел.

Выговорившись, он замолчал, устало опустив голову. Со стороны казалось, что Пашка дремлет.

– Много, говоришь, их было, вояк этих, у леса? – спросил Потапыч немного погодя.

Пашка встрепенулся. Взъерошил и без того косматые волосы и ответил:

– Много. Десятка два, не меньше. Всех до единого их аномалия пришибла.

– Беда… – вздохнул дед. – Полезай-ка ты, Дениска, на печь да сиди там тихо.

Я положил ружье к себе на колени, понимая, к чему клонит старик. Раз «космонавтов» всех аномалия накрыла, то в полку перекрутов прибыло, значит, полезут теперь отовсюду – только держись. Откуда-то издалека донесся истошный крик, следом грянул выстрел. Карай в сенцах нервно залаял в ответ.

– Мамочки… – отозвался Дениска с печи.

– А ну-ка, Пашка, держи вот оружие, – Потапыч извлек из-за печи вилы и вручил мужику. – Поди, винтовку свою там, у велосипеда, бросил, когда от шаров утекал.

Тот хмуро забрал у старика вилы. На его лице читалось явное сожаление об утраченном арсенале, но в нашей ситуации и вилы были лучше, чем ничего.

– А я топоришко, пожалуй, прихвачу, – пробормотал старик.

– Лез бы ты со своим топоришком на печь к Дениске, – буркнул я, пристально вглядываясь в ночь за окном.

– Поговори мне еще, – беззлобно осадил меня дед. – Повоюю чутка.

Белесое зарево все так же висело над лесом, пульсировало, то угасая, то вспыхивая вновь. Снова где-то далеко грянул выстрел, и я невольно вздрогнул, понимая, что стреляют не по шарам. А потом увидел его…

Перекрут стоял у яблони – не вдруг-то и заметишь. Только глаза тускло поблескивали все тем же белесым светом, что растекался над лесом. Его бесчеловечно изуродованная, искореженная аномалией фигура была почти неразличима в темноте. Карай, учуяв гостя, глухо заворчал, одновременно боясь и угрожая ему: не подходи, мол, я тебя хоть и боюсь, но в драку все равно полезу.

Перекрут точно чего-то ждал. Не исчезал, но и не пытался напасть.

– Не нравится мне это, – пробормотал я. – Чего он выжидает?

– Да пристрели ты его! – посоветовал Пашка.

– Нет. Темно и далеко. Боюсь промахнуться, а зря патроны тратить жалко. Пригодятся.

Искореженная фигура все так же маячила под яблоней, почти сливаясь с корявым стволом.

– Мамочки! – всхлипнул на печи Дениска, и следом за ним чертыхнулся Потапыч.

Я оглянулся в тот самый миг, когда посреди избы засеребрился воздух, возвещая о прибытии непрошеного гостя.

– Принесла-таки нелегкая, – вздохнул старик, поудобнее перехватывая топор.

Призрачная фигура обретала все более осязаемые черты, и по мере этого меня, да и остальных тоже, охватывали все большие изумление и растерянность.

– Матерь Божья, Пресвятая Богородица, – прошептал Потапыч, опуская приготовленный топор.

Мы с Пашкой застыли изваяниями, уставясь на невысокую нещадно скрученную фигурку. Зато наш гость не терялся. Резво для такого уродца шагнул к Потапычу и повис на руке, сжимающей топор. Мир застыл, и я, будто попав в вязкую грязь, никак не мог заставить себя пошевелиться. Я слышал истошный крик старика, полный боли. Слышал утробный лай Карая, никак не решающегося напасть на врага. Первым опомнился Пашка. Издав нечеловеческий вопль, кинулся через избу, подняв вилы, как дикарь-охотник. Свое оружие он вонзил в перекрута сверху вниз, пронзив того насквозь. Мир содрогнулся и отмер, дав мне свободу.

– Деда… – плакал навзрыд Дениска, свесившись с печки.

Я подскочил к старику, медленно осевшему на пол. Заглянул в его бледное, искаженное болью лицо.

– Достал-таки меня, гаденыш, – прохрипел дед. – Руку мне ухватил. Крутит… Резать придется, слышишь? Резать, пока меня всего не скрутило. Не хочу так-то помирать… Хочу человеком и по-человечески…

С печи испуганно завопил Дениска. Мы с Пашкой обернулись, и очень вовремя. На пороге сенцов застыла корявая фигура, по которой пробегали еще серебристые блики.

– Мама… – прошептал мальчик, забиваясь в дальний угол.

В искореженном теле нашего очередного визитера едва угадывалось что-то человеческое. Худые ноги были неестественно вывернуты, причем правая была сильно вытянута, а левая – надломлена в колене, из-за чего все тело кривилось набок. Талии почти не было: какая-то страшная сила стянула ее в тонкую полоску кожи, на которой неизвестно как держалась верхняя, довольно массивная часть туловища. Грудную клетку, наоборот, раздуло. Сквозь прорехи в грязной одежде виднелись плоские, свисающие вниз груди. Тонкую, сильно вытянутую шею венчала голова, сплюснутая сверху и растянутая в стороны. На уродливом, с лягушачьими чертами лице в сильно запавших глазницах поблескивали белесыми искорками глаза. Так близко живого перекрута я видел второй раз, и мое тело содрогнулось от отвращения.

– Мамочка… – тихо всхлипнул на печи Дениска.

Покачнувшись в сторону, перекрут шагнул через порог. Вот тут уж я не стал теряться и медлить. Выстрелил навскидку – любой охотник обзавидовался бы. Искореженное лягушачье лицо смялось, превращаясь в кровавое месиво. Тело перекрута покачнулось и рухнуло на пол.

– Держи ружье, – сказал я Пашке. – Будешь оборону держать, пока я Потапычем занимаюсь.

Я склонился к старику, корчащемуся на полу избы.

– Тесак… в серванте, в ящичке… – простонал Потапыч, тараща в потолок глаза.

Я кинул короткий взгляд на его руку. Кисть уже скрутила неведомая сила, вывернув пальцы под немыслимыми углами. Потапыч охал и стонал, испытывая нечеловеческие муки, из уголков глаз по щекам катились слезы.

– Потерпи, сейчас станет полегче, – пообещал я, вытаскивая из брюк ремень.

Перетянул старику руку выше локтя, сходил за тесаком. От предстоящего меня мутило и нестерпимо хотелось опрокинуть стакан, чтобы слегка притупить мысли и чувства, но такой роскоши у нас не было.

– Как он меня резво ухватил, – простонал Потапыч, когда я снова склонился к нему. – Шельмец! Не думал я раньше, что у них дети нарождаться могут…

– Аномалия не щадит никого, – ответил я, хотя сам впервые видел маленького ребенка у перекрута, а в том, что перекрут, напавший на старика, был ребенком, я ни секунды не сомневался.

Из наших деревенских детей ни у нас, ни в Вешняках никто в аномалию не попадал. А значит, этот малец, что Потапыча ухватил, явно из тех, перекрутовых детенышей. А коли так, то наплодиться их может тьма, и все на нас попрут.

– На вот, Потапыч, закуси, – я протянул старику деревянную ложку.

Из сенцов грянул выстрел: это Пашка исправно держал оборону. «Мама… Мамочка…» – скулил на печи Дениска. Карай поскуливал ему в тон. Я старался не думать о том, что делают мои руки и видят мои глаза.

Окровавленную культю я прижег головней из печи. Благо, огонь не угас до конца и еще теплился на почерневших головешках, пробегая ярко-красными всполохами по углям. К тому моменту Потапыч, к счастью, был уже в глубокой отключке. Пашка продолжал отстреливать поваливших к нам незваных гостей, костеря на все лады и перекрутов, и аномалию, и военных с их изысканиями. Потапыча я аккуратно переложил на лавку, укрыл одеялом и, прихватив вилы, поспешил на выручку товарищу. Тот, войдя в раж, отстреливал перекрутов с крыльца. Ни дать ни взять, деревенский Рэмбо. Уложил штук шесть, пока я с дедом возился.

– Сменить тебя? – спросил я.

– Я не устал. Размялся малость. Потапыч там как?

– В больницу бы его надо. Я ж не хирург. Сделал, что смог. Если к утру не помрет, на кордон его, к воякам повезем. У них, поди, с медициной получше.

– Вроде светает, – Пашка кивнул на небо.

Ночная тьма на нем сменялась предутренней синью. Белесое зарево над лесом угасло. Может, на неопределенное время, может, до следующей ночи – кто знает.

– Кажется, выстояли ночь, – произнес я.

Из избы донеслись тихие всхлипы Дениски, и я решил вернуться обратно. Малец слез с печи и пересел на пол рядом с лавкой, на которой лежал Потапыч. Всхлипывал и растирал кулаками по щекам слезы и сопли, иногда кидая взгляды на тела перекрутов.

– Испугался, да? – спросил я.

– Мама, – прошептал Дениска, заставив меня призадуматься.

Я склонился к нему и легонько тронул за плечо.

– Дениска, ты чего?

– Это моя мама… – выдохнул мальчик.

Я оглянулся назад, на искореженные тела. В груди похолодело от сложившейся вмиг картины. Это ж я ее уложил на глазах пацана! Так вот почему он все повторял как заведенный: «Мамочка, мамочка…» И как он в этой образине свою мать опознал? Она и на человека-то мало похожа. Не иначе, сердцем почуял.

– Ты уж прости меня, Дениска, – пробормотал я в смятении.

Мальчик дернул головой, то ли отклоняя мои неуклюжие извинения, то ли отгоняя свои невеселые мысли. Я решил, что будет лучше оставить пацана в покое и вернуться на улицу.

– А этот малыш – наверное, мой братик. Или сестричка, – добил меня в спину Денискин голос.

Раздосадованный, я сорвал с гвоздя в сенцах старый брезентовый плащ и накрыл им тела перекрутов. На душе было погано.

Рассвет занимался над нашим домом, все смелее проливал в окна тусклый свет. На лавке застонал Потапыч, чем остановил мое бегство с поля скорби. Я вернулся и склонился к старику.

– Потапыч, ты как?

– Деда! – Рядом возник Дениска, все еще пошмыгивающий носом, но уже почти оправившийся от потрясений.

Вместо ответа Потапыч издал протяжный мучительный полустон-полувздох и обвел избу мутным взглядом.

– Кажись, светает, – хрипло прошептал он, глядя в окно. – Все живы?..

– Все, Потапыч, все, – отозвался я.

– Деда, тебе, может, водички принести? – дрожащим голосом спросил Дениска.

– Принеси, родной… – старик перевел взгляд на меня, дождался, когда малец умчится в сенцы с поручением, и произнес: – Не выдюжить мне… Помру скоро… Ты тогда Дениску-то к себе забери.

– Не болтай, Потапыч. Мы тебя подлечим.

Вернулся мальчик с кружкой, и старик жадно приник к ней. Глядя в его заостренное бледное лицо, я и сам понимал, что Потапыч от нас уходит, но верить в это не хотелось.

– Вот спасибо, – прошептал старик, опустошив кружку. – Как ангел крылом погладил. Ну-ка, Дениска, иди-ка ты узнай, может, дяде Паше помощь какая нужна. А мы тут по-взрослому потолкуем.

Старик дождался, когда мальчишка скроется, и сделал мне знак глазами, чтобы я наклонился.

– Я ведь вот чего боюсь-то, – начал он, тяжело переводя дыхание. – Вдруг я после смерти тоже перекрутом стану? Видишь, как это заразно? Детеныш их меня только за руку хватил, а мне тут же передалось. А подержи он меня подольше, может, меня всего скрутило бы.

– Потапыч, ты чего басни сочиняешь? – рассердился я.

– Ты погоди зубоскалить-то, – остановил меня Потапыч. – Ты мне обещай, что, как я помру, ты мне голову-то прострелишь, как тем перекрутам. Обещаешь?

– Потапыч! – возмутился было я, но он настойчиво повторил:

– Обещаешь?

– Обещаю, – глухо выдавил я.

До того, как старик завел этот разговор, мне почему-то и в голову не пришел такой вариант развития событий. А теперь я не мог отделаться от назойливых мыслей. Раньше мы все были уверены, что перекрутами становятся лишь те, кто угодил в аномалию. А сегодня выяснилось, что это заразно, как чесотка.

– Ну вот и ладно, – старик прикрыл глаза. – Ступай теперь. Я отдохну малость. Намаялся я за долгими разговорами.

На улице уже было ясное утро. Голосили как ни в чем не бывало птицы. О жуткой ночи напоминали лишь изуродованные тела, валяющиеся повсюду на земле, как поваленные ветром огородные чучела. Дениска с Павлом возились у сарая. Не столько полезное что-то делали, сколько время убивали до прибытия вояк. Те после таких веселых ночей обязательно навещали нас, собирали перекрутов и увозили куда-то.

– Иди-ка, Дениска, с дедом побудь, – сказал я, подойдя к ним, и мальчик охотно побежал к дому.

– Как там Потапыч? – спросил Пашка.

– Плох старик. Не довезем мы его до кордона.

Павел буркнул себе под нос что-то нечленораздельное. Новость, видимо, его не обрадовала.

– Надо бы тех, что в избе, тоже вытащить, – сказал он чуть погодя, подразумевая перекрутов. – Пусть их тоже вояки заберут.

– Не нужно. Тех похоронить надо. Вон там, за сараем, у плетня. Дениска в перекруте мамку свою признал, а детеныш – ее, стало быть, тоже родня мальчонке.

Пашка с шумом выдохнул, поскреб затылок.

– Дела… – только и смог растерянно сказать.

Больше мы с ним не проронили ни слова. Достали из сарая лопаты, вырыли глубокую могилу. Нашли кусок старого брезента, чтобы завернуть тела. В тот самый момент со стороны дома послышался злобный заливистый лай Карая и Денискин плач: «Деда… деда…» Мы бросились к дому, чуя неладное.

Карай встретил нас у входа в кухню. Припадал на передние лапы, подскакивал, сердито помахивал хвостом и заходился лаем. Дениска жался в углу под иконой, точно у Богородицы защиты просил, и причитал в слезах: «Деда… деда…»

А с Потапычем на лавке творилось что-то жуткое. Его ломала и корежила неведомая неумолимая сила. Растягивала и сжимала, меняя человеческий облик на нечто чужеродное, страшное.

– Твою дивизию, – простонал Пашка, пятясь назад и озираясь в поисках вил или иного оружия.

Я решительно шагнул вперед, к лежащей на столе двустволке.

– Дениска! Закрой глаза и уши и считай до ста! – скомандовал мальчишке.

Тот покорно ткнулся лицом в коленки, обхватил голову руками и громко зашептал:

– Один… два… три…

Я взвел курок.

– Четыре… пять… шесть…

Прицелился в сильно изменившееся лицо старика. Почувствовал предательскую дрожь в руках и стиснул зубы.

– Семь… восемь… – всхлипнул Дениска.

Эх, Потапыч! Прости, старик! Задал ты мне задачку на долгие ночи кошмаров.

– Девять… десять…

От выстрела пронзительно звякнули стекла в оконной раме, всем телом вздрогнул Дениска в углу, но головы не поднял. В ушах у меня звенело, в горле першило от пороха и слез. Быстро, почти не глядя, я подошел к лавке, сдернул с печи одеяло и накинул на обмякшее тело старика.

– Двадцать один… двадцать два… – исправно, как молитву, продолжал шептать Дениска.

Дальнейшее я помнил как в тумане, словно смотрел через силу какой-то муторный фильм. В могилу за сараем мы опустили сразу троих: Денискину маму с ее детенышем и Потапыча. Всех близких мальчонке людей. К тому моменту Дениска уже не плакал. Стоял, насупившись, пока земля засыпала уложенные в могилу тела. Управившись, мы какое-то время постояли над холмиком втроем. Словно в своеобразном молчаливом противостоянии: трое там, под землей, трое здесь – над могилой. Мертвые и живые. Перекруты и люди. Потом Пашка легонько толкнул меня в бок.

– Пойдем, покурим, – сказал мне тихо.

Мы доплелись до крыльца, уселись на ступеньки, устало вытянув ноги.

– Гнусные дела, – выдохнул Павел вместе с сигаретным дымом. – Чего теперь делать будешь?

– Дениску к себе возьму.

Мы замолчали, глядя на ползущие по небу облака. К вечеру, похоже, собирался дождь. Шумно вздохнул под крыльцом Карай, решивший вздремнуть после бессонной ночи. Меня тоже начало клонить в сон, и я прекрасно понимал, что нужно последовать примеру псины и поспать до наступления темноты, потому что, кто знает, сколько дней над лесом будет полыхать бледное зарево, выпуская из неведомой бездны всякую нечисть. Я докурил сигарету и встал, собираясь войти в избу. Надо было собрать немногочисленные пожитки мальчишки. Но меня остановил грозный рык Карая, выползающего из-под крыльца. Я оглянулся через плечо и… остолбенел. К дому медленно шел Дениска, если так можно назвать его неестественную дерганую походку. Тело мальчика на глазах скручивало аномалией, нещадно растягивало и плющило, а он, вопреки этому, брел к нам.

Пашка издал странный квакающий звук, привстав со ступеньки и указывая в сторону Дениски. А я и сам все прекрасно видел без его подсказок, но не мог заставить себя шелохнуться. Мое ружье стояло в сенцах, до него было всего несколько шагов, но я не имел сил преодолеть это расстояние. Да и будь оно у меня в руках, сомневаюсь, что сумел бы с легкостью выстрелить в мальчонку.

Тот вдруг остановился, не дойдя до нас десятка метров, по его искореженному телу пробежали серебристые блики, и Дениска исчез. Стянулся в точку.

– Это что же? – Пашка уставился на меня круглыми глазами. – Это как же так получилось-то?

– Не знаю, – я обессиленно опустился обратно на ступени крыльца. – Может, он от Потапыча успел ухватить, пока того аномалия корежила.

Пашка дрожащими пальцами вытянул из пачки дефицитную сигарету с фильтром и закурил. Молча протянул мне, и я, хоть курил недавно, затянулся снова, пытаясь горьковатым дымом забить образовавшуюся в душе пустоту.

– Это что же, Дениска теперь тоже к нам перекрутом вернется? – Мой товарищ высказал вслух ту мысль, что мне самому не давала покоя.

– Надеюсь, не к нам, – хмуро ответил я чуть погодя. – Я его пристрелить вряд ли смогу. На глазах же рос парнишка. Как родной стал.

– Хреновая нынче жизнь, – Пашка встал. – Ладно, не кисни, что ли… Пойду я до своих. Заждались, поди, может, думают, я вообще сгинул…

– Мимо Гнилого леса не ходи, – напутствовал я его, как недавно еще Потапыч.

– Да не дурак уже, понял, – отмахнулся тот.

Шагнул было к калитке и вдруг остановился, точно вспомнил о чем-то. Оглянулся через плечо и мрачно бросил мне:

– Я это… вот что скажу. Если тебя, не дай Бог, аномалия-то скрутит, то я манерничать не буду, пристрелю тебя без раздумий. И ты мне обещай, что тоже пристрелишь, если я перекрутом стану. Обещаешь?

– Да, – выдавил я. – Обещаю…

Пашка удовлетворенно кивнул и понуро побрел прочь, ссутулившись под гнетом прошедшей ночи и ночей предстоящих.

Станислав Романов

Куйва

Путейцев убивали по одному.

Свищов указывал стволом обреза на очередного работягу и коротко кивал в сторону двери: пошел. Бадаев выводил путейца из барака в морозную ночь, пихая в спину, гнал к темному дровяному сараю, заталкивал внутрь.

Там поджидал Глухов. Вошедшего он с размаху садил по затылку тяжелым колуном, только брызги летели. Росту Глухов был большого, и силы как будто нелюдской. Тела он складывал в угол, одно на другое, словно поленья.

Всего рабочих было одиннадцать человек, и ни один даже не рыпнулся. Молча сидели на лавке, опустив головы, избегая смотреть в глаза. Словно и не понимали, какая участь их ждет. Конечно, против четырех беглых зэков с обрезами шансов у работяг не было никаких, но они даже не попытались. Боялись. И не так их пугали обрезы, как сами беглецы.

Оружие беглые добыли днем раньше. Забрались в дом какого-то колониста, одиноко стоявший в полосе отчуждения, в трех километрах от станции Лопарская. Хозяина дома не оказалось, только баба его да двое малолетних ребятишек. Бабу они употребили по очереди, а потом Глухов ее задушил. И детишек задушил тоже. Сказал, что никого в живых оставлять нельзя. Тарасенко хотел было вякнуть поперек, да осекся, когда Глухов на него сурово глянул. Тарасенко по семьдесят девятой статье в лагеря попал; кулак он был, не фартовый.

Дом они обыскали, нашли три ружья и две дюжины патронов с дробью и картечью. Стволы и приклады спилили, ружья им были нужны не для охоты.

И дальше пошли, в тундру. Глухов вел банду на север, к Мурманску. Говорил, что надо стребовать один должок. Затем хотел идти в Финляндию. Вроде бы знал места, где границу перейти можно влегкую.

А дом колониста они перед уходом облили керосином и подожгли…

Издалека донесся шум приближающегося поезда. Последний из путейцев замешкался на пороге, вскинул голову, прислушиваясь.

– Двигай давай, чего застрял, – сказал Бадаев скучным голосом. – Не всю же ночь нам тут с вами вошкаться.

Хлопнула, закрываясь, дверь. Свищов сел к столу, обрез положил рядом, чтоб был под рукой. Ухватил из тарелки кусок снеди, принялся громко жевать.

Тарасенко ни пить, ни есть не хотелось. Он в тупом оцепенении мялся возле окна, пялился в ночные сумерки, мутные, словно брага. Барак стоял на пригорке; внизу, в десяти метрах, проходили железнодорожные пути. Громыхая мимо барака, товарняк дал свисток, сбросил скорость. Тарасенко глядел на ползущие под окном вагоны, думал, что вполне можно было бы добежать до поезда, нагнать, на ходу уцепиться за подножку…

В тамбуре последнего вагона маячила темная фигура, держа у лица огонек тлеющей папиросы. Огонек вспыхнул ярче – железнодорожник затянулся, поднял голову, скользнув взглядом по окнам барака. Тарасенко отпрянул назад, наткнулся на стол. Звякнула посуда; Свищов проворно подхватил покачнувшуюся бутыль.

– Чего дергаешься? – спросил он недовольно.

– Человек там, на поезде, – ответил Тарасенко. – Он на окна посмотрел.

Свищов как-то разом подобрался, положил руку на обрез.

– Тебя заметил?

– Н-не знаю.

Нехорошо сощурившись, Свищов буравил Тарасенко темными, злыми глазами.

– Угандошить бы тебя…

Снова скрипнула дверь; вошел Бадаев, следом, пригнув голову, чтобы не задеть притолоку, – Глухов. Шинель Глухова спереди вся была в мокрых пятнах, и лицо у него тоже было густо забрызгано красным. Тарасенко глянул, тут же отвел глаза. Глухов усмехнулся, оскалив крупные звериные зубы.

– Изгваздался весь, – сказал он, снимая шинель, – ровно на бойне.

Шинель у Глухова была старая, офицерская, из хорошего, теплого сукна. Только вот со здоровенной прорехой на спине, грубо зашитой суровыми нитками. Это на Глухова какой-то зверь напал, порвал ему спину когтями. То ли росомаха, то ли кто другой. На лесозаготовках это случилось, нынешней зимой, в декабре. Крепко Глухову досталось, крови потерял много, думали – не выживет. А он встал уже через неделю, и зажило потом все как на собаке. Но характер у него переменился заметно, совсем лютый стал…

– Тулуп мне найдите, – распорядился Глухов, брякая рукомойником.

– Где мы тут на тебя тулуп найдем? – ворчливо сказал Бадаев. – У работяг только бушлаты да ватники.

– Бушлат так бушлат, – легко согласился Глухов. – Главное, чтоб по росту был и чтоб рукава длинные.

Бадаев подкрутил фитиль керосиновой лампы, прибавляя света, и принялся перебирать одежду путейцев.

– Тут такое дело, – проговорил Свищов, шмыгнув носом. – Сейчас вот поезд мимо шел, а черт этот, – он кивнул на Тарасенко, – в окне маячил. Кажись, видали его с поезда.

Глухов перестал лить воду, стащил с крючка серое разлохмаченное полотенце, утерся. Делал он это неторопливо, со значением. В комнате повисло напряженное, угрожающее молчание. Тарасенко никак не мог унять дрожь, из щелей в оконной раме тянуло холодом. Под одежду пробрался зябкий сквозняк, прилип к мокрой спине.

– Да ну, – сказал Бадаев, прекративший ворошить чужое тряпье, – много ли с идущего поезда в окошке разглядишь…

– Может, и немного, – сказал Глухов раздумчиво; его тяжелый взгляд вдавливал Тарасенко в стену. – Или даже вовсе ничего. А может, совсем наоборот.

– Да и навряд ли они тут все друг дружку знают по личности, – прибавил Бадаев.

Глухов повернулся к нему.

– Рискнешь легавых дожидаться?

Бадаев мотнул головой.

– Нет.

– Клифт годный нашел мне?

– В ихнем тряхомудье хрен чего сыщешь.

– Ищи.

Свищов кашлянул, спросил неуверенно:

– Так что теперь, сразу дальше двинем?

Глухов помедлил с ответом.

– Не прямо вот сейчас, – сказал он, что-то про себя решив. – Если кто и заметил чего, до утра начальству докладывать все равно не станут, а начальство еще будет думать, надо ли кого с проверкой отправлять. В общем, пока время есть.

Свищов с облегчением вздохнул, потянулся за бутылью.

– С этим погоди, – сказал ему Глухов. – Сперва косяк выправить нужно.

– А я-то чего, – буркнул Свищов. – Не я поезду вывеску показывал.

– С черта какой спрос. А ты недоглядел.

Глухов снова поднял свою заскорузлую шинель, сунул руки в рукава, застегнулся. Затем посмотрел на Тарасенко, будто кнутом стегнул. Бросил коротко:

– Со мной пошли, оба-двое.

Тарасенко обмер. Куда идти? – хотел он спросить, но только тихо всхрапнул. Слова застряли в глотке, наружу не проскочили. Он опять, в который уже раз, пожалел, что не остался в лагере. Хотя, конечно, в лагере тоже не жизнь… А теперь куда? В сарай, к путейцам?..

Оказалось, именно так.

Он бежал, загребая руками белесую предрассветную мглу. Бежал по глубокому снегу, проламывая хрустящий наст, проваливаясь по колено. Вслед за ним неслись страшные косматые люди, в руках у них сверкали ножи. Отрывистые злобные крики, похожие на лай свирепых псов, подхлестывали, гнали вперед. Он выбивался из сил, захлебывался стылым воздухом, глаза застила багровая пелена, и сердце, казалось, колотилось прямо в горле. А преследователи настигали. Дикая свора все ближе, ближе. Совсем рядом.

Кинулись на спину, повалили в сугроб. Смрадное дыхание опалило шею.

И острая боль впилась под левую лопатку, пронзила до самого сердца…

Леонид вскинулся, хрипло дыша. Ребра ходили ходуном, огнем горели легкие. Весь левый бок онемел, рукой было не пошевелить. Тело холодила испарина.

Черт, снова эти сны. Его тайное, неизбывное проклятие.

Поговорить бы со знающим врачом, спросить квалифицированного совета. Да только где нынче сыскать такого, знающего и деликатного? Не в Бехтеревку же ехать?

Ну нет, исключено.

Леонид поежился, подобрал сброшенное на пол одеяло. За окном едва намечался рассвет; на улице было удивительно тихо, даже горластые скворцы пока молчали. Где-то в отдалении брякнул звонком ранний трамвай. Сна не было ни в одном глазу. Леонид вздохнул, поднялся и пошлепал в ванную.

На службу он собирался с тяжелым сердцем. Плохие сны предвещали плохие вести, всегда.

Вот и в этот раз предчувствия его не обманули.

Здание, в котором размещалась прокуратура, воскрешало в памяти Леонида невеселые воспоминания о реальном училище. Такие же мрачные, гулкие коридоры, такие же тяжелые двери. А кабинет прокурора Ленобласти Кондратьева, в свою очередь, напоминал кабинет директора, прямо-таки до дрожи. Только здесь вместо портрета государя императора на стене висел портрет генерального секретаря, но как будто написанный той же кистью.

Кроме Леонида в кабинет был вызван старший помощник прокурора Вадимов, других коллег не было. Кондратьев был мрачен более обычного, заговорил без предисловий:

– Из Мурманска получена телеграмма от окружного прокурора Денисова. У них в округе чрезвычайное происшествие. Двадцать третьего апреля дорожный мастер Воронов, объезжая участок пути на перегоне Шонгуй – Кола, обнаружил в двадцать пятом бараке восемь трупов убитых рабочих железной дороги. Все зарублены топором. Трое рабочих, проживавших в том же бараке, исчезли. Денисов просит немедленно командировать старшего следователя.

– А сами-то они что же? – спросил Вадимов. – Неужели не знают, как убийства расследовать?

Вадимов был большевик со стажем, в партию вступил еще до революции. И с Кондратьевым он давно был знаком, до того, как тот был назначен на должность. Потому Вадимов перед областным прокурором не робел.

Леонид был значительно моложе и Кондратьева, и Вадимова, так что предпочитал помалкивать. К тому же он знал, что начальник к нему относится без особой приязни, считает выскочкой и засланным московским казачком. Леонид догадывался, что поручение может оказаться с подвохом.

– Не понимаешь ситуацию, товарищ Вадимов, а вот Денисов понимает очень хорошо, – сказал Кондратьев, покачав головой. – Тут дело не просто уголовное, тут дело политическое. В Мурманске товарища Кирова ждут на Первое мая, а тут кто-то целую бригаду путейцев топором порубил. В общем, выезжаете нынче же, вечерним поездом. Следствие поведет междуведомственная бригада: прокурорские работники, а также следователи из угрозыска и ГПУ. Старшим назначается Шанцев.

«Ну вот, – подумал Леонид, – как чувствовал…» Вслух он не сказал ничего.

– Дело тяжелое, и раскрыть его надо как можно скорее, – проговорил Кондратьев с нажимом. – О ходе следствия телеграфировать ежедневно. Товарищу Кирову о происшествии уже доложили, он просил держать его в курсе.

Облпрокурор тяжело вздохнул, покосился куда-то в сторону. Леонид проследил направление его взгляда, оказалось, прокурор посматривает на портрет вождя. Как будто Сталин тоже здесь присутствовал, наблюдал. Вид у него был крайне строгий.

Из Ленинграда выехали вечером, с изрядным комфортом. Благодаря участию в следственной группе сотрудников ленинградского транспортного отдела ГПУ, к скорому поезду «Полярная стрела» прицепили дополнительный вагон. Это был пульман, дореволюционной еще постройки, однако, несмотря на пережитое лихолетье и солидный пробег, неплохо сохранившийся. А главное – вагон был теплый. За Петрозаводском погода переменилась резко, здесь все еще была зима. Суровый полярный край: мрачные скалы, темные леса, скованные льдом реки, всюду снег.

Ехали долго, больше суток. В бригаде собралось пятеро: кроме сотрудников прокуратуры были Пряхин и Шелестов из ГПУ, а также следователь угрозыска Крутов. С Крутовым Леонид был немного знаком, пересекались ранее на одном совместном расследовании. С Пряхиным прежде не встречался, но слыхать о нем доводилось, что следователь дотошный, цепкий. Шелестов был совсем молодой парнишка, только-только с курсов, ходил у Пряхина в учениках. Сидели, смолили папиросы, пили крепкий чай, разговаривали об обстоятельствах дела, высказывали версии: кто убил рабочих, почему их убили… Шелестов уверенно заявил, что убийство совершили трое пропавших путейцев, скорее всего, по причине ссоры. Убили, а потом сбежали, скрываясь от ареста. Старшие, более опытные коллеги впрямую не возражали, но в своих предположениях были осторожны, склонялись к тому, что сперва надо изучить все обстоятельства на месте…

К двадцать пятому бараку прибыли под утро. Железнодорожники отцепили пульман, оставили на запасном пути; поезд пошел дальше, в Мурманск. Следственную бригаду встретили сотрудники мурманского транспортного отдела, заранее предупрежденные о приезде товарищей из Ленинграда. Леонид, получивший строгий наказ от Кондратьева, не хотел тратить время попусту. Без долгих разговоров приступили к тщательному осмотру места преступления.

Барак стоял на невысоком пригорке, ниже проходили железнодорожные пути. Под насыпью протекала река Кола, в это время года пока еще подо льдом. Особого беспорядка в бараке не обнаружилось, разве только личные вещи путейцев были разбросаны, да грязная посуда с примерзшими остатками еды грудилась на столе. Печь в бараке, понятное дело, не топили несколько дней, все помещение выстыло насквозь. Во дворе барака стоял амбар для продуктов, явно наспех разграбленный. И был еще дровяной сарай, где и обнаружили тела. Сарай осматривали последним, когда уже совсем рассвело.

Леонид отворил дощатую дверь, зашел внутрь, огляделся по сторонам. Одна стена поблескивала наледью, где смерзлись потеки крови, фрагменты мозговой ткани, осколки раздробленных черепов… Жуткая макабрическая фреска.

– Тута, значит, их всех и порешили, – проговорил из-за спины Леонида один из мурманских, оперуполномоченный Зуев.

Трупов в сарае не было. Только заледеневшие темные лужицы в углу, возле дальней стены.

– А тела где? – спросил Леонид.

– Как где? – удивился вопросу Зуев. – В Мурман свезли, в покойницкую. Третьего дня еще. Как, значит, осмотр закончили, так сразу и свезли.

– Осмотр был тщательный, по протоколу? – уточнил Крутов, стоявший у порога. В открытую дверь с улицы заглядывал Вадимов, но в сарай не заходил, вчетвером внутри было не повернуться. – Фотоснимки сделаны? Описание подробное, во всех деталях?

– А то как же. Все, как полагается.

Леонид вздохнул, унимая раздражение. С уездными пинкертонами всегда одно и то же: усердие превозмогает рассудительность.

– Как были расположены тела?

– Вот тута они лежали, – показал рукой Зуев. – В уголку, вдоль стеночки. Один на другом, все осьмеро. Как дрова, значит.

Леонид посмотрел в угол, перевел взгляд на забрызганную стену, потом встретился глазами с Крутовым. Кажется, думали они сходным образом.

– Приводили их сюда поодиночке.

Леонид кивнул.

– Как на бойню.

– Да, на ссору среди своих не похоже, – сказал Крутов. – Тут все было размеренно, без аффектации. К тому же возникает вопрос: как трое рабочих смогли бы принудить восьмерых?.. Нет, вряд ли.

– Но пропавших надо искать в любом случае, – прибавил Вадимов снаружи. – Пока нам ничего не известно о степени их вовлеченности. Мы не знаем, куда они делись. Мы даже не знаем, живы они или нет.

– Верно, – сказал Леонид. Опять скосился на окровавленную стену, взгляд словно против воли туда возвращался. Вот же мерзость какая. Леонид передернул плечами и вышел из сумрачного, страшного сарая.

Солнце уже поднялось, светило ярко, по-весеннему. Голубоватый крупитчатый снег сверкал в солнечных лучах, слепил глаза. Леонид достал из кармана пальто очки с особыми, синими стеклами, надел.

– А вы предусмотрительны, – завистливо проговорил Крутов, прикрывая глаза обеими ладонями, сложенными в козырек. – Бывали уже на северах?

– Нет, – ответил Леонид. – В первый раз.

– Кто же вас насчет очков надоумил?

Леонид пожал плечами.

– Сам сообразил.

– А я вот не сообразил, – вздохнул Крутов.

Позади барака расстилалась бескрайняя снежная равнина. Огромное белое поле до самого горизонта, совершенно пустое, глазу не за что зацепиться. Дикий северный простор.

В тундру уходил санный след.

– А это что такое? – спросил Леонид.

– Видать, лопари приезжали, – пояснил Зуев. – За водкой, значит. В городе-то им водку не продают. Запрещено.

Леонид был неприятно удивлен его пренебрежительным отношением.

– Разве эти самые лопари не могут оказаться причастны к преступлению?

– Нет, – уверенно ответил Зуев, – лопари так себя не ведут. Не способные они на лютое зверство. Мягкий народ, приветливый.

– Все равно, – сказал Леонид. – Надо бы разыскать тех, кто сюда заезжал, и расспросить подробно.

Зуев только махнул рукой.

– Да где их искать-то? Тундра большая. Кто тут был, когда? Как приехали, так и уехали. Может, еще сами опять объявятся, тогда и расспросим…

Послышался хруст снега под торопливыми шагами, из-за угла барака показался Шелестов. Был он без шапки, в расстегнутой тужурке, разрумянившийся от быстрого шага. Подойдя ближе, возбужденно выпалил:

– Товарищи, пойдемте к реке. Иван Николаевич там что-то обнаружил.

На первый взгляд ничего особенного на реке не было видно. Утоптанная, обледенелая тропка спускалась к замерзшей полынье, откуда, очевидно, рабочие раньше брали воду. Возле полыньи стоял Пряхин, жмурился на солнце, чему-то довольно улыбался. Коллеги-расследователи сгрудились вокруг.

– Не томите, Иван Николаевич, – сказал Крутов. – Поделитесь своей догадкой с товарищами.

– Лед на полынье отличается, – обронил Пряхин многозначительно.

– Конечно, отличается, – вполголоса буркнул Вадимов. – На полынье лед тоньше. Тоже мне открытие.

– Нет-нет, – возразил Крутов, на лету уловивший подсказку. – Смотрите сами, полынью нарочно забросали снегом, чтобы лед скорее схватился.

И верно, Леонид теперь тоже обратил на это внимание.

– Выходит, кто-то пытался скрыть полынью, – сказал он. – Но зачем?

– А вот это, как говорится, интересный вопрос, – сказал Пряхин.

Леонид повернулся к оперуполномоченному Зуеву.

– Нужны водолазы из Мурманска. Срочно.

Водолазная бригада работала сноровисто. Видно было, что люди опытные, и дело свое знают хорошо, как сыскари знают свое. Следователи наблюдали за погружением издали, с берега. Солнце уже склонилось за пригорок, и на затененном берегу стало по-зимнему холодно. А водолазной бригаде хоть бы что. Неужели они и в ледяной воде не мерзнут? Леонид представил, как погружается в темную полынью и вода смыкается над головой, содрогнулся. Вдруг задергалась сигнальная веревка. Водолаза спешно вытянули из реки, открыли шлем. Лицо у водолаза было бледное, мокрое от пота. И дышал он тяжело и громко, как после бега или трудной работы.

Леонид подошел ближе.

– Ну, что там?

– Нашел, – сказал водолаз сиплым голосом. – Все трое там, на дне. К ногам рельса привязана, и мешки на головах.

– Итить! – вырвалось у кого-то из водолазной бригады.

– Надо их поднимать, – сказал Леонид.

– Ага, – сказал водолаз. – Сейчас. Отдышусь только.

– Справишься? – спросил бригадир. – Или сменить тебя?

– Не надо, переодеваться долго, я уж сам. Нормально я уже, просто не ожидал…

Одного за другим мертвецов доставали из реки, относили к берегу и укладывали на расстеленный брезент. Как и сказал водолаз, головы убитых были обмотаны мешковиной, вокруг шеи завязаны веревки.

Леонид ослабил на шее шарф, шумно выдохнул сквозь стиснутые зубы. Его била дрожь.

– Зачем с ними так? – спросил Шелестов странно тонким голосом.

– Полагаю, чтобы не оставлять на тропинке кровавых следов, – ответил Пряхин. – Иначе трупы обнаружили бы сразу.

Он присел на корточки возле одного из мертвецов, долго возился с задубевшей веревкой, распутывая узел, затем стащил с головы убитого мокрый мешок.

Мертвец выглядел жутко. Его опухшее лицо было синюшного цвета, череп смят чудовищным ударом, от которого один глаз выскочил из глазницы и заледенел на щеке серым комком, другой глаз, налитый кровью, был страшно выпучен…

У Шелестова заклокотало в горле; он сделал несколько быстрых шагов в сторону, согнулся, и его стошнило.

– Однако слабоват боец, – неодобрительно проронил оперуполномоченный Зуев.

– Вполне естественная реакция нормального человека, – возразил Крутов. – Наоборот, это мы очерствели на нашей работе.

– Извините, – проговорил Шелестов, вытирая рот. – Просто я такого еще не видал.

– Ничего-ничего, Витя, – сказал ему Пряхин. – Ты лучше в сторонке постой пока.

– Вот и нашли мы пропавших рабочих, – сказал Вадимов.

– Нашли, – согласился Леонид. – Но дело яснее не стало. Теперь надо искать, кто их всех убил.

– Водолазы еще что-то со дна подняли, – заметил Крутов. – Какой-то сверток.

Это оказались смотанные в скатку два серых бушлата и замызганная зимняя шинель, продранная на спине. В середину перевязанного веревкой свертка был положен тяжелый зазубренный колун.

– Орудие убийства, полагаю, – сказал Крутов.

Пряхин заинтересовался одеждой. Тщательно, методически осмотрел шинель – снаружи и изнутри, затем оба бушлата.

– Что скажете, Иван Николаевич? – спросил Леонид.

– Бушлаты не рабочих, – сказал Пряхин, – зэковские. А шинель – еще приметнее. В прежние времена офицеры в таких ходили. У этой погоны только спороты.

– И какой вывод?

– Думаю, надо по здешним лагерям проехаться с этой одежкой, поспрашивать контингент. Шинелек таких нынче не так много осталось.

– Вот и поезжайте, – согласился Леонид. – А мы в Мурманске продолжим. Нужно изучить сводки происшествий. Кажется, мы что-то упускаем…

В Мурманске было пасмурно и тоскливо. Солнце почти не показывалось; с залива то и дело наползали клочья осклизлого, воняющего рыбой тумана. На каменистых склонах фигуры в серых бушлатах тяжелыми кувалдами крушили серые валуны. Неподалеку от вокзального перрона лязгал цепями экскаватор, выгрызал железной челюстью большие куски промерзлого грунта. На перроне стояла богатырских статей бабища, одетая в синий ватник. Нимало не смущаясь ни погоды, ни окружающих, кормила грудью завернутого в одеяло младенца. Ее круглое лицо было совершенно безмятежно.

Леонид докурил папиросу, вернулся в вагон. Голова пухла от прочитанных криминальных сводок и от недосыпа. Накануне он засиделся допоздна. Сон никак не шел: то ли оттого, что вместо правильной ночной темноты за окном плавали невнятные сумерки, то ли оттого, что и ночью со всей округи продолжало доноситься громыхание составов, звяканье сцепок, свистки локомотивов… Теперь ломило виски, и в глаза словно песку насыпали.

Крутов дремал в уголке, сидя, сцепив на животе пухлые ладошки. Вадимова Леонид отослал на телеграф с обязательным ежедневным отчетом для областного прокурора.

На краю стола лежала телеграмма, полученная нынче от Пряхина из Пулозера, где располагался один из исправительно-трудовых лагерей Мурлага.

«Шинель уверенно опознана. Принадлежит з/к Глухову, осужденному 10 лет за бандитизм. Глухов бежал 19-го совместно с другими з/к – Бадаевым Свищовым Тарасенко. Выезжаю Мурманск личными делами фотографиями всех».

Леонид посмотрел на карту Мурманского округа. В двадцати километрах вверх от Пулозера была станция Лопарская, неподалеку от которой двадцатого числа сгорел дом, а позже на пепелище были обнаружены спиленные стволы трех ружей. Еще дальше был перегон Шонгуй – Кола, приблизительно посередине которого находился злосчастный двадцать пятый барак. Получалось, что убийцы шли на север, в сторону Мурманска. Прокурор Кондратьев словно в воду глядел.

В дверь вагона отрывисто постучали; Крутов встрепенулся.

– Что такое?

В салон пульмана ввалился оперуполномоченный Зуев.

– Товарищ Шанцев, помните, вы про лопарей интересовались? – спросил он.

– Разумеется, – ответил Леонид.

– Ну так пожаловали голубчики. Значит, сами, как я и говорил.

– Где они?

– Так здесь, обоих с собой привел. Снаружи стоят, подле вагона.

– Веди их сюда.

Зуев хитро ухмыльнулся, покачал головой.

– Лучше не надо их в помещение заводить. Они, значит, шибко духовитые. Вы лучше сами пальтишко накиньте да выходите.

Одевшись, следователи вслед за Зуевым вышли из пульмана. Возле путей стояли два невысоких узкоглазых человечка с темными лицами. От их меховых песок сильно шибало псиной и чем-то еще, более гадким.

– Тот, что постарше, – Ванюто. Он по-нашему совсем не понимает, – сказал Зуев. – Дмитриев помоложе, он немного балакает.

Кто из лопарей был старше, а кто – моложе, Леонид не смог бы отличить. На его взгляд, оба выглядели одинаково.

– Когда были у барака, в какой день? – спросил Леонид. – Кого там видели?

Лопари непонимающе переглянулись, один другому что-то сказал по-своему.

– Не были они у барака, – сказал Зуев с досадой. – Ну, может, и были, но не тогда.

Леонид и без того был в дурном настроении, а тут и вовсе вскипел.

– Так какого… – начал было он взвинченным тоном, но тут экскаватор вдруг громко лязгнул по камням стальными зубами. Леонид вздрогнул, осекся.

Крутов деликатно прикоснулся к его руке.

– Погодите, коллега, не горячитесь. По-моему, местные товарищи хотят нам что-то сообщить.

– Так точно, – кивнул Зуев. – Дмитриев, расскажи товарищу следователю, что мне рассказывал.

Один из лопарей заговорил по-русски. Медленно, с трудом подбирая слова, он поведал, что на днях они вдвоем ехали по тундре на упряжках в сторону Кильдинского погоста. Вдруг заметили в отдалении дым, повернули туда, где горел костер. Когда подъехали к костру, увидали трех человек, которые жарили на огне мясо. Лопари подошли поздороваться и спросить, нет ли у тех людей водки. А те вдруг выхватили обрезы, но стрелять не стали, только обоих связали. Потом велели везти их в Мурманск. Сами, однако, до Мурманска не доехали, велели остановиться неподалеку от Колы. Дальше они пошли пешком. А тот, что у них главный, сказал лопарям ехать обратно в тундру и о том, что было, помалкивать. Страшный очень, как бы и не человек. Его куйва пометил, сердце забрал, дал взамен звериное. Теперь он тоже как куйва.

– Куйва? – непонимающе переспросил Леонид. – Кто такой куйва?

– Это, значит, ихний злой дух, – пояснил Зуев. – Не то леший, не то упырь.

– Да-да, – подхватил Крутов, с большим интересом слушавший рассказ лопаря. – Припоминаю, я что-то такое читал у Чарнолусского.

– Только сказок народов Севера нам тут еще не хватало, – сказал Леонид, нахмурившись. Происходящее все больше напоминало ему скверный готический роман, какие он читывал в бытность реалистом. – Отчего вдруг лопари этого лешего бояться перестали?

– Тогда не знали, что он людей убил, – сказал лопарь. – Когда узнали – приехали. Остановить его надо, иначе еще убьет. Потом сердце станет есть, печень…

Другой лопарь что-то прибавил, опять по-своему.

– Ванюто говорит, куйва от простой пули не умрет, – перетолмачил Дмитриев слова соплеменника. – Надо голову отрубить, иначе снова встанет. Потом тело сжечь, а пепел перемешать с солью. Ванюто знает, его дед нойдой был…

– Нойда – это лопарский колдун, – сказал Зуев. – Колдунов они и опасаются, и уважают.

«Ну нет, – подумал Леонид. – Это уже чересчур».

Какой там роман, просто дурной сон. Голова плыла, словно у пьяного. Хотелось прилечь, смежить веки. Уснуть. Лишь бы без сновидений…

Он снова вздрогнул, когда Крутов подергал его за рукав.

– Что?

– Так отпускаем лопарей-то, или как? – спросил Зуев.

– Да-да, конечно, пускай идут, – проговорил Леонид. – Спасибо им за информацию.

Лопари побрели прочь. Леонид проводил их задумчивым взглядом, затем высказал мысль, беспокоившую его во время разговора:

– Странно, что беглые не убили и их тоже.

– Лопарей здесь не обижают, – сказал Зуев. – На мене-то обмануть могут, конечно. Это, значит, как водится. А лютовать – нет, нельзя. Иначе в тундру ходу не будет. Все местные знают.

– Так то местные. Беглым откуда это знать?

Зуев не ответил, только пожал плечами. Крутов же покивал, подтверждая, что уловил догадку.

– Как сказал бы товарищ Пряхин – «интересный вопрос».

В пульмане было накурено, хоть колун вешай. Тот самый, из вещдоков. Погода к вечеру испортилась вконец: по окнам хлестал дождь вперемешку с мокрым снегом.

Вся междуведомственная следственная бригада снова была в сборе. И оперуполномоченный Зуев вдобавок, без него совсем невозможно стало обходиться.

Пряхин расстегнул замки на потертом кожаном портфеле, выложил на стол привезенные из Пулозера личные дела беглецов. Четыре папки из грубого серого картона. Одна была заметно тоньше других.

«Глухов Егор Васильевич, 1903 года рождения, осужден за вооруженное ограбление к расстрелу с заменой 10 годами.

Бадаев Михаил Григорьевич, 1904 года рождения, осужден за вооруженное ограбление к 10 годам.

Свищов Григорий Федорович, 1904 года рождения, осужден за вооруженное ограбление к 10 годам.

Тарасенко Захар Иванович, 1906 года рождения, осужден за порчу социалистического имущества и поджог к 7 годам».

– Какие гнусные рожи, – промолвил Крутов, рассматривая фотографии беглых уголовников. – Хоть сейчас в картотеку синьора Ломброзо в качестве иллюстрации преступного типа «душегуб». Вот этот рязанский только не вписывается. – Он постучал ногтем по снимку Тарасенко.

– Да, явно не из их компании, – согласился Вадимов. – Простоват, по лицу видно. Потому его с собой и взяли.

– Зачем бандитам брать с собой простого деревенского парня? – заинтересованно спросил Леонид.

– При старом режиме довелось мне зимовать в Туруханске, – сказал Вадимов. – Глухие места, тайга на сотни верст. Слыхал я там разные истории, про то, как бывалые с каторги бегут. Выбирают мужика покрупней да умом попроще, подговаривают бежать с собой…

Он замолчал, раскурил папиросу.

– Зачем? – повторил вопрос Леонид.

Вадимов криво усмехнулся.

– Путь долгий, а есть чего-то надо.

– Неужели они человечину ели? – дрогнувшим голосом спросил Шелестов.

– Бывает такое, – подал голос Зуев. – Здесь тоже, когда железку тянули, среди строителей голод был страшный. И мертвечиной не брезговали, и людоедство случалось.

Шелестов побелел, как тогда, возле полыньи. Впечатлительный юноша. Леонид подумал, что тоже когда-то был таким. Давно, до войны…

Он рассказал про встречу с лопарями, упомянул и про зловещего куйву. Но теперь, после слов Вадимова, история про самоедского упыря воспринималась по-другому.

Пряхин вдруг взялся перелистывать бумаги в папках.

– Где же я это видел?.. А, точно, – сказал он, ткнув пальцем в личное дело Глухова. – Этот вот – из мурманских, местом рождения Горелая Горка записана. Все сходится.

– Та Горка отсюда на полдороге в сторону Колы, – заметил Зуев.

– Большая она? – спросил Леонид. – Людей там много живет?

– Да кто ж знает? – пожал плечами Зуев. – Там и раньше-то никто народ не считал. Теперь еще и понаехали со всей страны. На стройку, значит. Кто в старых вагонах живет, кто в бараках, а другие – и вовсе в землянках. Закопается этот Глухов – хрен когда найдешь.

– Нужно достать беглых хоть из-под земли, – твердо сказал Леонид. – На днях товарищ Киров в Мурманск приезжает. Случись чего – с нас первых спросят.

– Понятно.

– А если облаву устроить? – предложил Шелестов.

– Где, на Горелой Горке? – Зуев хмыкнул. – Тут вам, товарищ следователь, не Ленинград. Тут десятком оперов не обойдешься.

– Может, народ тамошний порасспрашивать? – спросил Леонид.

– Всех подряд спрашивать не стоит, – покачал головой Крутов. – Беглых запросто можно спугнуть.

– Верно, знать нужно, кого спрашивать, – согласился Зуев. Помолчал, затем, ухмыльнувшись, прибавил: – Знаю я в тех местах одну веселую вдову, никому ни в чем не отказывает. А главное – всегда в курсе тамошних дел…

Полустанок тонул в предрассветной мгле. Все вокруг виделось одноцветным. Серым, призрачным.

У человеческих фигур невозможно было различить лиц. Да и все равно никого из зуевских сослуживцев Леонид не знал.

Шли, забирая в сторону от полустанка. Зуев вел уверенно, словно не раз здесь хаживал.

Пересекли одни пути, другие… В тупике громоздились темные вагоны, от которых нестерпимо несло испражнениями.

Спустились с насыпи. Тут стояли сонные бараки без единого проблеска света в окнах. Пахнуло печным дымом, щами… Под ногами чавкала жидкая грязь, сапоги тонули в жиже по щиколотку.

Затем полезли куда-то вверх по скользкому косогору. В тумане корчились уродливые кривые деревья, похожие на оголодавших чудовищ. Тянули скрюченные лапы, словно хотели утащить вглубь чащи и там сотворить страшное. Разодрать на куски, сожрать…

Наконец выбрались на ровное место. Здесь стоял кривоватый приземистый дом. В маленьком окошке мерцал огонек керосиновой лампы.

– Неужто не спят? – Зуев зло сплюнул.

– Вон с того угла зайти можно, из окна не увидят, – сказал Пряхин.

– Надо с другой стороны хоть пару человек поставить, – сказал Леонид.

– Я пойду, – вызвался Вадимов.

– Шубин, Мальцев, вы тоже, – распорядился Зуев.

Отряд разделился.

Держась за деревьями, подобрались почти к самой двери. Леонид вдруг обратил внимание, что Зуев держит в руке наган. И остальные тоже вооружены. Он достал из кармана браунинг, снял предохранитель. Зуев покосился на маленький пистолетик, ничего не сказал. Повернулся к своим.

– Дверь проверьте.

Один из милиционеров взялся за скобу, потянул. Дверь не шелохнулась.

– Видать, на засов заложено.

– Ч-черт.

Огонек в окне вдруг погас.

– Заметили, – сказал Крутов.

Зуев бухнул в дверь кулаком.

– Открывай!

После паузы из-за двери донеслось:

– Что надо?

– Открывай, милиция!

«Как глупо», – подумал Леонид.

Звякнуло стекло в окне, грянул выстрел. По деревьям хлестнул заряд картечи. Кто-то взвыл, выматерился. Начали палить в ответ. Вразнобой, куда попало.

– Навались! – рявкнул Зуев, ударяя в дверь плечом.

Подскочил другой милиционер. И еще один. Затрещали подгнившие доски, дверь не выдержала. Зуев ввалился внутрь, не удержавшись на ногах.

Навстречу жахнули сразу из двух стволов. Милиционер, что замешкался на пороге, опрокинулся с развороченной грудью.

Те, что стояли возле входа, принялись палить в темноту дома, наугад. Зуев, не поднимаясь с пола, тоже выстрелил несколько раз.

– Суки! – проорал кто-то из дома. – Убью!

Шелестов, пригибаясь, кинулся в дом.

– Куда? – охнул Пряхин. И бросился следом.

Внутри опять началась пальба.

Леонид вбежал в дом одним из последних. Где-то за спиной остался Крутов.

Лампа, подвешенная к потолку, моталась из стороны в сторону. По стенам прыгали тени, сложно было разобрать, что происходит. Леонид едва не упал, запнувшись о лежавшее на полу тело. Кто-то сидел, привалившись к стене. Кажется, Шелестов, все его лицо было в крови. Еще кто-то скорчился в углу…

Посреди комнаты сразу трое боролись с долговязым бандитом. Пряхин висел у него на спине, захватив шею и левую руку в замок. Зуев, измочаленный в мясо, цепко оплелся у бандита вокруг ноги, не давал двинуться с места. И еще один милиционер пытался заломить его правую руку.

Долговязый хрипел, не поддавался. Подтащил милиционера поближе к себе, вцепился зубами ему в нос. С хрустом сомкнул челюсти, дернул головой. Брызнула кровь. Милиционер пронзительно завизжал, выпустил бандита, схватился за лицо обеими руками. Сквозь пальцы бежало ручьем. Леонид содрогнулся, он и представить не мог, что взрослый мужик способен так голосить.

Бандит ссутулил плечи, ухватил Пряхина свободной рукой за шиворот и перекинул через голову, прямо на стол. С треском подломились ножки. Пряхин тяжко грянулся на пол и уже не поднялся.

Долговязый шарахнул Зуева кулаком по темечку и, как тряпку, отшвырнул ногой в угол.

Распрямился, глянул на оцепеневшего Леонида. Оскалился окровавленным ртом. Усмешка была волчья, в глотке рокотало рычание.

Шагнул навстречу.

Леонид вскинул браунинг, почти коснувшись стволом лба долговязого. Выстрелил в упор.

Он мог поклясться, будто слышит, как пуля с хрустом вонзается в череп.

Долговязый рухнул. Но скалиться не перестал.

В этот раз телеграмму для облпрокурора Леонид отправлял сам. Был предельно лаконичен.

«Банда беглых з/к уничтожена. Глухов Бадаев убиты. Свищов арестован. При задержании погиб старший помощник прокурора Вадимов».

Вадимова пырнул ножом Свищов, во время суматохи выбравшийся через окошко в задней части дома. Нож угодил точно в сердце; Вадимов умер на месте. Свищова скрутили мурманские сотрудники ГПУ.

В то утро в больницу на Милицейской улице разом прибыло столько раненых, сколько не бывало, наверное, с самой войны. Шелестову проломили голову, он был без сознания. Врачи о его состоянии отвечали уклончиво, и становилось понятно, что пациент тяжелый. Пряхин от него не отходил, хотя у самого была сломана ключица и три ребра.

– Не уберег парня, – сокрушенно сказал Пряхин Леониду. – Я обещание его отцу давал. В девятнадцатом, когда Юденич на Питер наступал, мы воевали вместе. Под Ямбургом он меня спас, раненого на себе вытащил. Потом его в продотряд определили, и он в засаду попал с хлебным обозом. Кулаки их всех убили, вспороли животы да набили зерном… А Витюшка его у меня на глазах рос, почти как сын.

У Пряхина затряслись губы, лицо исказилось. Смотреть на это было почти невыносимо, Леонид отвернулся.

– Не упусти его, зверя этого, – горячо прошептал Пряхин, придвинувшись к Леониду почти вплотную. – Слышишь? Не упусти!

– Да, – сказал Леонид. – Конечно. Никуда не денется.

Он был уверен, что Пряхин говорит про Свищова. Трупы двоих застреленных бандитов, Глухова и Бадаева, лежали в больничном морге.

Свищов содержался в КПЗ линейного отделения. В больницу бандита не повезли, хотя при задержании его отделали так, что страшно было смотреть. Левая половина лица была черно-фиолетовая, как баклажан; один глаз заплыл, не открывался; правая рука сломана. Вызвали в отделение фельдшера, который сделал Свищову перевязку и наложил лубки на перелом. Затем приступили к допросу.

Допрос вел Крутов. Леонид вопросов почти не задавал. Да это и не требовалось: Свищов был на удивление разговорчив. Видать, понимал, что ничего хорошего ему не светит. Рассказал и про женщину с детьми, убитую возле станции Лопарской, и про рабочих двадцать пятого барака. Зашла речь про четвертого беглеца, Тарасенко.

– Из него бандит, как из говна пуля, – сказал Свищов презрительно. – Он после барака совсем разнюнился, даже слезу пустил. Ну и кончили его. Там где-то, посреди тундры.

– И съели? – спросил Леонид.

Свищов ощерил острые осколки зубов.

– Ну а что? Хоть какой с него прок. На вкус был не хуже оленины.

Секретарь, который вел протокол допроса, посадил еще одну чернильную кляксу и даже прорвал пером бумагу, так сильно у него тряслись руки.

Снова приснилась жуткая темная фигура. Наполовину человеческая, наполовину звериная. Горящие глаза, острые зубы, длинные когтистые лапы…

Леонид пробудился со стоном. Кто-то тарабанил в дверь пульмана. За окном была белесая муть, часы показывали четверть первого ночи. Или уже день?..

Нет, не может быть.

Снова послышался стук в дверь. Тяжелый, отдающийся звоном в больной голове.

Так судьба стучится в дверь…

– Зуев, – уверенно сказал Крутов. – Больше некому.

Леонид обулся, накинул пальто. Потом открыл дверь ночному визитеру.

Точно, Зуев. Синяк под глазом, нос распух. Лицо мрачное.

– ЧП у нас, товарищ Шанцев, – объявил оперуполномоченный с порога. – Из морга труп Глухова пропал. А санитара, который там дежурил, словно дикий зверь погрыз. Горло в клочья порвано, печень выедена.

Леонид с дрожью вспомнил, как Глухов рвал зубами лицо милиционера. Словно зверь. «Не упусти зверя», – заклинал Пряхин…

– Куйва, – произнес Леонид онемевшими губами.

Зуев кивнул.

– Он самый. Точно как лопари сказывали.

Крутов отчего-то возмутился.

– Полно вам, Леонид Романович. Сами же говорили, что это сказки.

– А вы говорили, что читали про куйву в книге, – сказал Леонид.

– Это любопытные суеверия отсталого народа, понимаете? – воскликнул Крутов. – Страшные сказки, чтобы предостеречь непослушных детишек. Миф.

– Отнюдь, – возразил Леонид. – Не миф здесь людей убивает, реальная тварь. Как вы происшествие в морге объясните?

– Не знаю. Подельник труп главаря из морга выкрал. Мы ведь одного из беглецов так и не нашли.

– Тарасенко свои же убили. И сожрали потом.

– Это Свищов так сказал. Как можно верить бандиту на слово?

– Зачем ему на себя такое наговаривать? – Леонид опять завелся; нервы стали совсем ни к черту. – А санитар? Санитара что, волки загрызли?

– Не знаю, – повторил Крутов. – Может, и волки. Или бешеные собаки… – Он устало вздохнул. – Не верю я в бессмертных упырей. Разве что Глухов не был мертв, а только ранен. Патологоанатом тело еще не обследовал…

– Я выстрелил ему в голову, – сказал Леонид.

– Случалось, люди выживали после таких ранений, – сказал Крутов. – Я сам видел.

– А ежели нелюдь – тогда, значит, тем более, – угрюмо прибавил Зуев. – Кончать с ним надо, кто бы он ни был.

– Значит, надо действовать наверняка, – сказал Леонид. – Где тут можно раздобыть топор?

И опять они ковыляли вверх по склону сопки. Опять в тусклых предрассветных сумерках, в тумане, похожем на грязную вату.

Как будто все трое разом угодили в один и тот же дурной сон, что повторяется снова и снова…

– Не понимаю, с чего вы взяли, что Глухов вернется в тот же самый дом? – проворчал Крутов.

Леонид и сам не смог бы объяснить, отчего он в этом уверен.

– Не все ли равно, – ответил он. – Считайте это интуицией.

Крутов тяжко вздохнул, подъем давался ему нелегко. Да и Леониду, если честно, – тоже. Руку оттягивал топор, принесенный Зуевым. Хороший топор, острый, хоть брейся. Сам Зуев вооружился двуствольным ружьем.

Возле дома встали, прислушиваясь. Было тихо – и в доме, и окрест.

Темный проем двери казался отверстой могилой. Жутко было даже подумать, чтобы туда заходить.

Зуев снял с плеча ружье, взвел курки. Крутов вытащил наган. Леонид крепче сжал топорище.

– Ну, пошли, что ли, – сказал Зуев шепотом. И первым шагнул через порог.

Леонид последовал за ним. За спиной он слышал сопение Крутова.

– Смотри-ка, и лампа на месте, – удивился Зуев. – Народ кругом ушлый, а сюда лезть побоялись.

Крутов достал спички, засветил лампу. Затем снял ее с крючка и понес с собой в левой руке. Так, со светом, они осмотрели все углы.

Глухова в доме не обнаружилось.

– Ну вот, – сказал Крутов. – Подвела вас интуиция, Леонид Романович. Дом мы весь осмотрели, теперь можем возвращаться. Объявим Глухова в розыск, как полагается.

– Рано уходить, – сказал Зуев, глядя себе под ноги. – Подпол еще проверить надо.

Он перехватил ружье одной рукой, наклонился, потянул за железное кольцо и отвалил в сторону крышку люка, сколоченную из толстых досок. Взору открылся черный провал, в который наклонно уходила узкая деревянная лестница. Нижние ступеньки пропадали во тьме.

– Не видать ни черта, – сказал Зуев. – Как, значит, у цыгана в жопе.

Внезапно из темноты выпросталась длинная волосатая лапища, вцепилась Зуеву в лодыжку, дернула. Зуев не устоял, повалился, от неожиданности шарахнув дуплетом куда-то в потолок.

– Ах ты ж курва мать!

Лапа тянула вниз, Зуев упирался.

Леонид подскочил, наотмашь рубанул топором, разом оттяпав кисть. Из подвала послышался жуткий вой. Зуев дрыгнул ногой. Отрубленная рука шмякнулась на пол возле люка, заскребла скрюченными пальцами. Словно подыхающая тварь, истекающая кровью, пытающаяся уползти обратно во тьму.

Крутов вдруг побелел как полотно, выронил наган и лампу, упал навзничь, громко ударившись затылком.

«Приступ? – подумал Леонид. – Как не вовремя…»

Додумать мысль он не успел. Из подвала выскочил разъяренный раненый зверь. Набросился на Леонида, сбил с ног, навалился сверху. Звериная лапа сдавила шею; раскрылась широкая зубастая пасть. Леонид успел сунуть топорище промеж челюстей. Из пасти тошнотворно воняло гнилым мясом, на лицо капала едкая слюна. Глаза куйвы горели бешеным огнем, из глотки рвался звериный рык.

В нем не осталось почти ничего человеческого.

Леонид не мог вздохнуть, куйва сдавливал шею все сильнее, зубы его были все ближе, смрад дыхания сделался нестерпим…

Затем Леонид увидел, как к уху куйвы прижался ствол ружья.

– Жри!

Оглушительно грохнул дуплет, и в лицо плеснуло горячим и соленым. Будто на голову опрокинули котелок с гуляшом. Хватка на горле ослабла. Леонид спихнул с себя мертвое тело, сел, отплевываясь чужой кровью, кое-как утер лицо рукавом. Над ним стоял Зуев, перезаряжал ружье. Он что-то спросил, Леонид не разобрал что именно. В ушах звенело, саднило шею.

– Что? – просипел он.

– Живой, спрашиваю? – повторил Зуев.

– Да.

– Хорошо.

Леонид поднялся на ноги, подобрал топор. Зуев ухмыльнулся.

– Я ему башку снес напрочь. Картечь с солью пополам. И рубить нечего.

Леонид взглянул, тут же отвернулся. Выдавил:

– Надо его сжечь.

– Точно, – кивнул Зуев.

Леонид подошел к Крутову, опустился на колени, приложил ухо к груди. Сердце билось, но едва-едва.

Вдвоем они вытащили Крутова из дома, усадили под деревом, привалив спиной к стволу. Вернулись в дом. Зуев поднял лампу, свернул крышку с емкости. Резко запахло керосином. Зуев облил обезглавленный труп, плеснул на пол, на стены.

– Выходим.

С порога он швырнул горящую лампу в комнату. Стекло разбилось, вспыхнул разлитый керосин.

Они торопливо отошли подальше, к дереву, где оставили Крутова.

– Хорошо занялось, – одобрительно сказал Зуев. – Теперь, значит, наверняка.

– Наверняка, – согласился Леонид. Голос был хриплый, чужой.

– Видать, сильно он тебе горло повредил, – заметил Зуев. – Болит?

– Нет, – ответил Леонид. – Не болит.

Горло и вправду уже не болело. А привкус чужой крови во рту перестал казаться отвратительным.

Совсем наоборот.

Ирина Черкашина

Семь ступеней в ад

Позвякивание чашек. Шум закипающего чайника. Резкий, горький запах растворимого кофе.

– Сонечка, вам?.. У всех налито?

Шорох фантиков, побрякивание ложек.

– Ну, коллеги, как ночь прошла? Чем с утра порадуете?

– Да без происшествий… Спасибо, Андрей Степанович, спасибо, что вы, я бы сахар сама достала!

– Как в третьей? Все тихо?

– Ну, как обычно… Рвало его ночью, потом вроде успокоился, заснул. Ну, как они обычно спят.

– Образцы?

– В холодильнике, сейчас отправим, машина придет. Конечно, видно, как меняется у него… ну, это, содержимое. Сегодня совсем однородное, знаете, как битум. А уж запах… Ну, метаболизм перестраивается до сих пор.

– У этого как-то тяжело…

– Ну, на фоне стресса. В его возрасте депривация переносится крайне плохо… Зато мы наблюдаем развернутый, полноценный процесс трансформации. У остальных-то картина была смазанная.

– Да, жалко парня…

– Нина, разве ты его жалеть должна? Можно мне еще водички?..

Журчание, шелест конфетной обертки, позвякивание. Шорох листаемых распечаток.

– А в седьмой что? Что за активность ночью?

– Да там мать скакала с часу ночи туда-сюда, то в туалет, то чай попьет, то ляжет. Утром я спрашиваю, как ночь прошла, она – ничего. Все, говорит, нормально. Софья вот считает, что это фаза истощения так проявляется, а я опасаюсь…у других, правда, были подобные проявления…

– Отправьте ее на экспресс-диагностику. Вечером видно будет, что там…

– Отправим, конечно.

Вздох.

– Мамашек жалко. Одно дело, когда сразу…

– Нина Николаевна, ты опять… Всех на свете не пережалеешь. И потом, нам как ученым жалость противопоказана. Представь, что из жалости чумного пациента врачи отпустили погулять по городу, а? Пусть воздухом подышит!

– Да за что же их жалеть? Ну за что, Ниночка? У них все процессы протекают абсолютно естественно, только э-э… крайне замедлены. Исход, вероятно, тоже будет естественный. Но не скоро. У нас у всех в свое время те же процессы начнутся, все там будем…

– Ну, не совсем там… Мы же так и не знаем… отчего они…

Молчание. Позвякивание чашек все реже. Шелест страниц тоже смолк. Минута затишья. Всего минута.

– Ну что, коллеги? Пост сдал – пост принял? Софья Михайловна, у вас на сегодня одна консультация, потом зайдете ко мне. Нина Николаевна, вы на отдых. Женя, договорись насчет экспресса для седьмой, и результат сразу мне на стол. Ну, за работу!

Стены здесь раскрашены в разные цвета, но почему-то кажутся серыми. И яркие мультяшные рисунки на стенах – тоже. Все здесь серое, скучное, отвратительное – до тошноты, до крика. Только я, конечно, не кричу. Зачем? Выпустить отсюда не выпустят, только Вадьку напугаю. Самое странное, что сын не слишком страдает от нашего заточения. Нет, он, конечно, ноет порой: хочу гулять, хочу в садик – но будто бы по привычке.

И это мой-то Вадька, который так тяжело привыкал к садику, который отпускал меня из группы не иначе как с ревом! Он почти не обращает внимания на казенные стены «Дома радости» – так называется наша тюрьма. Мы почти месяц в этой радости, в этой комнатке, как сказали бы раньше, «гостиничного типа», с окошком под потолком и малюсеньким санузлом, в этих переходах и кабинетах, в этой… в этой безнадежности.

Может, ему легче оттого, что я все время рядом? Может быть… А вот о другом я думать боюсь. Он мой сын. Мой ребенок. Я его не брошу, что бы ни случилось, кем бы он ни стал.

Хотя мне тошно здесь за двоих. Единственное, что в комнатке хорошего, – вентиляция. Это очень важно, потому что сын…

– Мама, ма-ам, когда в игровую пойдем? Ну когда пойдем? Давай одеваться! Там уже, наверно, Тема пришел, и Светка, и Кирилл…

Иногда он совсем прежний, мой Вадька. Ничего не надо, только играть бы с машинками да носиться с другими детьми – не догонишь, не усадишь. Но в нынешнем его состоянии, как выражается психолог Софья Михайловна, «есть нюансы».

– Скоро пойдем. Но вначале надо на тесты и смазаться лосьоном.

– Фу-у, опять тесты, опять мазаться…

– Не опять, а снова. Иди сюда, Вадька! Вадим!

Только уловив металл в моем голосе, сын подходит. Покорно встает передо мной, разведя в стороны руки – тощий шестилетний мальчишка в одних трусиках. Беззащитный, крошечный птенец.

Я начинаю смазывать его бесцветным лосьоном, резко пахнущим спиртом – спину, живот, руки, промазывая между пальцами. Впрочем, спирт быстро выдыхается. Лосьон, если верить врачам, обеззараживает, а самое главное – нейтрализует запах.

Тот самый запах.

Вадька покорно стоит, не хихикает от щекотки, не переступает озябшими ногами. В этом его отличие от прежнего Вадьки – сейчас он, как говорит наша докторша, почти не получает сигналов от тела.

Но зато их получаю я. И всегда, постоянно чувствую запах, который, несмотря на спиртовой лосьон, окутывает Вадьку тонким сладковатым коконом. Чувствую холод под пальцами – как будто прикасаюсь к мебели, а не к ребенку. К кожаному дивану, например. Я никогда к этому не привыкну – к серой Вадькиной коже с темными, похожими на синяки, пятнами, к липким, холодным пальцам, к подернутым белесой пленкой глазам, которые тем не менее видят. К вмятинке на виске, прикрытой легкими и светлыми волосами. Кажется, только волосы у Вадьки не изменились.

Я не могу привыкнуть – но могу смириться…

Вмятинку я промазываю особенно бережно, как будто сын может почувствовать боль. Но ему сейчас не бывает больно.

Больно бывает мне. Иногда от этой внутренней боли пробуждается боль физическая – сегодня всю ночь ныл правый висок, будто его сверлили, к утру вроде бы притих, а сейчас – опять начал. Давление, что ли? Неудивительно, при нашей-то жизни…

– Ну все, супергерой! Можно одеваться. Пойдем на тесты и играть!

– Ура! Играть! Там опять какие-нибудь новые игрушки! Интересно, что сегодня – может, наконец, танк, как дома был, помнишь? А то вчера кукол дали – я что, девочка, что ли?

Он еще не очень хорошо произносит «р», путает с «л», и получается очень смешно – «иглать», «кукор дари». Научится ли он когда-нибудь говорить правильно? Я стараюсь об этом не думать.

– Ну, игрушки же и девочкам нужны, у вас есть Светка и Надя…

Вадька пытается морщить нос, показывая, где он видал всех на свете девочек. Получается плохо. С мимикой у него сейчас тоже хуже, чем раньше.

Наконец мы выходим из нашего жилого блока и поднимаемся в другой – игровой, учебный, исследовательский, все сразу. Наверное, нас поселили в полуподвале, потому что остальные помещения расположены выше, и, чтобы попасть туда, надо одолеть абсолютно безлюдный коридор, два лестничных пролета и еще семь ступенек вверх.

Почему ад всегда представляли под землей? У нас он выше. На два лестничных пролета и семь ступенек. Да, здесь уже слышны человеческие голоса, нет давящего безмолвия, как в жилом блоке, безмолвия, которое не заглушить никакому телевизору – зато здесь невозможно спрятаться. Никуда не спрятаться от того, что случилось.

– Садитесь, пожалуйста. Пока Вадик на процедурах, мы с вами поговорим. Как у вас прошла ночь?

– Все хорошо, спасибо, Софья Михайловна.

– Ничего настораживающего? Вы мать, вы лучше всех знаете своего ребенка и первая можете заметить, если… если что-то пойдет не так.

Вздох.

– У нас все не так с десятого августа. После этого трудно уже чему-то удивляться.

– Я понимаю, Лиза. Вы как мать совершили настоящий подвиг. Но тем не менее – мы все должны следить за состоянием Вадика и других детей очень внимательно.

– Да… вы говорили, раз они, ну… не до конца умерли, есть надежда…

– Не совсем так, Лиза. Они умерли. С точкой. Метеорит, или что это было, упал на площадку в детском саду, и некоторые дети погибли. К сожалению, это правда. И Вадик тоже.

Судорожный всхлип. Шелест бумажного полотенца.

– Нет, я не плачу, все в порядке…

– Да. Они погибли, лучше не лгать себе. Но потом – потом нечто вернуло им жизненную активность, несмотря на внешние признаки смерти. Они погибли, но живут, и мы пока не знаем, почему. Когда поймем – возможно, сумеем обратить процессы вспять.

Всхлип, смешок сквозь слезы.

– Убить его снова, что ли?

– Нет. Вернуть его к жизни, к настоящей жизни. И здесь очень многое зависит от вашей помощи. Чем быстрее мы поймем…

– Вы мне это уже месяц говорите. Уже месяц твердите одно и то же! Как вам верить?!

– Лиза, над вашим случаем бьются лучшие ученые. Мы обязательно найдем разгадку, но я не могу обещать, что быстро. Если мы с вами будем действовать сообща…

– Слушайте. Вы каждый день тычете в моего сына иголками, все локти в дырках, а у него, сами знаете, это не зарастает… вы все исследуете, исследуете, а он тем временем… он… ну я же не слепая! Я же вижу каждый день, как он меняется!.. Эти пятна… этот запах… Пока вы исследуете, нечего уже будет возвращать к жизни! Что от него останется – скелетик?..

Всхлипывания, шорох полотенца. Плеск воды, шаги.

– Вот, выпейте, пожалуйста. Лиза, вы очень мужественный человек… Не все могут держаться так, как вы держитесь. Но если бы мы могли хоть чем-то помочь прямо сейчас – поверьте, мы бы помогли. Увы. Пока – пока что! – не получается даже выделить то, что вернуло детей, грубо говоря, с того света. Но есть одна зацепка…

– Какая?..

– Вы, Лиза. Вы и другие матери. Понимаете… мы не можем пока выделить ни возбудителя, ни чужие антигены, ни даже аномальную концентрацию какого-то вещества в тканях – мы ведь для этого, как вы выражаетесь, тычем иголками. Однако некая сила продолжает действовать на детей, и, возможно, вы сможете заметить и описать ее проявления. Но для этого вы должны нам доверять. Без доверия, без желания сотрудничать мы ничего не добьемся. Не поможем Вадику.

Молчание. Судорожное дыхание. Откуда-то издалека доносятся детские голоса – дети смеются, визжат, носятся, словно в их жизни ничего не случилось. Ничего и никогда не случалось.

– Ну как, Лиза? Поможете нам?

– Д-да… конечно. Я вам и так всегда помогаю…

– Вот и отлично.

Игровую они все любят. Это большая комната, скорее, даже зала с разными зонами: игрушечный дом с детской мебелью и ширмой вместо стен; сухой бассейн, полный разноцветных пластмассовых шариков; учебная зона, со столами и стульчиками, с россыпями цветных карандашей и фломастеров, со стопками бумаги, раскрасок и прописей. Есть еще зона мелких игрушек – дети любят ее больше всего, потому что каждый день там появляется что-нибудь новое. И есть чайная зона для нас, мам.

Обеденного уголка для детей нет. Они не едят – уже месяц. Поначалу, конечно, мы пытались их кормить, но пища не усваивалась – гнила в желудке, и к запаху тления прибавлялась еще вонь от протухшей еды. Пришлось желудки чистить – хорошо еще, как сказала врач, рвотный рефлекс у них пока работает.

Чем дети наши живы, непонятно, но живы, вот они – носятся по всему залу, семеро маленьких мертвых детей. Гнилостный запах здесь въелся в игрушки, в ковролин на полу – но мы уже привыкли и не обращаем внимания. Вадька меня увидел – подбежал, обнял, ткнулся холодным лицом в живот и убежал снова, с хохотом гоняться за дружком Кириллом.

– Что, тоже мозги трахали?

Машка, моя приятельница – мы тут все вынужденно приятельницы, сестры по несчастью, – сидит у чайного столика, грызет семечки. Ей специально выдают, она просит. Соленые, «Бабкины», в красных таких пакетиках.

Остальные мамы, как видно, ушли обедать – маленькая столовая находится по соседству. Каждое утро в холодильнике появляются продукты, а готовим мы уже сами. Обслуга здесь сведена к минимуму, и ходит вся в химзащитных комбинезонах – все, даже психолог. Все они смотрят на нас сквозь пластиковые шлемы – как на каких-то опасных микробов.

А полы моют роботы – два робота со щетками и емкостями для воды, похожие на ожившие тележки. Мы их прозвали Красный и Синий, по цвету ведер.

– Хочешь семок?

– Не-а. – Я сажусь напротив. Не понимаю, как она все время ест – я здесь совсем разучилась есть. Приходится заставлять себя, потому что во мне-то нет «загадочного агента», как в детях, и без еды я помру по-настоящему.

– Мне вчера мозги трахали, – сообщила Машка. – Вечером уже. Давайте доверять друг другу, давайте наблюдать, все такое.

– Вот-вот.

Машка презрительно сплюнула шелуху.

– Заняться им нечем. Не знают уже, что делать, все перепробовали, ничего не нашли. И вот так всегда… Уж выпустили бы нас отсюда. Мы же не опасные! А они вообще дети!

Она кивнула на малышню, столпившуюся возле игрушечного развала. Понятно, ищут новенькое… Не знаю, кто приносит сюда эти игрушки и забирает сломанные. Иногда мне кажется, что тоже робот. Все здесь роботы, кроме нас.

– Эй, Тема! Темчик! – Машка подхватывает полы халата, вперевалку бежит к детям, отнимает что-то у крепыша Темы. – Ты что делаешь, дурень, у него же второй глаз вытечет, а новый не вырастет! Ты ему зачем в глаз-то тычешь!

Да, это проблема. Дети перестали чувствовать боль, и их это забавляет. Нет-нет да и начинают тыкать друг в друга всем, что под руку подвернется, – и хоть мы следим, но самый тихоня, Сашка, поплатился за забаву глазом. Правда, ни он сам, ни обидчик Тема по этому поводу не переживали. И не переживают.

Не понимают, глупые, что для них любая травма – навсегда.

Тема молчит, только криво улыбается почерневшими губами. У него правая половина лица распорота до кости – распластало еще тогда, во время катастрофы. Потом рассеченные ткани хирурги стянули пластиковыми скобами в цвет кожи, чтоб не так страшно смотрелось, и все.

В цвет живой кожи. Но теперь, на фоне темно-серого Теминого лица, эти скобы кажутся неестественно розовыми. Лучше б черные были, честное слово.

– Ну, чего молчишь, сиротинушка? Дай обниму! Все, никто никого не обижает, играйте!

Темчик – единственный, кого бросила мать. Взяла и бросила. Так и сказала: «У меня еще трое живых и здоровых, мне их кормить и учить надо! А этот умер, не воротишь». Написала официальный отказ.

Мы ее, конечно, все осуждаем. И Темчика жалко. Он и раньше-то был бука, все сам с собой в углу машинку катал, а теперь совсем одичал, даже не разговаривает. Машинку, которую мать ему сюда передала, растоптал – у меня чуть сердце не разорвалось, когда я увидела. Как он ее молча, с ожесточением топтал и ломал, а потом сел на обломки и не давал себя увести. Ни нам, ни «воспитательнице» Нине Николаевне, которая за ним приглядывает через очки защитного комбинезона.

Мы эту мать, конечно, осуждаем. Но еще… в глубине души я немного завидую. Остальные, наверное, тоже. Потому что мы все хотим жить и выйти отсюда – но как, если здесь наши дети?!

Боль неожиданно ввинчивается в висок, как сверло, а вместе с ней прилетает пронзительный детский визг:

– И-и-и-и-и-и-и-и-и!..

Оборачиваюсь – Темчик не успокоился, несмотря на Машкино вмешательство. Едва мы отошли – взялся отнимать что-то у мелкого Кирюхи, Кирюха заорал что было мочи. Они у нас сейчас плачут и кричат, только если что-то отнять – боли-то не чувствуют. А Темчик, вырвав игрушку – теперь я вижу, что это жестяное ведерко, – принялся колотить Кирилла по всему, что подвернется. По лицу, по рукам, по ребрам… Жестоко, исступленно, словно и не маленький ребенок.

Мы бросились обратно. Дверь напротив распахнулась, примчались воспитательница Нина Николаевна и психолог, похожие на космонавтов в своих защитных костюмах, и мы все принялись растаскивать детей. Аккуратно растаскивать, чтобы ненароком кому-нибудь что-нибудь не повредить.

Вскоре Кирюха уже сопел на руках у прибежавшей матери, а Темчик исподлобья кидал на нас мрачные взгляды из угла, где над ним ворковала психолог. Видал он все ее воркования… А ведь он как звереныш, подумала я. Звереныш, который рос, зная только побои и предательства, и сам не научился ничему другому. Мать бросила его, мы – ему чужие, а этим теткам в защитных шлемах он тем более не верит. И не поверит никогда, потому что они тоже чужие и им на него плевать. Он для них – подопытная крыска, материал для диссертации, и, пусть ему пять лет, он это прекрасно чувствует. Все мы тут чувствуем, кто мы для них на самом деле.

Психолог взяла Темчика за руку и повела куда-то. Он шел вроде бы покорно, но продолжал зыркать вокруг, и мне на мгновение стало не по себе.

Висок постепенно отпустило, но остались слабость и легкий озноб. Простыла я, что ли? Да откуда простуде взяться в нашем-то стерильном аду?..

– Ты чего за голову держишься? – с подозрением спросила подруга. – Смотри, так кое-что начинается, потом скажу…

– Да ничего, просто кольнуло… Где там дети-то наши, им на процедуры пора!

– Лиза, простите, что у нас вторая консультация за день, но это важно. Это касается Темы, его приступа агрессии…

– Что вы хотите узнать? Мы все были там, и вы, и мы… что я нового расскажу?

Терпеливый вздох.

– Лиза, давайте сразу договоримся – мы с вами делаем одно дело и полностью друг другу доверяем. Полностью. Без этого никакого результата не будет.

Секунда тишины. Потом с грохотом отодвигается стул.

– Хватит меня дурить! Я-то вам доверяю, а вы?.. Разве вы что-то нам рассказываете? Разве отвечаете на все вопросы? Получается, мы вам – доверяем, а вы нам…

– Лиза, успокойтесь, пожалуйста. Поверьте, мы совершенно искренне отвечаем на все вопросы. Но мы не боги, мы не знаем всех ответов. Или они не всегда вам нравятся, и тогда кажется, что мы что-то от вас скрываем.

– Да, скрываете! Покажите тогда ваши бумаги, отчеты ваши, которые пишете начальству! Что – не покажете? Вот то-то и оно!

– Да при чем здесь отчеты, это наши внутренние документы…

– Притом! Они касаются нас и наших детей! Поставьте себя на наше место, ну?.. Вот сейчас – чего вы от меня хотите?..

Еще один терпеливый вздох.

– Сядьте, тогда поговорим.

Недовольный стук, скрип сиденья.

– Ну. Дальше что?

– А дальше вот что, Лиза. Я не случайно заговорила о доверии – и не случайно упомянула, что для нас важно состояние и детей, и вас, взрослых. Но мы как наблюдатели не всё можем увидеть, вы – изнутри – замечаете и видите куда больше. Тем более вы, Лиза, вы одна из самых разумных родительниц, чего греха таить…

– Так что надо-то?..

– Мы замечаем, что некоторые матери в последнее время странно себя ведут. Вы – не заметили?

Издевательский смешок.

– Нет, не заметила! Мы тут все странные, если что. И вообще, с какой стати я должна вам отвечать?.. Вы – там, за стеной, вы боитесь нас даже коснуться и еще говорите о доверии! Мы для вас никто, подопытные кролики!..

Опять вздох, на сей раз печальный.

– Ну хорошо. Как мне вас убедить, Лиза? Чего вам не хватает?

Молчание. Молчание. Потом тихо:

– Снимите шлем.

– Что-о? Вы должны понимать, у меня строгие инструкции, я не могу…

– Просто снимите шлем. Покажите, что вы нас не боитесь. Что вы действительно доверяете… не бойтесь, я просто вам в глаза посмотрю, и все.

– Но камеры…

– Если уж доверять, так до конца, правильно?

Молчание – напряженное, сосредоточенное.

– Это настолько для вас важно?

– Очень важно. Мне надо знать, что мы действительно… в одной лодке. Что вы готовы рисковать ради нас.

Шаги. Едва слышный щелчок. Потом – отдираемые липучки, шелест, звук поправляемых волос.

– Вы довольны?

Снова тишина, но уже другая, растерянная.

– Да. Спасибо… Я боялась, что вы не станете… что мы для вас только цифры в отчетах…

Снова шелест, звук застегиваемых липучек. Щелчок – на сей раз уверенный, звонкий.

– Ну и глупо, Лиза. Я всегда была с вами откровенна, просто вы не хотели верить, правда?

– Так что… что вам нужно?

– Нужны ваши наблюдения, как себя ведут и о чем говорят матери детей. Мы, конечно, многое слышим, но не все, а в последнее время, скажу честно, есть поводы насторожиться.

Тихий смешок.

– А я? Меня вы не подозреваете в чем-нибудь?

– Лиза. Мы никого ни в чем не подозреваем! Просто нам нужна вся полнота картины, понимаете? А вы самая здравомыслящая из всех здесь. Ну и, конечно, если что-то вас насторожит в вашем самочувствии, или в мыслях и желаниях, – конечно, рассказывайте!

– Нет, у меня все в порядке, насколько это сейчас возможно. И у остальных вроде тоже… Но я вечером присмотрюсь.

– Присмотритесь. На вашем рабочем планшете в комнате будет чат, прямо на рабочем столе. Пишите туда все, что заметите. И, Лиза… все, что сегодня тут было, останется между нами, хорошо?

Семь ступенек вверх и семь вниз. Каждый день вверх и вниз, из ада защитных костюмов, из процедурных и столовой, где никакая дезинфекция не может перебить запах разложения – сюда, в наше убежище. Здесь за нами тоже следят чужие взгляды, три маленькие камеры под потолком, но все-таки они – не одетые в химзащиту сотрудники «Дома».

Это, конечно, тоже ад, но больше наш, личный, персональный. Малый круг ада. А тот – большой. А вместе – целая спираль ада на земле.

Вадька раскапризничался, заплакал черными склизкими слезами – захотел спать, – и мы вернулись к себе. Спит он сейчас по-другому – застывает как кукла, не закрывая глаз, и так тихо-тихо лежит. И другие дети так же, часами лежат. Интересно, вяло думается мне, что это за сила в них, которая не нуждается в еде, но нуждается в этой малой смерти?

Вадька вытянулся на своей кроватке и замер. Даже не как кукла – как куколка, в которой созревает что-то новое, непохожее на прежнее тело. Слишком отчетливо исходит от него сейчас запах тления – снова придется мазать лосьоном, а он так его не любит…

Маленький мертвый мальчик. Бедный мой птенец, который не нужен никому, кроме меня. Разве он виноват в том, что случилось? Разве наши дети – зло? За что нас упрятали сюда, в эту тюрьму, где мы не принадлежим себе, где нас каждую минуту могут разлучить?

Боль в виске возвращается, сверлит с новой силой. Я подхожу к окну, оно слишком высоко, да и непохоже, чтобы его вообще можно было открыть. Эх, сквознячок бы, прохладу… почему я раньше не замечала, что холод – это приятно?

Вадька спит и проспит не меньше пары часов, а у меня есть еще дело. По плану в эти часы – сеанс связи с мужем. С домом… точнее, с тем, что когда-то, совсем недавно, им было.

Семь ступенек вверх. Безлюдные коридоры. Далекие, почти что призрачные голоса – не то телевизор, не то кто-то разговаривает за стеной. Робот Красный флегматично трет щетками пол и стены – чужой, как пришелец. Очередной круг ада.

Маленькая, почти пустая комната с ноутбуком на столе, на мониторе – окно видеочата. Мессенджер незнакомый, наверняка специально придуманный для таких вот секретных учреждений, но я к нему уже привыкла. Имя Макса в списке контактов горит зеленым – он на связи, он ждет.

Конечно, все наши разговоры отслеживаются и записываются, но я и к этому уже привыкла. Удивительно, каким равнодушным может быть человек… Мы об этом забывали – целый месяц говорили, пытаясь понять друг друга, зацепиться за прошлое, делали вид, что все будет хорошо.

Не получилось.

Не знаю, когда я это поняла – может быть, только сейчас.

Я села перед ноутбуком и задумалась. Макс, конечно, истинного положения дел не знал, мы все говорили то, что велено – что Вадька болен, но стабилен, что пока лечения не подобрали, но обязательно подберут. На первые сеансы даже Вадьку брала с собой, маскируя вмятинку на виске волосами, но потом – потом нам запретили показывать детей.

Да мы и сами не хотели их показывать. Как объяснить родственникам появление маленького мертвеца?..

О чем нам сейчас говорить с Максом? О прошлом? О рухнувших планах? О работе? Да я о ней забыла давно!..

О том, что скучаем друг по другу?

Когда-то я скучала, это верно. На стену лезла от тоски, от всего, что на нас обрушилось. Даже вчера еще скучала. Даже сегодня утром. А теперь – теперь стало все равно. Даже злость на психолога прошла. Все стало… какое-то серое, ненужное. Только Вадька еще имел значение – да головная боль, которая то утихала, то возвращалась.

Что там Машка про нее говорила? Что-то так начинается? Что, интересно, – неужели то же, что и у Вадьки? Быть не может, ведь месяц прошел… И откуда подруге это знать, неужели и она?..

Наверное, еще вчера я бы испугалась. Побежала бы к докторше, попросила обследование, лечение – хотя какое тут лечение! А сейчас мне все равно. Я посмотрела на свои пальцы, сжатые на коленях. Скоро кожа побледнеет, посереет, появятся пятна… Ну и пусть. Я в аду, из которого нет выхода, хоть поднимайся, хоть спускайся – семь ступенек никуда никогда не выведут. Наверное, то, что случилось или еще случается со мной, – единственный выход отсюда. И для меня, и для Вадьки.

Я просидела перед ноутбуком, наверное, полчаса, пялясь в окошко мессенджера. Где-то там, в мире за стенами, человек Максим, бывший когда-то моим мужем, ждал вызова.

Так и не дождался.

Я закрыла ноутбук. Прошлое мертво, а будущее… будущее – это Вадька.

Боль в виске, так до конца и не утихшая, вдруг встрепенулась, вонзила в кость горячее острие так, что я аж зубами заскрипела, – а потом раз, и пропала. И сразу стало хорошо и холодно.

Зря я, наверное, заставила психолога снять шлем. Но она просила никому не говорить, и я не скажу. Пойдем лучше с Вадькой в игровую – кажется, пора мне с нашими мамочками посекретничать.

Ради наших детей. И ради нас.

– Ну как консультация седьмой, Сонечка?

Вздох. Побрякивание ложки в чашке.

– Как вам сказать?.. Она, конечно, закрывается. И очень похоже, что это все-таки фаза истощения, у нее нет сил бороться, нет мотива к чему-то стремиться, только пассивное сопротивление. Я ей составлю программу по реабилитации…

– То есть ты считаешь, это психосоматика? Пришли анализы, у нее падение гемоглобина до ста пяти, давление низкое, изменения в плазме – вот, глянь.

Шелест бумаги. Задумчивое «угу».

– Да, вряд ли только психосоматика. Сегодня пятница – пошлем ее в понедельник на полное обследование. Андрей Степанович?..

– Да, Сонечка, да… Я просто думаю, а не начать ли прямо сейчас и со всеми. Не нравится мне это. Три дня назад у второй и пятой плановые анализы показали подобную картину, но более смазанно, помнишь? Я думаю, надо их завтра с утра прогнать через полное обследование, причем каждую в отдельной лаборатории. Задействуем все, что есть.

– Вы думаете?..

– Я ничего не думаю, Софья Михайловна, но два и два легко складываются. Изменения в крови сразу у нескольких пациенток. Нарастающая скрытность. Дети… вы отслеживали игровую?

– Конечно, мониторинг же от и до! Да, агрессивное поведение усугубляется – конечно, качественно измерить его трудно, но я фиксирую проявления…

– Тем более. Отправим завтра всех на полную диагностику, а потом по результатам – консилиум. Напишете заключение?

– Напишу.

– Сонечка… у тебя все в порядке? На консультации перенервничала, отчего такая бледная?

– Все хорошо, Андрей Степанович, все штатно. Совершенно ничего выдающегося. Наверное, и впрямь переработала… А у нас тут рабочая спальня свободна?

– Свободна, но тебе, барышня, надо домой. Поезжай, отлежись, завтра будь к двум с заключением. Это приказ, ясно? Ясно, я спрашиваю?!

– Д-да… тогда до завтра, Андрей Степанович.

– До завтра, Соня… Обними там покрепче мужа.

– Д-да… Непременно!

Шаги. Шаги. Чей-то далекий смех, голоса.

И тишина.

Вадим Громов

Шарик

«Угадай, в какой руке шарик?»

Кряжевой налил себе третью стопку, забросил водку в рот, сглотнул. Отправил вдогонку колечко лука и ломтик селедки, принялся неспешно жевать, почти не различая вкуса.

– Слышь, мужик, э… У тя проблемы какие, не?

«Черный шарик – все кончится»

– Мужик, с тобой базарю, в натуре. Здесь от Темы рыло никто не воротит, слышь… А то сам огорчаюсь, и других, реально, огорчить могу.

Кряжевой повернул голову и цепко оглядел типа, настырно лезущего к нему в собеседники. Около тридцати лет, плюгавый, жидкие рыжеватые волосы зачесаны назад, впалые рябые щеки, наглые водянистые глаза. Черты лица хищные, но мелкие: точно не волчара, скорее – тощий, облезлый хорек.

Перевел взгляд ему за спину. Через столик сидел приятель Темы – явно среднеазиатских кровей, невысокий, мощный, основательно подзаплывший жирком. Короткие руки и ноги борца или тяжелоатлета. Стрижка под ноль, темно-карие, глубоко посаженные глазки, сплющенный нос, пухлые губы, дугообразный шрам на массивном подбородке, хорошо заметный даже в недельной щетине. Кряжевой машинально нарек его Батыром, на прошлой работе был похожий бугай с таким имечком…

– Че пялишься? – начал распаляться Тема. – Че, в натуре, не так?

«Красный – проигрыш. Согласен?»

Темноватая пивная «Козырная масть» – из памяти неожиданно выкатилось смахивающее на французское словцо «шалман» – пустовала на три четверти. За третьим, дальним угловым, из дюжины одноногих квадратных столиков прихлебывали недорогое пиво два пожилых субъекта с невыразительными лицами людей, предпочитающих искать гармонию с этим миром на дне полулитровой кружки. Они даже не косились в сторону Кряжевого, не то побаиваясь крепнущей злости Темы, не то были здесь завсегдатаями, и назревающее неподалеку выяснение отношений давно стало для них привычным, как скудный интерьер и плоховато вымытая посуда пивной…

Кряжевой хмуро улыбнулся. Пачка толщиной в мизинец, в которой преобладали тысячные и пятисотенные, якобы случайно показанная всем посетителям «Масти», сделала свое дело. Его не волновало, что задумали приятели – ограбить или взять на испуг, заставив оплатить их заказ. Главным было другое: своим напором Тема убивал остатки неизменных сомнений, помогая Кряжевому начать то, зачем он сюда пришел.

– Ты че лыбишься, урод?! – Тема расправил худые плечи, уперся ладонями в столешницу, навис над Кряжевым. – Борзого включил? Ща те будет, сука, симфония для очка с оркестром!

Сидящий на соседнем стуле Бесокрут поднял кустистую бровь, как будто интересуясь: «Долго еще с этим недоумком цацкаться будешь? Я жрать хочу».

Кряжевой торопливо выпил еще одну. Какое-никакое, а подспорье, тормоза ослабляет, особенно в связке с Теминой дерзостью…

Посмотрел Теме в глаза. Тот сглотнул зарождающуюся фразу с горловым бульканьем, прочитав во взгляде незнакомца что-то непривычное, пугающее. Злая сила распирала, настойчиво требовала выхода. Кряжевой скупо качнул головой в сторону Бесокрута:

– Угадаешь, в какой руке шарик?

– Какой, сука, шарик… – Тема растерянно моргнул, суетливо оглянулся на Батыра. Тот отрывисто сплюнул и начал грузно выбираться из-за столика.

Тема повернулся обратно, широко скалясь в гадливеньком предвкушении. Кряжевой равнодушно бросил:

– У тебя глаз сейчас убежит.

– Че-е-е?! – ошалел Тема. А через миг – с воем припечатал основание ладони к левому глазу. Бесокрут одобрительно кивнул. Жрать подано!

Вой сменился визгом, быстро переросшим в крик. Из-под ладони упруго брызнуло красным, Тема отчаянно мотал корпусом, словно пытался сбросить с себя нечто, причиняющее ему страдание. Батыр, сделавший первый шаг к столику Кряжевого, замешкался, на туповатом лице проступала тревога. Пожилые тоже таращились в их сторону, пока еще растерянно, непонимающе, но Кряжевой знал, что скоро им станет страшно. Очень страшно.

Тема неожиданно замолчал, а потом охнул, коротко, утробно. И резко убрал ладонь от глаза, словно тот стал нестерпимо горячим или колючим.

Бесокрут раздернул потрескавшиеся губы в радостной улыбке, выставившей напоказ редкие пеньки сгнивших зубов. Глаз Темы наполовину вылез из глазницы, словно его выталкивали изнутри черепа, и часто дергался, явно желая обрести полную свободу. На щеку полз кровавый ручеек, он быстро ширился, пока еще распадаясь на отдельные струйки.

Кряжевой не стал тянуть время.

– Змеиный язык!

Тема широко открыл рот и завыл, так же утробно, как и охал, но в этот раз – дольше. Длинный, с желтоватым налетом язык вытянулся, словно его прихватили невидимыми щипцами и собирались вырвать.

Треснуло – влажно, еле слышно. Кончик языка плавно разошелся в стороны, разрыв побежал дальше, превращая нежную плоть в уродливое подобие змеиного жала. Бесокрут мелко кивал и подсыпал в Темин вой кашляющие старческие смешки.

– Откуси его!

Капкан челюстей клацнул – глухо, резко. Нижняя с силой сдвинулась влево, вправо, не разжимаясь, мелкие острые зубы допиливали то, что не смогли прокусить полностью. Два кровоточащих шматка скользнули по черной джинсовой рубашке Темы, шлепнулись на пол. Секундой позже к ним присоединился глаз.

Батыр все же бросился к приятелю. Кряжевой поймал плотную фигуру Теминого подельника взглядом, безжалостно отмерил:

– Кишки наружу!

Желтую футболку Батыра наискось, жирно перечеркнуло красным. Его мотнуло в сторону, он подломился в коленях, задел и уронил стул. Громко, с болью выкрикнул что-то на своем языке, прижал короткопалые ладони к животу. Красная черта разбухала, делаясь пятном, Батыр завалился на бок, продолжая гортанно выкрикивать непонятные слова. Низ футболки вылез из спортивных штанов, обнажив полоску кожи, обильно поросшую короткими черными волосками, и край впадинки пупа, в которую затекала кровь.

Бесокрут ерзнул на стуле, нетерпеливо причмокнул, облизнулся. Кряжевой снова перевел взгляд на Тему. Яйца или ногти?

– Ногти – брысь!

Крепко сжатые кулаки Темы одновременно разжались, это было похоже на жест фокусника, заклинающего шляпу с кроликом. Тихонько хрустнуло-чавкнуло, и чешуйки ногтей отделились от лунок, посыпались на пол. Тема надсадно выл, распялив окровавленный рот, подрагивая обрубком языка. Перемешанная со слюной кровь текла по подбородку, выплескивалась на одежду, на пол. Через секунду он сделал два шажочка вперед, но зеленые кроссовки заглушили звук и не дали увидеть, как слезают ногти на пальцах ног…

Глаза Бесокрута были широко открыты, волосатые ноздри жадно раздувались, он впитывал чужую боль, утоляя голод, которому сегодня исполнился ровно год.

Батыр уперся рукой в пол, как будто хотел встать или уползти подальше от Кряжевого. Под футболкой вспух бугристый ком, Батыр прижимал его другой рукой, не давая выпасть окончательно. Ткань задралась еще выше, и теперь был виден край разрыва: желтоватая прослойка жира, темно-красные волокна мышц и часть кишки – округлая, сизая, глянцевая…

Кряжевой поймал взгляд Батыра – мутный от боли. Увидел, как его глаза округлились в ужасе от понимания, что кошмар еще не закончен. Бесокрут громко чавкнул от удовольствия.

– Рот до ушей!

Пожилые заполошно бросились к выходу, испуганно выкрикивая что-то неразборчивое, сталкиваясь и мешая друг другу. В конце короткого неширокого коридорчика, соединяющего бар и зал, возникла расплывшаяся женская фигура в красной блузке и голубых джинсах. Кряжевой узнал барменшу – мужеподобную, вульгарно накрашенную тетку лет пятидесяти с плутоватым лицом.

– Прекратите! – заверещала она. – Полицию вызову!

Ответом был жуткий крик Батыра. Его щеки стремительно разорвало от уголков рта до скул.

Лицо тетки скомкал испуг, она грузно отпрыгнула назад, к бару. Кряжевой услышал, как она блажит, требуя, чтобы невидимая ему Петровна немедленно звонила в полицию, потому что «там всех сейчас поубивают и к нам придут!».

Кряжевой вытащил из заднего кармана джинсов платок. Проворно, тщательно протер графин, стопку и вилку – лишним не будет, схватил со стула пакет с вещами и метнулся к выходу. Бесокрут остался сидеть, жадно впитывая-поедая страх и боль приятелей.

Кряжевой в два прыжка одолел шесть невысоких ступенек, толкнул металлическую дверь, усеянную крупными тускловатыми наклейками – тузами всех мастей. Тенистая улочка была пустынна, и он быстро зашагал к ближайшему проулку, доставая из нагрудного кармана очки с простыми стеклами.

Водрузил их на нос, вжикнул молнией на рубашке…

Преображение заняло меньше минуты. Теперь его вряд ли могли опознать с ходу – очки, кепка и футболка с длинными рукавами сделали из него другого человека. Даже если к «Козырному тузу» вот-вот прибудет патрульный экипаж, у него будет время затеряться в городе. Пожилые в пивную сегодня вряд ли вернутся, барменша рассмотрела его постольку-поскольку, Тема с Батыром вообще не в счет…

Этот район Кряжевой помнил сносно, побродил здесь за последние два дня. Спустя еще три минуты он стоял на остановке, делая вид, что всецело увлечен смартфоном. Малочисленные ожидающие автобуса не обращали на него внимания – копается мужик в телефоне, зрелище привычное до отвращения, не он первый, не он последний…

Из-за школьной ограды, заканчивающейся метрах в ста от остановки, вынырнул новенький пазик. Свернул, неторопливо покатил дальше. Кряжевой поднял голову, отыскал взглядом табличку за лобовым стеклом. Маршрут номер…

«1» – значилось на старой, но крепкой, обитой коричневым дерматином двери. Единица без промедления напомнила Кряжевому кол с живодерской придумкой: чтобы нельзя было вытащить, вконец не разодрав внутренности.

Он криво ухмыльнулся, четко осознавая, почему в голову пришло именно такое сравнение. Всю дорогу сюда возможная неудача представлялась ему чем-то вроде этого самого кола, на который он сядет резко и до упора…

Звонка и глазка не было, и Кряжевой несколько раз стукнул кулаком в центр двери.

Прислушался.

В глубине квартиры что-то скрипнуло, потом раздался кашель – лающий, нехороший. Кряжевой решил, что он затянется надолго, но не угадал. Кашель смолк почти сразу, а потом раздался хриплый и будто бы полузадушенный возглас:

– Открыто!

Кряжевой несильно толкнул дверь от себя, распахнув ее почти наполовину, открывая взгляду часть тесноватой прихожей. Вытертые доски со следами коричневой краски, светло-зеленые обои с простеньким золотистым узором, два крючка для верхней одежды на стене, аккуратно поставленные черные полуботинки под ними и прислоненная в углу тросточка – самая обычная, со слегка изогнутой г-образной ручкой.

Кряжевой готовился увидеть что-нибудь выходящее за рамки его понимания, даже откровенно жуткое. Но представшая взгляду картина не вызывала дрожь отвращения или ужаса чем-нибудь мистическим, непостижимым. Заурядная пенсионерская обитель: чисто, бедненько. Кряжевой ощутил легкий укол разочарования. Нет, скорее – обиды. Неужели разыграли-обманули как дурака – на четыре кулака? Но за такие розыгрыши можно и рожу расквасить без угрызений совести…

– В комнату про… – фразу оборвал новый приступ кашля.

Кряжевой без раздумий шагнул в квартиру, прикрыл дверь. Надел купленные четверть часа назад бахилы и двинулся на голос.

Колдун лежал на диване – тщедушный, морщинистый, беспросветно седой. Разочарование сделало вторую инъекцию. Колдун выглядел… никак: бесцветно, что ли. Потустороннего в нем было не больше, чем в железобетонном столбе – гибкости и причудливости форм. Кряжевой почему-то ждал, что увидит кого-то демонического, вроде постаревшего Чернокнижника, но увы. Колдун смутно напоминал птицу, только Кряжевой почему-то не мог сообразить, какую: не ворон, не филин… А может, и не птицу вовсе? Из одежды на нем была полинялая футболка, то ли серая, то ли голубая, и черные тренировочные штаны.

Обстановка в комнате соответствовала интерьеру прихожей. Старенький сервант, двухстворчатый шкаф, тяжелый низкий комод с телевизором на нем, белый пластиковый плафон-юбка с одной лампочкой под потолком. «Зомбоящик», правда, был плоским, но, судя по модели, далеко не новым.

Кряжевой откровенно замялся, не зная, с чего начать. Хозяин квартиры идеально дополнял обстановку, смотрясь в ней так же уместно, как худющий уличный кот возле помойного бака.

– Табурет вона… Рядом сядь.

Кряжевой мог поклясться, что колдун никак не обозначил – ни движением головы, ни пальцем, – где именно стоит табурет, но сам сразу же нашел его взглядом, словно кто-то влез в голову и повернул ее в нужном направлении.

Следом пришло понимание еще одной странности. В квартире не было запахов. Даже намека на них, словно вокруг царила своеобразная стерильность, затрагивающая только запахи.

Особенностью этой, само собой, Кряжевой интересоваться не стал. Молча забрал стоящий в дальнем углу увесистый табурет, поставил его в полушаге от дивана, так, чтобы хозяину квартиры не пришлось поворачивать голову, глядя на гостя. Сел.

Из-за мешков под глазами и кустистых бровей колдуна невозможно было разобрать, смотрит он на гостя или нет. Говоря начистоту, Кряжевому хотелось встать и уйти. Хозяин квартиры выглядел человеком, которому оставалось жить считаные дни, если не меньше. Но это была последняя надежда, пусть зыбкая и почти безумная для привычного к незамутненному, всеобъемлющему пониманию вещей и событий Кряжевого. Только поэтому он не мог взять и зарубить ее. Мало ли, что кажется…

– Рассказывай.

– А как вас по име… – нерешительно начал Кряжевой. И сразу же показалось, что еще до начала фразы губы колдуна потревожила непонятная усмешка.

Договорить ему не дали.

– Бесокрутом кличь. Всю жизнь им прожил, чего перед смертью шкуру-то менять?

«Говорят, что иначе не отзывается, – в памяти тут же всплыл обрывок недавней беседы. – То ли им бесы крутят, то ли он – ими… А может, в одном хороводе топчутся. Только этого никто, кроме него, не знает».

– Хорошо, – глухо проговорил Кряжевой. – Мне сына вылечить надо. Можете?

– Кто… – Бесокрут закашлялся, коротко, сильно. – Кто знает? Человека-то не видя…

– Фотография есть. Планшет его. Майка. Можно же через них как-то…

– Ты меня к прохиндеям из телевизора в родню не налаживай. Соску бы еще принес. Или этот… подгузник.

– Так что делать? – процедил Кряжевой, сдерживая проснувшееся раздражение.

– Гонор-то поубавь… Это не я у тебя в ногах валяться готов. Хочешь, чтобы сын жил?

Кряжевой переждал новый приступ кашля, еле сдерживаясь, чтобы не разорвать криком затхлое спокойствие квартиры.

– Хочу.

– Ко мне двигайся, да наклонись поближе. Через тебя гляну: кровь-то одна…

Кряжевой без промедления выполнил просьбу, нависнув головой над животом Бесокрута. Закрыл глаза, готовый отпрянуть в любой миг, если что-то не понравится.

На лоб и затылок неспешно легли сухие прохладные ладони, чуть надавили. Неприятных ощущений не было, зато легонько потянуло в дрему, но Кряжевой без труда прогнал желание расслабиться. Ладони потихоньку сдвигались, переползая на виски, нажим оставался прежним.

В памяти начали возникать короткие, не дольше секунды-двух, фрагменты прошлого. Даша, Марьяна, Витя, снова Витя… Коридоры и кабинеты медицинских центров, лица врачей – четкие и уже подзабытые, опять Марьяна, опять Витя. Бланки с результатами исследований, Витя, ночи без сна, Витя, Витя. Слезы Даши, глуповатая улыбка дочери. Понимающий, совсем не детский, и оттого – невыносимый взгляд сына…

Воспоминания были бессловесными, лишь картинки, и – эмоции, только эмоции. В глазах, на лицах, в жестах…

Прикосновения исчезли. Кряжевой быстро разогнулся, осознав первый раз в жизни, что на самом деле означает «впиться взглядом».

– Вылечу…

Бесокрут снова зашелся в кашле. Кряжевой ждал, а внутри все переворачивалось и стыло от страха, что он неправильно расслышал сказанное или колдун оговорился, позабыв прибавить «не» в начале…

– Могу вылечить, – хрипло проговорил Бесокрут, и Кряжевой испытал дичайшее, ни с чем не сравнимое облегчение. Врачебные прогнозы: «Полгода, месяцев семь, не больше» – утратили свою жестокую, людоедскую непоколебимость. Развалились, как куличик из песка, по которому с размаху залепили кирпичом.

Эйфория продлилась меньше малого. «Плату просит, на какую не все пойдут… – еще один отрывок беседы сожрал ее, как жаба – мотылька. – Если не готов заплатить, то лучше отступись: ничего хорошего не выйдет».

– За лечение… – сердце словно кинули в морозилку, но Кряжевой заставил себя договорить: – Что хочешь?

Бесокрут пошевелил бровями, и Кряжевой вдруг увидел его глаза. Маленькие, темные. Они смотрели будто бы сквозь гостя, с бесконечным равнодушием, словно Бесокрута не интересовало, что прозвучит в ответ на его слова.

Кряжевой внезапно понял, кого напоминает ему колдун.

Нетопыря. Старого, хитрого, вдоволь попившего чужой крови, но до сих пор не желающего забыть ее вкус.

– Дочь отдай. Она ж у тебя на голову хворая, а двоих я не вылечу…

– Зачем? – выдохнул Кряжевой прежде, чем в голове появилась точно такая же мысль.

Бесокрут мечтательно улыбнулся:

– Детского мясца поем. Оно ведь как снадобье от старости проклятущей: еще годик-другой костлявая поодаль погуляет… Да и вкусно.

Он появился в автобусе за две остановки до выхода. Сел рядом с Кряжевым, покосился на него с явной досадой:

– Все жалеешь… Нет бы – кожу содрать с мордастого, а второму – позвоночник вдребезги. Это ж слизь человеческая, толку-то от нее? А еще лучше – черепушкой хрустнуть, чтобы мозги вразлет по стенкам… Да и с гнильцой харчи-то, с душком: нет чтобы кем почище угостить, душу безгрешную найти. Это мне полакомей. Глядишь, я бы и наелся побыстрее. Расстарайся в следующий раз, будь добр…

«Мерзость ненасытная. – Кряжевой отвернулся к окну. – Жри, что дают, не зуди».

Через несколько минут они вышли возле небольшого парка. Кряжевой посмотрел на часы: нормально, запас есть… Над дальней стороной парка тянулась к небу трехцветная – серебро, синий и кроваво-красный – высотка. Двадцать пять этажей, огромные балконы, панорамные окна. Кряжевой читал в Интернете, что к дорогущим квартирам элитного жилого комплекса «Райский уголок» прилагаются место в подземном паркинге и охраняемая территория. Но попадать в дом он не собирался, планы были немного другие, опять же, если живущий в «Райском уголке» человек не изменит своей педантичности…

Не изменил.

– Эй, мужик, але! – Кряжевой негромко окликнул его, когда тот проходил мимо их с Бесокрутом скамейки, очень похоже скопировав нотки Темы. Он кропотливо собирал информацию и знал, что новое «блюдо» Бесокрута органически не переваривает пренебрежительного отношения к себе. И не просчитался.

Полковник УФСИН в отставке – лет шестидесяти с хвостиком, поджарый, выправка, аккуратный ежик седых волос, белый дорогой спортивный костюм и кроссовки – мгновенно повернулся к нему. На некрасивом лице – как будто лепивший его скульптор безудержно схалтурил, не доведя заготовку до совершенства, и ограничился жесткими, топорными чертами голема – набухала ярость. Ведомый на коротком поводке, но без намордника доберман показал клыки, тихо зарычал.

– Ты что там вякнул, урод?!

– А че, погон, локаторы засраны? Сюда подпрыгни, я те ершиком, – Кряжевой похлопал себя по ширинке обеими руками, – прочищу недорого. И шавке твоей до кучи.

– Да я тебя сейчас, гнида лагерная… – полковник воровато огляделся по сторонам: неширокая аллея была безлюдной. Еле слышно щелкнул снятый с ошейника карабин.

– Стилет, фас!

Прыжок добермана совпал с азартным уханьем Бесокрута. Не меняя позы, Кряжевой бросил в оскаленную собачью пасть:

– Всмятку!

Добермана резко приплющило к земле в полушаге от скамейки. Пробирающий до дрожи визг захлебнулся почти сразу, в уши посыпался хруст костей. Широко распахнувшаяся пасть пса изрыгнула темно-алый фонтан, а потом челюсти смялись тряпками, словно побывали под прессом.

– Стилет… – ошарашенно и как-то по-детски пролепетал полковник, глядя, как его питомца превращают в бесформенную частичку кошмара. – Ты… что…

– Не тяни, – раздраженно буркнул Бесокрут. – Псина – крошки.

Кряжевой и сам не собирался растягивать кормежку надолго. Он знал – в час, когда полковник выходит на прогулку со Стилетом, жители района стараются обходить парк стороной, но от случайных свидетелей все равно никто не застрахован…

Полковник наткнулся на взгляд Кряжевого, попятился. Лицо голема было перелеплено другим скульптором – страхом. Поводок выпал из разжавшихся пальцев полковника, и он начал поворачиваться к высотке, собираясь бежать.

Кряжевой подсек его негромким возгласом.

– Колени вдребезги! – и тут же припечатал вторым. – Зубы в глотку!

В штанинах у полковника захрустело-защелкало, как будто там делали попкорн. Он рухнул на землю, хватаясь руками за горло, мучительно харкая кровью и зубами.

– Скальп – брысь!

Бесокрут жадно облизнулся. Под идеально подстриженным виском полковника открылась узкая красная щель, торопливо поползла в две стороны – за ухо и к брови, быстро делаясь шире. От другого виска ей навстречу ползла точно такая же. Полковник отчаянно тряхнул головой, словно хотел отбросить боль – раз, другой… Кровь разбрызгивалась по асфальту круглыми и продолговатыми каплями, делаясь похожей на точки и тире – азбуку Морзе из фильма ужасов.

Кряжевому не было жаль ни человека, ни пса. Полгода назад Стилет сильно искусал девочку-первоклашку, едва не погибшую от кровопотери. Полковник вышел сухим из воды благодаря знакомству с высокими чинами в полиции. Девочке оплатили лечение, а ее матери-одиночке дали сто тысяч рублей, пригрозив неприятностями, если снова поднимет шум.

По правде говоря, Кряжевой не собирался примерять роль мстителя. Полковнику просто не повезло. Прежде чем сойти на нет, история с девочкой получила – пусть и ненадолго – довольно широкую огласку с многими подробностями о виновнике – кто, где живет, привычки, и попалась на глаза выбравшему этот город Кряжевому… Которому было все равно, какую мразь калечить, чтобы накормить Бесокрута. Он преследовал свою цель, но не был против того, что, приближая ее, кто-нибудь расплатится за свои грехи.

Кряжевой не хотел впутывать ни в чем не повинных людей: почему они должны страдать за сделанный им выбор? И тщательно отбирал «меню» для Бесокрута задолго до очередной попытки разорвать этот кошмарный круг. Надеясь, что в этот раз он сумеет угадать…

Полковник мог избежать этой участи, если бы вывел собаку позже или пошел в другое место: список Кряжевого был с запасом, на случай таких вот неудач. Но все вышло, как вышло…

Скальп, наконец, оторвался с влажным, тошнотворным потрескиванием. Полковник еще был в сознании, и Кряжевой безжалостно добил его:

– Лицо, мошонка – всмятку!

Жуткий, надрывный вой заглох после первого сильного удара окровавленным лицом о землю. Громко, смачно смялся носовой хрящ. Держа руки по швам, полковник поднял голову как можно выше, на месте разбитого всмятку носа пузырилось красное, и снова впечатал лицо в дорожку аллеи. Этот удар получился еще жестче, за ним последовал третий, четвертый… На штанах полковника, в паху, проступала кровь.

Бесокрут мычал от удовольствия. Кряжевой встал со скамейки, быстро обогнул ее и запетлял между деревьев, держа путь к соседней аллее, подальше от человека, не способного противиться силе, заставляющей уродовать себя…

Спустя десять минут Кряжевой снова стоял на остановке. Он не сомневался, что Темы, Батыра и полковника Бесокруту точно не хватит, а значит, не стоит терять время попусту. В прошлый раз ему пришлось скормить пятерых, в позапрошлом году – четверых. Аппетит Бесокрута рос, и Кряжевому не хотелось даже думать о том, что может ждать его впереди.

– …Скажи ты этому полудурку, чтобы шмотки собирал и уматывал! – К остановке подошла молодая, полноватая и светловолосая женщина с девочкой лет шести. – Иначе так и будет у тебя на шее сидеть! Юлька, эй, не слышу тебя! Пропадаешь! Юлька!

Она оторвала смартфон от уха и уставилась на экран. Девочка, безудержно кудрявая и светловолосая, как мать, оглядывалась по сторонам, голубые глазенки блестели живым любопытством. Уставилась на Кряжевого, и он скупо улыбнулся ей.

Девочка расплылась в ответной улыбке и зачем-то полезла в слегка оттопыривающийся кармашек оранжевого, в божьих коровках, сарафана.

«Сокровищами своими похвастаться» – догадался Кряжевой.

Детский кулачок вынырнул из кармашка. Девочка вытянула руку, хитро прищурилась и разжала пальцы. На ладошке лежала маленькая куколка, вроде той, что бывают в «киндер-сюрпризе», две квадратные не то конфеты, не то жвачки в пестрых обертках, несколько пятирублевых монет. Еще розовый «драгоценный камень» величиной с крупную виноградину – пластиковый, конечно же, и…

Шарики – черный и красный – притянули взгляд, как только Кряжевой с Марьяной зашли в комнату. Похожие на две вишни, одну – спелую, а вторую – сгнившую, но почему-то не потерявшую прежней формы, они лежали на том самом табурете, на котором две недели назад сидел Кряжевой.

– Привел… – прошамкал лежащий на диване Бесокрут. – Проходите, что встали.

Марьяна испуганно прижалась к отцу. Кряжевой погладил ее по голове, успокаивающе зашептал:

– Не бойся, дедушка хороший… Смотри, какие у него шарики, поиграть тебе разрешит.

– Разрешу, – проговорил Бесокрут. – Играй, сколько заблагорассудится. И для папы в них игра сыщется, если захочет…

Из-за этого «заблагорассудится» Кряжевому люто, до изнеможения захотелось сгрести табурет за ножки и шарахнуть Бесокрута по темени – с хорошего замаха, ребром сиденья.

Он кое-как сдержался, отвел взгляд. Хмуро спросил:

– Вода есть? Ребенок пить просил.

– На кухне. В банке, увидишь…

Кряжевой кивнул и повел Марьяну на кухню, такую же чистую и без излишеств. Свободная раковина, аккуратно расставленная посуда, чистая клеенка на столе, вымытые окна, пустое мусорное ведро.

«Кто у него убирает? – невольно удивился Кряжевой. – Приходит кто, или без темных сил не обошлось? Как ни приду, все лежит».

Он посадил дочь на табурет – близнец того, что стоял в комнате. Вытащил из кармана «киндер-ломтик» и молочный коктейль, торопливо открыл. Наклонился к уху Марьяны, медленно и внятно прошептал:

– Ешь, пей… В комнату не ходи. Я за тобой приду. Кивни, если поняла.

Дочь озадаченно моргнула, но тут же стала серьезной. Неспешно кивнула, явно подражая королеве из недавно виденной сказки. Кряжевой поцеловал ее в лоб и пошел в комнату.

В голове царил сумбур, калечащее душу ассорти из мыслей о предстоящем и обрывков воспоминаний о недавнем прошлом. Сын, на несколько часов оставленный наедине с Бесокрутом, сложный разговор с Дашей, новое обследование, его результаты, в которые они с женой поверили сразу и безоговорочно, перепроверка, сегодняшняя бессонная ночь…

Кряжевой замер в шаге от дивана, глядя на Бесокрута.

– Долгонько пьет, – прошамкал колдун, в голосе отчетливо сквозило нетерпение. – На улице нынче вроде не жара…

Он выглядел очень плохо, гораздо хуже, чем тринадцать дней назад, когда Кряжевой привел к нему Витю. Разве что кашель куда-то подевался.

– Возьми деньгами, – твердо, но без нажима сказал Кряжевой. – Полтора миллиона сейчас и еще столько же – через три месяца. Если мало, еще что-нибудь придумаю.

– А не надо ничего придумывать… Полный расчет на кухне сидит. Веди. А будешь перечить, тебя же и резать заставлю, и бульончик варить…

– Меня тогда возьми! И деньги.

– Тебя только вместе с дочкой, – неожиданно хихикнул Бесокрут. – Чтобы твое невкусное – ее вкусным заедать.

– Как хочешь… – обреченно выдохнул Кряжевой, разворачиваясь в сторону кухни. – Как хочешь.

Ладонь нырнула во внутренний нижний карман джинсовки. Пальцы сомкнулись на ручке молотка, и Кряжевой выдернул его, не сделав шаг к кухне, а продолжая разворот на месте.

Решение он принял еще ночью. Отдать старому вурдалаку страдающую синдромом Дауна Марьяну – Кряжевой не мог. Даже в обмен на спасение сына. Это были его дети, его судьба, и он не мог допустить, чтобы они расплачивались за его поступки, никак и никогда…

Мелькнула жуткая мысль, что сейчас он повернется, а диван будет пуст. Или не сумеет ударить, как надо, и задуманное затянется надолго.

Но все оказалось просто.

Падающий чуть наискось молоток с глухим хрустом опустился немного выше брови Бесокрута. Колдун не издал ни звука, как будто Кряжевой проломил череп не человеку, а ростовой кукле, неизвестно как оказавшейся на диване.

«Уже убил?!»

Кряжевой выдернул инструмент, со страхом уставился на колдуна. Поза Бесокрута была расслабленной – той же самой, что и несколько секунд назад. Жив, нет, не разобрать… Кряжевой мысленно взвыл. В левый глаз попала капля пота, он сморгнул и ударил снова – в переносицу, еще жестче, словно намертво приколачивал к настоящему все то, что связывало его с этим человеком, не позволяя ему пойти в будущее…

Второй удар не стал последним. Кряжевой сумел остановиться, лишь превратив лоб и лицо Бесокрута в неровный провал, на дне которого лежало рагу из мозга, плоти, костей и зубов.

«Все, хватит» – он сделал шажок назад и покачнулся как пьяный, задев табурет. Что-то стукнуло об пол, и мгновением спустя стук повторился. Кряжевой судорожно рыскнул взглядом себе под ноги, отыскивая – что?!

Шарики медленно катились по доскам, вдоль дивана: красный – впереди, черный – следом, отставая совсем чуть-чуть. Кряжевой смотрел, не в силах отвести взгляд от шариков, как будто от них зависела его судьба…

В ноздри проник неприятный запашок. Он быстро крепчал, перерастая в самую настоящую вонь. В ней, казалось, перемешались несколько разных, но донельзя отвратительных запахов.

Комната тоже теряла привычный вид. Как двухслойная картина, которой подоспело время избавиться от верхнего слоя, явив взгляду скрытое…

Желтели и отставали от стен обои, покрылся разводами и бурыми пятнами на месте отвалившейся побелки потолок, свет в комнате ощутимо потускнел – оконные стекла утратили прежнюю чистоту, белая краска на рамах змеилась трещинами. Ветшала мебель, тут и там по-хозяйски выпирала плесень, углы таращились на Кряжевого густыми бельмами паутины, половые доски изрядно распробовала гниль…

Прежним оставался только Бесокрут, лежащий на пыльном диване. Словно квартира забирала его смерть себе, и Кряжевой с ужасом подумал, что колдун сейчас сядет, уставится на него уцелевшим левым глазом. И неразборчиво зашамкает что-нибудь осуждающее, двигая нижней, не задетой молотком челюстью…

На кухне раздался плач Марьяны. Кряжевой запихнул молоток обратно в карман, плевать, что в крови и мозге, не оставлять же здесь, все равно скоро выбросит. Торопливо оглядел себя: если и испачкался, то незаметно, и кинулся на кухню.

С ней творилось то же самое, что и с комнатой. Марьяна подтянула ноги к груди, превратившись в испуганный комочек. Недоеденный «киндер-ломтик» и бутылочка от коктейля валялись на полу, Кряжевой торопливо подобрал их, сунул к молотку и сгреб дочь с табурета.

– Закрой глаза!

Глядя, куда ступает – еще не хватало разодрать или сломать ногу, – он добрался до входной двери. Потянул ее на себя спрятанной в рукав ладонью – оставлять отпечатки совсем ни к чему – и выскочил в подъезд.

Подъезжать на машине к дому он не решился, оставив ее метрах в двухстах. Осталось дойти до нее, приехать домой, а там – что будет, то и будет. Кряжевой считал, что сделал все правильно, клятый колдун не оставил ему другого выхода…

Он отошел от подъезда метров двадцать и обернулся, подчиняясь странному наитию. Старый – шиферная крыша, потемневшие от времени бревна без обшивки – двухэтажный дом на четыре квартиры, располагающийся на окраине пригорода, – теперь выглядел давно заброшенным. Только сейчас Кряжевой осознал, что за три поездки сюда он ни разу не видел соседей Бесокрута, не замечал никакого движения за окнами и близ дома, впрочем, не до этого было…

Но именно сейчас пришла уверенность, что, кроме колдуна, в доме никто не обитал. И пока был жив Бесокрут, он казался таким, каким казался…

Кряжевой не знал, к лучшему ли эта перемена или нет.

«Да и какая разница? – мысль была отрешенной, словно все эмоции умерли вместе с домом и его единственным жильцом. – Ничего ж не исправить… Ничего абсолютно».

– Еще одного давай, – заявил Бесокрут. – Последнего.

И ухмыльнулся – широко, погано.

Мгновенно нахлынула выворачивающая душу тревога, что колдун вот-вот потребует что-нибудь особенное. И Кряжевой не мог избавиться от нее.

Подтверждение не заставило себя долго ждать.

– Только кого-нибудь почище. Деликатесное, я бы сказал… А то у меня эти грехоблуды уже в носу стоят.

– Тварь… Шестеро уже было. Тебе же хватало раньше…

Кряжевой сжал кулаки, с бессильной злобой глядя на Бесокрута.

– Так то раньше было, – с фальшивым сожалением вздохнул колдун. – Хотя выход есть…

– Витю не отдам, – отрубил Кряжевой.

Бесокрут невозмутимо пожал плечами.

– Как скажешь. Тогда – корми, не затягивай. Иначе вернется болячка-то, дело скорое да незамысловатое – вернуть…

«Блефуешь, тварь!»

Сучья ухмылка опять растянула губы Бесокрута:

– Думаешь, не могу? А ты проверь. Да не сможешь, знаю…

Кряжевой обмяк, помертвел лицом. Ублюдочный колдун ударил без промаха: он не мог сделать этот шаг, пока оставалась надежда исправить все по-другому. С каждым годом она становилась все более зыбкой, нереальной, и вдобавок – опорой ей было лишь слово Бесокрута, но пока – жила…

Лежащий в кармане список потерял смысл. Кряжевой бросил взгляд на часы. Еще почти пятьдесят минут…

– Пойдем, – отрывисто сказал он и зашагал, сам не зная куда.

– Здесь выбрать некого? – озадачился Бесокрут, но поспешил за ним. – Вон, площадка детская…

Кряжевой сжал зубы и прибавил шагу, цепко осматриваясь по сторонам. Двор, автостоянка, сквер, ларечек с фруктами-овощами…

– Выбираешь? Ну-ну. Да коснись что, любой из них бы тебя в фарш три раза перекрутил и задумываться не стал – кто ты, что ты…

– Заглохни.

– Ничего, небо еще покоптишь, мою правоту частенько вспоминать будешь. Я тоже когда-то на мир разинув рот смотрел, да в него быстро дряни всякой напихали. Что-то выплюнул, а что-то проглотить пришлось… Или ты думаешь, я сразу таким родился?

– Заглохни.

– Ну, как знаешь…

На помойку Кряжевой наткнулся спустя минут десять. Крытый обшарпанный павильон, примерно четыре на два с половиной метра, бетонный фундамент, внутри – несколько зеленых пластиковых контейнеров на колесиках. Возле одного возилась невысокая сутулая фигура в темной мешковатой одежде, около ее ног лежал полупустой полиэтиленовый пакет.

Кряжевой поспешно огляделся. Метрах в двадцати шла нарядная парочка, но, судя по направлению, она скоро скроется из глаз. Больше поблизости никого не было. Кряжевой скупо, тоскливо выматерился и пошел к павильону, лихорадочно придумывая, что сказать…

Шагнул в неширокий – контейнер боком выкатить – проход, замер. Человек обернулся, без испуга, но с явной настороженностью.

Женщина. Лет пятидесяти пяти, темные с изрядной проседью волосы были зачесаны назад, худое бледное лицо, крючковатый нос, плотно сомкнутые губы, правый глаз заметно косил. В руке она держала помятую пивную банку. На грязноватой одежде виднелись следы старательных, но не слишком умелых латок.

– Я аккуратно, не мусорю, – торопливо сказала женщина, наверняка ожидая, что Кряжевой начнет орать. – Если нельзя здесь, то уйду.

Невидимый ею Бесокрут громко причмокнул:

– Ну, это уже почти сладкое… Годится.

Во рту у Кряжевого стало сухо и горько. Он понимал, что зашитая одежда и привычка женщины лазать по мусоркам вовсе не означают, что ее существование не имеет смысла, что она никому не нужна в этом мире. Но выяснять это не осталось ни сил, ни желания. И лучше не думать о том, что будет, если самое позднее – через сорок минут – Бесокрут лениво не обронит: «Сыт».

На душе было паскуднее некуда. Но Кряжевой знал: времени просить прощения или вообще что-то объяснять женщине нет. Да и какой смысл? Злая сила подталкивала – неугомонно, безрассудно: «Давай, давай!»

– Удавка. Дыба.

Невидимая петля сдавила женщине горло, лишая возможности кричать. Она хрипнула, а в следующий миг очутилась на полу, ее медленно, неумолимо растягивало в струну, коротко брякнула о бетон выпавшая из пальцев банка. Женщина оскалилась от напряжения и растущего удушья, в ее глазах застыли ужас и непонимание: за что?!

Бесокрут застыл над ней, возбужденно сопя от удовольствия. Кряжевой отвернулся, выбежал из павильона, свернул за ближайший угол и пошел наугад, не разбирая дороги.

Хотелось выть, ногтями драть кожу с лица, кусать руки до крови, биться головой о стену. Только бы притупить осознание того, что неподалеку мучительно умирает ни в чем не повинный человек. Умирает потому, что Кряжевому хочется не чего-то запредельного, а простого человеческого счастья. Но за то, что многим дается даром, ему приходится исправно платить жуткую, растущую с каждым годом цену. Кряжевой не мог оставить женщину жить калекой, как тех же Тему и Батыра, лучше уж смерть… И Бесокрут точно нажрется.

– Батя, вот и свиделись, батя… Извини, что так редко, жаль, что раньше не смог. Батя…

Боковое стекло у заезжающей в парковочный «карман» «Тойоты Камри» было немного опущено. Из колонок пел Александр Маршал, и память Кряжевого невольно зацепилась за…

– Вот и свиделись…

Как ни странно – дурное предчувствие, бередящее душу с самого утра и идущее в связке с воспоминанием, что сегодня – ровно год с того дня, как он размозжил Бесокруту голову, помогло не шарахнуться от возникшего перед ним колдуна.

Кряжевой остался сидеть, где сидел – на лавочке неподалеку от детского городка, в котором играли Витя с Марьяной, оцепенело глядя на стоящего в шаге Бесокрута. Не замечая, что тихо стонет сквозь зубы…

– А ты разве не знал, что колдунов убивать нельзя? – делано удивился Бесокрут. – Странно, на каждом углу про это трындят, все уши прожужжали…

Кряжевой медленно защипнул кожу на тыльной стороне кисти. Резко скрутил, поморщился.

– Не спишь? – понимающе кивнул Бесокрут. – Вот и славно… Умишком, кстати, ты тоже не тронулся, не надейся.

Кряжевой судорожно огляделся. Две молодые мамочки с колясками, занявшие соседнюю лавочку, не обращали на Бесокрута никакого внимания, хотя он должен был привлекать его к себе – босой, в майке и трениках, говорит в полный голос…

Бесокрут проследил за его взглядом, легонько покачал головой:

– А меня здесь ни для кого нет… Кроме тебя, понятно. Это же только наше личное дело, чужие глаза и уши совсем ни к чему… Хотя ты от всех никуда не делся, поэтому – без эмоций и криков. Не веришь? Смотри.

Он провел ладонью по лицу, ото лба до нижней челюсти. На его месте появилась рана, продолжающая сниться Кряжевому не реже раза в неделю. Бесокрут отошел к соседней лавочке, встал перед мамочками, помахал им рукой. Они не могли не видеть его, но вели себя как обычно, одна из них высматривала что-то в городке, глядя сквозь колдуна…

Бесокрут постоял еще несколько секунд и направился обратно, на ходу вернув себе прежний облик.

– Еще сомнения есть? Отпали, вижу. А теперь давай поговорим.

– О… О чем? – выдавил Кряжевой.

– О погоде. Отличная сегодня погода. Самое время долги отдавать.

– Марьяну не трогай…

– Не угадал. Не о ней теперь речь пойдет, – колдун вдруг оказался с ним лицом к лицу, посмотрел в глаза. – Понял, о ком?

Горло как будто стиснула жесткая рука, а вторая – ударила под дых. Солнечное июльское утро вдруг дохнуло знобящей сыростью, цветная картинка потеряла четкость, налилась темными, пугающими тонами.

– Витя… – выдохнул Кряжевой с третьей попытки. – Зачем?

Бесокрут посмотрел на него, как врач – на пациента с редкой болезнью, знающий, что теперь им предстоит видеться часто и долго.

– Моим ремеслом жизнь можно изрядно растянуть… Но когда-нибудь все изнашивается, и тело – тоже. Приходится новое подыскивать. Твой мне подходит: мальчик крепкий, я его как себя лечил. Точнее – для себя. Уживемся, папаша…

– Нет… – сказал Кряжевой, не слыша собственного голоса. – Нет…

Бесокрут захихикал, глядя на помертвевшее лицо Кряжевого. Потом заговорил, серьезно, неторопливо.

– Хочешь правду? Я лечить согласился, последние силы в него вложил, потому что знал – ты дочь не отдашь и меня порешишь. Да, я бы на ее мясце еще немного протянул и, глядишь, нашел бы мальчонку какого-нибудь… А может, не нашел бы. Это ж не в магазин за картохой и кефиром сходить. А коли моя кровь на тебе, то и спрос с тебя другой будет…

Кряжевой закрыл глаза, чтобы не видеть колдуна. Не зная, кого он сейчас ненавидит больше – его или себя…

– А если не отдам?

– Тогда держи еще кусок правды. Можешь не отдавать. Но такое право отработать надо…

– Как?!

Мамочки по соседству испуганно обернулись к нему. Кряжевой заставил себя изобразить подобие виноватой улыбки, показал на солнце, потом себе на голову: напекло, извините… Мамочки переглянулись, встали и ушли.

– А ты точно хочешь это знать? – Бесокрут проводил их язвительной ухмылкой. – Каждый год придется отрабатывать… Кровью и болью. Чужой и своей. Если хоть в чем-то слабину дашь – сын мой. Или я верну ему болезнь. Поверь, и так можно… Сгниет за неделю. Продолжать?

– Рассказывай, – хрипло проговорил Кряжевой.

– Силу я дам, а остальное – сам решай: кого, как. Пока на год вперед не наемся. Теперь дальше…

Бесокрут выжидающе уставился на Кряжевого, потом снисходительно бросил:

– Все, сыт. Удачу будешь пытать?

– Буду.

«Поощрение тебе сделаю, – память вернула Кряжевого на шесть лет назад. – Мало таких, кто за свою кровинушку такое пережить согласится. Знаю, навидался… Да и себе нервишки пощекочу, люблю это дело».

До конца срока оставалось пятнадцать минут. Кряжевой сосредоточенно смотрел, как колдун достает из кармана штанов два шарика – черный и красный, вытягивает вперед руки, ладонями вверх.

Кряжевой моргнул, и красных шариков стало шесть.

Из боков колдуна начали расти руки – третья, четвертая… Седьмая выросла из солнечного сплетения. В прошлом году их было шесть, в позапрошлом – пять.

Бесокрут свел все ладони вместе, скрыв шарики, и начал трясти, перемешивать их. Кряжевой напряженно следил за ним, надеясь, что в щели между пальцев промелькнет черное, и он точно будет знать, в каком кулаке избавление от боли и страха за всех – Витю, Дашу, Марьяну, себя. Красный означал, что в ближайшие часы ему предстоит пережить то же самое, что пережили полковник, Тема и остальные…

Правда, его раны мистическим образом заживут уже на следующий день. А через год Бесокрут придет снова, и все повторится.

Только рук будет восемь.

– Оп!

Ладони распались на семь кулаков, замерших в полуметре от Кряжевого.

– Черный – все кончится, красный… Ну, ты помнишь. Угадывай.

Кряжевой ткнул указательным пальцем в кулак седьмой руки.

– Здесь.

– Уверен? – нахмурился Бесокрут.

– Нет. Но – здесь.

Колдун улыбнулся – странно и жутковато, как всегда в такой момент.

– Смотри… Оп!

Три левых кулака и два правых – верхний с нижним, разжались. На асфальт упали пять красных шариков. Бесокрут возбужденно хохотнул:

– Ты глянь, что творится! А теперь – момент истины…

Пальцы седьмого кулака дрогнули и начали разжиматься – невыносимо медленно, а Кряжевой смотрел, затаив дыхание, боясь отвести взгляд…

Оксана Ветловская

Яр

Больше всего на свете Славка боялся, что однажды ему придется убивать. Вот уйдет отец на фронт – а было ясно, что дело это неминуемое, хоть отцу пока и дали отсрочку, потому как работал он электриком в трамвайном депо, но до поры до времени, – и придется тогда Славке самому курей рубить. Только подумав об этом, Славка почему-то испытывал ужас куда больший, чем даже при мысли о том, что на фронте отец может погибнуть. Последнее было все же далеким и абстрактным, а топор в окровавленном чурбаке – вот он, под навесом, стоит лишь выйти во двор. Едва Славка представлял, как придется самому брать этот топор, другой рукой хватать живое, трепыхающееся, теплое, дышащее, которое так не хочет умирать, – его начинало тошнить, руки и ноги холодели, и, казалось, будто все тело облепляла липкая тугая паутина.

Кур, на Славкину беду, завел еще дед, когда жив был. Деда Славка не любил: бранчливый был, с чугунным нравом, скупой скопидом, да в придачу жестокий. И не просто бездушный, а как-то по-особенному жестокий, с изуверским таким подвывертом – отравил покусавшую его соседскую собаку чем-то таким, что та полдня мучилась, подыхая, а он все ходил смотреть, и котят кошки Маньки топил не скопом, а вдумчиво, по одному, будто удовольствие получал. Когда дед, тяжело прохворав с месяц, лег в гроб, блестя длинным желтым носом, Славка испытал только облегчение. Но остались куры: их дед завел незадолго до смерти, чтобы яйца на рынке продавать; из самых нищих поволжских крестьян, каким-то образом занесенный судьбой в Киев, дед всю жизнь пытался наладить свое дело и всю жизнь прогорал. Родители и бабушка к хозяйству с курами как-то попривыкли (хотя поначалу без конца сетовали) и не спешили от него избавляться. И вот однажды отцу взбрело в голову научить Славку кур забивать. «А то ведь не мужик растет». Славка и впрямь рос немного чудным, «блаженненьким», как говорила бабушка. Никогда не играл в войнушку и не любил книг про сражения. На рыбалку не ходил. Поутру под смех домашних вылавливал из бочки с дождевой водой еще живых жуков и мотыльков, чтобы те не утонули. Отбивал у уличных мальчишек всякую живность, которую те мучили. Вот что-что, а драться Славка умел, кулаком в ухо, или даже сопелку свернуть, или зуб выбить – это запросто, такое Славка жестокостью не считал, если за дело. Так что его не особенно дразнили, хотя считали чудаковатым. Вечно Славка ходил по соседям, пристраивая каких-то щенят и котят, а кошку Маньку, ставшую совсем старой, беззубой и с бельмами на оба глаза, кормил три раза в день хлебом, размоченным в молоке, и, когда она тихо издохла во сне, похоронил в палисаднике. Отец считал всю эту возню немужским занятием и полагал, что Славке нужно закалять характер.

Кур, предназначенных на забой, прежде всего на сутки запирали в особой клетушке с сетчатым дном, где им давали только воду, чтобы у них очистились внутренности. Заранее оповещенный отцом о завтрашней учебе, Славка иногда подходил к клетушке, смотрел на темно-рыжие гладкие перья и алые гребешки птиц, и так их было жалко, и заранее тошнило, даже ужин в горло не полез. И ведь не отвертишься, отец был строг. Утром Славку бил озноб. Вытащили из клетушки первую курицу, связали ей лапы, отец показал, как правильно обхватить ее левой рукой и уложить на колоду. «Руби быстро. Раз – и готово». К этому моменту Славка уже не чуял ни рук, ни ног, его покачивало, и топор показался чудовищно тяжелым и ледяным – должно быть, именно такой на ощупь была бы сама смерть, если бы ее можно было потрогать: что-то огромного веса, полное извечного холода.

– Ну, чего так побелел? Руби давай. Мужик ты или кто?

– Не буду, – хрипло сказал Славка. – Сам руби, если хочешь.

– Ну и кисляй уродился, а еще Ярославом назвали! Тебе ж уже семнадцатый год! Мало ли, чего в жизни случится – как семью-то кормить будешь? А вот как в армию пойдешь, а если стрелять прикажут?

– Не буду стрелять, – задеревеневшими как с мороза губами произнес Славка.

– А охотиться вдруг придется?

– Лучше траву жрать буду!

Славка непослушными пальцами распутывал курице лапы и чувствовал, как скапливаются в уголках глаз злые слезы. И впрямь – шестнадцать лет ему в мае исполнилось, еще разреветься не хватало, срамота.

– А ну, дай сюда, тюхтя, – отец отобрал у Славки птицу, дико косившую на людей круглым карим глазом, будто удивлявшуюся – поили-кормили, а сейчас вдруг чего надумали?

И одним махом отрубил ей голову. Не любил Славка на такое смотреть, и сам бы не взялся рубить даже под угрозой порки, но все же с малых лет порой невольно становился свидетелем забоя птиц, и нынче ему показалось, что крови как-то ненормально много, она хлынула из горла, как из пробитого бурдюка, не могло быть в одном небольшом живом существе столько крови…

Злополучными этими курами отец попрекал Славку всю неделю. Мать хмурилась, она как педагог воспитательных приемов отца не одобряла, но и сказать поперек ей было нечего, потому что на все возражения отец твердил одно: «Парень он, не девка, ишь, неженку вырастили». Всю неделю Славка ежился от отцовских насмешливых взглядов («Как суп-то из куры лопать, так горазд!») и старался пореже попадаться ему на глаза. А в самом конце недели, в воскресенье, началась война.

Где-то сразу после полудня Славка услышал, как соседи гомонят. Вышел на крыльцо, и соседка сразу закричала ему через забор: «Вийна, вийна!» Сделалось не то чтобы страшно, но муторно и тягостно. Впервые Славке подумалось, что отцовские предупреждения про армию – не просто слова. Больше всего на свете Славка боялся, что однажды ему придется убивать, и особенно боялся: вдруг когда-нибудь придется убить человека.

Немцы вошли в город девятнадцатого сентября, почти через три месяца. К тому времени уже всем было ясно, что Киев будет сдан: из радио и газет выходило, что советские войска откатываются назад стремительно. Впрочем, Славка газет не читал и радио не слушал, ему довольно было того, что рассказывал отец, и, вообще с тех пор, как начались бомбежки, а с горизонта почти беспрерывно стал доноситься гулкий грохот канонады, Славка впал в какое-то внутреннее оцепенение, жил будто вполовину. Может, так выходило от постоянного недосыпания: часто ночью приходилось всей семьей прятаться от бомбежек в щели, вырытой на огороде (такие простейшие укрытия были теперь повсюду во дворах и на улицах), а в узкой яме два метра глубиной, на узлах с одеждой и самым ценным домашним скарбом да под разрывы бомб не особенно поспишь. Днем же Славка, в силу возраста уже попадавший под трудовую мобилизацию, ходил на строительство оборонительных сооружений, и все это, вместе со сном урывками, между бомбежками, так отупляло, что даже близкая канонада не страшила.

Именно там, «на окопах», он познакомился с Розкой. От природы Славка был не особенно крепкий, по-птичьи тонкокостный, но все же выносливый, не дохляк, а вот как-то раз рядом с ним оказался настоящий хлюпик. Мальчишка был его ровесник, невысокий, со слабой, узкой и впалой грудью, удивительными руками – бледными, почти прозрачными, словно какие-то диковинные ночные цветы, и крупными, будто нарочно завитыми, темными кудрями. Явно не созданный для тяжелой физической работы, он очень быстро выдыхался. Славка поглядывал на него снисходительно, но, в общем, не особенно обращал внимание, пока к мальчишке не пришла, по-видимому, сестра, того же возраста и очень на него похожая. Тогда Славка оперся на черенок лопаты и принялся наблюдать за девчонкой. С такими же, как у брата, черными кудряхами, подвязанными черной же лентой, и тонкими белыми руками, она показалась Славке необычной, будто совсем не отсюда, не со здешних пыльных, суетливых, перерытых укреплениями улиц. Он бы, верно, так и не решился к ней подойти, если бы парнишка-хлюпик не выронил узелок, который она принесла. Узелок скатился точно Славке под ноги. Сквозь белую тряпицу проглядывал хлеб. Девчонка уставилась на Славку: что тот сделает – схватит и убежит? Славка поднял узелок и взобрался к ней по оседающей круче перемешанной с песком земли.

Брата и сестру звали Лев и Роза Эткинд. Оказалось, жили они буквально через несколько домов от Славки – странно, что он их раньше не встречал. Впрочем, они были «тиходомы», как говорила про таких бабушка. Левка играл на скрипке, Розка зачитывалась книгами и мечтала стать врачом.

– Жиды пархатые, – припечатал отец, когда Славка рассказал про своих новых знакомых. – Пробу на них ставить некуда. Диву даюсь, что от «окопов» не отвертелись, такие всегда от работы отлынивают.

Отец евреев сильно недолюбливал, чем-то они ему когда-то насолили, а покойный дед – тот и вовсе был лютым жидоедом, вся округа знала. Славке, впрочем, было все равно. Жили они на Куреневке, этот удаленный от центра район, весь в садах и огородах, расположенный рядом с огромным оврагом, населяли украинцы, русские, евреи и поляки, соседство было разным: и дружным, и склочным, но в общем привычным, и менее всего Славку интересовали вопросы чьего-то происхождения, равно как и своего собственного.

Так что вскоре они везде ходили вместе – Славка и Розка: белобрысая голова, выгоревшая за лето до сияющей белизны, и темная, с непременным черным бантом. Мать Розки, как и Славкины родители, тоже была не рада этой дружбе, по каким-то неясным причинам считая, что ее дочери пристало водиться с парнями только своей породы. И Розка также не обращала на это внимания. Все Славкины чудачества, над которыми соседские ребята посмеивались, Розке как раз таки нравились. У них вообще оказалось много сходного: оба учились в старших классах и собирались получать высшее образование (с прошлого года обучение в старших классах стало платным, и обоих родители этим попрекали, но платили исправно). Оба были нетерпеливы к жестокости и сострадательны. Им было интересно вместе – и говорить, и молчать.

Вдвоем они ходили глазеть на наводнивших город немцев и собирать слухи. Когда немцы пришли (а последние красноармейцы бежали дворами и переулками), необходимость ходить «на окопы» отпала сама собой, и казалось, весь город не знает, что делать дальше: стояли брошенные на путях трамваи, стояли разграбленные магазины с разбитыми витринами (причем в грабежах магазинов одинаково отличались как немцы, так и кое-кто из местных), школы несколько дней были закрыты.

– Ну все, кончилась советская власть, – сказал отец, придя с работы куда раньше обычного.

– Что ж теперь будет… – вздохнула мать.

– А черт его знает. Ну, немцы, чай, не Орда. Европа! – глубокомысленно заключил отец. – Значит, проживем как-нибудь.

Хоть прихода немцев и ждали с опаской, поначалу их все же не особенно боялись.

Из-за низкого забора Славка и Розка наблюдали, как немцы занимают Дом кожевников на Кирилловской, новое, большое, добротное здание. Понаехало много интереснейшей, самой современной техники: мотоциклы, грузовые автомобили, гусеничные броневики, суетились солдаты в чистенькой, щеголеватой, ладно сшитой форме – они казались до обидного нарядными по сравнению с запыленными красноармейцами. Подъехал офицер в длинном открытом легковом автомобиле.

– Красивые, – сказала Розка про немцев. – Как-то это… неправильно.

– Ага, – Славка прекрасно понял, что она имела в виду. Врагу положено быть страшным и уродливым. Воображение рисовало фашистские полчища как стаи каких-то двуногих зверей в рогатых касках, на чудовищных грохочущих танках. А тут – люди как люди. Благополучные и даже привлекательные с виду.

Офицер в открытом автомобиле глянул на лучившиеся любопытством лица Славки и Розки и вдруг улыбнулся им. Права Розка – враг оказался обескураживающе обыденным и почти симпатичным. Породистое лицо, красивая фуражка. Вот только череп на фуражке Славке совсем не понравился.

Они ходили толкаться на рынок и услышали много чего интересного: что немцы ходят по домам и квартирам, берут ценности и съестное, но жителей не трогают; что новые, немецкие власти выпустили постановление вернуть все, утащенное из разгромленных магазинов, и вскоре тоже намереваются ввести трудовую повинность, прежде всего отправить разбирать баррикады, которые сами же горожане и сооружали. И самое главное – что вчера кто-то обнаружил на окраине несколько домов, где полы сплошь залиты кровью, а жильцы зарезаны как свиньи. Грешили на немцев, но тут же нашелся кто-то, видевший, как немцы допрашивали, а потом застрелили какого-то окровавленного бродягу – тот был одет в штатское и говорил на суржике. «Выходит, душегуб – из наших?» – прошептал Славка. Розка только плечами пожала. На рынке теперь было не так, как прежде, и дело было даже не в воцарившемся повсюду напряжении и не в страшных слухах. Сами люди стали будто другие. Многие тут друг друга знали, и пару раз Славка услышал за спиной: «Москаль и жидивка!» – это было, конечно, про них с Розкой. Этим могли швыряться и раньше, но довольно беззлобно, а теперь сказали – точно плюнули. Казалось, будто немцы принесли с собой что-то невидимое, но опасное, вроде инфекции.

Когда Славка возвратился домой, выяснилось, что семью, покуда он отирался на рынке, ограбили, деловито и спокойно: пришли немецкие солдаты, забрали всех кур, а еще серебряные ложки, материны бусы, подаренные ей на свадьбу отцом, и бабушкину икону в драгоценном окладе.

– Нехай подавятся, – махнул рукой отец. – Нас не тронули – и на том спасибо.

Славка рассказал про услышанное на рынке, особенно про душегуба. Мать всплескивала руками и трясла за плечо отца:

– Давно говорю, засов хороший на дверь нужен, не эта щеколда на соплях.

Отец говорил:

– Не-не, точно не немцы, те грабят культурно, – а бабушка перекрестилась:

– Как есть, вражина пришел.

– Что, думаешь, все-таки немцы такое сотворили? – спросил Славка.

– Немцы ли, наши – не знаю. Вражина не различает: наши, ихние, ему едино. Для его поганых дел все сгодятся.

– А кто он – черт, что ли? – с насмешкой спросил Славка. Ни в какого черта он, разумеется, не верил.

– Хуже черта. Мне моя бабка рассказывала, а той – ейная бабка. Во времена, когда люди много крови льют, приходит вражина кровью упиваться. И тогда кровь льется уже не ручьями – реками и морями.

– Ну не забивай ты голову парню, – прервал бабушку отец. – И так вон что творится.

А Славке отчего-то припомнилось, сколько крови текло из перерубленного куриного горла; никогда он столько не видел.

– Да ну, баб, люди только по своей воле убивают. А не из-за черта какого-то.

Той ночью, после бабкиного рассказа, приснился Славке сон: будто отца забрали на фронт, а куры по-прежнему ходят по двору, и надо одну из них зарезать к обеду, потому что дома есть нечего, даже сухарей завалящих нет. И вот Славка, обливаясь холодным потом, несет к колоде за ноги одну из кур, а та вроде и обычная несушка, и в то же время человек, как в сказке «Черная курица». Славка отчего-то понимает, что, если он прямо сейчас не зарежет именно эту куру, то вся его семья умрет с голоду. Медленно, как только во сне бывает, поднимает топор и с хеканьем, стараясь не зажмуриться от ужаса, опускает – и лезвие вонзается не в курью шею, а именно что в человечью. Топор перерубает шею какого-то парня, ровесника Славки, лишь наполовину – чтобы полностью отрубить голову, Славкиных сил не хватило, да и топор слишком мал, – и кровь хлещет фонтаном. Человек страшно хрипит, Славка понимает, что надо бы его добить, чтоб не мучился, – и просыпается в леденящем ужасе, прямо-таки подскакивает на кровати.

– Ночью нам сегодня окна побили, – сказала Розка, перебирая в пальцах гладкие, шелковисто блестящие коричневые плоды конских каштанов.

– Кто, немцы? – спросил Славка. По детской привычке он набивал каштанами карманы, чтобы потом швырять их во что-нибудь – и сейчас то и дело кидал ими издалека в тумбу с объявлениями на трех языках – украинском, русском и немецком, про сдачу «излишков продовольствия».

– Не надо, – Розка придержала его за руку. – Еще увидит кто. Нет, не немцы. Кричали по-нашему.

По перекрестку мимо тумбы прошли трое здоровенных, румяных, веселых немецких солдат – один торжественно нес граммофон с большим золотящимся на солнце раструбом, второй тащил под мышками двух поросят, третий нес корзину с яблоками и свернутое на плече пуховое одеяло. Поросята сучили копытцами и визжали, солдаты что-то орали по-своему и громко гоготали.

– Мне страшно, – сказала Розка.

Славка ничего не сказал. Утром к ним приходили немцы: искали партизан. Обшарили весь дом, на сей раз ничего не забрали, но осадок почему-то остался хуже, чем если бы просто ограбили.

– Мне тоже страшно, – произнес Славка наконец. – Хорошо, душегуба хоть вроде поймали. Слушай, давай я тебя из школы буду встречать? А то мало ли…

В школах (тех, что не были заняты немцами) занятия пока еще шли, больше по инерции, но уже поговаривали, что учиться теперь все советские граждане, по распоряжению немцев, будут только в начальной школе, а среднюю школу закроют, и всех подростков отправят работать.

Розка не успела ответить: раздался отдаленный гул, и почти сразу над крышами, где-то со стороны центра, вспухли серые клубы дыма. На прозрачно-голубом, бледном на горизонте небе они казались очень плотными и тяжелыми, будто набитыми землей. Вскоре вдалеке раздался новый взрыв, и дым повалил еще пуще.

В тот день начал взрываться Крещатик. Пошли слухи, что красноармейцы, отступая, заминировали весь центр Киева, занятый теперь немецким командованием; рассказывали и о подпольщиках-смертниках. Из центра шли люди в крови, посеченные осколками от повылетавших окон. Взрывы тем временем продолжались, горел, должно быть, уже весь Крещатик, и немцы озверели. Оцепили полыхающий городской центр, вновь принялись прочесывать улицы, дворы, вламывались в дома. От былого снисходительного благодушия немецких солдат не осталось и следа – теперь ни за что можно было получить прикладом в лицо, а то и пристрелить могли на месте.

В последующие дни центр Киева продолжал взрываться и гореть, на улицах бушевал хаос – горожане несли раненых и обгоревших, немцы тащили арестованных, и ни о каких занятиях в школе речи уже быть не могло. Мать, педагог начальных классов в той же школе, где учился Славка, оставалась дома, не ходил на работу и отец, и Славку тоже никуда не пускали, разрешили только сбегать до дома Розки и убедиться, что у той вся семья тоже не кажет носа на улицу. Питались припасами, в обход приказа о сдаче продовольствия спрятанными в подполе. Немцы к ним, по счастью, ни разу не приходили, хотя в один из соседних домов ворвались с обыском.

Через четыре дня взрывы, наконец, утихли. Отец ворчал, что кто бы ни взорвал Крещатик, сделал это не от большого ума, поскольку теперь расплачиваться будут горожане. Славка не знал, что и сказать. Фашисты получили по заслугам, но народу всякого погибло много, не только немцы.

В конечном итоге Славке разрешили выходить из дому, и первое, что он увидел, оказавшись на улице, – новое большое объявление на тумбе у перекрестка. Возле него толкались соседи.

– Жидов вывозят! – сказал кто-то. – Давно пора!

Славка протиснулся между чьими-то плечами и прочел: «Все жиды города Киева и его окрестностей должны явиться в понедельник 29 сентября 1941 года к 8 часам утра на угол Мельниковой и Доктеривской улиц (возле кладбищ). Взять с собой документы, деньги, ценные вещи, а также теплую одежду, белье и пр. Кто из жидов не выполнит этого распоряжения и будет найден в другом месте, будет расстрелян». Что-то в этом объявлении было не так, и дело было не в исковерканных немцами названиях улиц. Озадачивала лаконичность формулировки: «все жиды». Прямо-таки все? И куда повезут такую тьму-тьмущую?

Прежде всего Славка побежал к Розке. Тамошние соседи, тоже евреи, суетливо собирали чемоданы; на половине дома Эткиндов было тихо. Славке долго не открывали, лишь шевельнулась занавеска в окне. Когда поблизости никого не оказалось, дверь приоткрылась, и его впустили. В прихожей стояла сама Розка, бледная до синевы и очень напуганная.

– Вы что, тоже уезжаете? – глупо спросил Славка, глядя на пустые полки в прихожей. Что спрашивать, и так ясно; да и как не собираться со всеми, когда такое распоряжение.

– Нет, – почему-то шепотом сказала Розка. – У мамы плохое предчувствие. Говорит, сделаем вид, будто собрались и ушли, а сами спрячемся в подполе. А назавтра ночью попробуем уйти из города.

– Так немцы везде. А если поймают?

Розка жалобно задрала брови.

– Мама говорит, немцы убивать будут.

– Да зачем солдатам, пусть и немцам, убивать столько гражданских? – Славка помолчал. – Слушай, а давай вы у нас спрячетесь, я попрошу батю. Нас не заподозрят. Все знают, мой батя евреев не любит и мне пеняет, что с тобой дружу.

– Разве он согласится…

– Я уговорю.

Славка вовсе не был в этом уверен. Если честно, единственное, в чем не сомневался – что наверняка получит за предложение укрыть еврейскую семью хорошую выволочку. Но и оставлять Розку здесь, когда в любой миг могут нагрянуть немцы или их прихвостни… И так тоскливо становилось оттого, что Розке в любом случае придется уехать – либо по приказу немцев, либо спасаясь бегством. А Славка еще мечтал ее поцеловать. Какие теперь, к черту, поцелуи. Не получится же постоянно прятать ее с матерью и братом у себя – кто ж знает, на какой срок пришли немцы. При мысли о том, что, возможно, под немецкой оккупацией придется жить очень-очень долго, Славке совсем тошно стало.

– Я попробую его уговорить.

Впрочем, как Славка и ожидал, стоило ему лишь заикнуться о том, чтобы спрятать Розкину семью, как отец пришел в ярость.

– Да ты соображаешь, курьи твои мозги! – закричал он на Славку. – Хочешь, чтобы всех нас расстреляли?

– Тише, тише, – полушепотом увещевала его мать. – Соседи же услышат!

Назавтра с самого раннего утра к назначенному месту потянулись вереницы людей. Впервые за много дней Славка ходил по улицам один, без Розки, и ему было непривычно и очень беспокойно. Чем ближе к кладбищу, тем больше толпилось народу, и была это в основном жалкая, перепуганная голимая беднота. Очень много стариков и старух, женщины, дети – все, кто мог, тащили неисчислимые узлы с пожитками, перевязанные веревками переполненные чемоданы. Несли калек и больных. В бесконечных колоннах, над которыми разносился стон и плач, было что-то апокалиптическое, от конца времен. Славка дошел до улицы Мельникова, увидел немецкое оцепление и повернул обратно. Куда немцы собрались увезти такие толпы? Действительно ли в гетто, как поговаривали вокруг?

И не затерялись ли все-таки в этих толпах Розка и ее семья?

Славка сначала шел быстрым шагом, потом побежал. Розкин дом стоял тихий, запертый, и на стук в дверь лишь отозвалась лаем соседская собака. Даже если Розка с семьей не ушла, даже если они действительно прячутся – станут ли они сейчас открывать… Нет, конечно. Славка медленно пошел домой.

И не сразу он обратил внимание на далекий звук, настолько постоянный и равномерный, что сознание поначалу не выделяло его из прочих звуков окружающего мира как что-то необычное. Это был звук пулеметной стрельбы, доносившийся со стороны оврага. Кто-то почти без перерыва стрелял и стрелял, будто поставил перед собой цель зачем-то расстрелять целый вагон, да что там, состав, груженный патронами.

Отец, мать, бабушка – все сидели на кухне, молчаливые, растерянные, даже пришибленные.

– Слышишь вот это та-та-та? – с неясной, неведомо к кому относящейся сухой злобой спросил отец, указав на окно. Звук стрельбы, хоть и едва слышный, все же был различим и здесь. – Евреев стреляют.

– К-как? – Славка на миг даже заикаться начал. – За что?

– То у немцев спрашивать надо. Вся Куреневка уже только и говорит, что в Бабьем Яре людей выстраивают очередями и стреляют. А немцы ходят по домам и смотрят, чтобы никакой еврей дома не отсиделся.

– А как же Розка? Бать, мы должны Розку спрятать! Если их с мамкой еще не увели…

– Туда, что ли, тоже хочешь? – тихо и страшно спросил отец, кивнув на окно. Беспрерывная стрельба, едва слышная за стеклами, казалась чем-то спокойным, обыденным, почти безобидным.

– Тогда я сам с Розкой в Бабий Яр пойду.

– Дурень безголовый! – заорал отец. Мать молчала, глядя на свои руки, стиснутые на коленях, бабушка крестилась.

– Вот пойду, и все, и попробуй останови, – твердил Славка. – А еще характер мне воспитывал! Как животину беспомощную рубить, так пожалуйста, а как человека спасти…

Тут отец просто взбеленился, отвесил Славке затрещину и еще какое-то время распекал его на все корки, затем умолк, принялся мерить кухню шагами. Славка стоял на пороге. Осознание было как порыв холодного ветра: если отец сейчас запрет его в комнате, запретит выходить из дому, то разойдутся они далеко, как две стороны того оврага за Куреневкой, чтобы никогда больше не быть вместе, даже живя под одной крышей.

И вдруг отец произнес такое, чего Славка уже не ожидал услышать:

– Если они там еще дома – пойди, скажи, что вечером, как стемнеет, проведем их задами огородов. Пусть пока в нашем сарае посидят. А дальше придумаем, как быть.

Розка с матерью и братом действительно оказалась дома – весь день они просидели тихо в подполе, боясь, что жилища евреев будут проверять. В сумерках, когда Славка пробрался к их дому со стороны огородов и постучал в окно, ему открыли. Славка говорил шепотом, торопясь и запинаясь, так что мать Розки его не сразу поняла – а когда, наконец, поняла, то заплакала.

Уже совсем в потемках, за кустами и раскидистыми яблонями Славка провел Эткиндов к своему дому. У соседей забрехала собака, но смотреть, в чем дело, никто не вышел. Розку, ее мать и брата разместили в сарае: сложили дрова так, что за ними получился закуток, где можно было спать на расстеленных одеялах, и еще не сразу было понятно, что поленницу можно обойти: с первого взгляда казалось, что сарай сплошь забит дровами.

Так началась жизнь новая, беспокойная, когда поневоле то и дело смотришь: не идут ли к дому немцы, и еду в сарай носишь только в сумерках. А немцы, действительно, по наводке местных проверили все еврейские дома на улице. Уже назавтра Розкин дом стоял с выбитой дверью.

Однако продолжалась такая жизнь совсем недолго.

Отец взялся устроить так, чтобы Розкина семья уехала из города в каком-то обозе. Прошло несколько дней, немцы не приходили, и беспокойство у всех поулеглось. И именно в то утро, когда Славка, прислушиваясь к далекой стрельбе (а пулеметные очереди, доносящиеся от оврага, смолкали только ночью и поутру возобновлялись), решил, что самое страшное все-таки позади, в их дом с обыском пришли немецкие солдаты.

Они ходили по всей улице, от дома к дому. Несколько автоматчиков с квадратными плечами, строгий элегантный офицер в высокой фуражке и один из главных куреневских подлецов и стукачей – молодой щекастый щеголь Федька Забула по прозвищу Бздюк, разряженный, точно на танцы. Несколько дней тому назад он вот так же водил немцев по еврейским домам. Когда постучали в дверь, вся семья сидела на кухне (а Розка с матерью и братом – в сарае, они выходили только ночью).

– Все молчите, я буду говорить. – Отец поднялся от стола и пошел отпирать.

Пара солдат, сразу оттеснив его, пошла по комнатам, грохоча сапогами, распахивая шкафы и сундуки, переворачивая кровати, затем кто-то из них полез на чердак, а другой открыл люк в подпол.

– Жидов и партизан шукаем! – весело и деловито объявил Федька.

– Да какие у меня жиды, дурень, – с неестественной суровостью сказал отец.

– А хто вас знает!

В окно Славка видел, как другие солдаты ходят по огороду. Один из них заглянул в сарай, но заходить не стал.

Офицер тем временем зашел в кухню и принялся очень пристально рассматривать Славку, мать, бабушку. Поманил отца:

– Ком хир.

– Иди сюды, – перевел Федька, хотя и так было ясно.

Офицер смотрел прямо в лицо каждому, и выдержать режущий взгляд его пустых светло-серых глаз было решительно невозможно, да Славка и не пытался, сразу опустил голову. Он вдруг вспомнил, где видел эту сухощавую светлоглазую физиономию под фуражкой с черепом. В самые первые дни оккупации, когда они с Розкой ходили смотреть на немцев. Офицер в открытом автомобиле рядом с Домом кожевников. Он еще тогда так приветливо им улыбнулся… И наверняка запомнил.

– Во зинд ди юден?

Славка невольно поднял взгляд – и сразу, как на штык-нож, напоролся на взгляд офицера.

– Жиды хде? – вякнул было Федька, но немец поднял руку в перчатке, и тот резко умолк, будто его схватили за глотку.

Славка мелко замотал головой.

– Нету… нету.

Дальше было тихо настолько, что Славка слышал собственное дыхание, чудовищно шумное, как кузнечные мехи, да еще доносились уже ставшие привычными за эти дни пулеметные очереди в Бабьем Яре. Та-та-та. Та-та-та. Офицер достал пистолет. Бабушка скрипнула стулом, на котором сидела, и громко всхлипнула. Стволом пистолета офицер осторожно, почти бережно постучал по Славкиному подбородку.

– Ду люгст михь ан.

Почему-то именно теперь Славке, внутри себя бултыхавшемуся на самом дне омута ужаса, отстраненно подумалось, что немец, может, и не запомнил их с Розкой, а попросту все понял, едва увидев неестественную перекошенную улыбку отца, лихорадочный румянец матери, его, Славкину, неодолимую мелкую дрожь.

Вдруг офицер повернулся и выстрелил куда-то в сторону. От грохота заложило уши, Славка невольно зажмурился и даже не сразу понял, что случилось. А потом страшно закричала мать. Словно бы кто-то холодными пальцами разлепил Славке веки, и он увидел, как отец сползает на пол, оставляя на стене яркий алый след.

– Во зинд ди юден? – спокойно повторил офицер, все так же по очереди пристально глядя всем в лица.

– В сарае, в сарае! – зарыдала бабушка.

– Ин дер шойне, – с готовностью перевел Федька, аккуратно переступив через руку отца, которая словно сама по себе скребла пол скрюченными пальцами.

Дальше со Славкой приключилось что-то вроде умопомрачения. Будто в дурном вязком тумане он видел, как отец замирает на полу, и крови вокруг него становится больше, больше, больше – пока весь мир не потонул в нестерпимо-красном. Красное залило Славке глаза, полилось в горло, в легкие, взорвалось в голове, и окружающий мир стал плоским, двумерным, почти нереальным. В этом мире за красной завесой солдаты вытолкали Славку, мать и бабушку на улицу, а другие солдаты вывели из сарая Розку и ее родных. В конце улицы стоял немецкий грузовик, там в кузове под охраной сидело с полдесятка перепуганных людей. Славку, Розку и остальных загнали туда же. Бабушка рыдала, никак не могла залезть в кузов, и ее втащили туда в десять рук – а ну как немцы еще и ее пристрелят, если будет медлить. Сидели полчаса, час, вечность. Ничего не говорили. Славка не смел поднять глаз на мать и бабушку. Его идея была спрятать Розку, его. Он виноват. Офицер и солдаты в сопровождении Федьки Бздюка тем временем обошли еще несколько домов.

Наконец поехали. Знакомые, родные улицы, где Славка всю жизнь провел, мелькали будто где-то далеко-далеко, за глухим красным стеклом.

– Надо было нам сразу в Бабий Яр идти, – глухо, мертво сказала рядом Розка.

И тогда красная завеса стала таять – под новым, очень взрослым чувством: жуткой ледяной злобой.

– Не дури, – тихо ответил Славка. – Мы сбежим, вот увидишь.

И откуда вырвалось это «сбежим»? Было ясно, что сбежать невозможно. В кузове вместе с ними сидели двое автоматчиков. Грузовик ехал быстро, трясясь на ухабах, так что люди то и дело валились друг на друга. Знакомый путь: по нему Славка еще недавно ходил смотреть, куда же идут евреи. Вот и кирпичная стена кладбища, вот и оцепление. Колючая проволока, противотанковые ежи, множество немцев и полицаев: от мундиров рябило в глазах.

Здесь арестованным приказали вылезти из грузовика. Дальше их вели под конвоем и остановили возле группы сидящих прямо на земле людей. Вокруг сомкнулось кольцо немецких солдат. Славка без сил опустился на вытоптанную пыльную траву: все кругом снова заволакивала багровая мгла тупого ужаса. Остальные молча сели рядом, почему-то рука Розки оказалась в Славкиной руке, и пальцы ее были ледяные, будто у покойницы. Пулеметные очереди стучали отчетливо, как-то выпукло, смутной болью отдаваясь в голове. Левка, Розкин брат, упал в обморок, и мать их даже не пошевелилась, чтобы привести его в чувство. Она сидела неподвижно, обхватив голову руками. Вокруг плакали, молились, какая-то женщина забилась в истерике (ее немцы оттащили в сторону, и коротко протарахтела автоматная очередь). Но большинство все же сидело тихо, глядя перед собой. Некоторые раскачивались как болванчики. Подъезжали грузовики и телеги, народу кругом становилось больше. Кто-то прямо здесь же справлял нужду, кого-то рвало. Немцы смотрели на все это с непостижимым скучающим спокойствием.

Когда собралась большая толпа, солдаты вдруг стали оттеснять людей куда-то, началась давка, поднялся крик и плач; Славка тут же потерял из виду мать и бабушку, пропали куда-то и Эткинды, только Розка была по-прежнему рядом, потому что крепко цеплялась за его руку. Кругом мельтешили чьи-то спины, на мгновение Славка наткнулся на панический взгляд пятилетнего мальчика, который изо всех сил звал мать, – тут же его кто-то толкнул, мальчик упал и исчез под толпой, будто под лавиной. Крик оборвался. В дикой сутолоке людей гнали между двумя шеренгами солдат. Шум кругом стоял страшный: лаяли собаки, орали полицаи, что-то кричали немцы, визжали женщины, надрывались дети, и зловеще-близко стучал пулемет. И в то же время на каком-то плане над всем стояла тяжелая багряная тишина, она крепким кровавым вином ударяла в голову, так что все это время Славка пьянел от ужаса и все хуже понимал, что происходит. Их снова остановили, но часть людей впереди погнали дальше. Ни матери, ни бабушки рядом по-прежнему не было, да и Славка, в болезненном отупении, их уже не искал. Он крепко держал за руку Розку, такую же ошалевшую, и это прикосновение будто удерживало еще какую-то часть сознания трезвой, не давало окончательно провалиться в красную тьму.

Толпа вновь пришла в движение: немцы и полицаи погнали вперед новую группу людей, теперь в ней оказались Славка с Розкой. Они выбежали, вывалились, подгоняемые палками и дубинками, на открытое пространство между песчаными пригорками. Полицаи кричали по-украински и по-русски:

– Раздевайтесь!

Многие люди, избитые и впавшие в прострацию, уже не воспринимали слов, к таким подскакивали полицаи и под гогот солдат принимались лупить их и срывать с них одежду; особенное беснование начиналось, когда насильно раздевали молодых женщин. Один из полицаев, толстобрюхий, с рыжими усищами, полез щупать Розку, Славка оттеснил ее в гущу толпы, прикрывая собой. Раздеваться, зачем?.. Да какая разница, в чем расстреливать?.. Для немцев разница, видать, была, потому что полицаи зорко следили за тем, чтобы все выполняли приказ. Казалось, будто толпа полуголых, в одном белье, жмущихся друг к другу людей ожидает приема у какого-то кошмарного доктора. Пахло по́том, грязным тряпьем, тяжелыми испарениями множества тел. Славка снял рубаху и ботинки, штаны снимать не стал. Розка осталась в одной комбинации, серовато-белой, застиранной. Обыденность действия (расстегнуть рубашку, расшнуровать ботинки) немного привела Славку в чувство, и снова в голове застучало: «Бежать». Но куда – кругом стеной стояли солдаты, будто и не человеческие существа, а единая живая ощетинившаяся стволами автоматов стена. Люди тут были точно куры в клетушке, предназначенные на забой. И так же, как кур, их время от времени вытаскивали куда-то: проводили небольшими группами между двумя высокими песчаными отвалами. Именно оттуда доносились пулеметные очереди, теперь уже оглушительно-громкие.

В ожидании гибели окружающие словно бы снимали с себя вместе с одеждой и оставляли на вытоптанной мертвой земле все человеческое. Люди шатались, падали, ползали на четвереньках перед солдатами, умоляя о пощаде, замирали на месте, сжавшись в комок, бормоча что-то как полоумные. Выделялись те, кто посреди всего этого кошмара еще сохранял самообладание. Славке бросилась в глаза пара – опрятные старик со старухой, они не спеша, с достоинством разделись, аккуратно сложив свои вещи, словно собирались за ними вернуться, и встали очень прямо, поддерживая друг друга, спокойно глядя вперед, в проход между песчаными кручами, что без конца проглатывал расстрельных, партию за партией. Вскоре в очередном десятке на расстрел повели и их.

– Я не хочу, не хочу, – шептала рядом Розка. Этот шепот отвлекал Славку, поддерживал его рассудок, не позволял в помешательстве отчаяния упасть на землю, не давал потерять себя.

– Мы обязательно убежим, – шептал Славка в ответ, судорожно озираясь. Он понимал, как глупы его слова, но не мог перестать повторять их словно заклинание.

К ним приблизилась группа бешено орущих, подобно дикарям, полицаев с дубинками и загнала в следующую десятку. Все внутри у Славки онемело, он даже не почувствовал боли от ударов, единственное, что ощущал – как Розка держит его за руку, и ему это почему-то казалось очень важным – не выпустить ее. Вокруг поднялись песчаные склоны, люди позади, подгоняемые полицаями, напирали, и Славку с Розкой вытолкали на небольшой уступ над оврагом: высоченные склоны уходили почти отвесно вниз, должно быть, это было самое глубокое место во всем Яре. Внизу расстилалось что-то белое и красное, Славка пока еще не понял, что именно, не осознал.

Уступ был очень узким, люди жались к песчаной стене, цепляясь друг за друга, а задние всё напирали, подгоняемые градом ударов. На противоположной стороне оврага Славка увидел несколько пулеметов. Они пока молчали. Немецкие солдаты возле них лениво ходили, потягивались, что-то ели. Небо над яром показалось Славке огромным: пустое, безоблачное, отливающее кровавой медью, вечереющее (оказывается, уже целый день прошел, но это не ощущалось, не было ни голода, ни жажды). Один из немцев, почесываясь, неторопливо подошел к крайнему пулемету. Славка же наконец осознал, что было на дне оврага: там лежали горы человеческих тел. Бледные, в светлом белье тела, перемазанные кровью. Застывшее красно-белое море человеческой плоти.

Славка мельком глянул на Розку. Та смотрела вниз расширенными глазами и мелко-мелко дышала.

Ударил пулемет – здесь, с эхом от стен оврага, очередь была оглушительной, один лишь звук будто уже простреливал насквозь. Кто-то с краю вытянувшейся вдоль стены неровной шеренги полетел в овраг. Аккуратный немец вел огонь слева направо, будто вычеркивая людей из мира живых.

Славка снова посмотрел на Розку. Кажется, она поняла его без слов, но все же он крепче сжал ее руку и сказал:

– Прыгай!

И они шагнули прямо и вниз. В этот миг Славка ничего не слышал – ни просвистевших прямо над головой пуль, ни грохота пулемета, ни собственного крика – кажется, он что-то кричал. Падать было высоко, но боли он не почувствовал тоже, хотя локоть и колено ударились обо что-то очень твердое, подобное камню. В лицо Славке брызнуло горячее, металлически-соленое на вкус. Казалось, будто он упал в гигантский чан со свежей убоиной. Кровь была повсюду, он почти плавал в крови – ею было пропитано белье и волосы тех, кто лежал под ним. И все под ним ходило ходуном, выло, плакало, стонало, икало – оставалось очень много еще живых, раненых. Пахло экскрементами, но все забивал кровяной запах: чудилось, от него слипались ноздри и глотка.

Славка не знал, сколько пролежал вот так, без малейшего движения, не чувствуя себя, на чавкающем кровью шевелящемся месиве из человеческих тел. Наверное, на время он потерял сознание, потому что, кажется, был период какого-то выпадения в пустое темное пространство, где ничего не было, кроме липкого запаха свежей крови. Теперь же зрение и способность осознавать понемногу возвращались. Прямо на него смотрел вытаращенный мертвый глаз какой-то женщины, рядом умирающая от ранений в грудь молодуха со стонами рожала – и Славка совсем рядом увидел шевелящегося младенца между ее вымазанных слизью и кровью бедер – а потом немцы прокричали что-то сверху, раздалась очередь, и копошение прекратилось. Одна из пуль прошила чью-то плоть в паре сантиметров от Славкиного носа. Ему в лицо брызнуло кровью. С потусторонней отстраненностью подумалось, что, может, он тоже ранен и умирает вместе со всеми, но пока из-за шока не чувствует боли.

Вдруг Славка вспомнил о Розке. Его рука по-прежнему сжимала ее пальцы. Он осторожно повернул голову и увидел, что Розка, неузнаваемая, вся в крови, с облепившими голову окровавленными волосами, дико смотрит на него.

– Ты живой, – сказала она, плача. – Я думала, тебя убили.

– Лежи тихо, – прошептал он. – Стемнеет, и мы выберемся отсюда.

Действительно, уже темнело, в овраг опускался сумрак, тела кругом еще белели призрачно, затем понемногу стали тонуть во мгле. Немцы расстреляли еще сколько-то – пулеметные очереди несколько раз возобновлялись, сверху тяжело падали люди, один раз Славку чуть не зашиб здоровенный мужчина, уже мертвый. Вместе с телами сверху сыпалось немного песка и камней. Острый булыжник упал Славке точно на руку, ссадив кожу на костяшках, подлетел и снова упал совсем рядом. Славка медленно взял его свободной рукой и сжал в кулаке. Будет чем выцарапывать ступеньки в почти отвесном склоне оврага, чтобы выбраться. Они с Розкой, по-прежнему держась друг за друга, тихо-тихо, по сантиметру, отползли в сторону по шевелящейся, утробно вздыхающей массе тел; теперь справа высилась гора убитых и раненых, частично скрывшая немцев, которые ходили по краю обрыва, светили вниз фонариками, иногда постреливая вниз, в живых. Потом пулеметная стрельба прекратилась. Вверху включили прожектор, в сумерках его безжизненный белый свет обшаривал дно оврага, и Славка с Розкой надолго замерли без движения, почти не дыша. Все под ними беспорядочно двигалось, оседало, приподнималось – внизу кто-то безуспешно пытался выбраться из-под завала тел. Кое-кто из немцев и полицаев спустился в овраг, и это было страшнее всего: они ходили везде, прямо по телам, по еще живым и уже умершим, и слышались одиночные выстрелы: добивали тех, кто шевелился. Славка увидел, как солдат спокойно и деловито застрелил ребенка лет семи, пытавшегося спрятаться под убитыми, затем наклонился, снимая кольца с пухлой женской руки, торчащей из-под тел прямо вверх, подобно кошмарному растению. Появился офицер. Он что-то недовольно выговорил солдату и указал на полицаев, увлеченно выдиравших серьги из ушей женщин, убитых и еще живых. В голосе офицера явственно слышалась брезгливость.

А еще – Славка узнал этот голос. Офицер был именно тем, кто пришел в его дом вместе с солдатами и Федькой Бздюком. Тем, кто убил отца. Тем, кто отправил их всех на смерть.

Дикий страх и столь же дикая ярость поднимались к горлу, будто тошнота.

Офицер продолжал неторопливо ходить по телам, внимательно приглядываться. Время от времени он стрелял себе под ноги из пистолета. Свет прожектора очерчивал его затянутую в мундир худую длиннорукую фигуру мучнисто-белым потусторонним светом, лицо под козырьком фуражки оставалось в кромешной тени, как будто лица у немца вовсе не было. «Вражина, – почему-то вспомнились Славке слова бабушки – должно быть, тут же, где-то совсем близко, погребенной под телами. – Придет вражина кровью упиваться». Офицер, казалось, красовался перед самим собой, бравировал своим полнейшим безразличием к вакханалии смерти вокруг. В том, как он переступал по телам, как тщательно всматривался, неторопливо прицеливался, стрелял – во всей этой невозмутимой деловитости было нечто такое, от чего сознание выворачивалось наизнанку.

Розка тоже заметила офицера и снова беззвучно заплакала.

– Не шевелись, – одними губами сказал Славка и замер не мигая. Розка зажмурилась. Совсем рядом с ними кто-то без конца громко стонал, и офицер направился в их сторону.

Очень скоро Славка ощутил, как ему наступили на левую ногу подкованным каблуком. Ужас заглушил боль. Затем он увидел прямо перед собой блестящий от крови мысок сапога. Офицер остановился. Пнул Славку по ребрам. Наступил на голову, вдавил в кроваво-телесную массу внизу. Из разодранного уха по щеке потекла кровь. Славка не шевелился, не дышал, молча и не мигая таращился прямо перед собой. Наконец немец оставил его в покое и обратил внимание на Розку. Поддел ее руку носком сапога. Наступил на грудь. Розка еще больше зажмурилась, сморщилась – быть может, в сумерках немец этого все же не заметит?

Но офицер увидел. Он шагнул назад и дернул Розку вверх за волосы. От боли и неожиданности та распахнула глаза. Офицер отпустил ее и прицелился.

И тут Славка, ни о чем не думая, изо всей силы дернул немца за ногу. Офицер нелепо взмахнул руками и повалился на спину в груду тел, из недр которой доносились сдавленные голоса. Пистолет его улетел куда-то во мрак. Рядом продолжали стонать, и этот надрывный болезненный стон оказался громче, чем вскрик немца. Офицер съехал по скользкой от крови горе тел, потеряв свою фуражку с черепом, а Славка навалился на него сверху, зажимая ему рот. Было уже почти темно; наверху, кажется, пока еще ничего не заметили. Пальцы правой руки будто вросли в острый камень, которым Славка собирался прорубать ступеньки в отвесной песчаной стене. И будто наяву прозвучал отчетливый голос отца: «Руби быстро. Раз – и готово».

– Розка, беги! – крикнул Славка и изо всей силы ударил офицера камнем в висок. Получилось плохо: немец укусил его за пальцы левой руки и заорал. Славка ударил снова, в отчаянном страхе, и снова – уже в ярости. Немец примолк. Тогда Славка занес булыжник прямо над ним, острой стороной вниз, и изо всех сил вонзил камень немцу в горло.

Наверху уже вовсю суетились, по застывшему морю тел метался оглушительно-белый сноп света от прожектора и блеклые лучи фонарей. Раздались выстрелы. Краем глаза Славка увидел, как Розка уползает на четвереньках вдоль по оврагу, прижимаясь к стене. Вот замерла – в нее попали?.. Нет, продолжила ползти дальше. Славка знал, что дальше откосы оврага становятся более пологими, там проще вылезти…

А он бил и бил немца камнем по горлу. Острый булыжник прорвал кожу, и при каждом ударе влажно чавкало. Офицер уже не двигался, а Славка никак не мог остановиться. Будто что-то заклинило в сознании, и оседавшие на лице брызги крови казались живительным дождем. Кто-то внутри него будто просыпался от долгого сна. Кто-то, кому очень нравилось терзать чужое распростертое тело. Чьим единственным чувством была бескрайняя ярость.

Славка уже забыл и о Розке, и о горах тел вокруг. Бил и бил. Остановился только тогда, когда пуля чиркнула ему по ноге – сверху беспорядочно палили. Тогда Славка полез под трупы. Даже детские тела оказались непредставимо тяжелыми, а взрослые – так и вовсе неподъемными, будто набитыми камнями. И все равно Славка поднимал чьи-то руки и ноги, заползал глубже, словно жук-могильщик, пока стало почти невозможно дышать.

Множество немцев и полицаев спустились вниз, они ходили по трупам, ходили по Славке, громко переговаривались, стреляли направо и налево, и продолжалось это целую вечность. И еще долго-долго вверху раздавались голоса, смолкшие только глубокой ночью.

Только тогда Славка вылез из-под убитых, задеревеневший, замерзший, едва способный вдохнуть. Он полз на животе вдоль оврага, замирая от каждого шороха, сначала по телам, потом по песку, полз до тех пор, пока склоны кругом стали не так круты. Он медленно полез вверх: песок под ним оседал, и сил уже не было совсем, Славка едва вытянул себя на край оврага, цепляясь за кусты.

И почти сразу ему в глаза ударил луч фонарика. Славка по-прежнему сжимал в руке окровавленный камень, и первой его мыслью было – кинуться на врага, даже если будут стрелять в упор… Но в него не стреляли. Немецкий солдат – за белым пятном фонаря маячила фигура в каске – молча отступил назад. Затем погасил фонарь. А потом Славка увидел, как немец медленно удаляется прочь по краю обрыва, что-то насвистывая, играя вновь включенным фонариком: луч его светил только в небо.

Славка уронил голову в сухую сентябрьскую траву и потерял сознание.

Он еще множество раз впадал в беспамятство, покуда дополз до ближайших домов. Приходил в себя, не понимая, где находится. Слышал где-то неподалеку лай собак, но немцы на него так и не вышли. Он полз целый день, без воды и еды, полз на брюхе, будто вовсе забыл, как ходить. Пил кровь из разодранной руки. Вкус крови, цвет крови – все, что оставалось в мире. К вечеру заполз в сарай на задах огорода и там вновь потерял сознание. Под утро его нашли.

Многие жители окрестных домов тогда сдавали выбравшихся из оврага людей немцам. Но Славке повезло: те, кто на него наткнулся, снабжали продуктами подпольщиков. Подпольщикам же они отдали и Славку, предварительно перевязав его и накормив, но так и не сумев выпытать, что же с ним случилось.

Видимо, от всего, произошедшего в овраге, у Славки что-то стало с головой. Несколько дней он не мог говорить – напрочь забыл человеческую речь, даже отдельные слова. Только мычал. Приютившие его даже подумали было, что он нем. А когда пришел какой-то новый человек, явно не из этой семьи, крепкий небритый мужчина с очень суровыми глазами, и спросил Славку, кто он и откуда, Славка, наконец, вспомнил собственное имя. Ярослав. Открыл рот, но не сумел ничего выговорить. Заикался, захлебывался звуками, только и получилось:

– Яр… Яр…

Так к нему и привязалось это прозвище. Мужчина еще спросил:

– Все видел, что немцы с нами творят?

Славка что было сил закивал, затряс головой, издавая утробные животные звуки.

Подпольщик забрал Славку с собой. Поначалу Славка сидел на хозяйстве, понемногу отходил, медленно вспоминал человеческую речь. Но заикание у него так и осталось. Потом, когда он освоился и прижился, его стали брать на различные операции: подрывать мосты, выводить из строя немецкую технику. Иногда приходилось и самих немцев убивать. И тут Славка прославился среди подпольщиков тем, что обычно тихий, почти робкий, да еще заика, он убивал немцев с жуткой яростью и предпочитал в этом деле холодное оружие: например, запросто брался часовых на посту прирезать.

Возможно, это было своего рода помешательство. Славка и сам не понимал, что с ним происходило, когда он видел вражескую кровь: его охватывало бешеное, хищное, почти непристойное ликование.

После войны Славка работал забойщиком скота на мясокомбинате. Собственно, это была единственная работа, к которой он оставался пригоден. Так и засело у него в голове нечто, что люто требовало крови; и когда он ощущал кровь на своих руках, то ненадолго успокаивался. Животные в его присутствии вели себя тихо, покорно, будто осознавали, что их смерть послужит самым безвинным выходом для некой жуткой силы, что царапалась иногда по ту сторону Славкиного сознания.

Иногда Славка смутно вспоминал прошлое – теперь все его воспоминания, хоть о детстве, хоть о вчерашнем дне, были очень размытые, блеклые, будто снимки с испорченной пленки, переходящие в серую хмарь неосознанного. С трудом вспоминались лица матери, бабушки, отца. А еще вспоминалось, как ползет вдоль песчаной стены тоненькая темноволосая девушка в белой комбинации. Славка даже не помнил ее имени. Но очень хотел знать, жива ли она. Выбралась ли она тогда из оврага.

Впрочем, он понимал, что никогда этого уже не узнает. Он не мог долго находиться в каких-то присутственных местах, ему было тяжело общаться с людьми, он старался пореже бывать в чьем-либо обществе.

Больше всего на свете Славка боялся вновь убить человека.

Елена Щетинина, Максим Кабир, Дмитрий Костюкевич

Выкройка

Это дерьмо ждало его утром на рабочем столе. Не удивительно, что в понедельник – идеальный день для всякого дерьма.

Андрей имел счеты с понедельником. В понедельник умерла бабушка. В понедельник он расстался с Ирой – три года коту под хвост.

Ладно, дерьмо этого дня выглядело мелочью по сравнению с дерьмом этого месяца.

Просто бумажная голова собаки перед клавиатурой его компьютера.

Андрей кинул сумку на стол, плюхнулся в кресло и откатился, разглядывая поделку.

– Нравится? – спросила Оля, коллега.

Оля пришла к ним в ОРИКИ[1] сразу после института. Невзрачная серая мышка, зато добрая, тихая, участливая. Совсем как бабушка. И полная противоположность Ире – эффектной, нервозной и, как оказалось, лживой.

Две недели назад Андрею позвонила знакомая, сокурсница Иры, и сообщила, что Ира параллельно встречается с другим. Подкинула жменю фактов. Отпиралась Ира недолго, но вины в ее голосе Андрей не услышал. «Ты мой главный мужчина», – сказала она по телефону. И еще: «Какая тварь испортила наши отношения?» – имея в виду: кто рассказал об измене? «Эта тварь – ты!» – хотел – должен был! – ответить Андрей, но лишь промычал: «Неважно» и повесил трубку. Ира звонила, он не отвечал, втайне надеясь – боясь, – что она оставит его в покое. А потом умерла бабушка, и всю эту любовную муть выдуло на периферию сознания.

– Наверное, – ответил Андрей.

Фигурка ему не нравилась. Кому вообще нравятся головы отдельно от тела, если, конечно, это не маски?

– Это паперкрафт.

– Что?

– Модель из бумаги. Дословно «бумажное ремесло».

– Как оригами?

– Не совсем. Оригами делают из цельного листа, без ножниц и клея.

– И чем заслужил?

Оля смутилась. Ее окружали фиалки – фиолетовые, розовые, бордовые, даже зеленые; горшки стояли везде, где оргтехника и канцелярские принадлежности дали слабину.

– Чтобы поднять настроение. В прошлый понедельник ты был сам не свой.

Оформляя четыре дня за свой счет, он ни словом не обмолвился о причинах; работы в отделе было мало – начальница легкой рукой подмахнула заявление. Он простился с бабушкой, помог тете навести мало-мальский порядок в окончательно осиротевшей квартире – последние полгода хворавшая бабушка жила у своей старшей дочери – и вернулся назад.

– Спасибо. – Андрей осторожно сдвинул бумажную голову («как она сказала: папер… что?») на край стола, включил компьютер и подгреб к себе клавиатуру.

Взгляд Оли лип к коже. Андрей сделал вид, что всецело занят экраном монитора. Он мог бы для вежливости спросить: «И давно увлекаешься?» или «Долго такую клеить?», но не хотел продолжать беседу. Ему просто было неинтересно.

С визгом распахнулась дверь, и в кабинет ворвалась старший инспектор Эльвира Михайловна. Обмахнулась яркой, как павлиний хвост, шляпой, шумно выдохнула – краснолицая, взмокшая.

– Ох и спякота! Батюшки, когда же закончится… О, вернулся!

– Вернулся, – подтвердил Андрей.

В кабинете их было трое, но с Эльвирой Михайловной казалось, что не меньше десятка.

– И как? Приженился, небось, втихую?

– Я бы запомнил.

– О, песик! Видел, какую красоту наша Олечка делает? Как назовешь?

– Шарик.

– Несерьезно. – Эльвира Михайловна включила кондиционер – плевать, что старый агрегат дул ровнехонько на Андрея, – повесила сумку и шляпу на вешалку и выбежала в коридор. Ну конечно. Сначала бла-бла-бла с подругами из отдела таможенных платежей, а потом работа.

Интересно, чью голову подарила ей Оля? Совы?

Громыхнула дверь. Андрей зажмурился.

Открыв глаза, он наткнулся на сочувствующий взгляд: Оля нарисовала собаке выразительные глаза – и едва сдержался, чтобы не столкнуть угловатую морду в мусорное ведро.

Ничего нового в этом вашем паперкрафте – он погуглил – не было. Разве что название.

На разворотах советских журналов – взять хотя бы «Сделай сам» – печатали развертки моделей. В школе на трудах он мастерил из бумаги машины и дома, а однажды склеил с отцом большой военный самолет. Самолет даже неплохо планировал. Наигравшись, они устроили самолету «смерть в бою» – подожгли и запустили с балкона.

А еще они делали маски из папье-маше. Сначала лепили основу: отец смазывал лицо Андрея растительным маслом и обжимал пластилиновым блином; пластилин был более податливым, чем тот, что продавали в «Детском мире», отец приносил его с работы; затем подправляли неровности и делали прорези для рта и глаз, после этого смазывали пластилиновую форму маслом и – этот этап нравился Андрею больше всего – клеили полоски и кусочки газетной бумаги, слой за слоем, промазывая клеем с двух сторон, просушивали, клеили, просушивали, клеили – и наконец снимали маску с основы… Желтоватое лицо из слов, огрызков предложений. Будь его воля, Андрей на этом остановился бы. Но отец не любил недоделки (он и с мамой расстался, как виделось Андрею, потому что не мог довести брак до ума): смешивал гуашь с клеем, покрывал маску, затем брался за акриловые краски, а завершал слоем лака. Большинство лиц или морд получались грустными…

В прихожей Андрей вытряс из пакета бумажную голову. Он забрал ее домой, чтобы выкинуть вдали от доверчивых Олиных глаз, но помешали теплые воспоминания. Левое ухо вмялось внутрь. В глазах стояла мольба.

Ладно, живи. Пока.

После ужина Андрей под пристальным взором ущербного пса валялся с ноутбуком на диване. Скролил картинки и статейки. «Нашел себе хобби на долгие осенние вечера…» – прочитал на очередной страничке и, скривившись, закрыл. На фига он в это полез? Чтобы загладить чувство неловкости перед Олей? Ладно, последняя…

Сайт предлагал наборы выкроек. Слово напомнило о бабушке. Андрей щелкнул на рогатом шлеме. Двадцать листов, на каждом от двух до десяти схем – легких путей не ищем. В объеме шлем смотрелся шикарно. Андрей с сомнением покосился на принтер.

Через три часа он швырнул на стол измазанную клеем деталь и смачно выругался. Хотелось смять все, что успел вырезать и склеить (а успел он немного), и послать «дела бумажные» куда подальше. Он уже выяснил, что для паперкрафта нужен ватман или картон, не помешали бы и лезвия… да пошло оно все…

На следующий день он заглянул после работы в художественный магазин и купил плотную бумагу, шило, набор лезвий и клей-карандаш. Проблем со шлемом по-прежнему хватало: на развертках не оказалось порядковых номеров, поэтому процесс стыковки деталей превратился в головоломку, но теперь дела пошли шибче, что-то стало вырисовываться.

Голову пса он поставил на принтер. Пускай наблюдает за процессом, поганец этакий. Ишь ты, во что его втянул!

За сборкой пролетело четыре вечера. Два раза звонила Ира – Андрей сбрасывал без каких-либо душевных метаний. Глядя на шлем, поворачивая его так и этак – две пары рогов смотрелись эпично, – он чувствовал прилив гордости. Ложку дегтя подкинул черепок, который следовало присобачить между верхних рогов. Черепок состоял из десяти кусочков бумаги, каждый не больше спичечного коробка: три – размером аж с ноготь! Пришлось купить пинцет и лупу на ножке.

Так дерьмо превратилось в хобби.

«Схемы для сборки картонных моделей фирмы J. F. Schreiber, состоящие из…»

Три месяца спустя количество полок в его спальне достигло музейного уровня. Модели, которыми он оставался доволен, занимали на этих полках почетные места, взирали оттуда, дремали, щерились. Больше всего Андрея тянуло ко всяческим монстрам, чем сложнее фигура – тем лучше. Оскаленная акула выныривала из дээспэшной поверхности. С противоположной стены смотрел пустыми глазницами череп бизона. Из угла тянулся скрюченными пальцами демогоргон из «Очень странных дел». Под потолком, жутко раскачиваясь на сквозняке, болтался паукообразный лицехват. Хеллоуинские маски. Двуглавые животные. Клешни и щупальца… Он бы не стал приглашать в эту комнату бабушку.

Гордостью Андрея был хищник, представитель инопланетной расы охотников. Проработанная до мелочей фигура, почти живая, почти пугающая (если бы не симпатия Андрея к вымышленным существам) – паперкрафту подсобило папье-маше, или, скорее, наоборот. Картонную голову хищника он обмазал эпоксидной смолой, обклеил папье-маше (обрывки газет, плавающие в миске с разведенным ПВА, – руки помнили, руки радовались), ошкурил, прорезал мелкие детали и окрасил.

К его инструментам добавились кисточки, краски, ручки для обводки линий, пунктирных и штрихпунктирных, маникюрные ножнички с изогнутым носиком, металлическая линейка, модельный нож, макетный коврик.

Несмотря на успехи и энтузиазм, он скрывал свое хобби – на работе оставался все тем же не самым веселым парнем, который почти не вылезает из монитора и обедает за рабочим столом бутербродами с чаем. Иногда он тайком поглядывал на Олю, желая похвастаться, рассказать о работе над последней моделью, но одергивал себя.

А потом, на излете осени, ему на глаза попалась та самая опись с той самой позицией.

Опись принес толстенький краснощекий инспектор с таможенного поста. Андрей проверил, поставил печать и отдал один экземпляр инспектору. Как только тот ушел, Андрей взял второй экземпляр и нашел нужную строку:

«Схемы для сборки картонных моделей фирмы J. F. Schreiber, состоящие из 12 листов картона формата А4 с напечатанной одной стороной. Находятся в черной папке. Б/у, процент износа 30 %».

Андрея охватил зуд узнавания.

Издательство J. F. Schreiber было пионером в печати трехмерных моделей (до этого фигурки лишь создавали иллюзию объема за счет деталей, приклеиваемых к лицевой стороне плоских силуэтов). Основал компанию Якоб Фердинанд Шрайбер, случилось это в 1831 году в городке Эслинген-ам-Неккар. Издательство выпускало художественные репродукции, детские книжки с картинками, цветные иллюстрации для учебных целей и – моделисты, внимание! – авторские листы с вырезными картинками. Компания существовала и по сей день (Андрей, правда, не был уверен, под каким названием) – по-прежнему радовала детей книгами, переиздавала классику. В Эслингене работал одноименный музей.

Вот так находка! Альбом с выкройками от компании-первопроходца. Интересно, сколько им лет? Вряд ли так уж много (о девятнадцатом веке лучше не мечтать), иначе альбом не попал бы в опись – с историческими ценностями таможня поет по-иному, с музейными нотками. С другой стороны, если листы со схемами хорошо сохранились (30 % износа, на инспекторский глазок), то, скорее всего, им не придали особого значения – просто альбом с картоном, внесли в опись и перешли к следующей позиции. Много ли сыщется на границе фанатов паперкрафта?

Андрей помассировал шею. Так, главное успокоиться. Все равно он сейчас бессилен. Инспектор повез изъятый товар на склад, где сдаст кладовщику. Схемы J. F. Schreiber будут пылиться там до решения суда. Остается ждать.

Хотя… кое-что сделать он все-таки мог.

Когда Олю вызвала начальница, он обратился к Эльвире Михайловне:

– У вас ведь сестра в «Северном» работает?

Торговый дом «Северный» реализовывал конфискованный товар, который хранился на складе головного магазина.

– Работает. Танечка моя, хохотушка. Но ты для нее уж больно молод.

– Есть такой грешок. Но у меня другая просьба. – Он объяснил.

– Тоже увлекся этой аппликацией? Олечка заразила? Или вместе теперь мастерите? – Эльвира Михайловна заговорщически подмигнула.

– Ну, не то чтобы увлекся. Но вот… колокольчик зазвенел.

– Может, Олечке решил сюрприз сделать?

Андрей неопределенно пожал плечами – лучше поддержать эту игру.

– Только если действительно интересная вещь окажется.

– Вот это правильно! Женщины любят подарки. Ты не волнуйся. Я Танечке позвоню.

Он извелся в ожидании. Фантазировал, какие развертки хранит черная папка, что он склеит по схемам, созданным задолго до того, как он увлекся бумажным моделированием да и, возможно, родился на свет. А что, если суд решит вернуть товар владельцу?

Этого не случилось.

Товар поставили на учет в оценочную комиссию, Эльвира Михайловна позвонила сестре, и вот Андрей стоял у прилавка магазина «Северный № 1», с нетерпением глядя, как тучная женщина с большими смеющимися глазами копается на полках под кассой.

Магазин закрылся двадцать минут назад, в помещении горели лишь несколько ламп у входа. В полумраке внезапно вспомнилась тесная кухня и открытый гроб у окна. Андрей, тетя, ее маленький ссохшийся муж-алкоголик и старший сын сидели подле гроба на табуретках. В микрорайоне отключили электричество, кухню освещало несколько свечных огрызков. На желтых в полутьме лицах дергались тени. Молча прощались со старушкой. Андрей поднял взгляд, сквозняк прошелся по кухне, и вдруг показалось, что в гробу не его бабушка, а совершенно незнакомая женщина. Через секунду прошло, но… думая об этом после, он ловил себя на мысли, какой жутью могло обернуться дикое видение; если бы не его любовь к бабушке, если бы не абсолютная уверенность, что в гробу лежит именно она…

– Ага! Попалась!

Сестра Эльвиры Михайловны появилась из-под прилавка с папкой в руках. К правому верхнему углу папки был приклеен розовый прямоугольник. Смешная цена – впрочем, деньги его волновали в последнюю очередь.

– У меня племянник тоже творчеством занимается. Железные дороги собирает. Всю комнату заставил…

Андрей терпеливо выслушал, расплатился, поблагодарил (коробка конфет прилагалась) и выскочил на улицу, сжимая под мышкой черную папку с золотым тиснением «J. F. Schreiber».

Долго не решался открыть.

Положил папку на стол, небрежно смахнув на пол файлы с распечатками, клей-карандаш и несколько гелевых ручек. Ручки, потренькивая ребрами, закатились под кресло. «Когда буду пылесосить, подберу», – равнодушно подумал Андрей и с трудом оторвал взгляд от папки.

Потом еще час или полтора ходил кругами по квартире: поставил чайник, разогрел вчерашние макароны, нашел в холодильнике заветрившийся кусочек «Российского» и медленно и рассеянно шоркал им по терке, зашипев один раз от боли. Затем так же медленно ел – даже не ощущая вкуса – и пялился в бубнивший что-то телевизор, дуя на саднящие костяшки.

Зашел в комнату, погладил кончиками пальцев папку из кожи (или кожзама?) – не просто черной, а с каким-то мягким оливковым отливом. Золото на тиснении растрескалось и кое-где немного осыпалось. «Надо подклеить», – мелькнула мысль.

А потом он снова ушел.

Помыл посуду, зачем-то почистил раковину, зарядил стиральную машинку. Заглянул в комнату, помялся на пороге – и пошел выносить мусор.

Андрей – как когда-то в университете перед ответственным экзаменом – тянул время, лишь бы не открывать папку. Да, еще пару часов назад он едва сдерживался, чтобы тут же, на улице, дрожащими от нетерпения пальцами не развязать махрящиеся от времени тесемки. Не впиться глазами в старые выкройки – а там должно, должно быть что-то невероятное! Он захлебывался идеями и фантазиями, что именно там может оказаться. Черт возьми, это же J. F. Schreiber! J. F., мать его, Schreiber! Там может быть что угодно! Да даже выкройка бюста Гитлера в реальную величину, детализированная до торчащих усиков!

Сейчас же именно это и пугало. Он нафантазировал так много, так упивался планами на ближайшую неделю, а то и месяц, что… по закону подлости там окажется что-то детское и примитивное. Домик для куклы, например! Как раз двенадцать листов – четыре стены, пол, двускатная крыша, ну и еще что-то по мелочи, типа крыльца или трубы… Андрей не хотел, не желал, чтобы его фантазии – черт с ним, с бюстом Гитлера, но, может быть, хотя бы какая-нибудь моделька «Роллс-Ройса», а? – так жестоко разбились.

Возвращаясь с мусорным ведром, он снова заглянул в комнату. Папка лежала на столе. Отсюда оливковый отлив был не виден, поэтому она казалась черной дырой, порталом в иной мир, разверзнувшимся в столешнице.

– Да какого черта, – сказал Андрей, поставил ведро, вымыл руки и решительно сел за стол.

На этот раз кожа на ощупь показалась чуть теплой и странно податливой. «Чья?» – мелькнуло было в голове у Андрея, но он тут же отмахнулся от этой мысли. Он и в мясе-то особо не разбирался – мог различить лишь курятину, свинину, говядину и индейку, ну и да, рыбу, и то только на вкус и при условии «чистой готовки», без приправ и изысков, – какая уж тут идентификация кожи! Не человеческая, ну и ладно!

Вздохнул, задержал воздух – и резким движением дернул завязки и распахнул папку.

Картон был старым, очень старым. Толстый – раза в два толще современных листов! – он бугрился и шершавился. Словно когда-то попал в жестокий потоп, а потом долго сушился у открытого огня – Андрей заметил небольшие подпалины по краям.

Тем не менее линии выкройки были отчетливо видны. И они озадачивали.

Андрей уже навострился беглым взглядом примерно представлять, что получится в итоге. Размер, объемы, даже общие очертания фигурки. Здесь же он не понимал ни-че-го.

Слишком много всего – и грубых, геометрически правильных деталей, крупных настолько, что они казались нелепыми; и мелких, настолько миниатюрных, что они смахивали на точки от мух – и только лупа могла помочь разглядеть, что это все-таки за деталь; и длинных, на всю протяженность листа, полосок с едва уловимой рельефностью краев.

Но странное дело – несмотря на всю абсурдность этого месива частей, Андрею внезапно захотелось собрать фигурку. Желание было настолько острым, пронзительным и зудящим, что он тут же включил дополнительную настольную лампу, взял пинцет и маникюрные ножницы – и принялся за дело.

Андрей не верил своим глазам.

Да, он не мог представить, как будет выглядеть фигурка – но она не должна была выглядеть так. Работая над ней, дуя на все еще саднящие костяшки и несколько неуклюже, морщась от боли, орудуя пинцетом, он насчитал около трех сотен деталей – по большей части миниатюрных. Стоило ожидать, что в итоге получится что-то многогранное, утонченное, похожее на настоящую скульптурку.

Но не такая низкополигональная болванка!

Это была какая-то грубая помесь медведя и свиньи. Четыре цилиндра-лапы, огромная голова без глазных впадин и с ниточкой пасти, неуклюжее толстое туловище – все выглядело так нелепо, примитивно и топорно, что Андрей подумал было вышвырнуть эту дрянь подальше с глаз своих и не думать о бездарно потраченных деньгах и обманутых фантазиях. Новодел, подсунули какую-то липу в фирменную папку «J.F. Schreiber», вот и все! А он-то размечтался! Бюст Гитлера, как же! Моделька «Роллс-Ройса», ага! Вот тебе уродец, похожий на детсадовскую поделку, – и радуйся!

Андрей донес фигурку до мусорного ведра, но не смог разжать пальцы. Было жаль усилий, да и непонятно: куда делись-то все эти десятки, сотни деталей, которые он так кропотливо вырезал и клеил? Где тот комочек, над которым он корячился часа полтора – маленький, сложносоставной и так напоминающий сердце? Где эти многосантиметровые трубочки, которые он скрутил из полосок, а потом заплетал в какие-то причудливые петли? Судя по весу и плотности «медведосвина», они почему-то находились внутри, словно фигурка была обманкой, иллюстрацией к тезису восточной философии – внутри гораздо сложнее, чем снаружи.

– Что же ты такое? – прошептал Андрей вслух, будто фигурка могла его услышать. И ответить. – Что же ты, срань, такое?

Он перевел взгляд за окно.

Там зачинался сизый рассвет: Андрей весь вечер и всю ночь провел над выкройкой. Неожиданно мало для такого количества деталей – и невероятно много для того дерьма, которое в итоге получилось.

– Да блин! – В расстройстве он небрежно швырнул фигурку на кухонный стол и поставил чайник.

Завтракал наспех, выхлебал две чашки кофе – уже сейчас чувствуя, как слипаются глаза, то ли еще будет к обеду, – злобно поглядывая на фигурку. Медведосвин валялся на боку, нелепо раскорячившись, одна из ног-цилиндров слегка погнулась – в утреннем свете, вписанный в реальность солонки, сахарницы и ложек-вилок, он выглядел убого и даже как-то жалко.

– Что же ты такое… – буркнул Андрей. Вытащил из морозилки кусок мяса и шмякнул его в раковину: к ужину разморозится.

Потом накинул куртку и убежал на работу.

– Подрался? – робко спросила Оля, указывая на костяшки его пальцев.

– Теркой попал, – грустно усмехнулся Андрей. – Добавил немного мяса в макароны.

– Что, все так плохо?

– Да нет, уже не болит. Вечером немного кровило, да и то…

– Нет, я про макароны.

Андрей уставился на Олю, тупо хлопая глазами. А потом закашлялся, стараясь сдержать рвущийся наружу смех. Эй, старик, добро пожаловать в наш клуб холостяков! Мир, где на ужин холодные макароны, где вонючие носки стоят в углу и грустят без пары и… что там еще из стереотипов об убогой одинокой жизни?

Оля заботливо похлопала его по спине.

– Да, кхе, нет, кхе, – принял Андрей правила игры. – Просто лень было что-то делать. А так-то все в порядке. Вот сегодня мясо буду жарить, завтра… еще что-нибудь придумаю.

Оля улыбнулась. Эльвира Михайловна, поймав взгляд Андрея, заговорщически подмигнула.

«Никогда, никогда больше не буду покупать мясо на рынке, – мрачно думал Андрей, уставившись в раковину. – Обвесили, сволочи. На полкило обвесили».

Размороженный ломоть свинины, истекающий прозрачным розовым соком, выглядел жалко. Конечно, Андрей погорячился, и там не хватало граммов триста от указанного веса – но тем не менее! И самое главное – как он не заметил? Ведь одно дело промахнуться с рыбой или креветками в ледяной глазури (хотя он давно уже взял на вооружение интернет-советы про дырку в пакете), и совсем другое – наколоться с обычным мясом.

– Да блин! – Андрей приподнял кусок на вилке и внимательно разглядывал болтающиеся лохмы.

В придачу к отсутствующим граммам мясо выглядело так, будто его хорошенько пожевали. Андрей принюхался. Лохмы чуть пованивали гнильцой, причем специфической – на ум почему-то пришел далекий, из детства, запах, когда стоматолог вскрывал ему нывший уже неделю зуб. Не помогали ни бабушкины наговоры, ни народные средства – и рыдающего от страха Андрея потащили к врачу. Больно было лишь чуть – в тот момент, когда бур вошел в зуб и тут же провалился, обдав все вокруг облаком густого тухлого смрада. «М-да, ну и запустили вы…» – сказал тогда врач, поплотнее прижимая к носу маску.

Андрей скривился от воспоминаний и, помедлив пару секунд, с сожалением выкинул мясо в мусорное ведро. Встречать рассвет в обнимку с белым другом ему совершенно не улыбалось.

– Пошли спать не жрамши, – зло сказал он, сгребая медведосвина со стола. И в очередной раз поразился, насколько тяжелой, словно набитой чем-то, кажется игрушка.

Медведосвин стоял на полке и пялился в пустоту глазными впадинами. В чуть приоткрытой пасти играли тени. Свет фар проезжавших по двору машин скользил по стенам, переползал на полку, и на секунду показалось, что фигурка оживает – потягивается, разминая несуществующие мускулы, пробует робко шагнуть вперед и даже немного растет.

«Да ладно, – милостиво подумал Андрей, засыпая. – И такая срань сойдет. Все-таки J. F. Schreiber… Говна не де…»

Спал он отвратительно. В сон упорно лез давешний смрад, усиленный воображением в десятки раз, – казалось, что его источник где-то рядом, дышит прямо в лицо; костяшки пальцев, о которых он успел к вечеру забыть, саднили и чесались. Вдобавок под утро Андрей умудрился схватить сонный паралич – все как по учебнику: нехватка воздуха, ощущение, что в комнате находится кто-то посторонний, невозможность пошевелиться или издать звук. «Твою мать», – подумал он, судорожно пытаясь дернуть рукой.

Видимо, именно так он и умудрился снова ссадить едва-едва затянувшуюся кожу на пальцах. Во всяком случае, проморгавшись, увидел пятна крови на простыне и пододеяльнике и свежие, ставшие раза в два больше ранки.

Андрей посасывал костяшки и кивал: дурацкая привычка, позаимствованная у Иры, – кивать головой во время телефонной беседы. В телефоне тетя рассуждала о загробной жизни. За окнами хип-хоп-исполнитель перемежал сексистские куплеты отборной руганью.

– Ты мне не веришь, думаешь, я суеверная дура, да? А сегодня снова. Ну нет очков, я всю квартиру обыскала, нет их! Мамочка, говорю, я знаю, тебе с небес виднее, где очки, подскажи?

Андрей скептически хмыкнул. Лизнул запекшуюся кровь. Кожу пощипывало.

– …и только я к ней обратилась, гляжу, а очки на столе лежат, где я уже проверяла. Где их не было.

– Чудеса на виражах, – промолвил Андрей.

Рассеянный взор мазнул по полкам. Медведосвин смотрел оттуда недобрыми глазками, такими же грязно-белыми, как и его слоистая шкура. Космический охотник и лицехват будто пытались оттиснуться подальше от нового жильца. Вокруг медведосвина мельтешили порожденные мерцающим монитором тени.

– Зря ты так, Андрюш. Ты бы тоже у нее попросил – души, они с Богом общаются напрямую, а бабушка тебя любила очень, она просьбы твои передаст…

На заднем плане тетин муж (Андрей никогда не думал о нем как о родне) гремел посудой. «Пьет опять», – пожаловалась тетя. Попросила бы у покойной бабули нормального супруга, не такого бестолкового.

– Ладно, мне… – Андрей нахмурился, изучая оседлавшее полку чучело, – пора.

Тетя пригласила в гости и распрощалась. Андрей обронил телефон на столешницу, медленно поднялся.

Медведосвин не сводил с него крошечных глаз. Откуда глаза?

По позвоночнику побежали мурашки. Разве были вчера эти глазные впадины, два углубления на примитивно сварганенной морде?

Он снял болванку с насеста. Игрушка будто бы стала увесистее. И… сложнее? Страшнее?

Теперь она не просто разевала пасть, а скалилась, задирая верхнюю губу, морща удлиненный нос. А язык? Как он мог не заметить широкий лист картона за треугольными трубчатыми зубами?

– Да ну тебя, – пробормотал Андрей.

Держать в руках чучело было неприятно, в первую очередь из-за тяжести, во вторую – из-за ощущения дурного тепла, исходящего от бумажного тела. Андрей забросил игрушку обратно на полку и вытер пальцы о пижамные штаны.

Расставание с Ирой, похороны – вот это все – вконец загоняло его. А еще и беспокойные сны в придачу. Уставшее сознание дорисовывало несуществующие элементы, детализировало простое. Это как близоруко искать очки, а обнаружив, благодарить давно умерших людей, которым плевать на тебя.

«Сегодня высплюсь как следует», – подумал Андрей. В ответ на улице раздался взрыв хохота. Молодежь оккупировала лавочку. Хлебала пиво и стреляла в темноту искрами окурков. Из динамиков рэп-звезда грозила трахнуть твою телку, всех телок в мире.

– Да пожалуйста, – прошептал Андрей, прижимая к губам саднящий кулак, – мне не жалко.

Комната, населенная тенями и бумажными персонажами, сузилась. Как костер в пещере, горел экран ноутбука. Андрей переносил немецкий текст в окошко онлайн-переводчика.

«J. F. Шрайбер расширил свое влияние. Его ветви появились в колониях, которые были впервые открыты в Гросс-Фридрихсбурге на побережье Гвинейского залива в 1914 году».

За чертогом логова смеялись гиены. Будь Андрей чуть развязнее, решительнее, высунулся бы уже в окно и велел хулиганам умерить пыл и прикрутить звук, но, Ира не даст соврать, решительность его хромала на обе ноги. Электронный бит превращался в упругий ритм обтянутых кожей барабанов.

– Спать, – зевнул Андрей.

Он распахнул окно, впуская ноябрьский холод и музыку. Лицехват заметался на нитях. Что-то вышло из квартиры, обдав смрадом разлагающегося под палящим солнцем мяса. Устремилось по водостокам вниз.

Андрей вяло улыбнулся.

Понедельник. Гадкий день, слишком много деталей, слишком болят глаза, чтобы склеить макет нормально, а схему чертили безумцы.

– Вы слышали уже? – Эльвира Михайловна сияла от радости и ужаса. Слышали. Старший инспектор пересказала замначальника отдела минуту назад – история долетала до Андрея и обомлевшей Оли из коридора.

– Это где случилось-то? – спросила Оля.

– На Аржановой. – Эльвира Михайловна дышала сбивчиво. В ОРИКах работало шесть человек, и каждому нужно было рассказать новость с причитающимися подробностями – утра не хватит! – Андрей, – она вцепилась в коллегу глазками, – ты же там живешь?

– Н-нет. – Андрей смотрел на экран и видел вместо документов следователя, опрашивающего соседей, трепыхающуюся на ветру ленту, устье между ребристыми гаражами. Где запах мочи, битые бутылки, где из ран вытекала на асфальт соленая кровь. – Я с Пролетарской.

– Так это же рядом. Ты ночью ничего не слыхал?

– Спал как убитый.

Оля смотрела на него, окруженная фиалками. Будто сомневалась в правдивости слов, будто человек с таким цветом лица не умел спать вообще.

– Бедный мальчик, – выдохнула она (про кого? про жертву нападения или?..).

– Да уж, – сказала Эльвира Михайловна, обсасывая детали, как Андрей – ранки на костяшках. – Отошел, называется, в туалет. А его – бах! – и за гаражи. Собутыльники-то – а еще друзья! – решили, что он насовсем ушел. Допили, и по домам. А он там… Господи, до чего мы дожили, ребятушки!

– Так а с руками что?

Андрей оторвал губы от кулака и сунул кисти под стол. Будто Оля интересовалась его руками.

– Руки, видать, бродячие собаки объели, – сказала Эльвира Михайловна.

– Ладно, – прошипел Андрей, взъерошивая волосы. – Ладно.

Пот ручьями струился под одеждой. На ковре валялись книги и фотографии. Он перерыл всю квартиру, отодвигал кровать, лазил за шкаф. Нашел файлы и гелевые ручки, упавшие под кресло в день, когда купил чертовы схемы чертовой фирмы J. F. Schreiber. Нашел Ирину заколку. Нашел пропавшую год назад флешку.

Но медведосвина нигде не было.

– Ладно, – в третий раз сказал Андрей. – Сдаюсь. Помогай, бабуля.

Он замер, точно ждал, что в комнате раздастся прекрасная музыка и бабушка с GPRS-навигатором сойдет к нему по лучу.

– Приехали, – вздохнул Андрей. – Я разговариваю с покойниками.

Он повернулся. И отпрянул, едва не врезавшись в гардероб.

У включенного ноутбука восседала пропажа. Или… что-то отдаленно на нее похожее. Потому что фигурка изменилась. Выросла. Усложнилась. Разбухший живот свисал между крепкими задними лапами. Передние существо прижимало к груди. Ряд омерзительных сосков покрывал массивное туловище. Возле пасти образовались бивни, а в глазницах отворились две пары глаз – по паре в каждом углублении. Многоглазое чудище сыто скалилось.

– Ты… где был?

«Будто сам не знаешь», – словно отвечала насмешливая морда.

В комнате пахло падалью.

– На этом все, – сказал Андрей, почесывая костяшки, – никакого паперкрафта.

Он потянулся, чтобы подобрать игрушку, но рука застыла в полуметре от кряжистой фигуры. Помятая лапа расправилась. Удлинились клыки. Медведосвин вымахал до размера годовалого ребенка, и он… хотел расти.

«Мы в ответе за тех, кого склеили», – подумал Андрей не к месту.

Перед скульптурой лежала черная с оливковым отблеском папка. И что-то было внутри нее.

«Руки, – мысль обдала сквозняком и смрадом, – там отсеченные кисти парня, растерзанного за гаражами».

Пальцы покалывало. Андрей открыл папку, словно поднял крыло дохлого ворона.

Неизбывная жуть хлынула в пустоту под его задубевшей плотью.

Голова подаренной Олей собаки жалостливо наблюдала с принтера. Колебались испуганно тени демогоргона, хищника, пустоглазых хеллоуинских масок. Само лицо Андрея казалось маской из папье-маше, которую отец сделал на скорую руку и забыл покрасить акрилом.

Схемы для сборки вернулись. Собрались воедино. Потрепанный картон был того же цвета, что кожа бабушки, отдыхающей в гробу.

– Но как?

Он вытащил листы из папки, вгляделся в линии. Подобные развертки не печатали советские журналы, о них помнили разве что древние племена Черного континента, канувшие в небытие шаманы. Части целого взывали к нему, требовали. Раны зудели. Он потратил так много времени и сил на ерунду, на высокомерную потаскуху Иру, на чужие вещи, пылящиеся и вопящие о собственной тщете. Он так поздно нашел себя – в папке с золотым тиснением отыскал свое призвание, смысл существования, доселе утаенный.

Надо лишь вооружиться ножницами. Накормить хозяйство, да хотя бы вот – он подобрал с пола семейную фотографию, порвал на куски и бросил медведосвину огрызок, одутловатую физиономию тетиного мужа – бери, что не жалко, только не мешай работать. Медведосвин взял и ушел – хлопнули ставни, сквозняк потормошил дурацкие поделки, Хищник спикировал вниз и был растоптан Андреем, который носился по комнате в поисках клея.

Андрей творил.

А когда папка опустела, она наполнилась схемами вновь.

– Входи, – не удивился Андрей.

Оля переступила порог. К груди она притискивала цветастый пакет. Из пакета пахло апельсинами, но аромат не перебивал затхлую вонь, царящую в квартире. Робкая просящая улыбка завяла на Олиных губах.

– Ты… я…

– Вместе верные друзья, – сострил Андрей, запираясь.

Оля озиралась. Разморозившийся холодильник вонял заплесневелыми продуктами. За притворенными межкомнатными дверями шелестели крылья: это голуби ссорились, оккупировав кровать и антресоли. Окна были открыты настежь, в пятницу или в субботу птицы облюбовали спальню, засеяли пометом постель, ковер, фотографии. Андрей спал, не раздеваясь, в их дерьме и перьях; голубей такое соседство раздражало.

Бледнеющая Оля слушала шорох и клокотание, ежилась от холода, смотрела округлившимися глазами на одежду и растрепанные волосы коллеги. Чувствовала ли она запах его тела? Смрад, исходящий от пальцев, которыми он трогал падаль, соединяя косточки и влажную гнилую плоть?

– Ты… собачку завел?

Почему-то это ласковое «собачка» вызвало необоримый приступ смеха. Андрей закашлял, затявкал. И побрел по коридору, сутулясь. Оля шла следом.

– Ты прости… мы на работе переживаем. Пневмония – это не шутки… у меня брат чуть не умер от осложнений… Эльвира Михайловна твой адрес узнала, я думаю: проведаю, и вот… и вот…

Голуби бились о стены спальни. Под ногами валялись распотрошенные модели. Смятый череп бизона, облитый чем-то подозрительно зловонным Хищник.

– Это… ты это сам сделал?

Оля подобрала рогатый шлем. Андрей безразлично дернул плечом. Его музей был уничтожен варварами, труды всей осени сметены с полок и растоптаны.

– Что тут случилось? – спросила Оля изумленно.

Кажется, теперь она жалела, что явилась в дом Андрея. Явилась в храм.

«Пришла пора похвастаться настоящим шедевром, – подумал Андрей, слизывая кровь с костяшек. – Апогей паперкрафта».

Он посторонился, позволяя гостье увидеть. Пакет выпал из ее дрогнувших рук, апельсины покатились по полу юркими зверушками.

На столе громоздились четыре картонные фигуры, четыре тотема из немыслимых темных эпох. Помесь мухи цеце и варана. Нечто среднее между шакалом и антилопой. Чудовищный гибрид гориллы и броненосца. Четырехглазый медведь с рылом свиньи.

Они дышали. Грудные клетки вздымались, пасти смердели. Блестящие глазки безумно вращались на угловатых мордах. Бумажные модели фирмы «J. F. Schreiber» жили абсурдной пугающей жизнью.

А черная папка с золотым тиснением лежала, припечатанная их химерными тенями, полная новых (старых и истлевших) схем.

– Выздоравливайте, – промямлила Оля, пятясь. Она не сводила взгляда с чудовищ, и чудовища отвечали ей тем же пристальным вниманием. Оля не вынесла вида воскресших богов. Андрею было сложно ее винить.

Хлопнула дверь. Андрей облизал кулак, белеющие в ранах кости.

Его череп был нашпигован жеваным картоном, мысли слиплись, обмазанные клеем. Единственное, чего он хотел – поскорее накормить этих несносных химер и взяться за работу в тишине и спокойствии. Поэтому он подхватил измятую собачью голову и швырнул на алтарь, где прежде стоял монитор компьютера. Варан с фасеточными глазами обнюхал подношение.

В груде мусора запиликал телефон.

Нагибаясь, Андрей услышал, как грохнули рамы и потревоженные голуби захлопали крыльями в спальне. Что-то вышло из квартиры, устремилось на запах торопящейся по вечерним улицам девушки. Мимо гаражного кооператива, ржавых качелей, припаркованных автомобилей – на худые плечи, окрепшими зубами в позвоночник.

Андрей прижал мобильник к уху. Лезвием модельного ножа почесал пересохшие губы, гноящийся язык и зубную эмаль.

– Привет. – Кажется, Ира не ожидала, что он ответит на звонок.

За спиной нетерпеливо шевельнулись тотемы. Струйка крови потекла по подбородку, и кто-то кинулся к ногам, чтобы ловить падающие капли.

Женский голос звучал из картонного мира, пустого и заурядного, как мертвецы в гробах, как незаконченные маски, как конфискат на полках «Северного».

– Я соскучилась, – томно, отыгранно сообщила женщина.

Боги затаили дыхание.

– Я тоже, – сказал Андрей.

Артем Гаямов

Бинго

Послеобеденное солнце пекло нещадно, и на раскаленном, залитом жарой перроне копошился муравейник разгоряченных человеческих тел. Мелькали потные лица, гремела музыка, в обжигающем воздухе висела густая смесь запахов шаурмы и пропитанных креозотом шпал.

Кто-то, волоча битком набитые сумки, взволнованно бежал вдоль вагонов, кто-то стучал в стекло и, грустно улыбаясь, махал рукой. А у поезда, стоящего на соседнем пути, тучная тетка в цветастом сарафане о чем-то слезно умоляла проводника, все порываясь упасть на колени. В руке она отчаянно зажимала поводок, с которого рвалась большая черная дворняга. Речь в разговоре, похоже, шла как раз о псе, но глупое животное совершенно не понимало серьезности ситуации и упорно лезло на ногу проводнику, желая вступить с ней в интимную близость.

Вадик брезгливо поморщился и отстранился от окна, задвигая занавеску. С облегчением почувствовал, что поезд наконец тронулся.

Здесь, в уголке железнодорожного рая, именуемом «спальный вагон», можно было бы как следует отдохнуть, если бы не целых два «но». Расслабиться, во-первых, не давали мысли о предстоящем по приезде в Екатеринбург мероприятии, а во-вторых – сосед по купе. Высокий, худощавый, он неподвижно сидел напротив, положив тонкие руки на колени. На голове пестрела разноцветная бандана, из ушей тянулись провода наушников, а глаза скрывались за темными очками. Круглыми, в тонкой оправе а-ля Григорий Лепс. Из-за этих очков Вадику казалось, что худощавый все время смотрит прямо на него. Это заставляло ерзать на месте, маяться и раз за разом коситься в ответ, чувствуя себя все глупее.

Дверь купе резко отъехала в сторону, и в проеме возникла молодая, фигуристая проводница.

– Готовим билеты, паспорта! – велела она, по-хозяйски огляделась и прикрикнула: – Мужчины, ну-ка быстро закройте окно! – а потом внушительно добавила: – В вагоне работает кондиционер.

Вадик метнулся к окну, а худощавый невозмутимо дернул из уха затычку наушника и, протягивая паспорт с билетом, лукаво улыбнулся тонкими губами:

– С таким проводником поездка точно выйдет незабываемая.

Голос его оказался глубоким, бархатистым. Как из рекламы про «тонкий аромат кофейных зерен, выращенных на зеленых холмах Аргентины». Проводница в ответ стрельнула глазами, но тут же напустила на себя серьезный вид и принялась изучать документы, затем вернула их обратно. На рыхлого, с глубокими залысинами Вадика, наконец-таки справившегося с окном, она едва взглянула. Небрежно листнула паспорт, положила на столик. Выходя, полуобернулась и, обращаясь исключительно к худощавому, задумчиво произнесла:

– Ночью обещают черт-те что.

Тот в ответ приподнял брови над очками, а Вадик с легким испугом переспросил:

– Черт-те что именно?

– Аномальные грозы. – В этот раз девушка вообще не удостоила его взглядом.

– Смею заверить, что не брошу даму в опасности, – худощавый шутливо раскланялся, не вставая, и многозначительно добавил: – Особенно ночью.

– Мужчина, держите себя в руках, – проводница кокетливо изогнула бедро и хихикнула. – А руки держите при себе.

Худощавый улыбнулся ей вслед и покачал головой.

– Аномальные грозы, – медленно повторил он. – Вам не кажется, что погода теперь слишком часто оказывается аномальной?

Вопрос был задан Вадику, и в ответ тот только неопределенно повел бровями.

– Летом – аномальные грозы, зимой – аномальный снегопад, – стал перечислять худощавый, – а еще аномальная жара, аномальные морозы, аномальный ветер, аномальный туман, – он развел руками. – Если так пойдет дальше, то скоро как раз нормальная погода станет аномалией.

Вадик, чуть улыбнувшись, вежливо кивнул и уставился в окно. Поезд набирал скорость, за окном монотонно мелькали душные столичные окраины.

– Я к тому, – снова зазвучал бархатный голос, – что наши СМИ вечно ищут сенсации на пустом месте и стараются раздуть из мухи слона. Вот так же вышло с «УльтраЗу».

Услышав последнее слово, Вадик от неожиданности вздрогнул, но тут же постарался сделать вид, что ничего не произошло, и принялся напевать себе под нос, похлопывая рукой по столику.

– Казалось бы, – рассуждал худощавый, – ну что плохого в том, что человек после трудного рабочего дня или же в выходной отправляется в специально отведенное место, чтобы помочь смертельно больному животному уйти в мир иной? Все законно и легально. Но нет – СМИ начинают кричать караул, привлекают разгневанных мамаш, одержимых собачников, интернет-хомячков, зеленых и бог знает кого еще. Вся эта безумная орда принимается рыть носом землю, стремясь накопать хоть что-то на посетителей «УльтраЗу». Но, благо, контора работает честно – полная анонимность означает полную анонимность, и самосуда удается избежать. А все, что остается таблоидам, – это травить байки про каких-то там хантов.

– Нет никаких хантов, – раздраженно выпалил Вадик.

Он тут же осекся, сообразив, что, кажется, выдал себя, а худощавый вдруг расплылся в широкой улыбке и протянул руку.

– Резнов.

– Вадим, – Вадик растерянно пожал зависшую в воздухе ладонь и переспросил: – Резнов? А имя?

– Тимур. Но я всех прошу звать меня по фамилии, – Резнов махнул рукой. – Не люблю свое имя. Эти шутки про Тимура и его команду за сорок лет уже достали. Тем более что я не командный игрок, а одиночка, – он сделал внушительную паузу, а потом, подавшись туловищем вперед, доверительно прошептал: – Расслабьтесь, Вадим. Я такой же, как вы. Варвар, мясник, палач, или как там нас еще называют?

– Куда вы ходите? – быстро спросил Вадик.

– В Тушино.

– Сколько человек в команде?

– Я ведь сказал, что одиночка, – мягко напомнил Резнов.

– С чего решили, что я варвар?

– Не хотелось бы играться в Шерлока Холмса, но… – Резнов поднял руку и стал загибать пальцы. – То, как вы взглянули на ту гадкую псину на перроне – это раз. Ваша реакция на упоминание о хантах – два. И три – это дырки от степлера в уголке вашего билета. Я рискнул предположить, что к нему, как и к моему, было приколото вот это.

Он порылся в своей сумке и, настороженно крутнув головой в сторону двери, протянул Вадику разноцветную праздничную открытку-приглашение. На ней был нарисован жираф, из-за спины которого торчали два небольших белых крыла. Животное счастливо улыбалось, поднимаясь к ослепительно-яркой радуге, а внизу на зеленой траве стоял мужчина. Левой рукой он махал жирафу вслед, в правой виднелся опустошенный шприц, по лицу текли слезы. Над радугой серела каменная глыба в форме куба, на одной грани которого было написано Ultra, на другой – Zоо – официальный международный логотип корпорации.

Вадик взял открытку в руки, перевернул. На обороте пестрел текст, стилизованный под надпись от руки. Отдельной красивой завитушкой везде выделялась буква «р».

«Приглашаем Вас принять участие в праздничном торжестве, посвященном годовщине открытия UltraZoo в России. Мероприятие состоится в Екатеринбурге 13 июля в пятизвездочном отеле „Атриум Палас“. Начало в 19:00».

Ниже мелким шрифтом указывался адрес отеля и красовалась подпись – «Искренне Ваш, UltraZoo».

– Ну все? Теперь успокоились? – Резнов дружелюбно пихнул Вадика кулаком в бок, забирая открытку, и указал пальцем на торчащий из уха наушник. – По «Фиш энд Чипс» всю неделю об этом болтают.

– «Фиш энд Чипс»?

– Хотите, включу через динамик? – предложил Резнов и, прежде чем Вадик успел отказаться, вытащил телефон из кармана. Положил на стол, выдернул штекер наушников и защелкал кнопкой, увеличивая громкость.

– После рекламы мы снова с вами, дорогие слушатели. В студии Лиля Ван, и напомню, что наши «Пять эфиров» на этой неделе посвящены годовщине открытия «УльтраЗу» в России. Сегодня, перед самыми выходными, пока вы стоите в пробках, пытаясь выбраться на дачу, к нам в студию пришел известный правозащитник, доктор юридических наук Семен Аристархович Ледяев. И на рекламу мы ушли, оставшись каждый при своем мнении. Но все-таки, Семен Аристархович, вот вы настаиваете на том, что во всем нужно следовать букве закона, и с этим трудно поспорить. Однако неужели вы никогда не слышали про так называемые дополнительные опции, которые сотрудники «УльтраЗу» предлагают посетителям?

Дополнительные опции, дополнительные опции, дополнительные опции. Два слова эхом заметались в голове, будя воспоминания.

– Дополнительные опции?

Крепкий парень в толстовке с логотипом UltraZoo возвышался, словно гора. На груди болтался бейджик с надписью «Руслан, смотритель».

– Дополнительные опции? – повторил он и многозначительно взглянул на стоящего перед ним Олега, затем недоверчиво покосился на раскрасневшегося Вадика и топчущегося на месте Серегу.

Олег, ростом едва доходивший смотрителю до подбородка, выглядел, тем не менее, как никогда уверенно. Сунув руки в карманы, он кивнул в сторону приятелей и усмехнулся:

– Они в первый раз. И да – мы возьмем допопции.

– Если в первый, то берите лучше не млекопитающее, – с видом знатока посоветовал смотритель. – Птицу. И без оружия – только садовый инструмент. Устроит?

– Оружие? Садовый инструмент? – непонимающе переспросил Серега и дернул себя за бороду. – Речь ведь была про шприц с инъекцией.

Смотритель в ответ только хмыкнул.

– Устроит, – кивнул Олег. – Сколько?

– За птицу четыреста.

– Держи пятьсот, – Олег достал кошелек, отсчитал пять сотенных долларовых купюр, – и пусть это будет не утка или еще какое говно с бабушкиного огорода, а нормальная, стоящая птица.

– Есть такая, – заверил смотритель, пряча деньги. Затем склонился над стоящим на стойке монитором, пощелкал мышкой. – Два эвтанайзера свободны. Идите к пятому и ждите. Когда загорится зеленая лампочка, можете заходить.

Едва вышли на улицу, как в лицо ударил осенний воздух. Холодный, сырой, наполненный бессильным гневом умирающей природы. Порыв ветра закрутил по мощеной дорожке водоворот сухих листьев.

Вадик поежился. Больше всего ему сейчас хотелось просто уехать домой, но давать заднюю означало бы показать себя жалким слабаком и рассердить Олега. А портить отношения с главбухом Вадик опасался. Чем-то подобным, похоже, руководствовался и Серега, безостановочно подергивающий себя за бороду. Олег шел чуть впереди, временами искоса поглядывая на них. Он тоже казался взволнованным. Но не испуганным или растерянным, а скорее возбужденным.

Эвтанайзеры стояли в ряд – девять некрашеных металлических бункеров. В глаза бросались огромные нарисованные на стенах красные цифры. Олег, Вадик и Серега подошли к бункеру с номером пять и остановились.

На несколько минут повисла давящая, зловещая тишина, нарушаемая лишь шумным дыханием Сереги. Вадик старался не шевелиться и не издавать ни звука. Только вздрогнул, когда из соседнего, четвертого, бункера вдруг донесся истошный писк и приглушенная матерная брань. Серега испуганно, по-бабьи охнул, а Олег наградил его испепеляющим презрительным взглядом.

Бункеры своей тыльной стороной упирались в могучую бетонную стену, высоте которой позавидовал бы сам Дональд Трамп. Стремясь как-то отвлечься и сбить напряжение, Вадик стал размышлять, что, возможно, каждый эвтанайзер оборудован собственным входом, через который из-за стены доставляют больное животное.

Протянулось еще несколько минут, и с тыльной стороны бункера что-то защелкало и заскрипело. Затем изнутри донеслись шаги, шуршание, потом снова щелканье и скрип, после чего маленькая лампочка на стене наконец вспыхнула зеленым.

Первым, по-хозяйски распахнув дверь, вошел Олег, за ним по пятам, тычась животом в спину, – Вадик, последним – робко озирающийся Серега. Посередине помещения стоял большой прямоугольный ящик-клетка, из которого доносилось слабое шуршание, в углу кучей были свалены грабли и лопаты.

– Олег, я жду объяснений, – Серега старался говорить спокойно и внушительно, словно школьный учитель с трудным подростком, но голос все равно задрожал. – Что за дополнительные опции? Почему нам не дали шприц с инъекцией? И для чего здесь этот садовый инвентарь?

Он махнул рукой в сторону грабель и лопат. Олег молча ухмыльнулся, подошел к ящику и дернул задвижку, открывая дверцу. Наружу на трясущихся полусогнутых ногах тяжело выбрался журавль. Маленькая красно-белая голова, подрагивая на тонкой черной шее, осторожно огляделась. Затем птица раскрыла длинный клюв, коротко крякнула и опасливо попятилась от Олега. А тот без раздумий и колебаний подхватил одну из валяющихся лопат, в два прыжка настиг журавля и с размаху ударил по спине.

Пронзительный крик эхом отразился от металлических стен. Ноги у птицы подкосились, крылья беспомощно забились в воздухе. Олег ударил еще раз. И еще. Безумно крича, журавль метался на полу, пытаясь подняться, а полотно лопаты обрушивалось на него снова и снова. Один из ударов пришелся по голове, заставляя умолкнуть. Бессильно распластавшись, птица только чуть подергивала крыльями. А Олег замахнулся лопатой, как топором, и одним страшным ударом рубанул журавля по шее. Кровоточащая голова отделилась от туловища, глаза птицы остекленели, клюв еще несколько секунд беззвучно шевелился, потом замер приоткрытым.

На несколько секунд воцарилась гробовая тишина, затем Олег с грохотом отбросил лопату в сторону, а совершенно ошарашенный, не в силах пошевелиться, Вадик с нарастающим стыдом ощутил, как в штанах набухает член. За спиной шумно вырвало Серегу.

– Вадим, вы о чем так задумались? – перед глазами выросло два черных круга очков а-ля Григорий Лепс.

– Нет, ни о чем, – Вадик часто заморгал. – Так, вспомнилось.

– А я вам еще раз говорю, – послышался из телефона голос правозащитника Ледяева. – Россия и ряд других государств уже посылали письма в Бурунди с требованием обязать «УльтраЗу» к усилению контроля за сотрудниками и ужесточению наказаний за случаи так называемых «дополнительных опций».

– Но никакого результата это не дало, – напомнила Лиля Ван.

– Ну Бурунди, к сожалению, извечно охвачена собственными внутренними проблемами и…

– И им не до нас с вами. Вот-вот. Отмечу для наших слушателей. Кто-то, возможно, этого даже не знает, но попасть в любой из «УльтраЗу», что в нашей стране, что в любой другой, можно только по загранпаспорту. Поскольку каждый из этих, с позволения сказать, зоопарков официально является территорией Бурунди. Эта африканская страна из года в год входит в десятку беднейших государств в мире, а потому любой думающий человек наверняка понимает, что Бурунди для корпорации «УльтраЗу» всего лишь ширма, за которой могут скрываться…

– Да-да-да. Жидомасоны, неофашисты, трансгендеры, тамплиеры, сайентологи и тэ дэ и тэ пэ. Ха-ха! Кого только не называли! Но любой думающий человек должен понимать, что все это пустая болтовня и спекуляции на острой теме.

– Хорошо, Семен Аристархович, давайте поступим как думающие люди и от пустой болтовни вернемся обратно к подтвержденным фактам. Мы уже установили, что аттракцион по эвтаназии больных животных зачастую превращается в жестокие убийства. Теперь пора поговорить и о том, что животные, подвергаемые изощренным пыткам, далеко не всегда оказываются больны. В связи с этим я бы хотела напомнить нашим слушателям о скандале полугодовой давности, связанном с ветеринарной службой «ВетОтвет». Ее сотрудники массово фальсифицировали врачебные заключения, признавая смертельно больными совершенно здоровых животных.

– Совершенно здоровых, – одними губами повторил Вадик, задумчиво уставившись в окно.

Лиса игралась с розовым плюшевым зайцем, словно щенок. Зажимала острыми зубами и трепала изо всех сил, мотая головой. А когда замусоленная игрушка выскальзывала из пасти и отлетала к прутьям клетки, лиса настороженно замирала, а потом одним прыжком бросалась на зайца, распрямляя черные лапы в воздухе, будто пружины.

– Выглядит совершенно здоровой, – растерянно произнес Вадик.

– А тебе не посрать? – веско поинтересовался Олег.

Он стоял в стороне от клетки, отряхивая с плеч снег. Рядом кучей валялись ножи, топоры, молотки, пила, секатор, багор и коробка с длинными острыми гвоздями.

– Нет, Олег, – твердо возразил Вадик. – Больное животное, которое и так и так скоро умрет, – одно, а вот это – совсем другое. – Он махнул рукой в сторону лисы – животное по-прежнему возилось с игрушкой, недоверчиво посматривая в сторону людей. – Давай вернемся к смотрителю и скажем. Может, они ошиблись?

– Мы сделаем проще, – небрежно бросил Олег.

Он наклонился и поднял с пола багор. Подошел к клетке, сунул ржавый крюк между прутьев, подцепил игрушку. Вадик с недоумением наблюдал, как главбух старательно протыкает плюшевого зайца десятком острых гвоздей, превращая его в некое подобие ежа. Наконец робко поинтересовался:

– Олег, что ты делаешь?

– Облегчаю тебе задачу, – хмыкнул тот.

Он кинул зайца обратно в клетку. Лиса замерла на месте, настороженно шмыгнула носом, но тут же легкомысленно махнула пушистым хвостом и с места прыгнула на игрушку. Один гвоздь вонзился в подбородок, два в грудь, еще один – под мышку. Из глотки животного вырвалось что-то среднее между визгом и сипением, глаза наполнились болью, перемешанной с ужасом. Олег отодвинул задвижку, открывая клетку, и приглашающе махнул Вадику рукой.

– Теперь она достаточно нездорова для тебя?!

Лиса беспомощно барахталась, силясь освободиться от впившихся в тело гвоздей, но этим делала себе только больнее и хрипела, задыхаясь. Олег снова поднял багор, размахнулся и вонзил крюк ей в спину. Животное жалобно запищало, на слух это напоминало детское «ой-ой-ой».

– Вадя, она мучается, разве не видишь?! – закричал Олег, выволакивая лису из клетки. Игрушка, словно гигантский клещ, впилась в ее тело. Позади на полу оставались тонкие полоски крови. – Смотри, у нее тяжелые раны. И вот это, – он выдернул багор и продемонстрировал Вадику ржавый крюк. – Столбняк обеспечен. Неужели ты не хочешь прекратить ее страдания?!

Животное продолжало барахтаться и отчаянно плакать, безумно вращая желтыми глазами. Вадик, глубоко вдохнув, решительно шагнул к инструментам, схватил топор и быстро, словно боясь передумать, ударил лису, разрубая тонкое тело пополам. Кровь полилась потоком. Медленно, будто застенчиво, наружу показались внутренности. Животное еще рефлекторно подергивало лапами, когда Олег подошел и хлопнул Вадика по спине.

– С почином, – шепнул он в самое ухо. Изо рта пахнуло кислятиной.

В бункере сегодня было холодно и сыро, с улицы доносились завывания ветра. Олег развернулся, направляясь к двери. Взвизгнула молния куртки, скрипнули петли, и внутрь ворвался морозный воздух, заклубились снежинки. А Вадик все стоял и смотрел на замусоленного, утыканного гвоздями, залитого кровью плюшевого зайца. Только на зайца. Больше ни на что.

– Вадя, Вадя, – кто-то потряс за плечо.

– С ним такое каждые пять минут, – донесся бархатный голос Резнова. – Улетает куда-то, и не дозовешься.

На мгновение почудилось, что за окном идет снег, но тут же перед глазами прояснилось, и стало ясно, что в воздухе вьется тополиный пух. Вадик тряхнул головой и обернулся. Невысокий длиннолицый главбух, стоя в дверном проеме, своими прозрачно-голубыми глазами недоверчиво оглядывал Резнова.

– Все нормально, Олег, – Вадик махнул рукой. – Это свой. Одиночка из Тушино. Резнов.

– Ну если свой, то здрасте, – Олег протянул руку. – Резнов? А имя?

– Тимур. Но лучше по фамилии. А то, знаете, не люблю все эти шутки про Тимура и…

– Коррупционные скандалы случаются в любых сферах и отраслях! – воскликнул по радио профессор Ледяев. – Могла ли стать исключением такая крупная и прибыльная корпорация, как «УльтраЗу»? Между прочим, признанная в прошлом году самой быстрорастущей среди всех мировых компаний.

– Да, и построившая свой бизнес на пытках умирающих животных, – резко вмешалась Лиля Ван. – Большую мерзость даже представить сложно.

– Зачем вы это слушаете? – поморщился Олег. – Журналюги треплют языками без остановки. Им же только тему найти погорячей, а главного понять не могут.

– А что главное? – поинтересовался Резнов.

– Это тест на мужика, – главбух брутально выпятил нижнюю челюсть. – Проверка, кто ты есть. Убийца живет в каждом, но не у каждого хватает смелости это признать.

– Золотые слова, – согласился Резнов. – За такое надо выпить.

– Так у нас нету, – Олег сконфуженно почесал затылок. – Мы-то с Вадей думали ехать тихонько, культурно. Чтоб внимания не привлекать и спьяну ничего не наболтать. А тут оказалось – весь вагон наших.

– У вас нет, зато у меня есть, – улыбнулся Резнов, расстегивая сумку.

– Опачки! – обрадовался главбух.

– Весь вагон наших? – переспросил Вадик.

– Ну да, – Олег принялся перечислять. – Я лично знаю троих. Ты, кстати, тоже. Наш расширенный состав – Каравай, Семен, Аркаша. Караваев узнал еще четверых, Семен – двоих, те – еще троих и так далее и так далее.

– Теория шести рукопожатий в действии, – многозначительно заметил Резнов, извлекая из сумки плоскую бутылку коньяка и несколько одноразовых стаканчиков.

– В общем, похоже, эти ультразушники весь вагон для нас купили, – заключил Олег.

– Неудивительно, – Вадик пожал плечами. – У них денег куры не клюют.

– Если куры не клюют, что ж не сняли самолет? – проворчал Резнов, разливая коньяк. – Вместо того чтобы сутки трястись в этом поезде.

– Может, хотели нас всех получше перезнакомить перед праздником, – предположил Олег. – Да поездом и безопасней.

– Может, и так, – согласился Резнов и взмахнул стаканчиком. – Ну, за мужиков!

Размашисто, расплескав коньяк, чокнулись, выпили.

– И последний вопрос, – донесся звонкий голос Лили Ван. – Семен Аристархович, что лично вы думаете про бинго?

– Я категорически отказываюсь обсуждать подобное, – отрезал Ледяев. – Это квинтэссенция человеческой жестокости, и придумать такое способен только больной, извращенный ум.

– Но ведь именно бинго стало для многих последней каплей и привело к появлению охотников на самих варваров. Или, как их еще называют, хантов.

– Ну конечно, – хмыкнул Резнов. – Вот и хантов приплели. Куда ж без этого?!

– Существование хантов ничем не подтверждено и никем не доказано, – веско возразил Ледяев. – К тому же напомню, что посетители «УльтраЗу», называйте их варварами или как пожелаете, но все же они так или иначе действуют в рамках закона. А вот убийство любого из них остается уголовным преступлением и карается по всей строгости.

– Не все могут оставаться равнодушными к проявлениям «квинтэссенции жестокости», – холодно парировала Лиля Ван. – Я все же напомню нашим слушателям, что такого особенного в бинго. Это так называемое «бонусное убийство», при котором необходимо выполнить два условия. Во-первых, нужно обмануть животное и заставить проникнуться доверием настолько, чтобы оно само подошло к своему убийце. Во-вторых, зверь на этот момент уже должен быть тяжело ранен. Другими словами, истекающее кровью дикое животное отчаянно ищет спасения, но оказывается обмануто и получает решающий, смертельный удар, – она перевела дух. – По слухам, у варваров имеется собственная система подсчета очков, и бинго в ней является высшим достижением. Да-да, не кривитесь, Семен Аристархович. Все это придумали те самые люди, права которых вы так рьяно охраняете.

– Нет, нет и нет! – почти завизжал Ледяев. – Я беспокоюсь только за свободу и безопасность тех, кто приходит в «УльтраЗу», чтобы сделать инъекцию смертельно больному животному. Без каких-либо дополнительных опций, очков и, тем более, бинго.

– Вы полагаете, такие еще остались? – спокойно спросила Лиля Ван. На несколько секунд в эфире повисла тишина, после чего ведущая продолжила: – Ну а пока правозащитник Ледяев раздумывает над ответом, мы с вами прощаемся, дорогие слушатели, и встретимся на волне «Фиш энд Чипс» уже в понедельник. Пока!

Резнов взял телефон, пощелкал по экрану, выключая радио, и убрал в карман.

– И на хрен было это слушать? – раздраженно заметил Олег. – Как будто заняться больше нечем.

Не спрашивая разрешения, он разлил по стаканам весь оставшийся коньяк и жадно выпил залпом свою порцию. Резнов сделал один глоток, Вадик только чуть пригубил и отвернулся к окну. За стеклом под ритмичный стук колес неторопливо пробегали тонкие березки, фонарные столбы и разукрашенные разноцветными граффити заборы.

Полстакана коньяка заметно подняли Олегу настроение. Довольно крякнув, он хлопнул себя по коленям и похвастался:

– А у Вади было бинго. Он еще не рассказывал?

– Не рассказывал и не собирался, – хмуро сказал Вадик, не оборачиваясь.

– Почему же, Вадим? – удивился Резнов. – Испугались, что позавидую? Или поскромничали?

– Да гордиться-то особо и нечем, – Олег хмыкнул. – Мы впятером тянули жребий – кому делать бинго, а кто на подхвате, и Ваде просто повезло. Так что не завидуйте, – он окинул Резнова оценивающим взглядом и усмехнулся. – А если вы одиночка, то бинго никак не выбить. Это командная работа. Животное вначале нужно ранить.

– Ну, это можно сделать и без команды, – возразил Резнов. – Использовать ловушки.

– Хозяин – барин, – равнодушно согласился Олег, кажется, не желая ввязываться в спор. – Но я о таком не слышал. Слушайте, Резнов, – главбух оживился, – а у вас случайно не завалялась еще пара таких бутылочек? А то пошли бы выпили, познакомились с Караваем, с Аркашей, со всеми. Как вам мысль?

– Мысль хорошая, но у меня запланировано рандеву с дамой, – признался Резнов. С ловкостью опытного фокусника он извлек из сумки две бутылки коньяка и протянул Олегу. – А вы, пожалуйста, угощайтесь, пейте. На здоровье.

– Вот спасибо! – обрадовался тот. – А что за дама? Проводничка? Хорошая, сисястая. Ну, удачи вам на этом фронте. Идемте, Вадим Геннадьич.

– Да нет, неохота что-то. – Вадик мельком глянул на главбуха и снова отвернулся к окну. – Я, может, потом подойду.

– Ну как знаешь, – разочарованно протянул Олег, дернул дверь и, уже выходя из купе, заговорщически шепнул Резнову: – Пить не умеет.

Слушая затихающее в коридоре позвякивание двух бутылок коньяка, Вадик испытал облегчение. Олег его в последнее время раздражал все сильнее. И ожидающий завтра в Екатеринбурге праздник раздражал. И Каравай, и Аркаша, и все остальные раздражали. А вот сгущающиеся на небе низкие тучи почему-то, наоборот, радовали. Наблюдая, как медленно и торжественно фиолетово-черная пелена гематомой растекается по голубому небу, Вадик совершенно потерял счет времени и очнулся только, когда поезд начал сбавлять ход. Вдали угрожающе сверкнула молния.

– Муром! Муром! – донесся командирский голос проводницы.

– Девушка! – Резнов приоткрыл дверь и высунул голову в коридор. – Нам Муром не нужен. Мы все до Екатеринбурга едем.

– Докуда доедете, это уж мне решать, – лихо заявила девушка.

– Похоже, я влюбляюсь, – пробормотал Резнов.

Он выудил еще одну плоскую бутылку коньяка из своей, похоже, бездонной сумки и остановился в проеме приоткрытой двери, поджидая проводницу. Вадик безразлично взглянул на него, а Резнов словно только этого и ждал – повернул голову и, поправив очки, ровно произнес:

– Нельзя раскисать, Вадим. В нашем деле нет пути назад. Дашь слабину и сразу из охотника станешь жертвой.

В голосе промелькнуло сочувствие, но Вадика это рассердило только сильнее.

– Да пошли вы все, – процедил он сквозь зубы.

Не разуваясь, влез на полку с ногами и отвернулся к стене. Какое-то время просто лежал с закрытыми глазами, слыша доносящиеся из коридора бархатные переливы Резнова и кокетливое мяуканье проводницы, а потом наконец заснул.

Вода хлесткими струями била по стеклу, словно кнутом. Темноту купе раз за разом озаряли ослепительные вспышки молний. Мощные раскаты грома сплетались со стуком колес в безумный первобытный ритм.

За окнами бушевала предсказанная аномальная гроза, и Вадик спросонья решил, что вся эта вакханалия его и разбудила. Не открывая глаз, он хотел перевернуться на другой бок, когда вдруг сообразил, что никакая гроза, даже самая аномальная, не могла трясти его за плечи.

– Вадим! Вадим!

Вадик с трудом разлепил тяжелые, сонные веки. Вспыхнувшая молния осветила нависшее над ним лицо. Блеснули страхом совершенно незнакомые глаза, но по тонким губам, острым скулам и разноцветной бандане Вадик узнал Резнова.

– Вадим, Вадим, – испуганно шептал тот. – Скорей просыпайтесь. Она здесь!

– Кто здесь? – равнодушно переспросил Вадик.

– Проводница.

– Проводница здесь? Надеюсь, вы не собираетесь с ней… прямо тут в купе… это самое? – Вадик хотел на пальцах показать «это самое», но сумел только широко зевнуть.

– Да проснись наконец! – Резнов нетерпеливо залепил ему пощечину и выпалил прямо в удивленное лицо: – Проводница – хант.

– Как это? – не понял Вадик, обиженно потирая щеку.

– Вот, смотри, что я у нее нашел, – Резнов протянул блокнот.

Молния пробила завесу дождя совсем близко от поезда, оглушительно грянул гром. Вадик вздрогнул и угрюмо сел, опустив ноги вниз.

Блокнот при более близком рассмотрении оказался телефонной книжкой. На букве «Б» аккуратным каллиграфическим почерком был вписан Бекренев Вадим Геннадьевич. Ниже шли данные загранпаспорта, адрес прописки с индексом и номер мобильного. Потрясенный Вадик пролистнул дальше. На «Р» шел Резнов Тимур Русланович. Тоже с пропиской, индексом, загранпаспортом и номером мобильника.

– Похоже, что здесь все, – зачастил Резнов. – Все, кто едет в поезде. Старский Олег – это ведь ваш друг-главбух, верно? А еще там есть Караваев Виктор, Раенко Аркадий, Воротников Семен. Они ведь тоже из вашей команды и едут на этом поезде, так?

– Так, – выдавил Вадик, чувствуя, как сердце начинает стучать все быстрее. – Каравай, Семен, Аркаша. Откуда она все это узнала?

– От «УльтраЗу». Больше не от кого, – Резнов нервно поджал губы, выхватил у Вадика телефонную книжку и махнул ею в воздухе. – Здесь все, что мы писали, когда заполняли анкеты. Похоже, контора не такая честная, как мне казалось. Но самое главное вот, – он зашелестел страницами и указал на букву «Р» в фамилии «Резнов». – Ничего не напоминает?

– Знакомая завитушка, – Вадик прищурился. – Но не могу вспомнить, где я ее видел.

– Зато я могу, – Резнов на ощупь пошарил в своей сумке, вытащил открытку-приглашение от UltraZoo и ткнул пальцем в текст на обороте. – Вот. «Р» один в один.

– Получается, приглашения написала тоже она?

– Получается, она заманила всех нас в этот поезд, – Резнов швырнул открытку на стол. – Как стадо баранов. На убой.

– На убой? – Вадик тяжело сглотнул.

– Ну уж точно не затем, чтоб подарить тебе свой цветок. Вставай, нужно действовать.

– Что, вырубим ее? – прошептал Вадик, пытаясь унять дрожь в коленях.

– Ты что, дурак? Она проводница. Могла сюда нож протащить или ствол. Пули будешь зубами ловить?

– Значит, позвоним в полицию?

– Тогда придется все рассказать. Не только, кто она, но и кто мы, – Резнов принялся лихорадочно грызть ноготь, глаза опасливо забегали. – А эту инфу обязательно продадут воинствующим активистам, и житья нам после этого уже не дадут.

– Так что делать, мать твою?! – вскипел Вадик. Лицо горело, живот сводило от страха.

Резнов вдруг раздраженно шикнул, затем аккуратно, стараясь не издавать ни звука, приоткрыл дверь и выглянул. Тусклое коридорное освещение робко вползло в купе.

– Первое, что нам надо сделать, – зашептал он, – прекратить терять время на пустую болтовню и, пока эта сука не проснулась, рассказать всем, что здесь творится. Олегу, Караваю и остальным. Нас много, она – одна, – он достал телефон, взглянул на экран, – а Казань всего через час – как-нибудь дотянем. Уйдем в другие вагоны, будем держаться по двое-трое. А потом свалим с этого проклятого поезда и вернемся в Москву.

– Я боюсь, – признался Вадик.

– Я тоже, – Резнов хмуро кивнул. Крадучись, выбрался в коридор и прошептал: – Будим всех осторожно, без лишнего шума. Рот прикрывать рукой. Ты – налево, я – направо.

– А проводница не проснется?! – испуганно, по-детски спросил Вадик. Выходя следом, он споткнулся в дверях и стукнулся лбом о стекло.

– Не проснется, если окна не бить, – яростно прошипел Резнов, и под его свирепым взглядом Вадик поспешил в другой конец вагона.

Поезд несся сквозь бушующую грозу на полной скорости, вагон болтало из стороны в сторону. Дрожащего Вадика кидало то на приоконные перила, то на выпирающие дверные ручки. Наконец он, беспрестанно оглядываясь, добрался до последнего, восемнадцатого, купе и заглянул внутрь. Огромный, тучный Караваев еле умещался на своей полке, рука лениво свешивалась вниз.

– Каравай, проснись! Ну, быстрей! Вставай, мать твою!

Вспышка молнии осветила купе, и Вадик отпрянул назад, врезавшись спиной в дверной косяк. Стеклянные глаза Караваева таращились в потолок, перерезанное горло темнело застывшей кровью. В нос запоздало ударил металлический запах.

Задохнувшись от ужаса, Вадик выругался матом и медленно, через силу перевел взгляд на соседнюю полку. Новая вспышка молнии выхватила из темноты еще одно перерезанное горло. В голове пронесся голос проводницы.

«Ночью будет черт-те что». Кажется, так она сказала?

Попятившись, Вадик выпал в коридор и больно приложился затылком об стену. Скривившись, пополз на четвереньках и дернул дверь тамбура – закрыто. Кое-как поднялся на ноги и обеими руками вцепился в ручку, уперся ногой в стену, закряхтел от натуги. Дверь не подавалась, и Вадик в бессильном гневе врезал по ней кулаком. Ушибленная голова отозвалась болью, молнией мелькнула страшная догадка.

Непослушными руками Вадик нащупал в кармане мобильный, включил фонарик и побежал по всем купе подряд. Семнадцатое, шестнадцатое, пятнадцатое – везде лежали трупы с перерезанным горлом и распахнутыми в ужасе глазами. Ноги у Вадика подкашивались, луч света бешено метался в разные стороны.

«Докуда доедете, это уж мне решать», – стоял в ушах голос проводницы, только теперь это уже походило не на флирт, а, скорее, на приговор.

Дверь в четырнадцатое купе чуть подалась и остановилась, словно что-то держало ее изнутри. Или кто-то.

– Слава богу! – с облегчением выдохнул Вадик и прошептал в дверную щель: – Олег, открой. Это я.

Главбух на то и главбух, чтобы с ним было не так легко справиться. А вместе уж они как-нибудь выпутаются, что-нибудь придумают.

– Олег, это я! Открывай.

Он с силой дернул дверь, внутри что-то с треском лопнуло, и острое лезвие с размаху вонзилось Вадику в лицо, раскроив щеку до самой кости. Вспышка боли вышла настолько ослепительной, что затмила аномальную грозу. Хотелось закричать или даже завизжать изо всех сил, но лицо намертво скрутило судорогой, и все, что удалось, это тонко, жалобно заскулить. А через секунду из темноты вынырнула окровавленная рука и намертво заткнула рот.

– Тише, Вадим, тише, – зашептал в ухо Резнов. – Мы попались. Мы с тобой попались. Эта тварь не заснула. Она убила всех, а для нас расставила ловушки. И мы попались. Смотри. Смотри, чем тебя уделали, – свободной рукой он махнул в сторону болтающегося на веревке полотна лопаты, блеснули остро заточенные края. – Дверь открылась, ловушка сработала. Изобретательная тварь! Но почему лопата? Бред какой-то!

На полу внутри купе лежал Олег. К уже обыденной картине с перерезанным горлом на этот раз добавился жирный красный штрих ниже пояса. Штаны с трусами главбуха были спущены до колен, из густо залитого кровью паха свисали рваные края кожи – все, что осталось от члена и мошонки. Срез казался грубым, неаккуратным, неровным. Будто сделанный тем же заточенным полотном, что рассекло Вадику щеку. Само мужское хозяйство, словно кучка говяжьих субпродуктов, лежало на столике. Кровь собралась в небольшую лужицу и медленно капала вниз, прямо в удивленно приоткрытый рот Олега.

– Сука. Мужененавистница, – в ужасе прошептал Резнов. Видя, что Вадик притих, он убрал от его рта выпачканную в крови руку и помахал ею в воздухе. – Я тоже попался. Увидел трупы, стал рыться в чьей-то сумке. Думал хоть какой перочинный ножик найти, а там шприцы – целая куча. Какие-то пустые, а какие-то… с кровью. Уж не знаю, что я подцепил – СПИД, гепатит… Черт, я и тебя испачкал. Прости.

Вадик принялся бешено тереть рот рукой, но только размазал кровь по губам и ладони.

– Вагон… – еле слышно прошептал он, не в силах расцепить намертво сжатые зубы.

– Что?

– Вагон…

– Заперт, знаю, – Резнов поймал взгляд Вадика и раздраженно сморщился. – Да-да, я тоже пытался сбежать, когда увидел первый труп. А еще стоп-кран сломан. Зато теперь понятно, почему эта проклятая шлюха использовала поезд, – он развел руки в стороны. – Мы ведь здесь как в клетке. Как в эвтанайзере. Но для чего эти ловушки? Она что, играет с нами?

– Бинго, – прошептал Вадик.

– Что?

– Она… хочет… бинго.

– Бинго? – глаза Резнова растерянно забегали, но, чуть поразмыслив, он яростно скрежетнул зубами. – Ну, нет. Вот уж хер. Нам известно, что это она, и бинго этой суке уже не светит. А мы… – Резнов покрутил головой и решительно прищурился. – Мы будем прыгать.

Молния вспыхнула у самого окна, по ушам раскатисто ударил гром.

– Не… смогу.

– Придется. Паспорт и деньги с собой?

Вадик помотал головой.

– Значит, в купе? В сумке? Идем.

Резнов помог ему подняться и, держа под руку, повел по коридору. Каждое сотрясание вагона отдавало болью в разрезанной щеке, и Вадик, не раскрывая рта, жалобно постанывал себе под нос. Двери почти всех купе были нараспашку, но внутрь заглядывать не хотелось. В воздухе стоял резкий, металлический запах крови.

Казалось, что по коридору они шли целую вечность. Вадик несколько раз почти терял сознание, надолго закрывая глаза, а когда в очередной раз открыл их, обнаружил себя сидящим в купе. Резнов с трудом подтянул к краю багажной полки сумку и, охнув, спустил ее вниз – похоже, он тоже держался из последних сил.

– Давай доставай свои деньги, а я пока попробую открыть окно. Тихо! Ты слышал?! Там, в коридоре… – Резнов настороженно замер, прислушиваясь, потом шепнул перепуганному Вадику: – Выйду посмотрю. Будь здесь, – бесшумно выскальзывая из купе, он добавил через плечо: – И не теряй времени.

Вадик послушно кивнул, торопливо дернул молнию, расстегивая сумку. Деньги по старой, еще, кажется, советской привычке лежали на самом дне. Затравленно уставившись на дверь купе, он сунул руку внутрь, но тут же вскрикнул и выдернул обратно. Вся ладонь и пальцы оказались испещрены многочисленными порезами. Быстро наполняясь кровью, они отвратительно саднили и пульсировали болью. Вадик оторопело заглянул в сумку – та оказалась до краев заполнена длинными острыми гвоздями. На самом дне померещился плюшевый заяц. От страха, боли и обиды из глаз полились слезы. Потекли по щекам, нещадно обжигая рану на лице.

– Вадим! – из коридора донесся отчаянный крик Резнова. – Вадим! Сюда!

Тяжело валясь на стены, Вадик кое-как выбрался в коридор. Вцепился в приоконные перила, чтобы не упасть.

Перепачканный в крови Резнов лежал в проходе, приподнявшись на локте. В одной его руке темнело лезвие керамического ножа, в другой – что-то небольшое, прямоугольное.

– Все, Вадим! Я убил ее! Убил эту сволочь! Только… – Резнов болезненно скривился. – Она меня достала. Ножом в ногу. Глубоко. Идите скорей сюда. Там в купе аптечка – подлечим и вас, и меня.

Услышав все это, Вадик чуть не задохнулся от облегчения и обессиленно рухнул на колени. Не в силах справиться с ватными ногами, он пополз на четвереньках. Губы бессвязно шептали слова благодарности и, несмотря на боль и судорогу, все пытались расплыться в счастливой улыбке. Резнов же, наоборот, вдруг посерьезнел, странно меняясь в лице. Пристально наблюдал за подползающим Вадиком, а когда тот оказался достаточно близко, медленно поднял зажатый в руке прямоугольник.

В тусклом свете коридора слабо блеснуло зеркало, и оттуда неожиданно выглянули два коричневых глаза, полуприкрытых темными мясистыми веками.

Эвтанайзер-XL бронировали за целую неделю. Удовольствие вышло не из дешевых, но скидывались впятером и к тому же решили считать это мероприятие предновогодним корпоративом. Каждый, конечно, надеялся вытянуть бинго, а потому, когда оно досталось Вадику, остальные даже не скрывали злости и разочарования. Каравай раздраженно сплюнул себе под ноги, Семен с Аркашей завистливо усмехались, а Олег резко процедил:

– Смотри, не обосрись.

Эвтанайзер-XL не выглядел как бункер, а походил скорее на пышно обустроенную оранжерею. Здесь любой, кто имел хоть каплю фантазии, мог ощутить себя охотником в тропических джунглях. Вадик прятался в пышной сочно-зеленой листве, возле шершавого ствола невысокой пальмы. Позади мягко журчала вода в фонтане, а за широкими окнами медленно кружились снежинки.

Клетка стояла метрах в тридцати, в самом центре аллеи. Внутри, покачивая огромными круглыми боками, переминался с ноги на ногу двухсоткилограммовый бегемот, по чьей-то иронии названный карликовым. Животное безостановочно разевало пасть и демонстрировало огромные нижние клыки, пытаясь то ли зевнуть, то ли напугать собравшихся вокруг людей.

– Эти твари намного проворней, чем кажутся, – заметил Каравай.

Большим пальцем он со щелчком взвел курок, сжал рукоять пистолета двумя руками и тщательно прицелился между прутьев. Грохнул выстрел, эхом отдавая от стен. Пуля прошила зверю переднюю ногу ниже колена. Бегемот издал глухой утробный звук, напоминающий что-то среднее между кряканьем и хрюканьем, и припал на раненую конечность. Каравай недовольно цокнул, обошел клетку и прицелился в другую ногу. Второй выстрел получился удачнее – пуля увязла в коленной чашечке. Зверь приник к полу, выставив массивный зад, будто собирался прыгнуть вперед, а его пасть застыла раскрытой, как в немом крике.

– Открывай, – бросил Олег.

Он стоял перед клеткой, крепко сжимая багор. Семен быстро щелкнул задвижкой и отпрянул в сторону. Бегемот медленно выбрался наружу, почти что выполз на животе, упорно работая задними лапами и помогая себе передней, которую пуля прошила насквозь.

– Не сдается, – одобрительно хмыкнул Каравай.

– Давайте, – скомандовал главбух.

Аркаша стремительно подскочил к зверю слева и со всего маху ткнул бегемота ножом в бок. Животное разъяренно взревело, дернуло головой, обнажая клыки. В это время справа подбежал Семен и, зажав маленькое круглое ухо бегемота между лезвий секатора, щелкнул, отрезая. Полилась кровь, из раскрытой пасти вырвался жалобный крик боли. Ноги подкосились, и зверь шумно рухнул наземь прямо перед Олегом.

– На десерт, – холодно сказал тот и ловко вонзил багор прямо в массивный язык, а затем дернул на себя двумя руками, вырывая с корнем.

Кровь хлынула из пасти потоком. Задыхаясь и захлебываясь, животное бешено вращало глазами. Грудь его сотрясалась, короткие задние лапы беспомощно чиркали по земле.

– Мой выход, – пробормотал Вадик.

Он вынырнул из кустов и издал свирепый звериный рык. Олег, Каравай, Аркаша и Семен, все как один, в притворном ужасе побросали на землю оружие и разбежались. Аркаша даже жалобно запищал – может, для большей убедительности, а может, для смеха. Вадик остановился метрах в двадцати от искалеченного бегемота, выставил руки ладонями вперед и прокричал:

– Все закончилось! Они ушли! Я их прогнал и теперь помогу тебе! Понимаешь? Помогу! Иди ко мне! Слышишь?

Несколько секунд казалось, что все бессмысленно и затея провалилась, но потом глаза бегемота вдруг остановились на Вадике. Уцелевшее ухо чуть дернулось, словно до зверя дошел смысл сказанного. Он шумно кашлянул, отчего кровь брызнула из пасти на пару метров вперед, а затем приподнялся на дрожащих лапах и медленно, шурша брюхом по земле, двинулся к Вадику.

По мере приближения в коричневых глазах, полуприкрытых темными мясистыми веками, все ярче разгоралась надежда на спасение. А когда бегемот подобрался на расстояние вытянутой руки, Вадик вытащил из-за спины пистолет, приставил к блестящему, плоскому лбу и негромко произнес:

– Бинго.

За секунду до выстрела он успел увидеть, как надежда во взгляде животного сменилась отчаянием, а затем покорностью.

Ровно то же самое творилось сейчас в маленьком зеркале, что Резнов держал перед собой. Глаза бегемота исчезли, и осталось лишь отражение, в котором Вадик поначалу даже не узнал себя. И не из-за перекошенного, бледного, как у трупа, лица. Не из-за уродливой раны на щеке, откуда сочилась кровь, стекая по шее. Нет, виной всему стали глаза – чужие, потухшие ровно в тот миг, когда Резнов достал зеркало. Словно именно в них первым делом отразилось осознание происходящего, а уже затем мысли безумным роем заметались в голове.

Подумал Вадик сразу о многом.

О том, что телефонная книжка в действительности принадлежала самому Резнову и что, ставя подпись, он наверняка пишет первую букву своей фамилии с красивой завитушкой. Где-то рассказывали, что так делают люди, склонные к самолюбованию.

О том, что в двух бутылках коньяка, щедро подаренных Олегу, мог быть клофелин или что-то подобное. Потому так легко и удалось перерезать всем горло. Как баранам, как стаду баранов.

О том, что бандана на голове и чрезмерная худоба могли говорить о химиотерапии. А для озлобившегося ракового больного ничего не стоило посчитать, что у него и зверей из «УльтраЗу» слишком много общего, чтобы остаться в стороне.

О том, что не было никакой ловушки со шприцами, равно как и схватки с проводницей. Вместо этого Резнов, разбудив Вадика, продолжал убивать в режиме реального времени. Отсюда и кровь на его руках, лице, одежде.

О том, что в коньяке проводницы тоже мог оказаться клофелин. Или же она мертва. Или лежит с кляпом во рту, связанная по рукам и ногам.

Резнов неторопливо поднимался на ноги, не убирая зеркала и не сводя с Вадика внимательного взгляда. В его глазах рассеивался дым притворства, из-под которого наружу проступала лишь ненависть. Лютая, животная, прожигающая насквозь.

Гроза за окном затихала, до Казани оставалось ехать больше получаса – целая вечность. Вадик, все еще стоящий на четвереньках, вдруг ясно осознал, что никогда не узнает, верны или нет его догадки. Никогда не узнает, что именно, как и почему здесь случилось. Потому что теперь он не главное действующее лицо, не охотник и даже не человек. Он всего лишь… бегемот. Раненый, испуганный, отчаявшийся, покорно стоящий на четырех ногах в ожидании смерти. Последним, что он увидит и почувствует, будет лезвие керамического ножа, а последним, что услышит, – победное «бинго».

Дмитрий Лазарев

Грешники

1. Иезекиль. Теперь

Дребезжащий вой рожка возвестил о начале нового трудового дня.

Иезекиль, проснувшийся до общего подъема, откинул одеяло и принялся натягивать штаны. Вокруг в молчании одевались соседи по комнате – тринадцать короткостриженых братьев. Четырнадцать кроватей, стоящих в ряд, были тщательно прибраны и застелены – Единый ценил порядок. Однажды брат Захария неправильно подвернул край пледа и получил двенадцать палок. Любителей поспать диаконы также не жаловали – на ритуал утренних сборов отводилось не более пяти минут.

В бараке царил суровый аскетизм. Минимум личных вещей, грубая деревянная мебель, серое белье. Электричество отсутствовало, ибо гласило Писание – не коснется человек, в гордости своей вообразивший себя подобным Единому и позабывший возносить ему хвалы, механизмов хитроумных – и лишь чистые перед Богом всяческих почестей достойны будут.

Снаружи доносились отрывистые приказы. Прежде чем послушники успели собраться, дверь барака распахнулась и вошел апостол. Иезекиль поспешно потупил взгляд – смотреть на старших священнослужителей строго воспрещалось. Мальчишки выстроились у своих постелей.

Апостол неспешно прошелся вдоль стены. Послушники напряженно застыли. Четыре дня тому назад у Малахии из дома напротив нашли плеер на аккумуляторной батарее. Тело нарушителя до сих пор висело на площади, и вороны клевали его лицо. Соседей Малахии высекли кнутом, ибо рекло Писание, что братья друг за друга в ответе стоять должны.

Кара всегда приходила неожиданно. Уличенного в проступке грешника могли вытащить из-за обеденного стола, с рабочего места, из постели. Несчастного вязали и волокли на лобное место. Обвинение зачитывалось непосредственно перед исполнением приговора, и рабы Божьи никогда не чувствовали себя в безопасности.

Иезекиль силился подавить предательскую дрожь. На прошлой неделе Лазарь шепотом излагал ему крамольную теорию: за ликом Единого прячется секта – вероятно, самая крупная и влиятельная из когда-либо существовавших, – адепты которой захватили власть путем террора. Разговор состоялся у кухонных печей. Тихое бормотание Лазаря терялось в треске поленьев. Но если его слышали не те уши…

В дверях апостола дожидалась охрана – двое в балаклавах, вооруженные автоматами. Запрет на сложные приборы не распространялся на служителей культа. Когда осмотр будет окончен, адепты покинут поселок на мощных внедорожниках.

Черные одежды священнослужителя прошуршали мимо, хлопнула тяжелая дверь. Иезекиль выдохнул. Проверки были бессистемны и всегда внезапны.

Гнусный рожок заскрипел вновь, созывая на утреннюю молитву. Четырнадцать послушников, ежась от холода, побрели к выходу.

Снаружи было зябко и сыро. В воздухе висела мелкая морось – зачастившая гостья наступающей осени. Небо заволокло сизыми тучами. Над землей тянулся запах дыма и прелой листвы, а от лобного места несло тухлятиной. Улица состояла из двух рядов одинаковых деревянных бараков, по десять с каждой стороны. Около полутора сотен юношей в возрасте от шестнадцати до двадцати лет, в одинаковых серых одеждах, медленно брели к главной площади – широкой вытоптанной проплешине, окруженной хозяйственными постройками.

Площадь была сердцем поселения. Слева располагалась общая столовая, где послушники трапезничали под взором Единого. За ней теснились мрачные продовольственные склады. По правую руку находился дом диаконов, подпоясанный широкой террасой. Посреди площади высился деревянный помост, а сразу за ним врос в землю остов автокрана с поднятой к небу стрелой. На стреле болтался труп грешника Малахии. Вокруг вились вороны.

Дальше, за забором, начинался лес.

Семеро диаконов дожидались паству на помосте. Под капюшонами ряс белели театральные маски – ибо сказано было в Писании, что всякий приближенный к Богу да откажется от лица своего, дабы явить Единому кротость и смирение. Террасу у диаконского дома заняли апостолы, окруженные охраной. Бредущие мимо послушники отводили взгляды.

Постепенно площадь заполнилась. Скоро стало известна причина появления святой делегации – брат Гавриил в нарушение заповедей на первом празднике Урожая тайно предался греху с одной из послушниц. Проступок открылся только теперь, когда девушка более не могла скрывать свое положение. Упирающегося послушника и весь его скит – тринадцать ближайших братьев – выволокли на помост. Гавриил, высокий блондин с худым лицом, перекошенным от ужаса, упал на колени, прося пощады.

Диакон Фома открыл Писание, и послушники затянули седьмой псалом. Крики грешника утонули в нестройном хоре. Братьев Гавриила, раздетых по пояс, одного за другим приковывали наручниками к крюку на стреле автокрана, и диакон Амвросий приводил в исполнение кару – пятнадцать ударов ивовым прутом, вымоченным в соленой воде. Вопли истязаемых вплетались в слова святой молитвы.

Иезекиль исправно открывал рот вместе со всеми. Над головой свистел прут – раз за разом, опускаясь на чью-то исполосованную спину. Он смотрел в сторону, но каждый удар болью отдавался в лопатках и пояснице, покрытых старыми шрамами.

Не было в толпе послушника, не испробовавшего вкус прута.

Принявшие истязание падали у помоста, истекая кровью, и ползли прочь. Псалом заунывно лился над площадью, моля Единого об очищении. Славься, Господь всемогущий, ныне и присно и во веки веков! Славься!

Последним автоматчики привели виновника экзекуции. Браслеты сомкнулись на тощих запястьях, и послушника подвесили за крюк, будто свиную тушу. Брат Гавриил больше не молил, а лишь тоненько подвывал, и слезы катились по его щекам. По команде диакона Амвросия палач в балаклаве извлек ритуальный нож и плавным движением сверху вниз вспорол живот послушника.

Вороны, вспугнутые пронзительным воплем, снялись с деревьев и с граем унеслись прочь. Горячие, дымящиеся на холоде внутренности скользкими лентами вывалились из разверзнувшейся раны и свесились до самой земли. Глаза жертвы вылезли из орбит, на шее вспухли жилы. Истошные крики на несколько мгновений перекрыли общий хор, но скоро затихли, и окровавленный труп бессильно повис.

Послушники продолжали молитву. Седьмой псалом сменился четвертым, а потом и самым главным, основополагающим – первым. В середине четвертого псалма члены делегации направились к воротам. Вдали заворчали автомобильные моторы.

Прошло не менее двух часов, прежде чем диакон Фома окончил службу. Вороны успели вернуться и снова расселись на ветках, заинтересованно оглядывая площадь. Дежурные по кухне, прервавшие работу для утренней молитвы, бросились к столовой, торопясь встать на раздачу. Паства потянулась на завтрак. Иезекиль оглянулся на труп Гавриила. Птицы слетались к помосту, предвкушая угощение. Громадный ворон прогуливался у ног грешника, деловито дегустируя остывающие кишки.

Утренний прием пищи состоял из овсянки на воде и стакана сладкого чая. По понедельникам грузовики привозили в поселение хлеб, сливочное масло или яйца. Еду на сто пятьдесят душ готовили в передвижной полевой кухне, отапливаемой березовыми поленьями. Работа была одной из самых тяжелых, но и желанных – здесь у вечно недоедающих послушников был постоянный доступ к еде. Разумеется, воровство строго воспрещалось, но при таких объемах мелкие потери часто оставались незамеченными.

Иезекиль получил на раздаче дымящийся стакан и оловянную миску с серой скользкой кашей. Шипя и обжигая замерзшие пальцы, он протиснулся к столу и уселся на лавку между Лазарем и Захарией, уже приступившими к завтраку. Другие послушники, получившие паек, тоже вовсю возили ложками по тарелкам.

Кошмарные сцены казни не трогали так, как прежде.

Во главе комнаты перед четырьмя рядами столов высился деревянный истукан – исполинская статуя Единого, искусно сложенная из сплетенных вместе березовых веток. Воскресший Бог сурово взирал на заблудших сыновей. Глаза, вырезанные из засохшего древесного гриба, неотрывно следили за каждым присутствующим, в каком бы конце столовой тот ни находился. Лик идола источал угрозу и ненависть.

Потупившись, Иезекиль взял ложку и принялся за еду.

2. Андрей. Тогда

Второе пришествие случилось безо всяких знамений и прочей библейской мишуры. Уклады всех мировых религий были попраны и отправлены на свалку, когда в конце апреля две тысячи двадцать первого года в глухой сибирской тайге пробудился новый Бог. Не христианский, исламский или буддийский – то был Бог неизвестный, полностью забытый и всеми покинутый, и оттого исполненный неистового бешенства. Жалкие, ничтожные божьи твари начисто игнорировали единственного истинного Создателя, вознося молитвы и воздвигая храмы кому угодно, кроме Единого, творца всего сущего на Небе и на Земле. И Единый Бог начал мстить.

Такова была легенда. Все, связанное с новым Богом, окутывала завеса глубокой тайны. Говорили, что у него тысяча лиц; что он вышел из Баренцева моря, проломив ледяные торосы; что он – исполинских размеров и способен подчинять чужую волю. Что один его взгляд испепеляет на месте. Если бы нашлись охотники спрашивать, то быстро бы выяснилось, что никто из ныне живущих не видел Единого лично – но скоро задавать вопросы стало некому.

Первые слухи были слишком отрывистыми и невнятными, чтобы всерьез обращать на них внимание. Вроде как в Новосибирске начались какие-то беспорядки. Пока Интернет еще работал, в Сеть скупо просачивались кадры с ряжеными в масках, преследующими толпу. Да и где взаправду было дело, мнения расходились. Кто-то утверждал, что все началось на Дальнем Востоке, иные кивали на Урал, третьи – на Северный Кавказ. Прежде чем кто-либо успел что-то предпринять, стало слишком поздно. Новая религия накрыла страну – а возможно, и весь мир – с эффектом разорвавшейся бомбы. Дни Забвения были сочтены, наступила эра Гнева.

Люди в черных рясах и масках появились в Гатчине спустя неделю после того, как Единый ступил на Землю. Андрей часто вспоминал этот день – как в первое, самое тяжелое время, так и много позднее, когда новая жизнь, жестокая и страшная, начала входить в привычку. День, изменивший все.

Было раннее утро, морозное и не по-гатчински солнечное. Он направлялся на станцию, чтобы сесть на электричку до Питера, где его ждали пары по информатике и философии – и уже на подъезде к путям все полетело кувырком. Автобус свернул к остановке на Мариенбург и тут же увяз в толпе. Скоро выяснилось, что с северного направления за все утро не было ни одной электрички. Обратное сообщение также отсутствовало, телефоны молчали, на запросы никто не отвечал. Сбитые с толку билетерши до хрипоты ругались с гатчинцами, еще более встревоженные, чем их пассажиры, опаздывающие на работу или учебу. Смятение возрастало. Андрей хотел написать одногруппникам, но дисплей телефона выдал неожиданное «нет Сети».

Никто не обратил внимания на отдаленные звуки, подозрительно похожие на выстрелы, пока на трассе со стороны Пудости не возникла автоколонна с бронетранспортером во главе. Следом ехали несколько автобусов и тяжелых военных грузовиков. Толпа отхлынула назад, когда БТР свернул к станции, протаранив припаркованные автомобили. Среди техники замелькали люди в масках, мотоциклетных шлемах и балаклавах, вооруженные автоматами, ружьями или охотничьими винтовками.

Начавшуюся в неразберихе панику остудила автоматная очередь, выпущенная в воздух. Налетчики быстро и слаженно рассекли толпу надвое. Командовал человек в черной рясе с капюшоном, размахивающий длинным посохом. Под ругань и удары прикладами дезориентированных и напуганных людей начали заталкивать в автобусы. Бугай в шлеме тащил Андрея к дороге, стиснув предплечье стальной хваткой. Телефон выхватили из рук и разбили о землю. Истошно голосили женщины, чей-то голос громко протестовал. Раздались выстрелы, совсем близко, отчего сердце Андрея едва не выскочило из груди, и толпа взорвалась воплями. Автомат стрелял снова и снова, гильзы звенели об асфальт. Обернувшись на ходу, он увидел окровавленные тела. Кто-то побежал, иные падали наземь, закрывая голову. На его глазах куртка удирающего мужчины расцвела кровавыми прорехами, и беглец повалился в грязь.

Сильные руки толкали в спину, впереди показался распахнутый проем автобусных дверей, и Андрей нырнул в него, словно в омут. Стоящий в салоне человек в балаклаве тычком приклада отправил его в кресло у окна. Съежившись, он вжал голову в плечи, стараясь стать незаметнее.

Вокруг кричали.

Справа усадили девушку с совершенно белым лицом. Окровавленных мужчин провели по проходу, и Андрей на миг увидел площадь перед остановкой. Часть перепуганных пассажиров – в основном стариков – согнали к билетным кассам, будто стадо. Раздался короткий приказ, и трое автоматчиков открыли огонь. Стоны и вопли умирающих заполнили площадку. Когда тела перестали двигаться, белая стена здания была заляпана красным до самых окон. Боевики атаковали ближайшие частные дома, оттуда доносилась стрельба, надрывно лаяли сторожевые псы. К станции сгоняли больше людей, пока места в автобусах не закончились.

Потом колонна двинулась дальше.

Он сидел, вцепившись в подлокотник кресла побелевшими пальцами. Девушка справа тоненько подвывала. Кто-то давился рыданиями. Двое боевиков застыли на передней площадке с автоматами наперевес, глаза в прорезях масок стеклянно блестели. Впереди на стенке автобуса желтела памятка пассажирам. В случае теракта рекомендуется…

Улицы тихой Гатчины обуял хаос. Крики и выстрелы раздавались со всех сторон. Несколько раз автобус проезжал мимо вооруженных отрядов – некоторые из них гнали перед собой пленников. У домов валялись тела. Не было видно никаких признаков сопротивления – полиции и спецслужб словно не существовало в природе.

Два или три БТР с восседающими на броне черными в рясах и масках проезжали проулками мимо автобуса, тут и там рычали моторами тяжелые грузовики. Колонна быстро двигалась в сторону городских окраин. Скоро последние дома остались позади. В тот день Андрей видел родной город в последний раз.

Их вывезли в безымянную заброшенную деревню на несколько домов где-то в полях под Гатчиной. Пленников быстро поделили в небольшие группы по полу и возрасту. Андрея толкнули к двум перепуганным парням лет семнадцати на вид. Боевики выстроились напротив, держа оружие наготове.

Человек с посохом медленно прошелся вдоль длинной шеренги людей, осматривая каждого сверху вниз. Под капюшоном рясы чернела маска. По указу посоха двух мужчин постарше выволокли вон и немедленно расстреляли. Сосед Андрея тихо втянул воздух. По его штанине расползалось темное пятно.

На этом расправа закончилась – Андрея с большей частью пленных погрузили обратно в автобусы, но группу мужчин оставили в деревне под охраной нескольких автоматчиков. Колонна двинулась по проселочной дороге и скоро остановилась в другой деревне, где боевики высадили шесть девушек. Здесь уже кто-то был – Андрей видел в окно вооруженных людей и более двух десятков молодых женщин, сидящих в кружок на площадке между домами. Земля вокруг была вспахана колесами тяжелой техники.

Колонна проехала еще несколько поселений, оставляя в каждом по группе пленников. Андрей видел другие автобусы, пылящие параллельными курсами через поля.

Наконец его и двух оставшихся парней вывели наружу.

Они оказались на старой лыжной базе. Боевики втолкнули их в зал для выдачи лыж. Здесь на узких скамейках и вдоль стен расположились другие пленники – побитые и жалкие, как и Андрей с его спутниками. Он нашел себе место в углу и прижался к едва теплой батарее, пытаясь прийти в себя.

Весь оставшийся день автобусы и грузовики подвозили молодых парней, так что к вечеру зал заполнился до отказа. Им принесли воды в бутылках и несколько буханок хлеба, которые были немедленно съедены. Обессиленные и перепуганные пленники, снедаемые беспокойством за родных и друзей, тихо переговаривались. Что их ждет? Кто напал на город? Что вообще происходит?

Ночью никто не сомкнул глаз.

Утром, еще до рассвета, двери зала распахнулись и с десяток боевиков в балаклавах согнали пленников к дальней стене. В крайней тесноте они расположились прямо на полу.

Зажгли свет. Человек в рясе, появившийся в зале последним, сел перед ними на скамеечку и заговорил. Его речь, казавшаяся поначалу бредом сумасшедшего, постепенно приводила их в ужас.

3. Иезекиль. Теперь

В июле были утверждены праздники Урожая – особые дни, когда паству из нескольких приходов свозили на общие гулянья. Местом празднества выбиралось пустующее поле, на котором возводились шатры и палатки. По случаю готовились простые, но обильные угощения: пряники, мед, пироги с капустой, квас, травяные настойки. Впервые за долгое время девушки и парни могли сесть за общий стол. Предлагались также игры: салочки, городки или футбол. В начале мероприятия один из диаконов произносил речь во славу Единого, и присутствующим надлежало громко возносить хвалы новому Богу. Потом распевали псалмы, и наконец приходило время трапезы и развлечений. В сезон праздники обещали быть ежемесячными.

За дисциплиной следили те же неизменные воины Света, с прямыми, как швабры, спинами и застывшими глазами в прорезях масок.

На первом же празднестве брат Иезекиль приметил симпатичную девушку с белокурыми волосами. Девушка несмело улыбалась ему, сидя за соседним столом, и старые, позабытые за время чувства пробуждались в заскорузлой, озлобленной душе послушника. Позже, когда молодые люди пошли выпить квасу, она представилась Евой, а он назвал свое новое имя. Говорить откровеннее было глупо – среди послушников процветали доносы и наушничанье. Любой мог оказаться шпионом, перед новыми знакомцами следовало изображать добродетель.

Вторая встреча произошла только в августе. Прошедший месяц ознаменовался частыми выездами в ближайший вымерший город, где послушники пополняли запасы медикаментов – в поселке случилась вспышка дизентерии. Названия города никто не знал – все знаки и указатели по пути были старательно уничтожены. Заброшенные улицы густо поросли дикой травой. Тела, которые ожидали увидеть послушники, кто-то убрал, но улицы все равно пропитались запахом смерти.

В тот раз Иезекиль едва мог ходить – неделю назад его и еще нескольких братьев поймали за поеданием сгущенки, обнаруженной на заброшенном складе и тайно доставленной в приход. Всех нарушителей жестоко высекли кнутом.

Глядя на его избитое лицо, Ева не смогла сдержать слез. Они нашли себе место с краю стола, подальше от диаконов, и говорили с возрастающим воодушевлением.

По описаниям девушки, Иезекилю показалось, что женский приход находился относительно недалеко от их поселения, возможно, в полудне пути. Едва шевеля губами, Ева рассказывала о жизни в приходе. Девушкам доверили скот – при поселении построили хлева и разместили в них коров. Послушницы ухаживали за животными, доили коров и косили траву. За мельчайшие проступки следовали жестокие наказания. Нескольких отступниц вздернули на суке и выпотрошили.

Иезекиль поведал о собственном послушничестве. Постепенно обоих проняло, и разговор стал еще доверительнее.

Ева люто ненавидела апостолов, диаконов и Единого Бога. Скопившаяся за месяцы страданий злость выплеснулась на притихшего Иезекиля. Черные проклятия и богохульства жарко, но еле слышно вырывались из ее рта, склоненного к его уху. Она грозилась, что когда-нибудь вырвет оружие из рук фанатика и будет стрелять, пока не опустеет магазин. Обещала разорвать апостолов голыми руками. Шептала, что если он диаконский пособник, то пусть лучше сам прикончит ее на месте. Скоро все ее лицо стало мокрым от слез.

Иезекиль не знал, что делать. Только за то, что он все это выслушивал, его должны были четвертовать. Воровато оглядываясь, он бормотал слова утешения. Девушка прижалась к нему. Ее колотила дрожь.

Наступало время петь канон, знаменующий завершение праздника. Они нехотя разошлись, уговорившись обязательно встретиться снова через месяц…

4. Андрей. Тогда

Старая лыжная база в тот день стала вместилищем Бога.

Человек, представившийся диаконом Филиппом, говорил о пробуждении великого Бога – единого для всех рас и конфессий, единственного истинного Создателя всего сущего. Было сказано, что избрал Единый апостолов из числа людей, чтобы шли они по Земле и несли истинную веру. Было сказано, что всяк ныне живущий – грешник, ибо в своей гордыне и самолюбии отринул Бога. Было сказано, что милостивый Бог дал людям святое Писание, чтобы всякий следовал воле Его, и тогда он будет спасен.

Диакон Филипп говорил еще долго о заповедях, грехе и покаянии – многое измученный усталостью и страхом мозг Андрея не запомнил или попросту не воспринял. Со слов диакона, лишь мизерная горстка людей была достаточно чиста, чтобы заслужить быстрое прощение. Они стали апостолами, старшими священнослужителями, призванными нести свет Создателя. Следующая ступень нового духовенства – диаконы – осознали себя вторыми. Им надлежала роль пастырей. Самые низшие ряды святого воинства пополнили третьи – многочисленные боевики, карающий меч в руках Единого. И вновь обращенные рыцари Света двинулись в крестовый поход против погрязшего в хуле человечества.

Единый порицал технический прогресс. Новая религия запрещала использование механизмов, состоящих из трех и более составных частей, для всех, кроме богоизбранной верхушки. Города, набитые плодами богохульных изобретений, должны были быть немедленно оставлены и преданы анафеме. Пастве надлежало заниматься натуральным хозяйством, чтобы в тяжелых трудах и смирении вымолить у Единого отпущение грехов.

Единый осуждал институт семьи. Рождение детей должно было происходить под контролем церкви, у специально отобранных родителей. Дальнейшие контакты с детьми воспрещались – воспитанием долженствовало заниматься духовенству.

Единый обесценивал индивидуальность. Всякий верующий на пути постижения нового Бога должен был отказаться от собственной личности, спрятать лицо и взять новое имя.

Единый жаждал искупительной жертвы. Апостолам дана была власть отделить зерна от плевел. Грешников ждал путь искупления, совсем же гнилых и пропащих следовало покарать во славу Создателя.

Так начался великий исход. Верующие под предводительством апостолов погнали безбожников, всюду преследуя и пленяя их, нигде не встречая сопротивления, ибо действовали по воле Создателя и во славу Его. Были созданы лагеря и пересыльные пункты, где пленников делили согласно воле Единого для дальнейшего распределения по приходам. Каждый вновь обращенный становился послушником. Семьи в процессе исхода были разбиты и разбросаны по разным местам.

Воля Единого приводилась в исполнение одновременно по всему миру.

Диакон рассказывал в гробовой тишине. Грубо вырванные из привычной жизни, измученные и утомленные пленники пытались как-то осмыслить происходящее безумие – и не могли.

Чувство ирреальности продолжало преследовать Андрея долгие недели, прежде чем он сумел как-то освоиться. Многие из согнанных тогда на лыжную базу под Гатчиной прожили гораздо меньше.

Тем же утром их повели принимать причастие.

Длинная шеренга неофитов тянулась от дверей базы к импровизированной сцене из прицепа с откинутым бортом, где в окружении охраны восседал апостол в черных одеждах. Очередной пленник по указу диакона поднимался на сцену и преклонял колени у ног священнослужителя. Апостол проводил по лицу грешника рукой, что символизировало отрицание прежней личности, после чего вновь обращенный послушник бормотал формулу причащения и получал новое имя. Пользоваться старыми именами, полученными неправедным путем наперекор церковным укладам, запрещалось.

Наступила очередь Андрея. Ладонь в перчатке мазнула по лицу, и вслед за подсказом диакона он повторил, с трудом шевеля деревенеющими губами: «Отдаю свою жизнь и волю во имя Единого, Господа Бога нашего, да славится он ныне, присно и во веки веков!»

К вечеру новообращенного послушника Иезекиля определили в один из приходов.

5. Иезекиль. Теперь

Незримая связь с человеком, которому можно полностью доверять, согревала Иезекиля, будто внутри него загорелся огонек – там, куда не могли дотянуться лапы апостолов. Братья из скита не стали ему так же близки и за несколько месяцев. Даже Лазарю или Захарии, с которыми Иезекилю случалось поговорить по душам, не удалось сблизиться с ним – ибо в их разговорах всегда незримо присутствовал соглядатай. Казалось, что слова, сказанные шепотом в самое ухо, сказанные наедине в чистом поле, непременно будут услышаны. Страх разъедал души подобно кислоте. Любая ересь в приходе рано или поздно бывала изобличена, будто сами стены подслушивали чужие секреты, чтобы позже передать их Единому.

В шуме же прошедшего празднества, вне давящих стен и обрыдлых заборов прихода, Иезекиль впервые за долгое время ощутил доверие, пробудившее в нем робкую надежду, веру в существование выхода. Не всех сломила воля Единого. Это забытое, живое чувство породило что-то новое в душе послушника. Изможденный, истерзанный, сдавшийся разум будто оживал, с каждым днем все сильнее противясь происходящему религиозному безумию.

Вновь потекли серые дни, наполненные тяжелой работой, пением псалмов и проповедями, но в Иезекиле все чаще пробуждался Андрей, и временами его ненависть к дьяконам, апостолам и Единому Богу становилась сильнее страха. Именно тогда он понял, что рано или поздно не выдержит.

Такое случалось. Изредка один или другой послушник, не в силах выдержать постоянного напряжения, кончал с жизнью или пускался в бега. Скит самоубийцы всегда подвергался жестокому наказанию, а беглецов неизменно ловили, ибо бежать было попросту некуда. Участь их была незавидна.

Ходили слухи, что временами послушники того или иного прихода отчаивались настолько, что решались на бунт. Сговорившись, мятежники атаковали фанатиков, порой даже одерживали верх – но все было напрасно. Мятежное поселение не могло долго существовать обособленно. Скоро со всех сторон стягивались карающие отряды, и оставшихся в живых казнили.

Ходили слухи, шепотом передаваемые из уст в уста несмотря на все угрозы, что на самом деле кое-кому действительно удавалось скрыться, просто об этом не сообщали, чтобы не подрывать авторитета всесильной религиозной власти. Говорили о городах, удерживающих оборону против фанатиков. О городах, куда воля Единого была не в силах дотянуться…

Иезекиль не верил россказням, но все яснее осознавал, что решится на отчаянный шаг, пусть впереди и ждала полная неизвестность – все лучше, чем перманентное ожидание смерти на стреле автокрана от росчерка ритуального ножа.

На сентябрьском празднике Урожая он поделился своим планом с Евой, и после этого пути назад уже не было.

Приближались холода. Приходу, потребляющему много топлива, требовалось пополнить запасы дров на зиму, и ближе к концу сентября группы послушников под руководством боевиков все чаще выезжали в лес на грузовиках. В эти дни силы фанатиков максимально рассредоточивались вокруг прихода. Каждый рейс сопровождали всего двое вооруженных фанатиков. В этом виделся шанс…

6. Андрей. Тогда

Первые недели после причастия работа кипела всюду – тысячи неофитов обустраивали нехитрый быт. В лесах и полях у водоемов стремительно росли поселения. Запрет на механизмы получил временное послабление, когда строители торопливо возводили бараки под неусыпным контролем духовенства. Между стройками сновали грузовики с рабочей силой, инструментами и сырьем, перебрасывая ресурс туда, где он был наиболее необходим. Спали в землянках, времянках или кузовах грузовиков, еду готовили на полевых кухнях. Жгли костры, чтобы согреться. Боевики в масках были повсюду – казалось, они никогда не спят, не жрут, не испражняются. Смена караулов происходила незримо для послушников.

Каждый день начинался с молитвы. Под указы диаконов послушники разучивали первые псалмы. Тексты периодически корректировались, но скоро каждый знал их наизусть. Вечерами им читали святое Писание. Рукописные томики, пухнущие на глазах от вносимых изменений, уточнений и поправок, содержали догматы и уклады новой религии.

Из-за частых переездов окружавшие Андрея люди постоянно сменялись. Среди послушников встречались засланные шпионы апостолов, склоняющие неофитов к ереси. Отступников, сколь бы мал ни был проступок, разоблачали и казнили в назидание остальным. В ходу были повешение, потрошение или четвертование грузовиками. Атмосфера недоверия и страха отравляла существование.

Ходили самые кошмарные слухи, передаваемые перед сном, шепотом, невзирая на все запреты. Говорили, что Питер опустел и мертвецы штабелями лежат вдоль улиц. Что едва ли не две трети жителей мегаполиса уничтожены. Что безумие охватило по меньшей мере весь Северо-Запад страны – среди собеседников Андрея попадались жители Выборга, Петрозаводска, Кудрово и Купчино, и даже из Великого Новгорода, Ярославля и Костромы. Болтали, что очередной лагерь, в котором они очутились, находится едва ли не под Вологдой, в шестистах километрах от Гатчины. Что неведомая сила выгоняла людей на улицы из безопасных домов и убежищ, где они становились легкой добычей фанатиков.

Говорили, что в дни Гнева встали все пути сообщения – из Прибалтики, Белоруссии и Польши не приходило ни поездов, ни самолетов. Это могло означать, что правительства соседей закрыли границы, чтобы удержать распространение заразы – но верили в лучшее только глупцы. Однажды с очередной партией работников пригнали обезумевшего от страха финна. Той же ночью бедняга вскрыл себе вены куском стекла.

За всем происходящим хаосом угадывался порядок, управляемый чьей-то злой волей. Деление на приходы функционировало, каждый отряд был занят тяжелой, но посильной для работников деятельностью. Когда взрослые мужчины ставили срубы, молодые парни были на подхвате. Пищу, питьевую воду и теплую одежду подвозили исправно. Каждый был чем-то занят. Когда наступил май и с ним – пора посевных работ, женские отряды занимались посадками овощей. Андрей несколько раз видел девушек, ковыряющихся в земле на обширных полях, когда его отряд трясся в очередном переезде.

Ему довелось таскать брус на стройках, валить лес, дежурить на кухнях, штопать одежду и сажать картофель. В тяжелом труде притуплялись мысли о доме, но вечерами страх возвращался сполна. Тяготила собственная судьба, неизвестная участь матери (никаких вестей о родных не поступало – согласно эдиктам Единого семья была упразднена), бессилие что-то изменить. Завернувшись в сшитые как попало пледы, они засыпали, мечтая, что ночью придет освобождение в лице полиции, армии или даже в виде интервенции соседнего государства – все равно! – но никто не спешил на помощь.

Со временем измученный организм начинал привыкать. Постоянная осторожность и паранойя, боязнь обронить неверное слово делали послушников молчаливыми и подозрительными. В начале лета, когда строек и переездов становилось все меньше, прежняя жизнь начинала казаться послушнику Иезекилю миражом.

Наконец его приход осел в поселении где-то среди безымянных полей. Началась служба.

7. Иезекиль. Теперь

С утра его колотила дрожь, с которой никак не удавалось совладать. Час настал.

Иезекиль двигался на автомате, каждую секунду ожидая появления апостолов. В поселении, где даже у стен были глаза и уши, просто не могло быть секретов: казалось, сейчас его схватят и поволокут на эшафот. Лазарь и Захария выглядели пришибленными – одного взгляда на них должно было хватить, чтобы все понять.

После долгих раздумий он решил посвятить в план обоих. Живя бок о бок с послушниками, за эти полгода Иезекиль ни разу не наблюдал в братьях религиозного рвения. Ошибиться было опасно – любой неверный шаг мог стоить жизни.

Лазарь сразу же согласился – с обреченностью, поразившей Иезекиля. Захария колебался, но страх разоблачения придал ему сил. По большому счету, знать о готовящемся побеге и участвовать в нем было практически равнозначным преступлением в глазах апостолов.

После завтрака послушники вымыли посуду в лоханях с ледяной водой и, фыркая и дрожа от холода, умылись сами. Наступало время работы.

Им удалось украсть хлеба во время дежурства на кухне, и теперь холщовый мешок со снедью, который послушники брали с собой, чтобы перекусить в обед, топорщился сильнее обычного. Иезекиль забросил его в кузов грузовика и отправился за инструментами. В этот раз топорам надлежало сыграть особую роль.

В сарае обнаружился бледный Лазарь, ногтем большого пальца пробующий лезвия. Другие братья уже выбрали себе инструменты и шагали к грузовику. Захарии нигде не было видно.

В глазах Лазаря плескалось отчаяние. Иезекиль нашел его руку, ободряюще сжал. Сейчас, в решающий момент, силы начинали отказывать и ему. Бунт против громады религиозной машины казался заранее обреченным, немыслимым… Он собрал всю решимость, чтобы сделать первый шаг.

Осеннее солнце выглянуло из-за туч, внося в безрадостную картину теплые краски. Грузовой «Урал», прогревающий двигатель, ожидал их у выезда, и Иезекиль с Лазарем направились туда. Братья грузились в кузов под присмотром фанатика. Второй боевик сидел в кабине, уставившись куда-то перед собой.

Рукоять топора стала мокрой и скользкой. Иезекиль высматривал Захарию, но не мог найти. Боевик, занятый погрузкой, повернулся к ним. Стеклянные глаза мазнули по Иезекилю и ушли куда-то за спину. Послушник обернулся.

Из дома диаконов выходил Захария в сопровождении апостола.

Сердце пропустило удар.

Словно во сне, Иезекиль увидел поднимающуюся руку священнослужителя, указывающую на него. Последовал каркающий приказ, и боевики за спиной апостола сорвались с места, на ходу вскидывая стволы автоматов…

Времени на раздумья не оставалось.

Широко размахнувшись, Иезекиль обрушил обух топора на голову фанатика, потянувшегося к цевью, и тот без звука рухнул на землю. Кто-то закричал. Из кабины вывалился второй боевик, запутавшись в лямке автомата, и Иезекиль ударил его в висок. Лезвие выбило глаз, входя глубоко в голову, застряло. Брызнула кровь. Он услышал собственный вопль.

А потом застучали выстрелы.

– Лазарь, быстро!

Иезекиль упал, вжимаясь в холодную землю за трупом фанатика. Рука шарила в палой листве, нащупывая автомат. Пули с грохотом дырявили кузов «Урала», кричали оказавшиеся в ловушке послушники. Лазарь бросил топор и побежал. На глазах Иезекиля длинная очередь прошила его поперек груди.

Пальцы наконец нащупали лямку. Он перекатился, оказываясь с другой стороны «Урала», потянул за собой автомат. Боевики были уже близко. Сгорбившись, Иезекиль забрался в кабину, рванул передачу и утопил педаль. Грузовик взревел, тяжело тронулся. Град пуль обрушился сзади, увязая в металле. Одна из них пробила лобовое стекло.

Выпрямившись, он выкрутил жесткий руль и поддал газу. «Урал» перевалился через насыпь у выезда и вывернул на дорогу.

Приход остался позади, похожий на разворошённый улей. Шок, схвативший Иезекиля стальной пятерней, постепенно отпускал. Когда поселение скрылось за деревьями, послушник истерически расхохотался. Ушел!

Дорога летела под колесами, и пьянящая смесь ужаса и свободы гнала Иезекиля вперед. Он орал, срывая глотку, давая волю обуревавшим чувствам. Свободен! Свободен!

План летел ко всем чертям. Лазарь погиб, а Захария сдал их, видимо, испугавшись в последний момент. Неважно… теперь и его жизнь висела на волоске – впрочем, так было и все время до этого. Необычайная легкость переполняла все его существо. Будь что будет!

Они обязательно пустятся в погоню, но, пока все машины на выездах, у него есть шанс прорваться. По плану Ева должна была ждать их на дороге, пересекающей поле возле женского прихода, у заброшенной вышки связи – недалеко от того места, где девушки пасли коров. Потом они рванут в город. Там, среди заброшенных домов, можно будет найти укрытие и припасы. Там можно будет скрываться достаточно долго, а потом…

Так далеко Иезекиль не загадывал.

Он помнил путь по выездам за дровами или припасами, но грузовики никогда не приближались к другим поселениям. Вышка, вонзившаяся в небо на сотню метров, маячила впереди.

Слезы облегчения брызнули из его глаз.

Какое счастье, что он учился вождению на курсах при институте! Почти забытые навыки оказались необходимыми в самый нужный момент.

По обе стороны тянулись поля. Полузаросшие ответвления то и дело появлялись тут и там, и Иезекиль рисковал пропустить нужный поворот. Он решил, что в крайнем случае поедет напрямик.

По мере приближения к вышке беспокойство вновь начало терзать его. Что, если Ева не смогла выбраться? Что, если план раскрылся, и его будет ждать засада? Он протянул руку к автомату Калашникова, лежащему на соседнем сиденье, проверил магазин. Стрелять ему довелось всего один раз, в другой жизни, на военных сборах. Сегодня он был готов снова спускать курок.

Она ждала его, прячась за трансформаторной будкой. Лицо Евы покрывала мертвецкая бледность, губы были искусаны до крови. Иезекиль остановился напротив вышки, не заглушая двигатель, выбрался наружу. Девушка ахнула, глядя на продырявленные выстрелами борта.

– Что случилось?

Они обнялись. Иезекиль обошел грузовик и заглянул в открытый кузов. Внутри обнаружились трупы послушников.

– Помоги.

Они осторожно выволокли разорванные пулями тела и сложили их у подножия вышки. В молчании забрались в кабину, и Иезекиль тронулся с места. Ева положила на колени автомат.

– Все пошло не так, – сказал он, выдавливая слова из пересохшей глотки. – Они узнали… я едва выбрался.

Он рассказал, как хотел взять с собой еще двоих, но доверился не тому.

– За нами гонятся?

– Наверное. Постараемся уйти.

«Урал» вскарабкался на трассу, ведущую к городу. Скорее всего, именно тут их и будут искать, но пока у них была фора, Иезекиль надеялся проскочить. Поля проносились мимо, двигатель грузовика надсадно ревел. Ева дрожала, сжимая ствол калашникова побелевшими пальцами. Выглянув в окно, она что-то крикнула, и Иезекиль посмотрел в ту сторону.

По правую руку, где-то за полем, им наперерез мчался джип, вздымая вверх облако пыли.

– Гони! Гони!

Иезекиль добавил газу. Руль трясло так, что, казалось, он вот-вот вырвется из рук, но расстояние между ними и джипом быстро сокращалось. Иезекиль увидел высунувшегося в окно боевика, наводящего автомат.

Выстрелы были едва различимы. Пули звонко защелкали по кузову.

Ева закричала, когда «Урал» повело в сторону. Иезекиль ударил по тормозам, и грузовик с протяжным скрежетом слетел с трассы. На миг в лобовое стекло стало видно небо, а потом тяжелую машину бешено затрясло на кочках. Иезекиль приложился головой с такой силой, что потемнело в глазах. Спустя секунду грузовик остановился и заглох.

Ева выпрямилась на сиденье. Из разбитого носа струилась кровь.

– Ублюдки… – простонала она, сжимая в ярости кулаки. – Сволочи!

Прежде чем Иезекиль успел что-то сделать, Ева выскользнула из кабины с автоматом в руках и бросилась к приближающемуся джипу.

– Ева! – закричал он, выбираясь следом.

Мир вокруг странно мерцал, ушибленная голова раскалывалась от боли. Иезекиль упал в траву. Левое колено взорвалось болью. Где-то совсем близко застрочил автомат. Он поднял взгляд.

Широко расставив ноги, Ева расстреливала фанатиков, вывалившихся из остановившегося неподалеку джипа. Отдача сотрясала ее казавшуюся невесомой фигурку.

– Получайте! Ненавижу вас! Ненавижу! Ненавижу!

– Ева!

Он увидел, как рухнул на землю апостол. Осел у заднего колеса боевик в лыжной маске. Последний оставшийся открыл ответный огонь, но внезапно гулко грохнуло, и джип превратился в огненный шар. Иезекиль зажмурил глаза.

Рядом кто-то стонал.

Усилием воли он заставил себя встать.

Ева распласталась в сухой траве, зажимая рану на животе. Сквозь пальцы сочилась густая темная кровь.

– Ева…

Он упал на колени, прижимая руку к ране. Девушка застонала.

– Больно… так больно!

– Держись, – попросил он, глотая слезы. – Мы что-нибудь придумаем… Я сейчас.

Он принялся стягивать с себя робу. Ева остановила его слабеющими пальцами.

– Беги-и-и, – прошептала она.

– Не сдавайся, пожалуйста! Я не хочу…

– Ты не слушаешь, – проговорила Ева. Изо рта потянулась тонкая струйка крови. Девушка закашлялась. – Беги. Я все.

На миг Иезекилю показалось, будто нечто огромное склонилось над ними, присматриваясь. Он вскинул голову, но вокруг не было никого, кроме трупов. Потом чувство исчезло.

– Поезжай к границе… вдруг туда еще не добрались… я думала об этом. Надежда… есть.

Кровавый пузырь надулся на ее губах и быстро лопнул. Дыхание замедлялось.

– Как тебя зовут… на самом деле? – спросила Ева еле слышно.

– Андрей, – проговорил он, глотая слезы.

– А меня… действительно зовут… Ева, – сказала она и слабо улыбнулась. – Вот умора, правда?

– Да, – согласился он, и девушка умерла. Красивые, влажно блестящие глаза застыли.

Он провел пальцами по ее лицу, закрывая их.

Сгорбился над телом.

Нужно попробовать завести грузовик, пока не поздно. И бежать!

Все напрасно. Шансов у них не было изначально. Как можно было противостоять этой религиозной гидре? Оставалось только…

Мысль резко оборвалась. Щуп чужой воли, чудовищной, непреклонной, слепо шарящий вокруг грузовика, наконец нашел его – и обрушился на послушника.

8. Единый. Теперь и всегда

Бог возлежал в отрогах Саянских гор в верховьях Енисея – гигантский, словно Эверест. Человеческий мозг отказывался воспринять столь циклопические размеры. Ни один из скульпторов, ваявших лики Единого из камня, дерева или металла, не сумел придать своим творениям и малой толики подобия.

В облике нового Бога не было ничего человеческого или даже животного – скорее, тело Божества напоминало колоссальный пульсирующий гнойник. В глубинах слоистой шевелящейся плоти гнездился чудовищный разум.

Исполненный священного трепета, Андрей ощущал биение сердец миллионов живых существ, захваченных волей великого Божества по всему миру. Многогранное, многомерное видение всей планеты открылось ему, будто он летел по орбите – и в то же время был в тысячах мест одновременно. Священное Писание читали на английском, русском, китайском, испанском и сотне других языков. Диаконы в оранжевых кашаях, черных рясах и изарах несли слово Его на всех обитаемых материках. Погонщики, начисто лишенные личности и воли воины, карали несогласных огнем автоматов, карабинов и револьверов, саблями, стрелами и копьями. Апостолы, наиболее восприимчивые к потокам воли сверхсущества, ретранслировали их вовне, заставляя чернь повиноваться.

Новый Бог прибыл из далекого холодного космоса верхом на метеорите, столь небольшом, что его падение осталось практически незамеченным. На родной планете Единого, размеры которой превышали земные в десятки раз, жизнь была постоянной борьбой за выживание. Здесь же чрезвычайно благоприятные условия способствовали фантастической скорости роста пришельца. Гость из космоса стремительно развивался, благодаря врожденной телепатии легко проникая в сознание людей, находящихся на расстоянии в тысячи километров, и скоро познал человечество лучше, чем оно знало само себя. И увидел в нем угрозу.

Очевидно, люди не смогли бы мириться с присутствием гигантского организма, обладающего сверхразумом, на крошечном земном шаре. Пришельца непременно постарались бы погубить – во имя науки, безопасности или любой другой благовидной цели. Будущему Богу грозило уничтожение, и Бог начал защищаться.

Уровень технического прогресса не позволил бы живому существу подобных размеров скрываться достаточно долго. Рано или поздно оно было бы обнаружено и стерто с лица Земли. Решение напрашивалось само собой. Прогресс требовалось отбросить. Человечество без ядерных ракет и спутников, без роботов и компьютеров, без двигателя внутреннего сгорания и электричества не представляло для Бога никакой угрозы.

Единый низвергал цивилизацию в новое средневековье.

Рано или поздно интеллектуальный потенциал позволил бы людям восстановить, а то и превзойти былые технические успехи – в сроки, ничтожно короткие по меркам космического гостя. Чтобы удерживать развитие, требовалось закабалить человеческий разум.

Ничто не лишает инициативы и развития лучше религии.

Догматы религии не обсуждаются. Власть Бога абсолютна. Его представители на Земле неприкосновенны. Церковь решает все.

В идеальной картине нового миропорядка не было места ни правителям, ни государствам. Правда, натуральное хозяйство без технологий было не способно прокормить семь миллиардов ртов, так что поголовье паствы пришлось значительно сократить. Отныне мир принадлежал молодым, способным давать потомство.

Первое поколение, помнящее старые дни, очень быстро сойдет на нет. Второе, взращённое в новых реалиях, воспримет все как должное и с радостью склонится перед Единым. С третьим любое инакомыслие будет стерто.

Потоки образов яркими вспышками проносились в мозгу Андрея, который подобно открытой книге предстал перед Богом. Недоумение послушника, почему сверхразум организовал столь сложную схему вместо того, чтобы попросту истребить всех людей, сформировало неожиданный ответ.

Подобно самому обычному человеку, пришелец чах в одиночестве, а уничтожение человечества оставляло его единственным мыслящим существом на планете.

Для чего я был выбран, подумал Андрей, обращаясь к божеству. Чем удостоен чести лицезреть Бога?

В ответном импульсе скользило полное равнодушие. Единый не выбирал – лишь склонился, чтобы узнать, что убило его адептов, разорвав незримые нити, связующие священнослужителей с божественной волей. Сам послушник его нисколько не интересовал.

Андрей вновь увидел Землю с невообразимой высоты. Увидел собственное крошечное тело, распростертое в примятой траве. Увидел множество точек-автомашин, спешащих к нему через поле, – грузовик беглецов обнаружили карательные отряды. Круг преследователей быстро сжимался.

Яркие видения тускнели, исчезая вдали, звуки становились гулкими и невнятными. Контакт сходил на нет. Стремительный поток, несущий его сознание, иссякал.

А потом связь прервалась, обрушив на Андрея тесную, неприглядную действительность.

Несколько секунд он задыхался, пытаясь осознать себя. Контраст единства личности с множественной сущностью Бога был настолько разителен, что мозг едва ли не закипал. Поднеся пальцы к лицу, Андрей увидел, что из носа течет кровь. Голова кружилась немилосердно.

После божественного откровения все вокруг казалось бессмысленным и пустым. Покачиваясь, послушник поднялся на ноги.

У пылающего джипа стоял апостол, опираясь на длинный посох. Его прикрывали больше дюжины боевиков, направляющих дула автоматов в грудь Андрея. А за их спинами на поле разворачивался автокран с болтающейся на стреле петлей.

Павел Дывыденко

Доставка

Удар в грудь – такой, что кажется, осколки ребер порежут легкие на лоскуты. Статический писк иголками проткнул барабанные перепонки и вонзился в мозг. Подушка безопасности раздулась, как миссис Паф из «Спанч-Боба», который так любит смотреть Даня, а ремни впились в тело.

Запах гари, трудно дышать. И мир вокруг мутный, как будто Витя превратился в рыбу, которая смотрит на подошедших к берегу людей сквозь илистую зеленоватую водицу.

Потом краски вернулись, он увидел треснувшую голову манекена, из которой ползло розово-желтое нечто, похожее на пчелиные соты. Несколько секунд потребовалось, чтоб осознать – это голова его жены, а тело сплющено, сдавлено, и лишь кисть – прежняя, нетронутая, с веселым летним маникюром. Пальцы с наклейками-вишенками конвульсивно подергивались, будто пытаясь дотянуться до ручника.

Лобовое стекло в сетке трещин.

– Папа… папа, мне больно… – Даня хныкал на заднем сиденье. Витя посмотрел на почти оторвавшееся зеркало, и волосы на голове зашевелились – он увидел сына. Витя приоткрыл рот и захрипел.

Витя дернулся, но понял, что нога безнадежно застряла. Потянул сильнее, и вспышка боли заполнила сознание.

Сквозь «паутину» на лобовом стекле виднелись завитки черного дыма – лапы, ползущие из-под капота.

Мобильник выпал из рук и глухо стукнулся о ковер. Витя вздрогнул и проснулся.

Пару секунд он находился в сознании, но чувствовал себя не так, как всегда. Потом грудь заполнил привычный лед тяжести, боль угнездилась за левым глазом. Давно уже так болит, а он все откладывает поход к врачу. Наиболее близко Витя подошел к черте в первые недели после похорон, но так ее и не переступил, и, даже если на череп давит опухоль, теперь он вряд ли решится покончить с собой.

Призрачный сладковатый запах все еще щекотал ноздри, и Витя провел ладонью по лицу, надеясь таким образом избавиться от него.

Удивительно, но он отделался лишь пострадавшей ногой. Перелом со смещением, даже болты вкручивали, да и теперь голеностопный сустав не сказать, что как новенький. Но все равно родился в рубашке, ха.

Он подобрал мобильник, изгибаясь так, чтоб вес не пришелся на слабый голеностоп, разблокировал экран. С недавних пор у Вити появилась привычка шерстить сайты с товарами, безделушками и модными аксессуарами – ненужные вещички, которыми по непонятной причине хочется обладать. Иногда, пока они доходили из Поднебесной, Витя забывал, что заказывал, и с удивлением читал эсэмэс-оповещение. Потом забирал посылку, распаковывал безделушку, да и забрасывал в дальний угол.

Алина тоже любила изучать подобные «ништяки», как она их называла – на том же «Алиэкспрессе». Заказывала наклейки для ногтей, которые потом не использовала, силиконовые формочки для льда, заколки в виде зверушек, держатель для чайных пакетиков в виде улиток. Штуку в виде губ, которой можно выдавливать зубную пасту, надев на тюбик, и прочая, прочая…

Вот теперь он сам подсел, но рассматривал по большей части новые телефоны, аксессуары или другие электронные гаджеты. Иногда приценялся к наручным часам, и все хотел заказать, но понимал, что они ему не нужны.

Мнимый процесс отбора и поисков помогал Вите чуть-чуть расслабиться и отвлечься от тяжелых мыслей. Разве что в последнее время он взял за правило дополнительно расслаблять себя порцией спиртного. Еще недавно полный «домашний бар», собранный за десять лет совместной жизни, стремительно опустел. Сейчас там пылились три бутылки водки да их одинокий кавалер – ром.

Витя решил, что сегодня выдернет из дамской компании этого гусара.

Кряхтя, он побрел на кухню, на ходу разглядывая товары. На экране всплыл баннер:

«Действительно стоящие товары – только в Интернет-магазине ЛЕГИОН!»

Реклама, которая вылезает откуда угодно, не то что надоела – прочно вошла в жизнь. Бесконечные заставки, призывы, окошки с контекстными объявлениями…

Витя ткнул на появившийся крестик, но палец скользнул по самому баннеру, открывая сайт «legion.com» в новой вкладке. Может быть, потому, что был спросонья, Витя машинально пролистнул открывшееся окно. Перечеркнутые цены сулили немыслимую выгоду, и везде красные ярлыки:

СКИДКА 15%

СКИДКА 20%

СКИДКА 30%

Витя отложил телефон на стол, открыл шкафчик. Кинул взгляд на коробку с кроликом. Шоколадные шарики, Даня их так любил. Витя вытащил початый готовый завтрак, потряс, как это делал сын, и улыбнулся. Выкинуть не поднимается рука.

Вернув на место детское лакомство, он достал бутылку рома. Скрутил крышку, налил жидкость в стакан. Заглянул в холодильник – колу опять забыл купить, ну и ладно, так пойдет. В последнее время не привыкать. Он залпом выпил терпкую жидкость, налил еще на два пальца и сел за стол – изучать сайт.

Бытовые приборы, компьютеры и комплектующие, телефоны, товары для дома, аксессуары. О, конечно – раздел для любителей клубнички, или попросту, извращенцев. Смазка, фаллоимитаторы, вибраторы, искусственные вагины. Даже куклы в человеческий рост есть. Поморщившись, Витя перешел в раздел электроники.

Почему-то, несмотря на кричащий дизайн, Витя никак не мог закрыть вкладку со странным сайтом.

Нашел он раздел не только с современной техникой, но и то, что затрагивает струны ностальгии выросших на стыке веков детей: тетрисы, тамагочи, «Денди» и «Сеги», геймбои и прочие вариации древних и не очень электронных игрушек. Оценки есть, отзывы закрыты.

Невольная улыбка тронула Витины губы. Вот с точно таким тетрисом он коротал время в детстве, ставя рекорды. Гоночки, танчики и, конечно, змейка. Палец сам нажал «Добавить в корзину». Почему нет? Так, а что еще…

Под выдачей возникло поле: «Вас заинтересует».

Там, помимо товаров, которые он открывал только что, висел красный детский магнитофон с разноцветными кнопками, медведь с раскосыми глазами, фигурки Спанч-Боба, Патрика и Сквидварда. Но дальше… вставная челюсть, которая едва ли могла вписаться в интересы типичного посетителя сайта.

Ладно, допустим, многие пожилые люди сейчас пользуются Интернетом, но кто заказывает съемные зубы? Разве челюсть не изготавливают по индивидуальным размерам?..

Вот еще трубка курительная вылезла, совсем невпопад. Хотя, наверное, сайт так устроен, что выдает вещи наобум, или же это новая методика продаж…

Девичий дневник вылез. Белый с розовыми котиками и замочком.

«У этого товара пока нет оценок. Будьте первым!»

Витя замер. Просмотрел четыре фото, поочередно увеличивая. Хмыкнул, покусал щеку изнутри. Только вроде стал отвыкать от привычки, потому что щеку почти насквозь прогрыз, зажило, и вот опять.

Точно такой же дневник вела Алина.

Витя еще раз посмотрел на «Вас заинтересует», поежился и осушил стакан рома, не ощутив вкуса.

А ведь он действительно интересовался, что там излагает жена. Алина показывала ему дневник мельком, мол, «здесь живут мои сокровенные мысли, иногда что-то особенное хочется записать, чтоб навсегда осталась память». Тогда Витя спросил, как же дневника хватило на столько лет, когда ему самому, например, рабочего ежедневника хватает на год? Жена ответила, что писала редко.

В последние месяцы перед трагедией Алина корпела над дневником довольно часто. Как-то Витя подсмотрел краем глаза, и ему не понравилось то, что он успел понять из каллиграфических строчек. Жена уловила его сопение и тут же захлопнула обложку.

– Нельзя так подкрадываться! – Потом Алина перевела все в шутку, но он-то знал, что она по-настоящему рассердилась.

Еще сильнее жена разозлилась, когда ему удалось однажды отыскать дневник в шкафу. Несмотря на то что замок без ключика он бы не открыл, а ломать обложку не собирался, Алина налетела на него как фурия и залепила пощечину. Потом был целый скандал, и Даня только переводил взгляд с матери на отца, посасывая большой палец, как младенец. Это еще больше раздражило Витю.

Наверное, именно с того момента все в их жизни и пошло наперекосяк.

Палец ткнул по «Добавить в корзину».

Детский магнитофон, а вот под ним… Часы! «Касио», электронные, водонепроницаемые, на солнечной батарее. Такие же он носил лет с десяти, потом сделал их своим талисманом и хранил в ящике стола, оберегая как зеницу ока – фиг знает, по какой причине. Может, потому, что для него эти часы олицетворяли детство. Он подарил их – скорее, передал как реликвию – Даньке на день рождения, со словами «вот, ты взрослый совсем, осенью в школу пойдешь. На, чтоб не опаздывать».

Да, он мог бы подарить ему другие или заказать похожие, но хотелось почему-то, чтобы в первый класс Даня пошел именно в них, Витиных. Кто же мог тогда предположить, что учиться в школе мальчику не придется.

«Добавить в корзину».

Экран немного поплыл по краям, мозги затуманились, лед в груди поддался жару алкоголя, и Витя не соображал, как же так получилось, что именно эти товары вылезли на каком-то левом сайте. Как во сне.

Оплата? Наличные при получении. Так, варианты доставки… Привычные транспортные компании – «СДЭК», «DPD» и таинственная фирменная курьерская служба от самого «Легиона», ускоренная и самая дорогая. Доставка до двери, пункты выдачи – что душа пожелает.

Вариант с «Почтой России» Витя решил сразу отбросить. Выбрал терминал поближе к офису, посмотрел на всплывающее сообщение:

«Заказ оформлен! Пожалуйста, зарегистрируйтесь на сайте, чтоб мы могли уведомлять Вас о рекомендуемых товарах и новинках. Напоминаем, при заказе на сумму больше двух тысяч рублей доставка осуществляется за счет компании».

Витя решил так и сделать – тогда и состояние заказа можно будет отследить. Проснуться завтра и увидеть, что это ему не приснилось.

Он быстренько зарегистрировался и попал в личный кабинет, где заказ пребывал в статусе «На сборке». Желание «шопиться» или что-либо разглядывать пропало. Он прикончил бутылку рома, просматривая то новости, то миллионное «забавное» видео с котиками, а потом лег спать с ощущением, будто впервые за долгое время сделал что-то нужное, и самое главное – правильное.

Но разве мог он хоть как-то искупить свою вину?

Уже на следующий день пришло эсэмэс-уведомление: «Вы можете забрать свой заказ в пункте выдачи по адресу ул. Менжинского, д. 36». Витя удивленно хмыкнул. Давненько заказы не приходили так оперативно.

На работе получалось входить в некий транс, благо что заданий куча. Трудился Витя программистом. После гибели семьи он даже не мог толком заниматься ритуальными делами из-за перелома, который срастался полтора месяца. Больничный, естественно, дали без проблем.

По выздоровлении начальство предложило перейти на удаленку, работать из дома, но Витя поблагодарил и отказался. Ему нужен был привычный ритм и беседы с коллегами.

Но иногда – как сегодня – дела не клеились. Витя постоянно думал о жене и Данилке, думал о сайте, и будто бы с помощью мыслей материализовал эсэмэску. Вите казалось, что его жизнь окрасил волшебный привкус надежды, ощущаемый в еде, кофе, воде и даже в воздухе.

На терминале он расплатился картой, забрал свертки и, почему-то чувствуя себя неуютно, поспешил домой. Тянуло разорвать упаковку тут же, но он дотерпел до дома. По большей части потому, что ему стало… тревожно? Или даже страшно?

От свертков исходил запретный запах. Не только пластика и резины, но и чего-то знакомого, но вместе с тем непонятного.

Когда он разрезал клеенчатую обертку, перед глазами встали две могилки, заваленные цветами. Одна – слишком маленькая, чтоб быть настоящей. Два портрета, перечеркнутые лентой, два колеблющихся на ветру огонька свечек.

Отогнав видение, Витя вытащил часы «Касио» – точно такие он подарил сыну. Чуть потертые, будто бы уже ношеные. 02:47 и секунды текут, текут. Система на этих часах была двенадцатичасовая, над цифрами секунд красовалось окошко pm/am, затемнявшееся в зависимости от того, ночь сейчас или день. Витя нахмурился, вертя пальцами часы, перевернул, разглядывая водонепроницаемую резинку на тыльной стороне.

Сердце съежилось, руки затряслись. Он выронил часы и секунд пять стоял, слыша лишь звон в ушах. Потом подобрал часы, сгибая спину осторожно, как старик.

Ему просто показалось. Показалось.

Но нет, они никуда не исчезли. Четыре кривоватые буквы, вырезанные перочинным ножиком, который сыну подарила Алина. В нем наличествовали кусачки и пилка, штопор и отвертка. Когда Витя увидел, что сын царапает на заднике циферблата свое имя, он чуть ли не взревел от досады. Он вырвал подарок из детских рук, но дернул слишком сильно, и удивленные глаза семилетки тут же заполнились слезами.

– Что ты делаешь?! Я подарил тебе часы не для того, чтоб ты их портил!

Витя отругал сына. Потом на него налетела Алина, Витя оттолкнул и ее тоже, и бедняжка пошатнулась и упала. Даня тут же полетел к ней, плачущий, но полный решимости защищать мамочку, а Витя нависал над родными, сжимая часы и пылая от ярости.

Потом он еще гадостей наговорил. И Алина ему тоже. Потом они долго молчали. После он извинился перед Данькой и вернул подарок, а тот принял часы, надувшись. Но через какое-то время забыл про обиду и с удовольствием таскал эти часы. Купался в них, спал тоже в них.

И вот сейчас Вите каким-то образом пришли эти же самые часы, с именем. Вот же, нацарапанные буквы «ДАНЯ». Часы, которые сгорели вместе сыном.

Бред. Розыгрыш?

Он с сомнением посмотрел на сверток с дневником. Стоит ли его раскрывать? Может, выкинуть просто? Холодок пробежал по спине, под потолком замигала лампочка.

Витя походил по квартире без всякой цели, ероша волосы, потом вернулся на кухню и накинулся на второй сверток. Когда разрезал бумагу, в нос шибанул сальный запах.

Иногда Витя поджаривал наколотые на вилку куски колбасы прямо над газовой конфоркой. Этот акт чудовищного вандализма Алина бы ему ни за что не простила, но теперь, в одиночестве, он отчасти переносился таким образом в студенческое прошлое. В счастливые, как теперь понятно, времена. Вонь из свертка как раз напоминала запах топленого жира.

Ему показалось, что за ним кто-то наблюдает – так было весь первый месяц после смерти близких. Витя боялся смотреть в зеркала, иногда его прямо-таки ощупывали взглядом, и он резко оборачивался, моля Господа о том, чтобы ему не удалось застать того, кто на него смотрит.

И вот теперь возвращается все.

Он зажег газовую конфорку. Привычные действия немного успокоили.

Белая обложка, розовые котики. Здесь все сходится. Ключик он никогда не видел, но даже не сомневался, что на нем точно так же облупилась «позолота».

Замок поддался с щелчком. Корешок чуть помятый, страницы пожелтевшие – дневник тоже не выглядел новым. Протолкнув по пересохшему горлу комок, Витя подумал о выпивке. Он ничего не купил, в шкафчике осталась только водка. Сейчас и она сгодилась бы, но нет.

Это просто дневник. Никакого отношения к его жене он не имеет. После смерти Алины Витя перебирал ее вещи. Что-то выкинул, что-то передал через маму в деревню, малоимущим. Дневник Алины нигде не проскользнул, и Витя понятия не имел, куда он делся.

Сейчас он перевернул страницу – сначала увидел отпечаток пальца, потом заметил прилипшие блестки, а уже после разглядел строчки. Аккуратный почерк жены.

Будто кто-то другой листал за него страницы, и боль за левым глазом пульсировала все сильнее, ввинчиваясь в мозг.

Потом он услышал тихий смешок Даньки и приглушенный голос Алины:

– Тихо! Папа у нас занятой, не мешай. Опять работу на дом взял.

– Мам, ну я чуть-чуть… хи-хи… – громкий стук мяча, топот.

Витя вздрогнул. Сердце колотилось, руки дрожали так, что пальцы чуть не рвали странички, оттенок шариковой ручки на которых менялся с течением времени.

Витя на подкашивающихся ногах побрел в большую комнату, откуда слышались голоса. Так обычно и бывало, он сидел с ноутом на кухне, когда поджимали сроки сдачи проекта, а жена и Даня играли. И конечно, старались сделать вид, что нисколько не хотят привлечь его внимание.

И вот теперь голоса из комнаты. На лице Вити появилась неуверенная улыбка, что вкупе с вытаращенными глазами и крупными каплями пота на лбу и висках сделало лицо похожим на рожу Момо, страшилки из «Вотсапа», которую так боялся Даня.

Свет в большой комнате. Он ведь не зажигал. Телевизор горланит. Витя постоял перед дверью, переминаясь, толкнул ее, думая, что если увидит… если увидит их, то закричит и… его разобьет инсульт.

Ничего. Темнота. Он постоял на пороге, и ему показалось, что в темноте слышны шорохи, похожие на шепотки и смех.

Вспыхнула люстра. В комнате никого не оказалось. Зато дневник с записями жены никуда не делся и не рассыпался, как бывает в фильмах ужасов. Не подделка, а тот самый – настоящий дневник Алины.

Раздалась громкая электронная мелодия, и Витю передернуло. Он даже прикрыл рукой лицо, как будто кто-то на него замахнулся. Откуда звук?

Сначала он подумал про одну из игрушек, потом вспомнил, что их он тоже частью оставил в могилке сына, частью передал вместе с вещами жены деревенским ребятишкам.

Мелодия не прекращалась. Настырная и резкая, насмехающаяся, она лилась из кухни. Когда Витя вошел туда, то понял, что горланит тетрис, про который он совсем забыл. На черно-белом экране мелькали кубики заставки, а хриплый динамик продолжал изрыгать раздражающие звуки. Мирно пританцовывали язычки газовой конфорки.

Витя взял тетрис с опаской, как будто тот мог взорваться в руке. Открыл аккумуляторный отсек, предполагая, что тот окажется пустым – еще одна мистическая составляющая того, что с ним происходит сегодня.

Но нет, там были две простецкие пальчиковые батарейки, кем-то заботливо предустановленные. Он нажал на кнопку «on/off», но она западала, как и на его тетрисе, в который он рубился еще в начальной школе. Психанув, Витя вытащил батарейку из отсека. Треклятая мелодия, от которой тесто боли в голове разбухало как на дрожжах, стихла. Слава богу.

Он постоял в прострации, держа в одной руке игрушку, а в другой дневник.

Над ним подшутили. Кто-то очень близкий. Кто? С друзьями детства он мало общался. Так, раз в год встречались, выпивали. Да и кто бы из них так прикольнулся бы? Какой нормальный человек способен на такое?

Стоп – да как это возможно провернуть? Он ведь заказал вещи с треклятого сайта!

Витя распахнул шкафчик и схватил бутылку водки. Сделал большой глоток, тут же закашлялся, из глаз брызнули слезы. Из пыльного сумрака ему улыбался кролик Квики.

Боль в голове чуть утихла. Ладно. Он знал, что сайт можно заточить под собирание информации, при помощи сайта можно похитить пароли, если пользователь совсем дурак, можно даже попробовать перехватить инфу с банковской карты, но… Откуда они взяли тетрис с точно такой же западающей кнопкой? Те же часы? Дневник жены?

На дневник он поглядел и отставил бутылку водки, чувствуя, как сердце опять начинает трепыхаться в груди. Стоит ли его читать? Вдруг он там обнаружит… Что-то такое, о чем знать не стоило?

«Это подделка. Неправда, что бы ты там не прочитал. Обман».

Витя плюхнулся за стол, потер вспотевший лоб. Он просто сходит с ума.

Может быть, и так. Но самое явное объяснение – розыгрыш.

Он открыл дневник. Вчитался, благо почерк жены позволял без труда разобрать все буквы. Слегка расслабился, читая женские переживания, потом слегка приревновал к описанию первого парня… потом понял, это его описание, ведь у Алины он был первым, если не считать совсем уж «щенячьих» отношений в школе.

Улыбнулся, немного отлегло от сердца. Витя пробегал глазами по строчкам, совсем забыв обо всем, пока не дошел до того места, где Алина описывала свои… сексуальные желания. Писала, что «секс с мужем не удовлетворял и раньше, а в последнее время и вовсе сошел на нет. Странно, как будто мы с каждым днем становимся друг другу чужими людьми».

«СПА-салон. Боже, весь последний год…» – подумал он, переворачивая страницу. Строчки расплывались. На лист упала одна капля, другая. Он закричал и, хлопнув кулаком по столу, швырнул дневник из кухни так, что тот улетел в прихожую и шмякнулся о стену, жалобно шелестя страничками. А Витя впечатал кулак в стену и закричал:

– Это ложь! Ублюдки!

Потом он сполз на пол, хныча, как подросток. Его трясло, губы расползались. Представив, какой размазней выглядит, он провел ладонью по лицу, чувствуя вкус слез. Тогда, на трассе, он ничего не знал наверняка. У него были лишь домыслы. Виноват только он, и сейчас хотел бы обратить время вспять и исправить все. Бог с ним, с отношениями, семьей, лишь бы сын был живой. Но ничего нельзя изменить. Ничего.

Он встал, схватил тетрис и шандарахнул об пол. Принялся топтать его, пока не понял, что осколки пластмассы и пружинки из батарейного отсека впиваются в стопу, уже давно прорвав носок, напитавшийся кровью. Поскользнувшись, Витя чуть не упал, стащил носок и похромал в ванную, обрабатывать рану.

В голове витала пустота. Воду он пустил такую горячую, что ошпарил ногу, и боль его, наконец, отрезвила. Удивительно, но проглоченная водка по мозгам не ударила.

Остановив кровь перекисью, Витя подмел осколки игрушки и не поленился выйти к мусоропроводу, чтоб их выкинуть.

На лестничной площадке курил сосед. Мужик кивнул и поскреб щетину, будто бы не решаясь ни о чем спрашивать, хотя на его лице проступал интерес.

Витя вернулся в квартиру, прихрамывая, подобрал дневник. В сраку такие сайты. Желание разбираться в произошедшем исчезло, он хотел сжечь дневник, поскольку и так уже прочитал сколько надо.

Сначала Алина хотела, чтоб он обходился с ней пожестче, но в то же время хотела, чтоб он побольше проводил времени с Данькой? Потом ей захотелось более частого секса, более разнузданного? Именно поэтому… с массажистом. А ведь наплела про боли в шее, пояснице.

Не-е-ет. Чепуха. Ничего такого в дневнике Алины и быть не могло. Разве стала бы она писать подобное да еще и хранить в опасной близости от мужа? Она не идиотка. Хотя, может, уповала на хлипкий замочек. Или все, что он прочитал в «посылочном» дневнике, – чушь.

«Но ведь там такие словечки и события, которые могли знать только вы, и никто больше», – шепнул упрямый голосок, и Витя помедлил с зажигалкой. Ладно. Он не будет сжигать дневник, но только лишь для того, чтоб тот был вещдоком, когда он будет судиться с этими дерьмоедами.

Лучше бы ему забыть те строки, как именно и сколько раз, в каких позах. Что при этом чувствовала и думала Алинка, его любимый Рыжик.

Что, если это любовник-массажист решил довести Витю до самоубийства? Только как это возможно… Да и зачем – чтоб отомстить за ее смерть? Бред.

Схватив телефон, он зашел на сайт «Легиона», ткнул в раздел «Контакты» и набрал указанный бесплатный номер на «8-800».

Гудки, гудки. Включился автоответчик. Витя терпеливо слушал, как механический женский голос перечислял:

– Если вы хотите отследить местоположение заказа, нажмите «один». Если у вас возникли технические проблемы при оформлении заказа, нажмите «два». Если заказ прибыл в ненадлежащем или неисправном виде, нажмите «три». Если у вас возникли вопросы по оплате, нажмите «четыре». Если вы убили свою семью и не можете заглушить чувство вины, нажмите «пять» или оставайтесь на линии, пока вам не ответит оператор. Спасибо.

Витя слушал, приоткрыв рот. Тишина зловеще потрескивала, напоминая работу счетчика Гейгера.

– К сожалению, все операторы сейчас заняты. Пожалуйста, попробуйте связаться с нами позднее.

Вызов завершен.

Витя пожалел, что не включил диктофон – есть ведь функция записи разговора. Набрал снова – занято. Вновь шорохи, и даже автоответчик молчит.

«Если вы убили свою семью…» – подумал он и протолкнул комок слюны по шероховатому горлу.

Онлайн-чата нет. Ага, есть форма «Заказать звонок», отлично. Он вбил свои ФИО, указал телефон и, покусав щеку изнутри, отправил заявку. Пусть перезванивают.

Прошло десять минут. Полчаса. Не звонят. Почувствовав голод, Витя полез в холодильник. Охотничьи колбаски, подсохший сыр, кетчуп и майонез. Батон есть. Больше ему ничего и не надо.

Приготовив кофе и бутерброды, он жадно напал на них, глядя на танцующие огоньки газовой конфорки. В последний раз он ел на работе, в час дня, а потом только чаи гонял.

Насытив утробу, Витя вновь поглядел на уже слегка растрепанный дневник. Бог с ним. Завтра он его выкинет, да и все. Не надо ворошить прошлое. Алину, как и Даньку, это не вернет.

Потерянный, он взял телефон, машинально проверяя пуш-уведомления. Одно из них от «Легиона»: «Возможно, Вам понравятся данные товары!»

Он не помнил, чтоб разрешал сайту присылать их, надо будет отключить в настройках… И вообще, обычно такими уведомлениями стреляют приложухи, а сайты засыпают спамом почтовые ящики.

Поколебавшись, Витя все-таки перешел по ссылке, ожидая увидеть что-то… такое, что его выведет из равновесия еще сильнее.

Но нет. Самый обычный набор – наушники, фитнес-браслет, ножи (все в одном, пилка-кусачки-штопор-отвертка). Ничего криминального.

Он проверил почту – пусто. Может, форма обратной связи не работает, такое бывает. Тогда Витя может еще разок позвонить и предложить собственные услуги по устранению неполадки. В его обязанности не входило привлекать клиентов для веб-студии, но почему нет.

А может быть, халатность сотрудников.

Или у них просто… много обращений? Витя представил, сколько людей хотят задать вопросы данной конторе. Адрес липовый – бизнес-центр с миллионом офисов, и вряд ли там сидит хоть один сотрудник «Легиона». Хотя кто знает.

Жена визжала. Витя не знал, как может кричать человек с проломленной головой, из которой ползут мозги, с продавленной вовнутрь грудиной, с еще бог знает какими повреждениями. Салон медленно заполнял дым. Рыдал Данька. Витя тянул свою ногу, стараясь высвободить ее из капкана, и кашлял, вдыхая едкую горечь.

Из-под капота вырывались языки пламени. Они же танцевали в зеркале заднего вида, только находились не снаружи, а внутри, облизывали сынишку. А он уже выл, широко открыв глаза и разинув рот.

– Сейчас, сейчас, – бормотал Витя. – Сейчас папа поможет, сейчас…

Помочь Витя не мог даже себе. Он дернул заклинившую дверь, и та внезапно поддалась. В салон проник свежий воздух, мужчина закашлялся. В этот же момент огонь с радостью охватил заднее сиденье, но все звуки исчезли, хотя Витя должен был слышать визг зажатого креслами Даньки.

Сын горел заживо, а Витя снова и снова пытался освободить ногу, изредка бросая взгляды в зеркало заднего вида. Кожа мальчика чернела, волосы плавились. Возникали и тут же лопались волдыри, сдабривая ожоги сукровицей. Потом дым заполнил салон, и Витя мог наблюдать только чудовищно мельтешащий силуэт, больше похожий на огородное пугало, годами выгоравшее на солнце.

После Витя вывалился из машины, вскрикнул, когда на мгновение ему показалось, что трещит голеностоп. Потом жадно глотнул воздуха обгоревшими губами.

Он понял, что освободился, только когда отполз от машины метров на двадцать. Развернувшись, увидел охваченный огнем «Ниссан», увидел столб дыма и, хрипло закричав, хотел рвануть обратно, но его кто-то перехватил, осаживая.

Он услышал, как голосят наперебой люди, услышал, как лают собаки. Услышал чавканье огня, заглатывающего машину. Потом раздалось гулкое «пвуу-ух!», и Витю окатило оранжевым жаром.

Витя проснулся со стоном. Скорее, вырвался из липкой смолы небытия. Телефон жужжал рядом, настойчиво взывая к хозяину. Витя нашарил его, не глядя провел пальцем по экрану и приложил прохладную панель к потной щеке:

– Да… Алло…

– Виктор? Здравствуйте, вы заказывали звонок с сайта.

– Что?

– «Легион», Анна. Здравствуйте.

Витя сфокусировал зрение на дисплее – почти три ночи.

– Вы… знаете, который час? – прохрипел он в трубку.

– Отдел поддержки клиентов работает круглосуточно для вашего удобства. Так какой у вас вопрос?

Витя сел, помолчал немного, собираясь с мыслями. Во рту стоял кислый привкус, а вот голова не болела. Витя покашлял и попытался вызвать в себе былой гнев. Получилось сразу, стоило только вспомнить строчки из дневника. Придав голосу суровости, он сказал:

– Слушайте… Откуда вы берете свои товары? Возмутительно, я подам в суд! Это розыгрыш, что ли?

– Назовите, пожалуйста, номер заказа, и мы посмотрим, что можно сделать. Вы получили заказ в ненадлежащем виде? Тогда сфотографируйте и отправьте через форму обратной связи. Отдел клиентского сервиса сделает все возможное, чтоб заменить бракованные вещи в кратчайшие сроки. Итак, номер заказа?..

– Да нет! Откуда вы взяли тетрис, каким я играл в детстве? Дневник моей жены! Откуда? Что за шутки?

Витя почувствовал запах гари. Он как будто шел из динамика.

– Мы… – девушка, поняв, что разговор выбивается из скриптов, протянула: – Ну… Мы берем товар на складе, где же еще. Не уверена, что поняла вас.

– Где находится ваш склад?

– Складов у нас несколько по всей стране. Два в Москве, один в Санкт-Петербурге, Новосибирске, Ростове-на-Дону… Извините, так в чем проблема?

– Анна, соедините меня с руководством.

– Боюсь, что в данный момент это невозможно. Я могу оформить заявку на обратный звонок от начальства, для убийц у нас особые опции и преимущества, но вы должны подробно описать проблему или что там случилось с вашим заказом, – голос исказился, послышался треск.

Витя вдохнул запах дыма, а потом увидел огненные языки на стене. Обои горели, пуская тонкие струйки дыма.

Он бросился из комнаты, не замечая боли в пораненной пятке, на ходу запихивая мобильник в карман. Схватил ведро, наполнил водой, подпрыгивая от нетерпения. Метнулся обратно и с ходу залил стену, по которой распространялось пламя.

Обои зашипели. Обгоревшие листы отклеились от стены, упали на диван. Витя глядел на это безобразие со стучащим мотором в груди. Вроде потухло.

Отбросив ведро, он провел ладонью по волосам. Глубоко вдохнул, потом выдохнул.

Он вытащил из кармана телефон, посмотрел на дисплей. Не перезванивают – уже спасибо. «Для убийц у нас особые опции и преимущества».

Перевалило за три часа ночи. Витя готов был уже сейчас ехать в офис, лишь бы не оставаться одному в пустой квартире. Или не пустой.

На стене расплылось огромное пятно, обои выгорели в форме неровного сердечка. Он сдернул с дивана раскисшие куски обоев, стащил мокрое покрывало.

Пока Витя возился в ванной, из зала опять стал доноситься смех Дани, топот ножек, шлеп-шлеп мяча и голос жены.

Весь следующий день Витя провел как в тумане. Проснулся в полдесятого, с головной болью за глазом. На минуту поверил, что происходящее было лишь кошмаром, но нет – жуткое «сердце» осталось на стене, дневник лежал на кухне, там, где Витя его оставил, болела стопа, которой он растоптал тетрис. Витя глянул на плиту и не вспомнил, когда включил газ. Делал он это по привычке, и некому было сказать, чтоб вырубил. Хотя в последнее время перед смертью Алина молча выключала конфорку, даже не увещевала.

Часы Данилки, по-прежнему сбитые, показывали 02:47.

Витя хотел их подвести, но слабые пальцы никак не могли как следует ткнуть в кнопочку, а секунды текли: 56, 57, 58, 59. Потом 00.

Но остальные цифры остались прежними.

Витя отбросил часы на стол и, застонав, обхватил череп. Потер виски, потом быстро собрался и вышел из квартиры.

Пока добрался до офиса, немного отпустило, но даже нагоняй от шефа за опоздание не очень-то отрезвил. Начальник заметил очумелый взгляд сотрудника, не стал наседать, и оставшуюся половину рабочего дня Витя делал вид, что занят. У него что-то спрашивали, он отвечал невпопад. Пару раз звонили клиенты, и он общался с ними как в тумане, на незнакомом языке, о бессмысленных вещах.

Сознание прояснилось, но ненадолго. Боль в голове зашевелилась сильнее, теперь будто раскаленную спицу воткнули в глаз и царапали череп изнутри.

Возраст домена приличный, принадлежит сайту с 1999 года. Средняя суточная посещаемость – около десяти тысяч человек. Когда больше, когда меньше. Витя каждый день обращал внимание на открытый счетчик посещаемости.

Сколько же заказов сделано за все время?

В маршрутке, по дороге домой, Витя думал о дневнике, о часах, о сайте, и его трясло как в лихорадке. Но он не обращал внимания на презрительные гримасы, поджатые губы и косые взгляды.

На лестничной клетке курил сосед. На этот раз он поздоровался и спросил:

– Ты заболел, что ль? Бледный какой-то, синячищи под зенками.

– А?.. – дернулся от чужого голоса Витя. – Да… Заболел.

– Вчера гости у тебя были? Голоса, телевизор, топот, вопли. Родственники, что ль?

– Ага, родственники. Сестра приезжала. С ребенком.

Он нырнул в квартиру под пристальным взором соседа, который пускал дым сквозь ноздри, почесывая щетину.

Зачем соврал-то? Никакой сестры у него нет. Но… значит, это не галлюцинации, если и сосед слышал что-то, помимо Витиных воплей. Или… что он имел в виду? Выйти и спросить, уточнить, рассказать все как есть. Дневник показать, часы.

Но Витя даже имени мужика не знал. Хмыкнет, повертит пальцем у виска, да еще и всему дому раззвонит, мол «этот, который жену с дитем угробил, совсем кукундером поехал».

Первый час Витя просидел на кухне, глядя на дневник, прислушиваясь, чего-то выжидая. Потом налил себе крепкого кофе – почему-то водку пить совсем не хотелось – и взялся за чтение. Страх и злость ушли, он читал строки, написанные рукой его любимого Рыжика. Витя вспоминал первые свидания и будто бы заново узнавал жену, узнавал, о чем она думала, чем жила. До самого конца дочитал, без нервяков, а потом долго сидел, глядя перед собой. Потом выпил холодный кофе. Посмотрел сквозь штору – девятый этаж, соседние окна одно за другим зажигаются. Чужие дома глазеют на него, тянут щупальца из тьмы. Спруты с желтыми глазами.

Если бы умел слушать и слышать – то, может, ничего бы не произошло. Алина много раз пыталась обсудить, высказать накопившееся, а он все занят, занят, занят. Ведь знал, что ей не хватает внимания, ласки. Она с кем-то там переписывалась, улыбаясь, но мог ли он подумать, что каждый раз, когда отвозит ее в салон…

Даже если описанное в дневнике правда, жена не имела права так поступать. Хотя, в любом случае, иногда он себя вел как свинья. Но правда ли там?

Витя поглядел на «Касио» – 02:47. Перед мысленным взором встало светящееся благоговейным восторгом лицо Данилки, когда он получил подарок и тут же нацепил его на запястье.

Мобильник завибрировал, и Витя вздрогнул. Под ложечку вновь вернулся сосущий холод.

Уведомление.

«Возможно, Вам понравятся данные товары!»

Не открывай. Не надо, не надо…

Но палец уже ткнул в уведомление. Пока грузилась страничка, Витя вглядывался в дисплей, сжимая свободный кулак так, что ногти впились в ладонь чуть ли не до крови. Потом плечи его расслабились, как и лицо. Колени подкосились, и он плюхнулся на стул.

«Легион» предлагал заказать… советскую курительную трубку. Судя по фоткам, бэушную. Притом хозяин ее основательно покусал мундштук в процессе пользования. Наверное, воображал себя Шерлоком Холмсом.

Другая рекомендация: вставные челюсти.

Да, именно их Витя наблюдал при первом посещении, но тогда внимание захватил дневник.

Один их вид всколыхнул пласт воспоминаний. Вот маленький Витька крадет из стакана возле бабушкиной тахты ЗУБЫ, разглядывает их, а потом его застает дед. Тот щурится, пыхтя трубкой, и говорит, что, мол, смотри, бабкины челюсти не зли, ночью выползут – за жопу укусят.

Дедушка. Бабушка.

Еще одна рекомендация: кукла. Из того самого раздела для извращенцев. Правда, кукла не выглядела вульгарно или развратно, фотографии вообще казались знакомыми, будто взятыми из их семейного альбома. Алина любила фотосессии, и только за последний год своей жизни вытащила Даньку и Витю на три.

По Витиному лицу текли слезы. Копия его сына продается на сайте и стоит чуть больше тридцати тысяч рублей – по скидке. Палец ткнул по кнопке.

ДОБАВИТЬ В КОРЗИНУ.

Вариант доставки – «До двери». Выбрать фирменную доставку от «Легиона»?

Далее. Далее. Далее.

«Поздравляем, заказ оформлен! Вы можете отслеживать статус/отменить его в личном кабинете». И следом:

«Вам нравится наш сайт? Поделитесь ссылкой в соцсетях!»

Какое-то время Витя сидел, глядя в одну точку. Потом встал, открыл шкафчик, надеясь, что водка еще осталась – и да, одна бутылка, последняя (когда только выпил остальные?). Он скрутил пробку и отпил из горла, но тут же закашлялся.

Голубенькие язычки вытанцовывали вокруг конфорки. Витя отпил еще, глядя на закрытую форточку.

Осязаемая тишина и ожидание заполнили каждый уголок квартиры.

– Сбавь скорость, Витя.

Он лишь посмотрел на жену, не убирая ноги с педали газа. Ему нравилось видеть рыжую красотку испуганной, нравилось, как на белой шейке пульсирует вена. Движок «Ниссана» рычал, довольный, что ему позволили разгуляться на трассе. За окнами мелькали деревья и черно-белая полоса отбойника, заляпанная грязью.

– Мы едем слишком быстро!

– Не гони, па! – вторил матери Даня с заднего сиденья.

– Тебе же надо к трем успеть на сеанс. Вот мы и прибавили, – ответил Витя, одним глазом наблюдая за входящим вызовом на экране телефона супруги.

– Следи за дорогой! – рявкнула Алина, а он перевел взгляд от надписи «Массажист» и прыгающей трубки на дисплее и глядел, как краска гнева заливает щеки жены, покрытые россыпью веснушек.

В следующий момент личико исказила гримаса, а время замедлилось. Алина потянула наманикюренные пальчики с наклейками-вишенками к рулю, а Витя продолжал смотреть на нее, как зачарованный, и еще целую вечность поворачивал голову, чтоб посмотреть на трассу. На них летела фура.

Он крутнул баранку и чуть отпустил педаль газа, но тонкий баланс соблюсти не удалось. Захрустел пластик, заскрежетало железо, соперничая с пронзительным визгом Дани. Рот жены превратился в ярко-алое «О».

Витя проснулся резко, ему даже показалось, что с криком. Тут же потянулся к телефону. На его экране красовалось уведомление: «Курьер скоро прибудет». Пришло оно пару часов назад, а сейчас квартиру уже освещали бледные лучи ноябрьского солнца.

Сон тут же слетел, когда раздался стук во входную дверь – звонок давно не фурычил. Тяжелый и густой воздух с трудом входил в легкие.

Витя сцепил зубы, стараясь унять разом появившуюся дрожь во всем теле. Он выждал несколько секунд, напряженно вслушиваясь. Опять этот сладковатый запах с примесью… горелой резины, пластика и топленого сала. Дышать нечем.

Раньше звонки и прочая чертовщина происходили вечером или ночью. А сейчас уже утро. Разве нечисть не должна исчезнуть? Да собственно, стучать мог кто угодно.

Но все-таки Витя знал, что это фирменная доставка «Легиона».

Опять стук, и… шуршание? Поскребывание?

Витя прошел по коридору, постоял перед дверью, вслушиваясь. В глазок на него смотрела тьма.

– Кто там?

– Полуфите заказ, – ответили из-за двери и хихикнули. Знакомый тонкий голосок, только слегка шамкающий, будто у говорящего недостает зубов. Пальцы сами отперли замок, и с каждым движением Витя понимал, что дороги назад уже не будет.

На площадке он сначала никого не увидел. Потом опустил глаза и вздрогнул. По спине будто колючие паучки побежали. Маленькая фигурка, личико пряталось в сумраке, сынишка виновато отводил взгляд.

– Я сам дошел, па. У меня кроссовки порвались, и я их выфинул, – сказал Даня, пришепетывая. Потом добавил, оттопыривая пальцем щеку: – Смотри, зубы выпадают!

– Это молочные, – проговорил Витя, глядя на гниющую челюсть. На языке Дани извивалась жирная белесая личинка, которую сын тут же перемолол деснами и проглотил, улыбаясь. Потом он ступил в прихожую босыми ногами, пошатываясь, наполняя ее зловонием, которое примешивалось к сально-кислой взвеси в воздухе.

На пол с мальчика капала грязь, отваливались струпья обгоревшей кожи. Лицо больше походило на маску из расплавленного и застывшего воска, слепленную самим Данилкой.

– Вместо молочных коренные вырастут. Я по тебе так соскучился!

– Я по тебе тофе! Мы будем играть, па? Или ты занят? Знаеф, я, кафется, твой подарок потерял…

– Поиграем, конечно. А часы у меня. Ты прости, я тебя больше никогда не буду ругать. Прости меня за все.

– Профяю, па.

Они обнялись, и Витя вдохнул запах тлена, мокрой земли и застарелой гари. Родной запах сынишки перебил сладковатую вонь. Поверх плеча сына он увидел расширившиеся глаза и приоткрытый рот соседа. На нижней губе, как приклеенная, держалась незажженная сигарета. Витя кивнул мужику и закрыл дверь.

Возможно, потом он закажет Алину. Несмотря на разногласия, Витя найдет с женой общий язык, ведь нельзя лишать ребенка мамы. Может быть, он ее даже простит.

– Голодный? Там твои шоколадные шарики остались.

Оставляя черные следы, Даня пошлепал в кухню и взгромоздился на стул. Газовая конфорка не горела, кухню заливал мертвый свет. Витя открыл дверцу шкафа, из сумрака на него глянул Квики. Витя достал коробку с готовым завтраком и протянул ладонь к выключателю.

Раздался щелчок, а следом гулкое «пвуу-ух!». Огненная вспышка залила квартиру, расталкивая стены, связывая отца и сына навсегда.

Сергей Цветков

Домофон

1

Дверь в кабинет приоткрылась, и внутрь сунулась самодовольная физиономия дежурного следователя.

– Ничего, что я без стука? Знаешь, надеялся, что ты тут голая…

Алина выжидающе уставилась на коллегу. Тот, поймав ее взгляд, поспешил поднять руки над головой в дурашливо-примирительном жесте.

– Просто пошутил.

– Ладно, Петрушин, проехали. Говори, зачем пришел.

В иных обстоятельствах Алина не преминула бы высказать все, что думает о подобных шутках и тех, кто считает их смешными. Сейчас же с удивлением обнаружила, что вместе с раздражением испытывает нечто вроде признательности к шутнику. Возвращаясь к службе практически сразу после похорон сына, она рассчитывала, что работа хоть как-то поможет справиться с горем, но пока каждая скорбная мина, каждое выражение сожаления из уст коллег – неважно, дежурное или абсолютно искреннее – лишь снова и снова возвращали ее к мыслям о потере. Петрушин же, конечно, вел себя как мудак, но он вел себя как всегда, как раньше. После целого дня непрерывных понимающих взглядов, косноязычных соболезнований и неуклюжих попыток подбодрить Алине будто бы дали глотнуть воздуха из того времени, когда Сашка был еще жив. Да, солдафонский юмор этого глотка пованивал, но сочувствие, щедро пропитавшее сегодняшний воздух, невыносимо жгло легкие при каждом вдохе.

– Ты домой-то собираешься? Я тут вот что подумал, тебе ведь в сторону Автозавода надо? – Петрушин с ходу взял быка за рога. – А у меня как раз покойник в том районе нарисовался, на Красных Строителей, суицид. Это мне надо будет туда, потом обратно в контору – дежурство сдавать, а после – к себе на другой конец города, отсыпаться. Тебе же, получается, все равно по пути. Ну, подумаешь, на пару часиков позже дома будешь. Зато на работу завтра сможешь хоть к обеду явиться, скажешь, следственные действия по сто десятой проводила. К тебе начальство докапываться не станет. Выручишь?

С первых слов угадав, о чем пойдет речь, Алина сразу решила, что не станет заставлять себя упрашивать.

– Уговорил, красноречивый. Будешь должен.

– Это само собой, – Петрушин посерьезнел и добавил: —Ты только не думай, что я чурбан бесчувственный, я все понимаю. Просто не очень умею нужные слова подбирать. Для соболезнований.

– Тс-с. Не порть момент.

2

Служебную машину пришлось подождать – еще не зная, получится ли скинуть выезд на кого-нибудь или придется ехать самому, Петрушин отправил ее за экспертами.

Наконец микроавтобус подъехал и Алина загрузилась в салон. И медик, и криминалист были из новеньких, по крайней мере прежде, до перерыва в работе, следователь их не встречала. Общих тем для обсуждения с Алиной у них не было, поэтому всю дорогу до места происшествия в машине царило молчание. Правда, водитель все порывался рассказать какой-то анекдот, но каждый раз спохватывался, что в салоне дама.

На месте их уже ждал участковый с двумя понятыми – соседками жертвы.

– С прошлой ночи лежит. Зрелище не для слабонервных, – на всякий случай предупредил участковый, пуская приехавших в квартиру. Алина приняла сказанное на свой счет и в ответ бросила на полицейского испепеляющий взгляд.

Тот, впрочем, никого не хотел оскорбить, просто старался быть максимально честным. Взглянуть на покойного и поверить, что человек способен сотворить с собой такое сам, было решительно невозможно.

– Еще один, – мрачно заключил судмедэксперт. И пояснил, увидев немой вопрос в глазах следователя: – Самоубийца с фантазией. Эпидемия какая-то прямо. Неужели не слышали ничего?

Алина не стала объяснять, что последние пару лет ей было некогда следить за хроникой происшествий.

– Меня долго не было в городе, – соврала она.

– Ну, смотрите. Самоубийца обычно выбирает быстрый и наименее болезненный способ. Еще бывает, себя случайно убивают в процессе, так сказать, получения извращенного удовольствия. А тут люди будто специально стремятся причинить себе максимальные страдания.

– И много таких?

– Хватает, – подключился к беседе криминалист. – На прошлой неделе отец семейства после похорон матери с катушек слетел: жену с ребенком зарубил, а перед этим – глаза им выдавил. Пальцами. Потом эти пальцы ящиком кухонного стола себе в мясо размозжил – кости буквально в порошок смолол, превратив кисти рук в культяшки. И этими культяшками влил в себя раствор каустика. Но сегодняшний товарищ его, конечно, превзошел.

– Этот хотя бы никого с собой не утащил, – возразила Алина.

– Просто жил один. Некого было, – судмедэксперт вздохнул. – Ну что, протокол писать будем или продолжим светскую беседу?

Алина достала из папки «болванку» протокола.

– Формальную часть я потом добавлю, давайте сразу к осмотру перейдем, чтобы понятых отпустить, – пояснила она и принялась писать под диктовку эксперта:

– Труп мужчины примерно сорока – сорока пяти лет лежит на животе лицом вниз. Уши отделены от головы. Левая рука согнута в локте и слегка откинута в сторону. Кисть руки до запястья полностью скальпирована…

Алина записывала, и перед ее глазами в подробностях вставала картина происшедшего. Мужчина вышел ночью на кухню, будто бы перекусить, но вместо этого взял нож и стал методично себя резать. Где-то снимал только кожу, где-то погружал лезвие глубже, с хирургической точностью обходя крупные кровеносные сосуды, повредив которые, можно быстро истечь кровью, прекратив тем самым свои мучения.

– Он последние дни сам не свой был, – вдруг подала голос одна из соседок-понятых. – Все жаловался, мол, с ума сходит. А еще – приходил к нему кто-то по ночам. Я только засну, так у него домофон трезвонить начинал.

Из кармана куртки, висящей на вешалке в прихожей, раздалось короткое гудение. Алина подала знак участковому, тот вышел и вернулся с мобильником в руках.

– Батарея разряжается, просит подключить зарядное устройство.

– Можно? – Алина взяла телефон из рук участкового. – Покойный перед смертью что-то на диктофон записал. Послушаем?

Запись начиналась с пронзительного сигнала домофона, затем зазвучал голос, судя по всему, записанный через домофонную трубку:

– Я это, я! Хватит дурачиться, открывай. Я вымок весь, замерз как цуцик!

Затем шел короткий писк, видимо, хозяин квартиры нажал кнопку «Открыть», после чего запись обрывалась.

– А что, прошлой ночью разве был дождь? – Алина повернулась к участковому и увидела, как тот побледнел. – Вам что, знаком этот голос?

– Афанасия это голос, – ответила за участкового понятая. – Покойник ему сыном приходился.

– И как его можно найти?

– Так помер он. В феврале еще схоронили.

– Не было, – произнес невпопад участковый.

– Чего не было? – не поняла Алина.

– Дождя ночью не было.

3

Соглашаясь подменить Петрушина, Алина умолчала, что в квартире своей, которая, действительно, была совсем недалеко от места происшествия, не появлялась уже очень давно. Сначала просто не хотелось терять время на дорогу через весь город – из больницы, где лежал Сашка, домой и обратно. А теперь сама мысль о возвращении туда казалась кощунством. Благо Сергей, старый, еще школьных времен, приятель, пригласивший Алину пожить в его доме, был готов терпеть ее присутствие сколь угодно долго. Жил он в коттеджном поселке по соседству с больницей. Когда-то больницу планировали расширять, организовывать на ее базе клинику республиканского значения, расчистили территории под новые корпуса, собирались строить. Увы, времена изменились, и кусок соснового леса внутри городской черты стал представлять больший интерес не как источник целебного воздуха, способствующего скорейшему выздоровлению, а как место для возведения элитного жилья. Сама больница лишь чудом избежала закрытия и сноса.

Впрочем, к проблемам больницы Сергей отношения не имел, просто в свое время приобрел дом, соответствующий статусу успешного предпринимателя средней руки. Как бы то ни было, этот дом находился на другом конце города. Служебный микроавтобус давно уехал (у Алины не возникло никакого желания посвящать водителя в детали своей частной жизни), общественный транспорт еще не ходил, но даже на такси путь в коттеджный поселок, а затем – на работу в управление занял бы почти все отпущенное до обеда время.

Алина уже решила, чем займется вместо дороги домой, но прежде, чтобы не свалиться с ног от недосыпа, ей было нужно раздобыть немного кофе. Достав смартфон и открыв приложение с картой города, она отыскала ближайшую автозаправку с круглосуточным магазином при ней – та оказалась всего в паре кварталов и как раз по дороге.

4

Уверенно шагая по пустынной центральной аллее городского кладбища, отделявшего жилые дома от промзоны – того самого автозавода, давшего название всему району, Алина направлялась к участку номер девятнадцать. Там, в третьем от главных ворот ряду, в могиле, отмеченной временным крестом из лакированного дерева, лежал ее сын.

Еще недавно сцены в кино и книгах, где персонажи, похоронившие близкого человека, приходят на могилу к умершему и беседуют с ним, казались Алине абсолютной выдумкой, растиражированным клише, не имеющим ничего общего с действительностью. Но теперь потребность в подобном ощущалась как вполне естественная.

– Ну, здравствуй, сынок. Мне очень плохо без тебя.

Алина вдруг осознала, что не чувствует большой разницы между разговором с мертвым ребенком и с ребенком еще живым, но утратившим способность говорить и не реагирующим на окружающее. Ты точно так же произносишь мало что значащие слова и надеешься, что тебя слышат. И то, что с живым оснований надеяться больше, – лишь иллюзия. А главное, шансы услышать что-то в ответ примерно равны для обоих случаев.

– Как же я скучаю по твоему голосу.

Несмотря на ранний час, Алина была на кладбище не одна. С первыми лучами солнца – иначе не успеть, традиция предписывает хоронить умерших никак не позднее полудня – на соседнем участке принялись за работу могильщики. Могилу они копали внутри оградки другого захоронения. И, если судить по доносившимся обрывкам разговора, покойный, которому эта могила предназначалась, был, как и ночной «клиент» Алины, самоубийцей.

– Нет, с одной стороны, конечно, все правильно, кладбище у нас не церковное, за оградой хоронить никого не должны, будь ты хоть трижды страшный грешник или, скажем, атеист, – говорил один труженик лопаты, тот, что постарше. – Но ведь его и отпоют, и отчитают, и крест православный поставят. Что же, выходит, самоубийство уже и не грех?

– Самоубийство самоубийству рознь, – отвечал молодой могильщик. – Бывает, человек больной или одурманенный, и не отдает себе отчета в том, что делает. Тогда – не грех.

– Или родичи батюшке сунут пятихатку, и, опять же, не грех, – это снова первый.

– Бог в помощь! – Алина подобралась к работникам поближе. – И что, часто приходится подзахоранивать к старым могилам?

– Вы для себя интересуетесь, или как? – резко ответил молодой могильщик.

– Не кидайся на человека, Федор, – урезонил коллегу тот, что постарше. – По-всякому бывает. Дети часто, когда родителей хоронят, просят и для себя местечко оставить. Чтобы, значит, когда придет время, воссоединиться.

– Не быстро ли это время приходит? – Алина взглянула на дату смерти, высеченную на могильной плите. – Тут вон и года не прошло…

– Бывает и такое, – согласился могильщик постарше.

– А вы не подскажете, к февральским могилам мне как пройти?

– Этого года? Не пройдете, – могильщик покачал головой.

– Почему это?

– Двадцать третий участок. Низина, почва глинистая. Зимой-то хоронить нормально было, а как снег стаял – так вода стоит, не уходит. Того и гляди, гробы поплывут. Начальство распорядилось в той части не хоронить больше.

Когда Алина уже подходила к воротам кладбища, молодой могильщик спросил у старшего коллеги:

– Чего это ты с ней разоткровенничался?

– Это ты чего сразу в бутылку полез, дурик? Она же следователь, лучше ей сейчас ответить, чем потом повестки ждать.

– Ну, я-то не знал…

5

Завершение долгого рабочего дня, затянувшегося почти на сутки с половиной, Сергей предложил торжественно отметить собственноручно приготовленным ужином. Их с Алиной отношения складывались странно. Обычно, прежде чем начать жить под одной крышей и вести совместное хозяйство, пары, испытывающие взаимную симпатию, проходят несколько последовательных стадий, которые в данном случае были пропущены. Однако Сергей, довольствовавшийся ролью друга, не оставлял надежды, что отношения перерастут в нечто большее и разовьются в полноценный роман.

– Представляешь, сегодня на кладбище встретила совершенно гамлетовских могильщиков, – поделилась Алина, сделав глоток вина.

– Ты была на кладбище? – Сергей, как и сама Алина, рассчитывал, что возвращение к работе хоть немного отвлечет ее от траура по сыну.

– Даже голос покойника слышала, – Алина уловила нотку недовольства в голосе друга и повернула все так, будто на кладбище она ходила не к Сашке, а чтобы выяснить детали, связанные со странным самоубийством.

– Интересно, – заключил Сергей, выслушав ее рассказ. – Знаешь, когда я еще всерьез размышлял о карьере ученого, собирал материал для кандидатской по городскому погребальному фольклору. Все это, конечно, бред и суеверия, но если принять во внимание убежденность наших предков, что покойник не войдет в дом к живым, если его не пригласят, то в истории появляется смысл. Раньше, когда люди жили в отдельных домах, попроситься внутрь было несложно. Помнишь, у Пушкина в «Утопленнике»?

– Тятя, тятя, наши сети притащили мертвеца?

– Почти, только чуть дальше, – Сергей улыбнулся и на разные голоса продекламировал: – «Кто там?» – «Эй, впусти, хозяин!» – «Ну, какая там беда? Что ты ночью бродишь, Каин? Черт занес тебя сюда. Где возиться мне с тобою? Дома тесно и темно».

– И ленивою рукою подымает он окно.

– Точно. И ничем хорошим для хозяина это не кончилось. С многоквартирными домами все иначе: покойник может сколько угодно торчать у подъездной двери – жильцы в квартирах о его приходе не узнают, и пригласить, соответственно, не смогут. Если, конечно, в подъезде не установлен домофон. Теперь, услышав знакомый голос, жильцы «на автомате» могут нажать кнопку «Впустить». Некоторые и вовсе открывают, не вникая, кто пришел, что тоже равносильно приглашению.

– То есть в домофоне реально можно услышать умершего родственника?

– Эй, мы же сейчас не всерьез это обсуждаем.

– Да-да, конечно. Просто интересно, вот эти мертвецы из фольклора – это действительно умершие родные и близкие? И если так, почему от них столько вреда живым?

– Ну, тут сложно что-то утверждать с определенностью. Очевидно, что-то, какие-то аспекты личности – память, опыт – у гостей с того света сохраняются. Однако это все-таки уже сущности из иного мира, преследующие собственные цели. Вспомни того же «Гамлета». Призрак отца вроде возвращается с сыном поболтать и восстановить справедливость, а в итоге в Эльсиноре ни одной живой души не остается. Мой научный руководитель в эту тему глубоко погружался. Даже чересчур, – Сергей недвусмысленно покрутил пальцем у виска. – Погоди, у меня где-то его книжка была. Правда, это больше эзотерика, чем наука… Сейчас поищу.

Сергей скрылся в своем кабинете. Спустя пару минут оттуда донеслось:

– Вот, нашел. Слушай. «…Суммируя представления, изложенные в сакральных текстах различных народов, можно прийти к выводу, что так называемый загробный мир являет собой иной план реальности, и призраки умерших – суть проекция этого плана на наш мир. Пользуясь накопленными в течение жизни знаниями, призраки производят впечатление отдельных личностей, хотя, по сути, представляют собой фрагменты коллективного сознания, цель которого – расширение за счет новых смертей».

Окончание фразы совпало с хлопком входной двери. Выглянув из кабинета, Сергей увидел, что Алина ушла.

6

Такси получилось поймать почти сразу. Услышав, что ехать надо на Автозавод, водитель заломил двойную цену. Алина согласилась, не торгуясь.

В дороге зазвонил телефон. Алина взглянула на экран мобильного – вызов был от Сергея. Водитель понимающе приглушил радио, и ей не оставалось ничего иного, как ответить.

– Сережа, прошу, не перебивай меня и не пытайся остановить. Пусть это глупо, пусть звучит как бред, но вдруг твой профессор прав? Что, если за моим вчерашним самоубийцей действительно приходил его покойный отец? Понимаешь, это же шанс! Пусть призрачный, пусть даже тень шанса, но, если возможность снова услышать Сашку все-таки есть, я не могу ее упустить. Чего бы мне это ни стоило, – выпалив все это, Алина нажала «отбой» и сунула телефон поглубже в сумку.

Сергей понял, что перезванивать бесполезно. Запнувшись о брошенную на пол книгу, он присел на корточки и уставился на раскрытые страницы. «Общим местом большинства эсхатологических мифов является тема посмертных мучений, которые душе умершего необходимо испытать прежде, чем влиться в Царство мертвых, – смысл прочитанного ускользал, и Сергею пришлось напрячься, чтобы вникнуть в наукообразный текст. – Исключение составляют лишь те, кто умирает как мученик. Невыносимые страдания и боль в момент смерти, как считается, избавляют душу покойного от необходимости проходить дополнительные испытания. Это, в некоторой степени, объясняет избыточный уровень аутоагрессии у людей, вступивших в контакт с представителями загробного плана».

Автор книги, определенно, безумен. Но если он хоть в чем-то прав… Сергей быстро-быстро застучал пальцами по экрану смартфона, набирая эсэмэс.

«Все понимаю. Будь осторожна. Если услышишь что-то такое – дверь ни в коем случае не открывай! Утром тебя заберу».

Почти час Сергей гипнотизировал телефон в ожидании, что статус его эсэмэски изменится с «Доставлено» на «Прочитано». Наконец не выдержал, оделся и вышел к машине.

7

Добравшись домой, Алина застыла, не в силах заставить себя перешагнуть порог квартиры. Потом она все же сделала над собой усилие, повернула ключ в замке и зашла внутрь.

Первый звонок домофона раздался через полчаса. Алина, все это время караулившая в прихожей, с тревогой и надеждой взяла трубку… Ложная тревога. Подгулявшая компания искала «Павлика из сорок пятой».

– Сорок пятая в третьем подъезде, – крикнула Алина и водрузила трубку на место.

Через час домофон зазвонил снова. Алина поднесла трубку к уху.

– Мам, это я. Я пришел.

Сердце ее сжалось. Это был Сашка, ее сын. Алина старалась не дышать, чтобы не спугнуть посетившее ее чудо.

– Мам, ну чего ты молчишь? Ты что, меня не узнала? Впусти, здесь страшно, я домой хочу. Я к тебе хочу, мамочка!

По щекам Алины катились слезы.

– Ты что, не веришь, что это я? Ну, спроси меня о том, что только я могу знать. Сказать, кто горшок с геранью разбил? А?

«Господи, а что, если на улице и впрямь мой ребенок, живой, замерзший, испуганный? Может, не было никакой болезни, никаких похорон, может, они мне приснились?»

– Мам, если ты сейчас не откроешь, я уйду. Навсегда! Считаю до трех. Раз. Два. Три. – Щелчок в трубке означал, что кнопку вызова на улице отпустили.

Следующие полчаса прошли в тишине, прерываемой лишь всхлипываниями Алины.

Наконец домофон зазвонил снова. Опять голос сына. Но уже какой-то другой – злой, звенящий:

– Ты что, не одна? С дядей Сережей? Я вам мешаю, да? Тогда, наверное, хорошо, что я умер? Ты рада? Рада?! Рада?!

Алина уронила трубку и зажала уши ладонями, чтобы не слушать ужасных проклятий, которые выкрикивал детский голос в динамике.

В конце концов все стихло. За окном уже светало. Алина взяла болтающуюся на проводе трубку домофона и повесила на место. Домофон тут же зазвонил.

Алина со страхом поднесла трубку к уху – и облегченно выдохнула, услышав голос Сергея:

– Привет, это я! Ты в порядке? Я поднимусь?

– Да, конечно, проходи, – ответила Алина и нажала кнопку «открыть».

8

Скопление сверкающих мигалками машин на съезде с окружной можно было принять за парад экстренных служб или, учитывая ранний час и моросящий дождь, скорее, за репетицию парада. Пожарные свою работу уже закончили и собирались уезжать. Их коллеги-спасатели ждали команды, готовя гидравлические резаки и расширители. Медики отрешенно наблюдали за происходящим, как оказалось, им здесь делать было совершенно нечего. Экипажи патрульных машин ДПС организовывали движение. Последним на «парад» приехал черный микроавтобус Следственного комитета.

– Петрушин, опять ты? Ты же вроде только позавчера дежурил? – Вышедшего из машины следователя встретил старший дэпээсник в звании майора.

– Попросили подменить. Что тут?

– Да вот, крутой какой-то среди ночи на осевое ограждение налетел. На пустой дороге.

– Пьяный?

– А хрен его разберет. Он, по ходу, эсэмэски за рулем строчил.

– Откуда информация?

– Из телефона.

– Да ладно. – Петрушин с сомнением взглянул на обгоревший остов шикарного еще недавно внедорожника. Телефон, если он и был в салоне, в таком пожаре уцелеть не мог.

– Не туда смотришь. – Майор жестом фокусника извлек из-под полы дождевика полиэтиленовый пакет с черным прямоугольником смартфона внутри. – Вылетел на дорогу в момент удара. Специальное исполнение. Экран треснул, но сам аппарат еще работает.

В подтверждение своих слов майор через пакет нажал крохотную кнопку на корпусе телефона. Экран зажегся, демонстрируя цепочку эсэмэс. Текста под паутиной трещин было не разобрать, но вот номер адресата последнего сообщения читался хорошо. Номер показался Петрушину знакомым.

– Погоди-ка, – следователь достал свой мобильник. – Ну, точно, это же нашей Алины номер.

– Так позвони ей, может, сразу личность установим.

– Уже, – Петрушин поднес телефон к уху, вслушиваясь в длинные гудки. – Не берет. Отсыпается, наверное.

Дмитрий Козлов

Вызов

Старуха вопит. Вопит, вопит и вопит. Я здесь уже много лет, но еще не встречал никого, кто был бы способен так долго визжать. Долго и запредельно высоко, делая передышки лишь для резких сиплых вдохов. Мы поселили ее в самую дальнюю палату, развернули к окну, и все равно, кажется, крики слышит вся больница. В этих воплях почти не осталось ничего человеческого, будто мы держим здесь в заточении какую-то огромную обезумевшую птицу, отчаянно бьющуюся о стены в попытке освободиться…

В каком-то смысле старуха и правда хочет освободиться. От своего дряхлого, разрушенного раком, пропитанного болью тела. Предельные дозы сильных обезболивающих уже не помогают, а превысить их означает пойти на убийство. Поэтому старушке предстоит вопить и дальше. Пока с губ вместе с жизнью не сорвется последний крик.

Я делаю звук в плеере погромче и прикуриваю новую сигарету от предыдущей. Во рту от курения уже стальной привкус, но хочется еще и еще втягивать горячий дым, глубоко, так, чтобы пропитывал все тело до самых дальних уголков, выгонял прочь холод этой старой бетонной коробки. К тому же монотонное вдыхание-выдыхание немного успокаивает, помогая в этом музыке. Странно, но в случае с криками пациентов клин действительно вышибается клином – успокоиться, отсечь себя от этих ужасных воплей, возвести мысленную шумозащиту вокруг рассудка удается лишь с помощью других воплей и визгов, желательно с гитарным ревом в придачу.

Чаще всего я слушаю «Led Zeppelin». Вот и сейчас завывания Роберта Планта в «Immigrant Song» силятся одолеть старухины стенания.

Старый рок… Любовь к нему привил отец. Проигрыватель, пластинки… Там песни назывались по-русски – «Песня иммигрантов» или, например, битловская «Да будет так»… До сих пор где-то на антресолях валяются. А ведь папа пытался привить и кое-что другое – мысль о том, что из этого города нужно бежать, бежать прочь. Отважиться на то, чего он так и не сделал, оставшись на этой проклятой сталеварне, приварив, приплавив себя к этому месту навсегда.

И однажды я сбежал. Но потом окончил институт и почему-то вернулся. Как будто меня что-то тянуло обратно, словно подтяжка у героя старого диснеевского мультика, которой он цеплялся за что-нибудь и бежал дальше, но лишь для того, чтобы его рывком вернуло назад.

Я смотрю на рельсы, проходящие под окнами больницы, тянущиеся из утопающей в черноте, промерзшей степи. Оранжевый свет фонарей разливается по стальным линиям тусклым мерцанием, покрывает насыпь, пожухлую траву и станционные строения вокруг бурым налетом, словно мы на Луне. Эта станция – тупик. Во всех смыслах этого слова.

Что-то вторгается в поединок старухи и Планта. Кто-то третий вклинился в соревнование воплей. Выключаю музыку, но ничего не слышу. Даже старуха затихла. Только снаружи, с сортировочной, сквозь приглушенные заиндевелым стеклом завывания ветра, доносится лязг, с которым вагоны сцепляются, когда составы приходят в движение. Будто какое-то дремавшее существо со стальными позвонками и костями пробудилось, и хрустит, распрямляясь… В прошлом – могучий стальной исполин, а теперь – старая, умирающая заржавленная громадина, каких множество в этом полумертвом городке.

Образ агонизирующего, но прежде мощного гиганта заставляет подумать о Сергее Фомиче, пациенте из «рензала».

А затем посторонний звук повторяется, на этот раз куда громче. Теперь к новому крику примешивается грохот распахнувшихся дверей отделения – который мне как раз отлично знаком. Старые створки с поблекшими буквами «РЕАНИМАЦИЯ» часто вот так, гулко и хлестко, хлопают о стены – всякий раз, когда очередного бедолагу спешат поскорее доставить в место спасения. Или – куда чаще – последнего упокоения.

Свежие крики заполняют коридор, рикошетят от серого кафеля, взмывают к потрескивающим под потолком флуоресцентным лампам, источающим холодный бледный свет… Потом падают на вымытый до блеска пол и колотятся в двери палат, как обезумевшие от страха, залетевшие ненароком в форточку воробьи. Новые вопли словно заставляют резонировать разрушенные раком легкие умирающей старухи из третьей палаты, и та, уже замолкнув было, вновь испускает несколько отчаянных хриплых вскриков.

По коридору катят каталку двое в красной форме скорой помощи. Один – вернее одна, судя по длинным светлым прядям, торчащим из-под шапки, – сжимает «амбушку», вкачивая воздух в очередного несчастного посетителя нашей фабрики воплей. Другой, лысый амбал, одной рукой пытается удерживать гостя, который бьется на каталке свежепойманной рыбой. Но кричит не человек на каталке, а девушка с бледным, до смерти перепуганным лицом, от которой амбал отбивается свободной рукой. Всклокоченные ярко-фиолетовые волосы, кожанка с кучей стальных побрякушек… Такие куртки были в моде, когда я был подростком, и с тех пор успели раз десять из моды выйти и снова в нее войти.

Они приближаются, и в крике теперь можно различить отдельные слова – в основном матерные. Посторонним в отделение вход воспрещен – так гласят буквы на входе. Их никто не читает, но я не беспокоюсь – у нас в арсенале есть кое-что посуровей надписей. Вернее, кое-кто.

Из комнаты отдыха выходит медсестра Таня по кличке Танк. Когда-то она работала в травматологии, и вся больница с тех пор шутит, что Таня-Танк обучилась не только лечить травмы, но и успешно их наносить. На самом деле где-то глубоко в ее огромном теле прячется добрая, сочувствующая душа, но из этих глубин она показывается нечасто – и уж точно не в случае нарушения правил.

Таня-Танк одной рукой останавливает девушку, позволив каталке с врачами «скорой» уйти в отрыв. Девушка беснуется, рвется следом, но Таня непреклонна. В конце концов бледнолицей приходится уступить и ретироваться; вопли затухают, переходят в рыдания и всхлипы.

Когда за девушкой закрывается дверь, я иду во вторую, свободную палату, куда как раз направляется бригада с каталкой. Лысого громилу из «скорой» я хорошо знаю – Лешка Голубев, вместе учились в институте. На самом деле он врач-анестезиолог, но, как и многие другие, работает на «скорой» фельдшером – мест в городских больницах не хватает. «Скорая» – редкий случай, когда градус кровавого трэшака, наблюдаемого каждый день на рабочем месте, сопоставим с нашим скорбным заведением. Поэтому Голубева, повидавшего на своем веку все самое мерзкое и ужасное, что только может предложить жизнь, ничто на моей памяти не могло пронять, напугать или удивить.

И на этот раз не проняло и не напугало. Но… удивило определенно. На его заросшем щетиной лице впервые за семь лет работы отпечатано настолько глубокое удивление. Умирающий город в изобилии обеспечивает медиков наркоманами, суицидниками, жертвами разбоя и пьяной поножовщины, выжившими из ума стариками… Ассортимент всевозможных мерзостей огромен, но в нем никогда не попадается ничего по-настоящему необычного. Новый наркотик, оригинальный и необычный способ свести счеты с жизнью – максимум странного, с чем нам приходится здесь сталкиваться. И нечто подобное уж точно не способно смыть с лица Голубева фирменную циничную ухмылку.

Я иду в палату и миг спустя понимаю, что так удивило Лешу. Судя по всему, у меня тоже физиономия преобразилась, потому что Леша устало ухмыляется и кивает на притихшего, лежащего смирно пациента.

– Забрали на Советской. Видал когда-нибудь такое?

Санитарки перекладывают с каталки на кровать молодого парня, почти мальчишку. В копне мокрых грязных волос застряли пожухлые листья, какие-то бумажки… Глаза закрыты, лихорадочно движутся под веками, словно ему снится кошмар. Впрочем, движение заметно не только под веками.

Все его лицо будто шевелится.

Под бледной кожей парнишки виднеется множество темных пятен. Вытянутых и каплевидных, длиной в несколько сантиметров, похожих на крупных головастиков. Я бы принял их за множественные кровоподтеки, если бы…

Если бы они не двигались.

Подкожные пятна мечутся, двигаются, беспорядочно перетекают под кожей – со лба на щеки, через переносицу, исчезают в глазной впадине, выныривают из уголка рта… Убегают на шею и ниже – разорванная футболка открывает выпирающую грудину, вокруг которой также кишат подвижные «кровоподтеки». По обе стороны на груди знакомые круглые покраснения – ожоги от дефибриллятора.

– Господи… – шепчу я, присматриваясь к странным пятнам-теням.

– Во-во. Тут он один, думаю, диагноз может поставить, – хмыкает Леша. – Гляди еще.

Голубев достает из кармана фонарик, оттягивает правое веко паренька, светит в закатившийся глаз… Никакой реакции…

По желтоватой склере проползает одна из теней-головастиков.

– Когда подобрали, вообще не дышал и пульса не было. Сейчас нитевидный есть, но это после адреналина-атропина и дефибрилляции. Нас девчонка вызвала. Объяснить, что случилось, не может, потому как бухая вдупель и перепуганная. Понял только, что они лазили в какой-то заброшке… Знаешь, там на Советской их полно…

Их по всему городу полно, с тех пор как завод закрыли, думаю я, но молчу.

– Ладно, мужик, мы свое дело сделали – теперь вы с этим счастьем носитесь. Удачи, – говорит Леша, и они с напарницей уходят.

Говорю второй дежурной медсестре, Наташе, подключить пульсоксиметр, поставить катетер, померить давление, интубировать и взять кровь на анализ. Хотя мог бы и вовсе ничего не говорить – она работает здесь уже третий год и знает порядок действий не хуже меня. Впрочем, сейчас я прошу сразу после интубации первым делом взять кровь – нужно как можно скорее определить, с чем мы имеем дело.

У парнишки едва видны тоненькие нити вен на тощей руке. Попасть иглой в такие и набрать кровь сможет далеко не каждый. Инъекционным наркоманам в терапии даже иногда позволяют делать уколы себе самостоятельно – они это умеют лучше персонала. Но Наташа справляется. Обычно она относит пробирки в лабораторию на пятый этаж, но сейчас я решаю сделать это сам. Откровенно говоря, я крайне заинтригован.

За дверями, на одном из драных дерматиновых кресел, у ворсистой от облущенной краски стены сидит, закрыв лицо руками, спутница парнишки с «бегающими» пятнами под кожей. С ней тихо беседует Таня-Танк, едва втиснувшая свои необъятные телеса в соседнее кресло. Несмотря на крутой бронетанковый нрав, когда нужно, она может быть и неплохим психологом. Реанимация и этому учит.

Нажимаю кнопку вызова лифта, но без особой надежды. Лифты в больнице управляются изнутри бабками-лифтершами, которым поступает сигнал от нажатой кнопки. Но сейчас они наверняка спят у себя внизу в каморке, третий час ночи… Можно позвонить по телефону и разбудить, но я решаю подняться пешком: подъем по лестницам может немного взбодрить. На вторых подряд сутках от недосыпа все вокруг будто теряет привычную жесткость, материальность и незыблемость, превращается в податливое желе, расползается…

С каждым шагом по ступенькам пробирка с темной кровью в руке мелко подрагивает. Иногда – немного сильнее, если в густой жидкости мелькает что-то похожее на движущиеся силуэты, вроде тех, что виднелись под кожей у донора этой крови. Я мельком думаю о том, не является ли эта болезнь заразной. Какое-то неизвестное науке новое смертельное заболевание, порожденное самим разлагающимся нутром этого погибающего места… Если и так, то мне плевать. К угрозе заражения какой-то дрянью на такой работе постепенно привыкаешь, а перспектива загнуться меня не то чтобы слишком пугает. После нескольких лестничных пролетов сердце в груди колотится, словно желая вырваться наружу и бежать прочь из отравленного никотином и алкоголем тела. Сигареты и пойло, да… Но и эта проклятая работа тоже. Работа, которой нужно скормить себя всего без остатка, если желаешь делать ее хорошо.

Но зачем? Сколько ни старайся, городу все равно не помочь. Здесь все разрушается, увядает, возвращается в толщу бескрайней степи, растворяется в этой земляной глади, которую когда-то посмели нарушить строители комбината и поселка. Все, кто может, уезжают. Почему же я до сих пор здесь?

Эти мысли уже который год постоянно гудят в моей голове, как рой насекомых над падалью, усиливаясь в часы особенной усталости. С этим гулом я и прихожу в лабораторию, не встретив по пути ни единой живой души. Оставив образец и на всякий случай кратко описав лаборантке симптомы, возвращаюсь обратно. Девушка и Таня все еще сидят у входа в отделение. Кроме них, в длинном коридоре никого. У девчонки уже не такое бледное лицо, а глаза хоть и блестят от слез, но обрели мало-мальски осмысленное выражение. Киваю Тане, и она, облегченно вздохнув, возвращается в отделение. Девушка отводит от лица фиолетовую прядь, всхлипывает и смотрит на меня.

– Расскажите, пожалуйста, максимально подробно, что произошло, – говорю я как можно мягче. Впрочем, изо рта все равно доносится какое-то хриплое, дребезжащее карканье. От работы здесь голос с годами словно дубеет и растрескивается, становится жестким, как старая резина.

– Мы… мы пошли в дом…

Она кивает куда-то в сторону, уставившись в пол – нервно и боязливо, словно даже смотреть боится в направлении того места, о котором говорит. Голос тонкий, осипший, прерывающийся… Девушка кутается в тонкую куртку, пытаясь сдержать крупную дрожь.

Подхожу к автомату у стены напротив, бросаю монеты. Там есть дрянная субстанция под названием «чай» – вкусом это пойло больше напоминает какую-то бытовую химию с цитрусовым ароматом, но зато оно горячее, и в большом стакане. Девушка принимает напиток, обхватывает ладонями – взгляд все такой же затравленный, но как будто немного теплее.

– Какой именно дом?

Знать мне это незачем, но я давно заметил, что любые несложные вопросы всегда странным образом успокаивают собеседника.

– Дом со львами, знаете? На углу с…

Я киваю. Конечно же, я знаю дом со львами. Городские старожилы порой еще называют этот двухэтажный особняк домом Кристера. Чуть ли не единственное дореволюционное здание в городе, сумевшее пережить и две войны, и расчистку от старых построек в годы возведения металлургического комбината, до революции оно принадлежало Федору Кристеру, основателю чугуноплавильного завода, который и стал родоначальником советского промышленного гиганта. Впрочем, внушительная по меркам города история не мешала особняку Кристера стоять заброшенным, как и добрая половина остальных городских строений. Причем старинный дом был заколоченным и пустым задолго до того, как завод накрылся.

– Мы с ребятами пошли туда… ну, как проверка на смелость, понимаете? Вы же знаете эти истории?

Истории я, конечно, знал. Мы в детстве тоже лазили в эти развалины. Помню, как пробирались внутрь через выбитое окно… Как в нос ударяли запахи гнили и застарелой мочи в пустых, облезлых комнатах… Мы с пацанами поднимались наверх, на второй этаж, к двери кабинета Кристера.

И вот тут-то начиналось самое интересное. По легендам, которые пересказывали друг другу все городские мальчишки, Кристер на старости лет увлекся едва ли не черной магией и сидел безвылазно в своем кабинете, где не было ни единого окна и всегда царил мрак. Он якобы строго-настрого запретил кому-либо туда входить, и… никто не входил. Аж с тех самых дореволюционных пор. В байках порой мелькали разного рода нарушители, которые ухитрялись проникнуть в кабинет – с неизменно трагическим финалом. Вариантов было много – то Кристер оказывался упырем и вампиром, то кем-то вроде зомби… Или просто привидением… В общем, типичная детская ерунда, вроде той, что рассказывают после отбоя в пионерском лагере. Но вот что интересно – никто и никогда не говорил, что сам бывал внутри. А уж до чего мальчишки охочий до хвастовства народ… И все равно, даже те, кто летал на боевых вертолетах, пускал ракеты с подлодок и вместе с Шварцем сражался в джунглях с «Хищником», – даже они в кабинет Кристера не заходили.

Зато у двери бывал, наверное, каждый пацан в городе. И каждый участвовал в игре – после считалки в духе «шышел-мышел» или там «эники-бэники» невезучий бедолага должен был засунуть палец в огромную замочную скважину высокой двери и досчитать до трех.

Легенды гласили, что мертвый Кристер по ту сторону двери может отгрызть палец. Конечно же, у каждого был друг, с двоюродным братом троюродной сестры которого именно это и случилось. В старших классах ходили истории о некоем Игорьке-дурачке, который вместо пальца просунул в замочную скважину кое-что другое, но с тем же итогом. Иногда палец не отгрызали, но он чернел и отваливался сам или в него вселялось зло, как в руку Эша из фильма «Зловещие мертвецы-2», который мы смотрели в видеосалоне… Якобы кому-то такой палец даже выколол глаза…

Короче говоря, я знаю об историях. Но не знал, что они продолжают жить. И тем более не понимаю, при чем тут…

– В общем, мы подошли к двери. А там такая… такая прорезь для почты, знаете? – продолжает девушка, силясь унять дрожь в голосе. Отпивает глоток чая, проливает немного на колено, не замечает… Ее продолжает колотить дрожь, словно она трясется в вагоне поезда.

Судя по всему, теперь внутрь не забираются, а для игр используют входную дверь.

– В общем, Паша, он поспорил с пацанами на две банки пива, что… что…

– Палец туда воткнет? – заканчиваю я за нее, пытаясь понять, зачем все это слушаю. Конечно, я сам попросил максимально подробно описать случившееся, но имел в виду все, что могло пролить свет на симптомы, а не всякую там детскую…

Она смотрит на меня немного удивленно.

– Нет. Втянуть воздух. Как будто… поцеловать эту железку, и втянуть оттуда воздух.

Ага. Судя по всему, «правила» теперь изменились. Стали еще более идиотскими.

– И что же случилось?

Девушка смотрит на меня как на придурка, снова смахивает прядь волос с лица и говорит:

– Что? Да вот это и случилось, разве не понятно?! Он, блин, присосался к этой щели на секунду, все ржали, а потом… потом упал и… Все, на хрен, убежали, а я…

Она снова затряслась, слова утонули в плаче.

– Давай вызову тебе такси, или родителям…

Девушка отмахивается, опрокинув с подлокотника пустой чайный стакан. Смотрит на него, будто видит впервые, потом глубоко вдыхает и осторожно, словно откусывая и выплевывая каждое слово, говорит:

– Не. Надо. Я. Посижу. Здесь. Все. Нормально. Помогите. Ему.

Я киваю и захожу в отделение. Собираюсь идти в палату, проверить парнишку, но чувствую запах дешевого табака.

Сергей Фомич, чтоб его черти драли.

Если в нашем городе и есть вторая достопримечательность и памятник старины, кроме дома Кристера, то это Сергей Фомич – он же Сталевар, Клыкач, и еще целая уйма прозвищ и кличек. Когда-то он действительно работал на заводе – хотя никаким сталеваром, конечно, не был, а заведовал какой-то партийной ячейкой, комитетом или еще чем-то подобным. Но потом грянули девяностые, и город стал ареной грандиозных сражений между всевозможными бандами за контроль над производством. Именно тогда-то и возвысился бывший партийный функционер, превратившись в наводившего ужас криминального босса. Сергею Фомичу приписывали такие ужасные деяния, что даже зомби-Кристер в своем темном кабинете поежился бы от ужаса.

Но время шло вперед и никого не щадило. Бои отгремели, завод обратился в руины, и Сталевар тоже одряхлел, превратился в старика, медленно умирающего от сердечной недостаточности. Впрочем, пока еще заработанные упорным, пусть и не особенно честным трудом сбережения позволяли Фомичу проходить несколько раз в год курс лечения и снимать тяжелые отеки, вызванные слабостью сердечной мышцы. Более того, в больницу старик заезжал, будто в гостиницу – на VIP-условиях. Например, в отделении существовал так называемый реанимационный зал – специальная палата для проведения неотложных мероприятий по спасению поступившего пациента. На деле же эти мероприятия проводятся в обычных палатах, а «рензал» используется как своего рода номер люкс для различных городских шишек. Сейчас Сергей Фомич стоит в халате на пороге «рензала» и занимается строго запрещенным в больнице делом – курит.

– Сергей Фомич, говорил же вам, ходите на балкон, – говорю я, приближаясь к невысокому и поджарому, словно из стальных тросов сплетенному старику. – И сигареты покупайте подороже. Вы же можете себе позволить.

– Привычка юности, знаете ли, – ухмыляется старик, обнажив два отсутствующих клыка – якобы вырванных конкурентами при пытках. Покойными, конечно, конкурентами. – Как начал смолить эту дрянь, так и буду, пока не уйду. К тому же недолго осталось…

Он задумчиво давит окурок без фильтра в прихваченном из палаты стакане, потом проводит рукой по коротким седым волосам, похожим на жесткую проволоку.

– Не говорите ерунды, – отвечаю я, хотя мы оба знаем, что он прав. Его отекшие ниже колен ноги удивительно контрастируют с торсом, где под слоем татуировок виднеются дряблые, но в прошлом явно мощные мышцы. В этом году процедуры уже не помогают – сердце вот-вот окончательно выйдет из строя.

– Я видел паренька, которого привезли… Он в Кристеров дом ходил, верно? – говорит Сергей Фомич, и с его губ срывается запоздалый, будто с самого дна тела поднимавшийся клочок сизого дыма. Мое воспаленное от недосыпа сознание отчего-то цепляется за эти призрачные завитки, заставляет глаза пристально следить за ними, пока те не растворяются в воздухе.

– Откуда вы… – удивляюсь я.

– О, я таких уже видел, – отвечает старик и вновь раздвигает губы в похожей на оскал улыбке.

У меня в кармане телефон начинает выдавать первые аккорды «Communication Breakdown».

– Сейчас, – говорю я старику и прикладываю телефон к уху.

– Да?

– Это лаборатория.

И так понятно – по развеселому голосу Миши, старшего лаборанта, который вечно говорит так, словно работает аниматором на детском дне рождения.

– Ваша кровушка про-о-смотрена, про-а-нализирована, и-и-и… внимание… абсолютно нам непонятна, вот так-то!

– Миш, я вторые сутки дежурю, так что говори нормально.

– Да тут и говорить нечего. Ну, СОЭ увеличена, лейкоцитов много. Эозинофилов тоже многовато, что вроде как указывает на паразитов. И то, что я вижу, знаешь ли, тоже на них указывает, да вот только нет там ничего.

– Как нет?

– А вот так! Потемнения эти, которые в крови мелькают, они никак не определяются. То есть под микроскопом то же самое видно – локальное затемнение, и все.

– Но это же…

– Что? Не бывает? Ну, не нам тут в нашей богадельне с техникой времен Золотой Орды знать, что в мире сейчас бывает, а чего нет. Но по общему анализу это пока все, что могу сказать. Отака херня, малята!

И Миша кладет трубку.

– Что? Говорят, непонятно откуда напасть эта, да? – усмехается Фомич и достает из мыльницы-портсигара очередную вонючую «приму». – Раньше ваши белохалатные тоже так говорили…

– Раньше? – повторяю я. У меня мелькнула мысль поискать что-нибудь в Интернете, но что я вобью в поиск – «черные пятна движутся под кожей»? Первыми, наверное, вылезут ссылки на какие-нибудь свежие фильмы ужасов. Лучше уж послушаю старика, может, больше толку будет.

– Я слышал о таких случаях, когда был маленьким. В пятидесятых. Тогда мы почти все время были сами по себе, бродили, шатались где попало… Отцы у многих погибли на войне, матери целыми днями работали… Тут и домов-то почти не было, только хаты-мазанки да кучка старых развалюх. В общем, мы лазили туда, в этот дом…

– Он уже тогда был заброшенным? – удивляюсь я.

– Всегда был, насколько я знаю.

Сталевар недобро косится на меня: «не перебивай». Резкие морщины на лице углубляются, превращаются в глубокие ущелья. В его взгляде на миг мелькает такой блеск, словно за ними и правда сердечник из стали, а глаза – просто стеклянные окошки. И не сердечник даже – клинок, который он в тебя вонзит, если вдруг чем-то не понравишься.

– Короче, мы поднимались к двери в кабинет Кристера и играли в игру – вставляли палец в замочную скважину и считали до пяти. По очереди.

«Вот уж правду говорят, что раньше люди храбрее были», – думаю я, вспоминая наш детский отсчет до трех.

– И вот однажды один пацаненок из нашей стаи, по фамилии Кельбас… С ним что-то произошло. Он весь покрылся вот такими вот пятнами, как этот ваш паренек. Тогда больницы не было, врача вызвали из райцентра… Тот что-то Кельбасу вколол, от чего малой не поправился, но пришел в себя. И сказал, что у него как будто под кожей змеи ползают или пиявки.

Сталевар на миг теряет всю свою стальную крутизну и вздрагивает, словно представляет себе это ощущение. Немного его дрожи, как будто через вибрацию воздуха, передается и мне. Измученный бесконечным бодрствованием рассудок, как обычно, хватается за самое мерзкое воображаемое ощущение, и смакует его, будто змеи с пиявками пробрались и ко мне под кожу…

– Он… он… – бормочу я, боясь сказать.

– Умер? – усмехается старик, и тут я не осознаю даже, а почти физически ощущаю лежащую между нами пропасть. Мы оба видели множество мертвецов, но для меня смерть, несмотря на все, так и осталась ужасным дефектом жизни, который до последнего нужно стремиться исправить, одолеть. А для Клыкача она – обыкновенное… не событие даже, а… не знаю… агрегатное состояние.

– Нет, он не умер, – продолжает старик. Чиркает спичкой, подносит огонек к сигарете. Лицо заволакивает дымом, словно седина с волос хлынула ручейками по руслам-морщинам вниз, покрывая кожу. – Хотя точно умер бы, если бы доверился вам, коновалам.

Смех Сталевара похож на скрежетание гвоздя по ржавой трубе. Его отголоски разлетаются по палатам, достигают ушей старухи – которая, похоже, от боли совсем перестала спать, – и та вновь начинает кричать. Но уже не так громко, как прежде.

– Тогда здесь жила женщина… В общем, ее считали кем-то вроде колдуньи. К ней временами ходили просить помощи во всяких делах даже те, кто на словах все эти суеверия крыл последними словами. Все эти «приворожу» и «выкатаю яйцом», которые сейчас на каждом столбе, вся эта херня… В общем, ведьма. Ее-то и позвали родители, чтобы помочь. Ну, она на Кельбаса посмотрела и сказала – у него «отрава с той стороны».

– С той стороны?

– Так она говорила. Ну, вернее, Кельбас так потом рассказывал. И, мол, раз болезнь «оттуда», то и врача, стало быть, тоже нужно «оттуда» вызвать. Для этого та тетка велела Кельбасу написать на клочке бумаги просьбу – никаких заклинаний, только куда и когда явиться. Сказала, что именно он должен это сделать, сам должен накорябать. А потом сказала его матери, чтоб завязала сыну глаза, потому что на этого «врача» смотреть нельзя, или сразу копыта отбросишь от одного его облика. Остальным, кто в доме жил, ясное дело, тоже следовало на ночь выйти погулять.

Дед ухитряется зажать крошечный окурок между большим и указательным пальцем, а потом прижимает его к губам и словно всасывает оставшийся уголек, оставив лишь пепел, осыпающийся на пол. Потом выдыхает такое густое облако дыма, что на мгновение скрывается в нем почти целиком, как солдат в дымовой завесе.

– Так и поступили. Кельбас написал записку, а мать отнесла ее в дом и просунула в замочную скважину. Потом завязала малому глаза и убралась подальше. Все жильцы убрались – они жили в бараке, там, где сейчас автостанция. Ну а утром Кельбас проснулся здоровым, как и не было ничего.

Я ожидаю продолжения, но Сталевар молчит. История окончена.

– А вы… а та женщина, она… может, кто-то выяснил, что это все…

Старик качает головой.

– Лично я Кристеров дом с тех пор всегда обходил десятой дорогой. Хотя другие ходили, и вроде как ничего не было. Хотя знаешь, что интересно? Мне уже восьмой десяток пошел, в могиле уже считай что по шею, а так и не встретил никого, кто бы в тот кабинет зашел. А пытались ведь многие. Повыделываться там, бабу впечатлить или просто из любопытства… Но никак, дверь не поддавалась. А окон там нет… Как будто что-то закупорило эту комнату, словно… ну, на карантин посадило, оставив только крошечную щелочку.

Но в игры там и дальше мальчишки играли. Судя по этому вот дятлу, до сих пор играют. И я после случая с Кельбасом только раз слышал о каком-то баклане, который снова там что-то подхватил… Только женщины той в городе уже не было, померла. И никто ему не подсказал, как быть. Склеил ласты, говорят, за сутки.

Сталевар вдруг зевает, смотрит на руку, ища взглядом несуществующие часы, и говорит:

– Пойду-ка спать. Знаешь, я когда-то мог не спать по три ночи подряд. И на третью еще плясал, и с бабой кувыркался. А теперь…

В его глазах вновь на миг мелькает совсем не стальная боль, а еще страх – страх подступающего конца. Старик поворачивается и направляется в глубь палаты, подволакивая правую ногу.

– Что это было? – говорю я, когда он уже почти доходит до кровати. – Это, там, в кабинете Кристера? Что…

– А я почем знаю? – отвечает Фомич, не оборачиваясь. – Всякую чушь про Кристера говорили. Что он какой-то там чернокнижник или еще что-то в таком духе. Что-то тарахтели про старое кладбище, на котором он дом построил, – да только где в этой стране, под каким домом не кладбище? Треп это все, короче. Но знаешь, та женщина… Она тогда, после случая с Кельбасом, говорила, что это место всегда было плохим. Гиблым. Еще до Кристера, до дома, до всего. Само место. Как будто… Ну, болото здесь или, там, выбросы газа… Природное явление, вот.

– Это место – в смысле, дом со львами?

– Да нет, – качает головой старик. – Весь город.

Рассказ Сталевара не укладывается в сонной голове – буквально не может в ней разместиться, найти себе место среди одубевших от нехватки сна мыслей. Старик гасит свет, и я собираюсь пойти в ординаторскую – заварить кофе и, может быть, немного поспать – когда из палаты паренька выскакивает Наташа.

Мальчишка умирает. Желудочковая тахикардия, пульс на нуле. Никаких воплей мониторов из медицинских сериалов – потому что мониторов у нас никаких и нет. Какая-то древнесоветская рухлядь имеется, загромождая сестринский пост множеством мертвых экранов, тумблеров и кнопок, напоминающих приборную доску звездолета из старого фантастического кино. Но все это вышло из строя еще до того, как я пришел сюда на работу. Так что вместо пафосных визгов современной техники беднягу сопровождает в последний путь лишь жалкое попискивание пульсоксиметра, закрепленного на указательном пальце.

Но я не собираюсь его отпускать. Нет, не сейчас, когда я даже не знаю, что с ним, – и только что услышал от старого умирающего бандита самый безумный диагноз, какой только ставили в истории медицины. Если бы это был очередной наркоман или самоубийца, еще один пьяный бродяга с ножевым ранением или рехнувшийся старикан – пожалуйста, милости просим на тот свет, проходите, не задерживайтесь. Но не этот парнишка. Не в мою смену. Нет, мы еще повоюем…

– Тащи «звездуна», – говорю я Наташе, и она бежит за Таней. Я убираю простыню с груди паренька, подавляя желание отдернуть руки, когда вижу мечущиеся под кожей тени-головастики. Кажется, их стало больше, кожа потемнела и покрылась морщинами, как ссохшееся яблоко. Я намазываю гелем грудь парнишки. Для лучшей электропроводности.

Наташа и Таня вкатывают в палату «звездуна» – старый, гэдээровский еще дефибриллятор, под колесиками которого хрустит растрескавшаяся плитка. Я выставляю начальный заряд – четыре тысячи вольт и прикладываю электроды к груди мальчишки – туда, где под гелем видны ожоги, оставленные дефибриллятором в «скорой». В кино людям лупят разряд за разрядом, но на самом деле это очень опасная процедура, которую можно повторить два-три раза, и если пациенту повезет, то потом он почти наверняка еще долго будет страдать от болей и нарушений сердечного ритма, оставленных контактом с мощнейшим током.

– Всем отойти от металла, – говорю я, хотя медсестры и так знают правила. Прикладываю электроды, даю разряд.

Никаких киношных подпрыгиваний тела больного под потолок, никакого электрического треска. Только едва слышный щелчок.

Ничего.

Повышаю до пяти тысяч вольт. Еще раз.

Палату наполняет тошнотворный запах горелых волос и жареного мяса. На груди остаются алые отметины.

Снова ничего.

– Все, капут, – говорит Таня. И я с ней согласен. Всегда.

Но не сейчас.

Повышаю до семи тысяч. Медсестры смотрят удивленно, переглядываются, но ничего не говорят, хотя в глазах все легко прочитать – напрасная трата времени, сил и электроэнергии. Но мне плевать на их глаза. Мне сейчас на все плевать.

Разряд. Запах становится невыносимым. Наташа кашляет, выбегает из палаты… И только когда ее кашель стихает, я слышу неуверенное, слабое попискивание пульсоксиметра.

Завелся.

Парень приходит в себя через час. Я посадил рядом с ним Наташу, велев разбудить меня, если пациент очнется. Мне ничего не снится – только тьма, в которой я покачиваюсь, словно плыву в черной воде под черными небесами. Потом понимаю, что это Наташа трясет меня за плечо. Поднимаюсь, плетусь в палату.

Паренек с забинтованной грудью все так же лежит на койке, только спинку немного приподняли и вытащили из трахеи дыхательную трубку. Как только я вхожу, он впивается в меня полным ужаса и мольбы взглядом.

– Помогите… прошу… – шепчет он. Слова бессильно осыпаются с пересохших губ, как песок. – Что… что со мной…

– Не знаю. Но помогу. Постараюсь. И вот что нужно сделать, – отвечаю я. И, сам не веря, что все это наяву, достаю из кармана ручку и клочок бумаги.

Девушка с фиолетовыми волосами заснула в кресле. Я выношу ей одеяло из ординаторской, укрываю, тихо иду дальше, спускаюсь по лестнице. В холле мигает неисправной лампой вывеска-крест аптечного киоска. Под фонарем на крыльце приемного покоя курит медсестра в наброшенном поверх халата пальто. Ветер вырывает сигарету из ее рук, заставляя уголек ярко вспыхивать в темноте. Когда я толкаю дверь и выхожу наружу, очередной ледяной порыв тотчас накидывается и на меня, едва не сбивая с ног. Застегнув куртку, прячу руки в карманы и торопливо шагаю к дому Кристера. Из-за ветра приходится идти, наклонившись вперед, и разглядывать грязный асфальт с остатками почерневшего снега. Хлесткие порывы ветра из степи метут поземку и шелестящий мусор. Поворачиваю за угол, иду по дороге. Машин нет, один из двух городских светофоров над перекрестком мигает желтым, покачиваясь на проводе.

Дом со львами совсем недалеко от больницы. В этом городе все близко, дома словно жмутся друг к другу посреди голой равнины. От фигур царей зверей у разбитого крыльца особняка остались лишь остовы, обглоданные непогодой и вандалами почти до неузнаваемости. У правого отбита голова, тело исписано руганью, тегами и еще какими-то каракулями. Короста граффити покрывает и крыльцо, и весь первый этаж. Но высокая двустворчатая дверь, забитая досками, странным образом стоит нетронутой.

На дом Кристера падают тусклые отсветы ламп фонарей на другой стороне дороги. Черные стволы крючковатых, похожих на обгорелые скелеты деревьев палисадника бросают на стены паутину теней, словно дом растрескался, и в проломы сочится чернота – густая, маслянистая, как деготь. Не такая, как прочая тьма вокруг. Гуще, насыщеннее. Такая же видна в давно разбитых окнах – блестящая пленка темноты, словно распирающей дом изнутри и глядящей наружу множеством хищных, широко раскрытых, полных безумия и голода глаз…

А может, я все это выдумываю. Бредни полумертвого старика пустили в усталом рассудке корни, только и всего. Вздохнув, я подхожу к двери, смотрю на широкую, обитую ржавой жестью почтовую прорезь. И все же не могу отделаться от ощущения, что и дом через нее смотрит на меня. Изучает… Принюхивается.

Что-то закупорило…

На карантин посадило…

К черту. Достаю бумажку, подхожу к двери, вталкиваю ее в щель и отхожу. Не спеша, осторожно. Нечего ведь опасаться. Это же просто байки. А я врач. Не какой-то там шарлатан, шаман и целитель… И все это я делаю так, для успокоения совести. Как стараешься порой не пройти под лестницей или не идти наперерез черной кошке. Глупости, только и всего.

Спотыкаюсь, пятясь от двери, и едва не падаю. С губ срывается вскрик. Хорошо, что его некому слышать – улицы пусты. Но отчего-то мне кажется, что дом слышит. И радуется, впитывая мой крик своим темным нутром.

Я говорю парнишке то же самое, что услышал от старика – глаза нужно завязать и ни в коем случае не снимать повязку. Он слишком слаб, его рассудок чересчур помутился, чтобы задавать какие-то вопросы. Он лишь устало кивает и позволяет мне закрыть лицо повязкой. Спросить у меня что-нибудь в стиле «какого хрена вы тут устроили, доктор?» некому – Таню и Наташу я отпустил, сказав, что до утра подежурю сам. Они, конечно, удивились, но не стали искушать судьбу и быстро умчались спать в сестринскую. Проверив старуху из первой палаты, которая наконец угомонилась, я возвращаюсь к парнишке с замотанными бинтом глазами, заваливаюсь на пустую койку в углу, втыкаю в уши капельки наушников и закрываю глаза, отвернувшись к стене. Даже если что-то и правда случится, и кто-то

врач

сюда придет, я, как и велела когда-то ведьма из рассказа Сталевара, ничего не увижу. Потому что буду спать словно камень.

Я и не увидел ничего, кроме сна. Левый наушник выпал из уха, в правом гремит «Kashmir». Перед глазами – блестящая, глубокая синева. Может быть, небо… А может, синий экран – полный отказ системы, перегоревшие от нехватки сна мозги…

Или поверхность кафеля на стене, искрящаяся от света ярких ламп. В синеве – неясные, смутные отражения. Силуэт парня на койке… И чего-то огромного, склонившегося над ним. Оно постепенно проступает из ничего – сплетается из какого-то дыма или пара, что струится сквозь решетки вентиляции и отопления. Через них в палату подают теплый воздух, чтобы обогреть отделение. Он страшно сухой, от него вечно першит в горле… Вот и сейчас там пересохло, словно в горло натолкли горячего песка. Но воздух холодный. Ледяной. Сотканный из туманной взвеси силуэт темнеет, обретает плотность, очертания… Нечеловеческие, запредельно чужеродные, заставляющие вспомнить самые страшные уродства и мутации из моих учебников институтских времен… Даже отраженный в кафеле, этот неясный образ пробуждает внутри животный, первобытный ужас, и я бы закричал, даже зная, что все это сон, порождение переутомленного ума – но пустыня в горле не позволяет родить даже писк.

Другой силуэт появляется в комнате. Этот – вполне человеческий, и очень знакомый. Движется странно, неровно, словно на ощупь. Оказывается около кровати с пациентом. Тянет к ней руки – к лицу, словно пытается что-то с него сорвать… Повязку… Парень сопротивляется, но он слишком слаб… Новоприбывший срывает с него повязку, торопливо завязывает на собственной голове и снова кладет руки на лицо паренька. Тот начинает кричать. Все громче, громче, громче…

Все это похоже на театр смутных теней. Странный полусон-полубред наяву. Такие часто снятся на исходе вторых суток, стоит хоть на миг задремать и попасть в безумное пограничье сна и яви. Гипнотическая восточная мелодия в правом ухе будто настойчиво требует внимания, манит к себе, заполняет весь рассудок, обволакивает и без того сонные, тяжелые и неповоротливые, словно проснувшиеся после зимней спячки, мысли и гонит их обратно в объятия Морфея… Нет, не Морфея – он бог добрых сновидений. Может быть, Гипнос? В этих античных богах даже христианский черт ногу сломит… Или Асклепий? Может, он и покровитель кошмаров, в свободное от медицины время? Вязких, топких, удушливых видений, которые не отпускают, тянут обратно, в темноту, как трясина… Интересно, а греческое божество властно над врачами оттуда?

Меня будит вопль. И прежде чем я опознаю в нем знакомые старухины завывания, мне кажется, что это все еще кричит тот парень – с которого кто-то сорвал повязку, которого кто-то заставил смотреть, заставил увидеть… увидеть…

Врача.

Врача с той стороны.

Но парень не кричит. Он спокойно лежит на кровати. И мне не нужно даже подходить ближе, чтобы понять – он больше никогда не закричит.

Парнишка мертв.

В дверях палаты стоит Сергей Фомич. Он выглядит лет на тридцать моложе. Никаких отеков, морщины почти разгладились. Даже седина, кажется, отступила. Он курит свою зловонную сигарету и смотрит на меня. Клочья дыма порхают по комнате, искрятся в ярком холодном свете потолочных ламп, медленно ползут к вентиляционным решеткам.

– Думаю, я готов досрочно выписаться. Если не возражаете.

Я смотрю на него, ничего не понимая – не только потому, что разум еще не пробудился, но и потому, что не хочу ничего понимать. Но старик сам взглядом указывает мне на паренька.

– Бедолага… Таки не сдержался, посмотрел. Все же любопытство до могилы доводит. А ведь почти, почти…

Сталевар притворно сокрушается, качает головой, а потом уходит, оставив табачную вонь. Но прежде чем отвернуться, снова скалится – и я замечаю клыки там, где им положено быть. И где их еще вчера, как и в последние лет тридцать, не было.

Лишь когда облако дыма почти развеивается, я нахожу в себе силы подойти к пареньку. Его лицо искажено, сведено посмертной судорогой невообразимого ужаса. Остекленевшие глаза широко раскрыты. Над правым – кровоподтек в форме пальца, словно кто-то силой приподнимал парнишке веки, не позволяя зажмуриться.

В остальном он выглядит совершенно здоровым.

Анатолий Уманский

Кровавые мальчики

2004

Иногда мне снится кровавый дождь.

Во сне мне снова шестнадцать, и мы с моими друзьями, Цыганом, Валькой и Мартыном, в чем мать родила стоим посреди бескрайнего зеленого луга под лиловеющим грозовым небом. И младшая сестра Мартына, Таня, тоже здесь, и тоже совершенно нагая. Она кружится в танце под «I Will Survive» Глории Гейнор. Торчащие уши, загадочная улыбка и щетинистый ежик волос, за который мы прозвали ее Стрижкой. Тетя Зина, их мать, стригла ее почти налысо, иначе Таня начинала выдирать себе волосы. Она была, как сейчас бы сказали, «особенная», проще говоря – не дружила с головой.

Из клубящейся грозовой тучи выхлестывает огненная плеть, вспарывая небеса, которые отвечают раскатистым треском. Гром гуляет над лугом, заглушая голос Глории, небо прорывается дождем, а Стрижка начинает кричать.

Тяжелые капли разлетаются вязкими брызгами, собираясь в ручейки и насыщая воздух тяжелым запахом меди.

Потому что дождь идет кровавый.

И некуда укрыться от него в чистом поле, да мы и не пытаемся. Мы протягиваем руки, ловя ртом небесную кровь, смакуя ее медный привкус и позволяя алым струям стекать по нашим обнаженным телам, мы собираем ее в горсти и брызгаемся друг в друга, хохоча в диком восторге.

Кровавые мальчики танцуют под кровавым дождем.

А Стрижка кричит, кричит, кричит…

Этот кошмар преследует меня уже тринадцать лет. С тех пор я успел выучиться, похоронить отца, жениться – а он по-прежнему со мной.

Лелю всегда пугали мои кошмары, особенно когда она забеременела. В постели она ложится ко мне спиной – боится, что я, мечась во сне, нечаянно садану ее в живот.

В то утро крик неожиданно перерос в пронзительную телефонную трель. Я с трудом разлепил глаза.

Шум дождя никуда не делся. За окном брезжил сырой рассвет. Нормальный осенний дождь – дрожащие на стекле капли были чистые, прозрачные.

Недовольно засопев, Леля выпростала руку из-под одеяла и нашарила телефон.

– Да? – сипло сказала она и тут же сунула трубку мне, толкнув меня в спину упругим круглым животом. – Саш, это тебя.

Моя рука дрожала, когда я подносил трубку к уху. Каким-то образом я уже знал, кто звонит.

– Салют, мерзавец, – сказал Цыган.

Родной город встречал меня темнотой и моросью. Размытые огни фонарей ложились на мокрый асфальт дрожащими отсветами. Но меня трясло не от сырости. Сунув руку в карман, я нащупал шокер, заранее приобретенный на случай, если дело примет совсем уж скверный оборот. Пистолет был бы надежнее, да где ж его достанешь в нашу эпоху стабильности?

Кафе возле станции, где назначил встречу Цыган, представляло собой невесть как уцелевший уголок девяностых с липкими белыми столиками и допотопной холодильной витриной. Увы, ее надсадное гудение не могло заглушить голоса Кати Лель, завывавшей, как кошка в течку. Оставалось только надеяться, что здешняя стряпня получше музыки. Кроме меня и полусонной официантки, в кафе не было ни души.

Сидя у окна, я ковырял вилкой в тарелке, когда за мой столик тяжело опустился Цыган.

В нем мало осталось от Марата Михайчака, разбитного паренька с шапкой смоляных волос и шебутным блеском в глазах, с которым мы росли в одном дворе. Один глаз сохранил блеск, теперь скорее лихорадочный, другой был подернут бельмом и пересечен наискось багровым шрамом, а волосы липли к землистому черепу жидкими мышастыми прядями.

Он сидел молча, изучая меня и барабаня по столу узловатыми пальцами. Я накрыл ладонью вилку и отодвинул подальше. Цыган в принципе имел моральное право всадить ее мне в глаз. И подобное желание уже высказывал.

Его губы скривила усмешка.

– Смотри, не зассал, – он перевел хищный взгляд на содержимое моей тарелки. – А это что?

– Курица.

– Не возражаешь?

Я не возражал. Благо уже съеденное просилось наружу. Схватив окорочок, Цыган впился в него зубами. Я отметил, что многих недостает, а остальные – потемневшие и сколотые. Раньше зубы у него были на зависть, крепкие, белые. Цыганские.

Любовные стенания Кати Лель невпопад сменились хриплым голосом Шевчука. «Осень», конечно же, затасканная до неприличия, но я обрадовался дяде Юре как старому другу… настоящему, а не тому страшному призраку, что сидел напротив меня.

Призрак в два счета обглодал кости и зычно, совершенно непризрачно рыгнул. Обтер руки о полы зашмыганного темного пальто и снова вперился в меня немигающим оком. Я бросил тоскливый взгляд в окно, за которым сеяла стылая морось.

– Как ты меня нашел? – выдавил я наконец. – И кто тебе дал мой телефон?

Он подмигнул здоровым глазом. Выглядело это жутко.

– Много будешь знать – скоро состаришься.

– Чего ты хочешь?

– А соскучился. Своей чего наплел?

– Что еду навестить приятеля.

– Тамбовский волк тебе приятель! – сухо рассмеялся Цыган. – Тебя когда-нибудь долбили в задницу? Знаешь, это больно. Душа исходит криком. А потом становится наплевать. Пусть трахают, лишь бы не били.

– Послушай, я все понимаю, но…

– Ша! – бросил он, поковыряв в зубах желтым отросшим ногтем. – Я еще не закончил. Не возражаешь?

Возражений у меня опять не нашлось. Мелькнула даже надежда, что, излив душу, он отвяжется.

– Помнишь… – его голос дрогнул, – помнишь ту песню, что Мартын тогда поставил?

– «I Will Survive». – Я не забыл бы даже после лоботомии.

– Верно, – кивнул Цыган. – Что означает «выживу». Вот это я себе твердил в камере каждую ночь. У нас сразу началась активная половая жизнь, настолько активная, что Валька не вынес такого счастья. Ему сперва разбили очки. Он плакал и сжимал их в кулаке, пока его трахали. Потом нас заставили кукарекать… Ночью он взял осколок побольше, и я не стал его останавливать.

– Мне очень жаль, – пробормотал я.

Жуткий оскал исказил лицо Цыгана, его рука внезапно метнулась под стол. Что-то холодное, острое пощекотало мне ногу через ткань брюк и ужалило бедро.

– Не бойся, милый, – протянул он с отвратительным жеманством. – Если ты еще раз не вякнешь, как тебе, сука, жаль, я не выпущу тебе яйца в ботинки.

– Все хорошо? – спросила официантка, протирая стакан. Наверное, заметила мой дикий взгляд и капли пота на лбу. Острие чувствительно надавило мне на бедро.

– Да, – выдавил я. – Это мой старый друг.

Она покосилась на Цыгана. Тот состроил самую невинную мину – насколько возможно со шрамом в пол-лица и бельмом на глазу. Официантка пожала плечами, решив, очевидно, что ее хата с краю, и отвернулась.

Свободной рукой Цыган взял мою чашку.

– Помянем покойного Валентина Смирнова! – Отхлебнув, скривился: – Тю, ты туда нассал, что ли? На вкус чисто моча.

– Ты обещал меня не трогать, – мой голос дрожал. – Вас бы все равно посадили, пойми. И это я пытался вас остановить, забыл?

– Век не забуду. И как ты с Мартыном спелся – тоже. У меня руки чешутся всадить тебе заточку в глаз. Но даже у трусов есть право на искупление. Сегодня мы с тобой будем восстанавливать попранную справедливость.

С этими словами он вынул руку из-под стола и убрал заточку в карман.

– «Мне отмщение, и Аз воздам», – сказал я, несколько осмелев. – Так в Библии сказано.

– Мне больше нравится «Провидение предоставляет карать и наказывать злодеев нам, смертным». Помнишь то кино про негритят? – Его лицо тронула мечтательная улыбка, сделавшая его еще безобразнее. – Вот было времечко!

Конечно, я помнил.

Далеким летом 1988 года четверо пацанов, еще не ставших Кровавыми мальчиками, тайком пробрались в кинозал на фильм «Десять негритят». Сидя в темноте, они не дыша смотрели, как зловещий мистер Оуэн истребляет одного за другим десятерых убийц, избегнувших правосудия. Кто он такой, этот загадочный мистер, нам узнать не довелось: на восьмом «негритенке» я позорно взвизгнул и привлек внимание билетерши.

Валька матерился и качал права, но нас все равно вытурили. На улице Цыган от души дал мне по шее. Более чем заслуженно.

Подходя к своему двору, мы увидели дым, а во дворе обнаружили пожарных, «скорую» и толпу очень злых соседей. Оказывается, Стрижка, за которой Мартыну надлежало приглядывать, пока мать на работе, развела костерчик, чуть не спалив весь дом. Тетя Зина коршуном налетела на нерадивого отпрыска и при всем дворе оттаскала его за вихры. Легко отделался, любой из нас за такой косяк получил бы ремня.

– Ненавижу свою сестрицу, – заявил Мартын, когда на следующий день мы с ним резались в шахматы у него дома. Цыган, развалясь в кресле, изучал старый номер «Огонька», точнее, гимнасточку в красном купальнике на обложке, Валька устроился на диване со сборником «Латышский детектив». Стрижка, надышавшаяся угарным газом, лежала в больнице под присмотром матери, так что тесная квартирка Мартыновых оказалась в полном нашем распоряжении.

В самом начале игры Мартын пожертвовал ферзя, я, дурак, заглотил наживку, а теперь уныло созерцал доску, где в окружении грозных черных фигур ожидали приговора мои пешечка, ладья и король. Вдобавок с подоконника меня сверлила стеклянными буркалами коллекция Стрижкиных кукол, которых она в трогательной заботе обкорнала себе под стать. Эти лысые страшилки и вообще нервировали, а Мартын вдобавок нарочно сел так, чтобы я постоянно натыкался на них взглядом. Котелок у него всегда варил будь здоров.

– Один попался на приманку, их осталось трое, – пробурчал он, подперев голову руками. – А все-таки жаль, что эта дурища не сгорела.

Меня не поразили его слова: чего не брякнешь в запале? Стрижка была самым добрым существом на свете, но ее выходки довели бы кого угодно. Огонь влек ее, как мотылька, поджог она устраивала не впервые. Чуть что не по ней – начинала выть и биться головой об стену. А эти ее танцы под музыку, во время которых она запросто могла стащить с себя платье и трусики – чтоб ничто не стесняло! Когда мы гоняли пластинки на «Ригонде», доставшейся Мартыну от беглого папаши, у него дома, это было еще ничего; но если Стрижка слышала музыку во время прогулки, то устраивала стриптиз прямо посреди двора. Пацаны гоготали, Стрижка, видя их радость, тоже смеялась, а бедняга Мартын скрипел зубами, не зная, куда провалиться.

А еще она обожала обниматься, даже с незнакомыми людьми, отчего прослыла у взрослых эдакой святой, блаженненькой. Говорили, будто достаточно ей обнять страждущего, чтобы отступила любая хворь. (Это лишний раз доказывает, что медики порядком недооценивают эффект плацебо.) К Мартыновым зачастили на поклон древние бабки с дедками и мамаши с чахлыми отпрысками. Даже деньги иногда предлагали, но тетя Зина, женщина рабоче-крестьянского склада, не брала из принципа: помощь, мол, должна быть бескорыстной.

Словом, жизнь у Мартына была не сахар. Неудивительно, что, кроме нас, он ни с кем не водился.

– Между прочим, у президента Кеннеди была слабоумная сестра, – просветил нас Валька, оторвавшись от своих латышей.

– А отец от него тоже ушел? – в голосе Мартына звенела сталь. – Его тоже сделали нянькой? Всю жизнь мне испоганила. Если б я мог убить ее так, чтобы никто не догадался, точно бы убил. – Он снес мою ладью конем. – Шах и мат!

– Я мать свою зарезал, отца я зарубил… – проникновенно затянул Цыган.

– Сестренку-идиотку в сортире утопил… – подхватил я.

– Сижу я за решеткой и думаю о том, как дядю-часового ударить кирпичом! – закончили мы хором и дружно расхохотались.

Да, времечко было и впрямь веселое. А злополучных «Негритят» мы все равно потом посмотрели – ровно десять раз.

2004

– Идеальное убийство, – прервал мои воспоминания голос Цыгана. – Вот откуда идейка-то…

– С меня хватит убийств, – отрезал я. – У меня жене скоро рожать, и я не хочу, чтобы она носила мне передачи.

– Это хорошо, что ты заботишься о жене, – каким-то странным голосом сказал Цыган. – Молодую мамочку нужно беречь. Кто-то может ненароком столкнуть ее с крыльца, двинуть в живот… Собачий мир.

Я достал сотовый.

– Все, поговорили. Я звоню в милицию.

Он нехорошо ухмыльнулся:

– Знаешь, какое чтиво охотней всего выдают в тюремной библиотеке? Уголовный кодекс Российской Федерации. В моих словах нет состава преступления. Я просто говорю, что дерьмо случается.

Сейчас я на него кинусь. И плевать на заточку.

– С твоим багажом тебя и слушать не станут. – Телефон я, однако, убрал. От бессильной злости к горлу подкатывала тошнота.

– Тринадцать лет прошло. Давно все забыли Кровавых мальчиков, и Стрижку тоже забыли. Кроме нас с тобой и Мартына, конечно. До сих пор дрочит, небось, вспоминая об этом. Под Глорию.

– Слушай, граф Монте-Кристо, – начал я. – Если с Лелей что-то случится, я тебе знаешь что сделаю?

– Страшнее участи тюремной шлюхи? Ну рассказывай. Я весь внимание.

Он достал из-за пазухи помятую фотографию и шлепнул на стол.

– Вот он. Снято во время второй чеченской. Рисуется, как всегда.

На фото ухмыляющийся Мартын в компании еще двух бойцов позировал с автоматом на плече, всем своим видом олицетворяя пословицу «Кому война, а кому мать родна».

– Воевал он по контракту. Нашел, типа, применение своим талантам. Один из его товарищей, – костлявый палец Цыгана уперся в снимок, – стуканул командованию: дескать, рядовой Мартынов позволяет себе лишнего в отношении мирного населения, в особенности девушек. Принципиальный солдатик попался, не то что… некоторые. И почему-то именно этого принципиального солдатика вскоре нашли на окраине аула с отрезанной головой и кишками наружу. Официальная версия – чехи, но осадочек остался, и многие бойцы после этого от Мартына шарахались. Тут как раз тетю Зину хватил кондрашка, и командование не упустило случая сплавить его домой. На выручку он приобрел себе и матери халупу неподалеку отсюда. Туда-то мы сегодня с тобой и наведаемся… А двухэтажку их снесли. Деловой центр собираются строить.

Я подумал, что если призраки действительно прикованы к месту своей смерти, то бедная Стрижка будет бесплотным духом блуждать по бесконечным офисным лабиринтам, не понимая, что стало с ее домом. Придет же в голову…

Я предпринял еще одну попытку:

– У него военная подготовка. А ты просто зэк-доходяга. Он раздавит тебя как клопа.

Цыган похлопал по карману, где лежала заточка.

– А нам не страшен серый волк! Своя подготовка имеется. У нас там натурально «петушиные бои» проводились…

– Смотрю, ты прямо рвешься обратно.

– Туда-сюда-обратно, пацанам приятно. – Он поднялся из-за стола. – Ну что, погнали?

Октябрьская хмарь приятно освежила мое разгоряченное лицо. Зябко вздернув плечи, Цыган выудил из кармана побитую молью шапчонку и натянул на плешивую голову. Было в этом что-то настолько жалкое, что у меня защемило сердце.

– Где ты живешь? – спросил я.

– Мой адрес не дом и не улица, мой адрес – Советский Союз…

– Тринадцать лет как нету.

– Очень ты наблюдательный.

– Бомжуешь, значит?

– Иду за цыганской звездой кочевой. А что, приютить хочешь?

– Чтобы тебе легче было добраться до моей жены?

Дальше шли в молчании.

Дома закончились. Теперь наш путь лежал вдоль трассы, пролегавшей через лесополосу. Деревья дрожали на пронизывающем ветру, отпуская в последний полет пожухлые листья, которые желтыми лодочками планировали к нашим ногам. Дождь припустил сильнее.

Осень, доползем ли, долетим ли до рассвета?..

Я огляделся, убеждаясь, что нас никто не видит, и сунул руку в карман.

– Стрижка каждую ночь снится, – нарушил молчание Цыган. – Сначала тюрьма, рожи эти, мерзкий их гогот… Но она приходит и обнимает меня. И все заканчивается. Понимаешь? Она правда была святой. Единственным лучиком света в нашей поганой жизни. А мы… что же мы наделали, Господи!

Он вдруг порывисто обнял меня, уткнувшись мокрым лицом мне в щеку, и завыл – глухо, безнадежно. Растерянный, я положил руку ему на спину, чувствуя, как вздрагивают худые лопатки. В тот момент я почти готов был простить ему то, что он сделал… но не то, что он грозился сделать с моей женой.

Я представил себе Лелю. Ее вздернутый носик, забавную челку, лукавую улыбку. Как впервые увидел ее на сцене маленького театра, где она играла Полианну; как дожидался у гримерки с цветами; как она, привыкшая, что никто не воспринимает ее всерьез, краснела, принимая мои знаки внимания; как встречала меня на пороге, с визгом повисая на шее, пока беременность не сделала это невозможным; как заботливо придерживала рукой живот, когда мы занимались любовью…

– Прости, Цыган, – сказал я, упер шокер ему в шею и дал разряд.

Цыган с криком отпрянул, будто ошпаренный кот, глядя на меня с изумлением, словно не мог поверить, что я снова предал его. Потом на его губах проступила горькая усмешка.

– Ах ты гнида, – бросил он почти ласково, и в его руке внезапно оказалась заточка.

Я отпрянул, но недостаточно быстро. Узкое лезвие вспороло рукав куртки, бицепс ожгла резкая боль. Шокер упал на землю. Цыган отшвырнул его ногой и шагнул ко мне, перебрасывая заточку из руки в руку.

Взгляд мой был прикован к мелькающему лезвию, и удар кулаком застиг меня врасплох. Из глаз брызнули искры, я пошатнулся, и тут меня настигла заточка, угодив в ребро. Острая боль пронзила бок, отдавшись в подмышку. Я упал на колени, чувствуя, как струйка крови бежит под толстовкой.

Цыган небрежно сплюнул. И будто это послужило сигналом, за поворотом взревел мотор, и два яростных огня прожгли свинцовую тьму.

У Цыгана не было ни единого шанса. Он успел только развернуться навстречу машине – и тут же взлетел, вращаясь, подброшенный страшным ударом. Заточка вылетела из его руки и зазвенела по асфальту, а следом грянулся и Цыган, покатился по дороге, точно куль с тряпьем, и застыл у обочины, разметав руки и ноги.

Автомобиль, подмигнув габаритными огоньками, унесся в дождь. В ушах у меня до сих пор звучал глухой звук удара и треск костей.

Зажимая рукою кровоточащий бок, я на четвереньках подполз к Цыгану. Он мелко дрожал, запрокинув к небу лицо – кровавую маску, размываемую дождем. Холодные капли шлепались в невидящие глаза, в широко раскрытый рот. Из пробитого затылка расползалась темная лужа.

– Цыган… – выдохнул я. – Цыган?

В горле у него заклокотало. Он выгнулся всем своим изувеченным телом, взметнув руку с растопыренными пальцами. Не знаю, хотел он уцепиться за меня в свой последний миг или схватить за глотку.

Потом его тело обмякло. Осеннюю свежесть омрачила вонь опорожнившегося кишечника.

Налетевший ветер хлестнул по глазам мерзкой изморосью. Темнота подступала со всех сторон, скрадывая очертания деревьев, и в ней неожиданно снова вспыхнули огни.

Я обмер, словно кролик, ослепленный светом фар, а машина уже вырастала из мглы. Я не мог разглядеть водителя – лишь темный силуэт, склонившийся над рулем, – но прекрасно знал, кто это.

Он собирался сбить меня, снести с доски, как сносил мои шахматные фигурки.

В последний момент я шарахнулся в сторону. Автомобиль пролетел мимо, окатив меня фонтаном брызг, и развернулся, прошипев покрышками. Над заляпанными грязью номерами железным оскалом сверкала окровавленная решетка радиатора.

Распахнулась дверца. Водитель шагнул под дождь, рука в черной перчатке легла на капот. Ветер шевелил его густые темные волосы.

«Рисуется, как всегда», – прозвучал в голове голос мертвого Цыгана.

Я с трудом поднялся и сделал два шага назад.

Он не двигался с места – просто стоял и сверлил меня взглядом. Потом медленно, словно охотник, боящийся спугнуть дичь, поднял вторую руку, направив на меня сдвоенное дуло обреза. Звонко щелкнули взводимые курки.

С мгновение зияющие дыры глядели мне прямо в глаза, а потом неожиданно развернулись в сторону неподвижного Цыгана. Поймав на мгновение влажный отблеск фар, вороненые стволы с грохотом изрыгнули огонь, и голова мертвеца от бровей и выше разлетелась по асфальту склизкими брызгами вперемешку с осколками черепа.

Все так же не спеша Мартын переломил курящиеся стволы пополам, вытряхнув гильзы, загнал в гнезда новую пару патронов и вновь защелкнул.

Звук щелчка разорвал сковывавшее меня оцепенение. Я кинулся к деревьям. Первый выстрел едва не угодил мне в голову, обдав горячим ветерком ухо. Поскальзываясь в грязи, я нырнул за ближайший ствол осины, а в следующий миг в него вонзился второй заряд, брызнув фонтаном щепок. Потеряв равновесие, я взмахнул руками и кубарем покатился по склону.

Земля и небо раз десять поменялись местами, прежде чем я растянулся на дне оврага среди битых бутылок и прочего мусора.

Слякоть просачивалась сквозь одежду. Деревья тянули ко мне костлявые лапы из темноты, а где-то среди них пробирался человек, которого я некогда считал своим другом, с которым мы ходили в кино, слушали музыку и резались в шахматишки.

Сейчас я не видел в нем ни друга, ни человека. Незримая угроза, безликий ужас вроде мистера Оуэна, бестелесная пара рук в черных перчатках, как изображают убийцу в кино, чтобы до последнего не показывать его лица, – вот чем он был.

Тихий переливчатый свист долетел из темноты, складываясь в знакомый мотивчик. Та самая проклятая песня, название которой казалось сейчас издевательством.

Я-то уж точно не выживу. Останусь лежать в грязи с размозженной головой или дырой в груди, и нескончаемый дождь будет заливать мои широко раскрытые мертвые глаза.

Тошнотворная слабость разливалась по телу. Она засасывала меня, уносила куда-то. Темный силуэт возник надо мной, заслонив ветви деревьев. Бездонные дула снова уставились мне в лицо.

Я зажмурился, ожидая в последний миг своей жизни услышать оглушительный грохот и увидеть ослепительную вспышку.

Но вместо грохота обрез выплюнул издевательское «чик-чик», а вместо света пришла тьма.

1989

После прокуренной духоты видеосалона нам нестерпимо хотелось освежиться, так что мы отправились на речку. Накупавшись вволю, разлеглись на солнцепеке. Мошкара танцевала над искрящейся водной гладью, но к нам не совалась, отпугиваемая вонючим дымом сигареты, которую смолил Цыган.

– Ну и дерьмо же фильм! – нарушил молчание Валька.

С ним было трудно не согласиться. Слай, как положено, крушил гадов, вот только гадами этими оказались советские солдаты в Афганистане. У нас было такое чувство, будто герой наплевал нам в душу. Причем за наши же денежки. Валькин кузен Тоха не так давно вернулся из Афгана в цинковом макинтоше, наглухо запаянном, дабы никто не видел, что от него осталось; поговаривали, что представители «героического народа», которому был посвящен третий «Рэмбо», устроили Тохе «красный тюльпан» – содрали кожу живьем.

– В жопу Рэмбо, – заявил Цыган. – Отныне мой герой Шварц.

– А «Хищник»? – спросил я. – Он там тоже наших не мочит.

– Там это не главное, – сказал Цыган. – И вообще, там военные советники, а не простые солдаты.

Мартын сдавленно фыркнул.

– Что смешного? – спросил Валька.

– Ну и засранцы вы, ребята. – Он обнял Цыгана и Вальку за плечи. – Советники что, не люди?

– Ясненько, все засранцы, а ты д’Артаньян, – хмыкнул Цыган. – Что ж ты с засранцами якшаешься?

– А мне по душе засранцы. Что до Рэмбо, то вообще пофиг, кого он там крошит. Фильм-то крутой.

– А на Тоху тоже пофиг? – вскинулся Валька.

– А на советников? Они тоже чьи-то родственники. За что люблю вас, пацаны, так это за редкое ваше паскудство.

Мы давно привыкли к его подначкам, но сегодня Мартын явно переборщил. Валька стряхнул его руку и вскочил, сжимая кулаки:

– Иди ты знаешь куда?

Мартын взглянул на него с ленивым вызовом. Валька, щуплый, с цыплячьей шеей и узкими плечами, всегда дрался как девчонка.

– Харэ, парни, отбой, – сказал я.

Не говоря ни слова, Валька сгреб футболку и джинсы и как был, в одних плавках, потащился прочь.

– Есть такая штука, – Мартын сорвал былинку, сунул в рот и блаженно вытянулся на спине, заложив руки за голову, – естественный отбор называется. Всякое убийство справедливо, ибо выживает сильнейший. И никаких наших-ваших.

Цыган щелчком отправил в реку дымящийся бычок и спросил ласково:

– Тебе кукушечку не напекло? А то херню несешь какую-то. Дядя Фишер, значит, тоже справедливо пацанов режет?

Слухи про страшного маньяка «дядю Фишера» уже давно кочевали по необъятным просторам нашей родины.

– Конечно. – Былинка в зубах у Мартына выписывала причудливые фигуры. – А потому что нефиг ходить со всякими. Он очищает мир от идиотов. Вроде моей сестренки.

– Ты рассуждаешь как фашист, – сказал я.

– Я рассуждаю как реалист. Словечком «фашист» слабаки бросаются, их пугает естественный отбор.

– Сюда лучше посмотри, реалист, – сказал Цыган. – Вот это реальность!

Вдоль берега скользила четырехвесельная плоскодонка. На носу сидел хлыщ в белых майке и шортах, на корме – русоволосая девушка в полосатом бикини. Выплюнув травинку, Мартын звонко свистнул, а когда красавица, приставив ладонь козырьком ко лбу, посмотрела на него, послал ей воздушный поцелуй. Она с улыбкой помахала рукой в ответ и налегла на весла. Грудь под чашечками купальника так ходуном и ходила.

– Пацаны, держите меня, – простонал Цыган.

– Везет же некоторым… – вздохнул я.

Мы к «некоторым» не относились. Разве что у Мартына имелись неплохие шансы. Послушать мою маму, так он был юный Ален Делон и отбою бы не имел от девчонок, но в его жизни была только одна – его полоумная сестра.

Настроение наше вконец испортилось.

– Погнали ко мне? – предложил Мартын. – У меня пара новых пластинок есть.

Только подошли к дому, как со двора вылетела взъерошенная тетя Зина в домашнем халате и тапочках:

– Таня опять пропала! Я все кругом обегала, нигде нет!

Тут покинул нас и Цыган, бросив на прощание: «Опять двадцать пять!» Ему вовсе не улыбалось принимать участие в поисках. Я спросил:

– А как так вышло, тетя Зина?

– Я на полчасика всего задремала, с ночного дежурства… – Она обращалась к сыну, словно меня тут и не было. Не больно она нас привечала, подозревая (увы, не без оснований), что мы посмеиваемся над ее дочкой, когда она не видит. – Просыпаюсь, дверь нараспашку, а Танечки нет…

У самой глаза воспаленные, волосы – серая пакля. Жалко мне ее стало – ужас. А Мартына еще больше.

– Мам, ты только не волнуйся, – сказал он. – Найдется, куда денется. Ты иди домой, приляг, мы ее враз отыщем. – А как только мы отошли достаточно далеко, сказал мне: – Хоть бы ее дядя Фишер взял.

Следующий час мы вдвоем прочесывали улицы, заглядывали во дворы, рискуя получить люлей от куривших там пацанов, осматривали детские площадки, обходили гулкие, затхлые подъезды…

Отыскалась наша беглянка на пустыре у заброшенного барака. К дощатой стене его прилепилась здоровущая муравьиная куча. Стрижка совала туда пальцы, смотрела, как муравьи снуют по рукам, потом осторожненько сдувала обратно. Когда мы подбежали к ней, она с улыбкой сообщила:

– Смотрите, муравьишки! Я у них королева!

Мартын ударил ее. Со всей дури, в живот.

– Вот тебе муравьишки, королева драная!

Она часто-часто заморгала, разевая рот, точно выброшенная на берег рыбка. Второй удар расквасил ей нос. Стрижка отлетела и грохнулась прямо в муравейник – веточки и прочий сор так и брызнули во все стороны. Она даже зареветь не могла, только сипела с натугой.

А я стоял и смотрел, не смея вмешаться. Потому что Мартын был страшен. Когда он подошел ко мне и руку на плечо положил, я чуть не обделался.

Он сказал:

– Ее побили придурки какие-то. Ломали муравейник, а она мешала. Мы их шуганули. Усек?

И я усек, будьте покойны. В глазах у него что-то сквозило такое, чему и названия не найти. Я боялся его. Я всегда был трусом.

Стрижка уже выла в голос. И пыталась собрать раздавленный муравейник, дуреха. Уцелевшие муравьишки ее стараний не оценили, кусали за пальцы.

Мартын обнял ее и принялся утешать.

– Стрижонок, ну прости меня, дурака, – увещевал он, поглаживая ее щетинистый затылок. – Я тебе Глорию поставлю, твою любимую, только маме не говорим, ну?

– Глория хорошая! – сказала Стрижка, шмыгнув кровоточащим носом. И тоже обняла брата. Он прижал ее к себе, и все, что случилось минуту назад, показалось мне ерундой.

2004

…Снова дождь, уже не кровавый – ледяной, и лес чернеет под истекающим сыростью небом, и никогда нам не выбраться из этого леса. Валька с Цыганом тащатся рядом, оба в истлевших черных пальто. Ветки ловят нас за одежду, норовя выхлестать глаза, корни змеями выворачиваются из раскисшей земли, вьются под ногами… Они живые, эти деревья, кривят черные дупла-рты, а мои друзья – мертвецы: лица сгнили до черепов, глаза студнем застыли в глазницах, и я знаю, что, если коснусь собственного лица, пальцы нащупают голую кость и провал на месте носа…

А потом сквозь шепот мертвого дождя пробивается голос Лели.

– …Я играю Полианну. С тринадцати лет Полианна, представляете? Это такой персонаж… Все в театре держат меня за ребенка. Ух, как это бесит! Я татушку набила во все плечо, пусть знают! Директор на меня орал, кошмар… Теперь приходится гримом замазывать.

Я лежу раздетый под стеганым одеялом, чувствуя, как раны пульсируют под бинтами. Страшно открыть глаза, страшно, что Леля окажется видением, а кошмар – явью.

– …И одна дура у нас в театре стала меня дразнить, типа Сашка твой латентный педофил, наверное, раз за тобой таскается. Я ее так отлупила! Ничего, что я маленькая, врезать умею…

Смех. Мужской смех. Знакомый, хотя, когда я в последний раз слышал его, он звучал на октаву выше.

Нет, это все еще кошмар. Леля мило болтает с Мартыном?..

Открыл глаза. Леля сидела на краешке моей постели, и Мартын тоже был тут как тут, и его рука лежала у нее на плече. Он по-прежнему походил на Алена Делона, только уже не слишком юного. Под глазами темнели круги, словно он не спал ночами, а в волосах пробивалась ранняя седина. Да и брюшко наметилось… Ален Делон для бедных.

– Очнулся! – воскликнула Леля. – Горе ты мое! – И расплакалась.

– А с чего бы ему не очнуться? – сказал Мартын. – Я даже «скорую» вызывать не стал. Царапина.

– Не обращайте внимания, – всхлипнула Леля. – Я из-за беременности жутко плаксивая. И кушаю всякую гадость. Как только Сашка меня терпит?

– Вы прелесть, Леля. Саша, можно я ее у тебя отобью?

– Ты… убил… – прошептал я.

– Ну ладно, уж сразу «убил». Так, проучил слегка. – Его рука слегка сжала хрупкое плечико Лели. Нежно, но с явным намеком: следи за словами.

Мой взгляд обежал комнату. Желтые, пузырящиеся обои, плешивый ковер на стене, ветхая этажерка, облезлое кресло. Среди этого убожества неуместно смотрелся изящный кофейный столик, на котором стояли чашки, блюдца и пузатый заварник. А с подоконника таращила на меня осуждающие глазищи армия лысых кукол. Вспомнилась песенка из жутковатого советского мультика, который пугал меня в детстве: «Девочка уходит, кукла остается…»

Леля помогла мне сесть, сунула в руки чашку. Чай обжег рот, я закашлялся, пролив немного на майку, и сдавленно прошептал:

– Что ты здесь делаешь?

– Он нашел наш телефон в твоем мобильнике и позвонил мне. Я примчалась на первой электричке. Боялась, там прямо и рожу. Разве так можно?

– Извини, не знал, что она, гм, в интересном положении, – сказал Мартын. Не знай я, с кем имею дело, мог бы подумать, что он действительно сожалеет.

– А что мне, с ума дома сходить? Как это вообще получилось? Кто это сделал?

– Человек, убивший мою сестру, – сказал Мартын. – Наш бывший товарищ. Сашка свидетельствовал против него, и он решил отомстить. Кстати, эти куклы, – он кивнул в сторону окна, – память о ней.

– Ой, какие чудные! – Подойдя к окну, Леля взяла одну из кукол и засмеялась, когда та пропищала «ма-ма».

– И хозяйка была такая же, – усмехнулся Мартын. – Сказать по правде, она сводила меня с ума. Но я все равно любил ее.

Лжешь, подумал я, оглядывая тоскливую обстановку. Ты никогда никого не любил. Но притворялся здорово. А сейчас гниешь в этой дыре, один как перст, и скажи-ка, сволочь: оно того стоило?

Словно услышав мои мысли, Мартын со вздохом упал в кресло. Жалобно взвизгнули пружины. Когда он снова заговорил, в его голосе звучала горечь.

– Нам было по шестнадцать. Мы тогда здорово набрались. Сами понимаете, ветер в голове, гормоны играют…

Я закрыл глаза. Не хотелось слушать, как он будет лгать о том, что на самом деле произошло тем страшным летом 1991 года…

1991

Наверное, все случилось из-за того, что мы привыкли видеть в Стрижке ходячее недоразумение, мишень для шуток, но не человека, живого и чувствующего. А может, из-за коньяка. Обыкновенного коньяка, целый ящик которого подарил Валькиному папаше-хирургу кто-то из благодарных пациентов, а Мартын без труда уломал Вальку пару бутылок скоммуниздить. Или из-за нашего затянувшегося романа с Дуней Кулаковой. Или из-за электричества в воздухе. Или из-за всего сразу.

…Весь день стоит лютый, выжигающий мозги зной, а ближе к вечеру город накрывает лиловая пелена. И ни ветерка, хотя вдалеке мрачно погромыхивает. Едкий пот сочится у нас изо всех пор, белье липнет к разгоряченному телу. Коньяк не только не освежает, он разжигает жар иного толка. Все наши мысли вертятся вокруг секса и тут же бесстыдно озвучиваются.

Увы, все, что нам остается, – это похабные разговорчики. Цыган, правда, гуляет с нашей одноклассницей Ингой, но она жестоко его динамит.

Нас не смущает присутствие Стрижки, которая угрюмо сидит на диване, выдирая волосы у новой куклы. После каждой пряди кукла жалобно пищит «мама», но Стрижка неумолима. Она тоже становится взрослой. Не способная понять, что с ней происходит, она сделалась плаксивой и раздражительной.

– Короче, пацаны, мысль такая, – говорит Валька, обильно потея. – Предлагаю скинуться и… это… снять девку…

И тогда-то Мартын подает голос:

– Предлагаю бюджетный вариант: моя сестренка. У нее давно уже зудит.

– Э, да ты, вашбродь, нарезался! – говорю я, хотя «вашбродь» только пару раз пригубил и в сравнении с нами – как стеклышко.

– Нет, правда, – улыбается Мартын. – Она аж трется.

– В смысле, трется? – спрашивает Валька.

– В том самом. Задерет платье и трется о подлокотники. Как собачка об ногу. Святая Стрижка! Мама уже и обниматься ей не дает. От греха подальше.

Мы покатываемся со смеху. За окном подмигивает зарница, свет в комнате тоже мигает. Воздух насыщен электричеством и вожделением.

– Не, чувак, – подает голос Цыган. Он сидит без рубашки, поджарое тело лоснится от пота. – Это ваши дела, семейные. Помоги сестренке сам.

– Мамке своей помоги, – парирует Мартын. – А то я могу.

– Ну попробуй. Мой батя тебе живо помогалку отстрелит.

Теперь мы уже просто корчимся от хохота. Потом Валька предлагает:

– Давайте лучше подыщем Стрижке молодого интересного дебила. Вроде Цыгана.

– Зачем «вроде», когда есть настоящий? – вставляю я.

Цыган прикол оценивает. От крепкого леща я чуть не влетаю лбом в черно-белый телик Мартыновых.

– Лови момент, Цыганище, – говорит Валька. – Стрижка добрая, не то что твоя динамо-машина.

Разговор этот нравится мне все меньше. Скорей бы хлынул дождь и остудил нашу горячку…

– Фу, – кривится Цыган, глотнув из бутылки. – Не, пацаны, вам лечиться надо.

– Я те дам «фу», – театрально обижается Мартын. – Она пусть дура, но красивая. Ты красивая, Стрижка?

– Я красивая, – отзывается она, продолжая терзать злосчастную куклу.

– Она не красивая, – говорю я. – Она Стрижка.

Стрижка вдруг бросает куклу и поворачивается к нам.

– Я красивая! – Ее губы дрожат, в глазах слезы. А правда ведь красивая, думаю я. Вылитая Ния из фильма «Через тернии к звездам». Тонкие черты лица, чистая кожа и эти большие печальные глазищи…

– Сними платье, сестренка, – нежно говорит Мартын. – Покажи этим мудакам, какая ты.

– Охренел совсем? – шипит Цыган.

Но она, заведя руки за спину, уже расстегивает пуговки линялого платьица и стаскивает его через голову. Трусов на ней нет. Затаив дыхание, мы созерцаем острые грудки с торчащими сосками, чашечку пупка и кустик волос внизу, а под ним… Нам не раз случалось видеть ее голой, но тогда она еще не начала превращаться из девочки в женщину. И слова Мартына о том, что она «трется», тоже свою роль играют. Цыган судорожно сглатывает и облизывает губы. Глаза у них с Валькой блестят, да и у меня, наверное. Один Мартын сохраняет хладнокровие.

– А теперь… – Он нажимает кнопку «Ригонды». – Три-два-один!

Звучит фортепианный аккорд, и сильный голос Глории Гейнор заполняет комнату, кипя обжигающей дерзостью. И хотя поет Глория отнюдь не о сексе, наши распаленные алкоголем умы и тела отзываются на ее страстный вызов. А Стрижка поднимает тонкие, гибкие руки над головой и начинает танцевать. Ее бедра выписывают восьмерки, в глазах бесенята, а на губах играет загадочная улыбка – и этот контраст между наивностью и бесстыдством распаляет еще сильней. Наши взгляды прикованы к ее дергающемуся лобку. Мы не видим в ней сестру нашего друга, нам плевать, что она не в себе, перед нами девчонка – голая девчонка! – только это сейчас имеет значение.

Не помню, кто из нас первым начал ее лапать, да и какая разница? Вскоре мы набросились на нее втроем. Если бы она сразу закричала, может, это бы отрезвило нас; но она только хихикает и лезет обниматься, прижимаясь гладким горячим телом…

Только когда Цыган валит Стрижку на пол, мусоля губами ее лицо, я понимаю, что происходит. Она уже не смеется, а испуганно хнычет, пытаясь его оттолкнуть. Одной рукой он приспускает штаны вместе с плавками. От сознания того, что сейчас произойдет, на меня накатывает такая волна дурноты, что я почти теряю сознание, но тонкий, мучительный крик возвращает меня к реальности. Ужасной, невообразимой реальности. Стрижка орет в голос, пытаясь перекричать Глорию.

Я бросаюсь к ним, потому что так неправильно, потому что мои друзья не могут так поступать, потому что не должна дурочка, никому на свете не причинившая зла, кричать, словно зверек в капкане. Смуглая задница Цыгана ритмично дергается между ее раскинутых ног. Я хватаю его за скользкую от пота шею, но тут дохляк Валька так заряжает мне кулаком в скулу, что из глаз вместе с искрами выплескиваются жгучие слезы. Отлетев, я опрокидываю «Ригонду», Глория, взвыв ошпаренной кошкой, затыкается на полуслове, но Стрижка продолжает кричать.

– С-сука, руки ей держи! – Слышится звонкая оплеуха, крики Стрижки переходят в жалобный скулеж.

Я падаю на колени, упершись рукой в прохладный ворс ковра. Краем глаза вижу, как Мартын спокойно обходит извивающиеся тела, направляясь к двери. Выпростав руку, Стрижка пытается поймать его за штанину в надежде, что старший брат, как всегда, придет ей на выручку. Но Мартын уклоняется и исчезает в коридоре.

Это сон, просто кошмарный сон.

Я хочу помочь Стрижке, должен помочь, обязательно помогу, как только комната перестанет вращаться, как только пройдет одуряющая тошнота. А тем временем Цыган запрокидывает перекошенное лицо и с ревом изливается в Стрижку, стискивая побелевшими пальцами ее маленькие грудки. Отваливается, тяжело дыша… уступая место Вальке. Тот переворачивает ее на живот, чтобы не видеть искаженного мукой лица. И снова крики, больше не заглушаемые музыкой, сопение, стоны и эти ритмичные, сырые шлепки…

Когда все закончено, Валька с Цыганом, не потрудившись даже натянуть штаны, раскидываются на ковре. У Цыгана расцарапана щека. Стрижка свернулась калачиком, подтянув коленки к груди, бедра измазаны кровью и спермой. Она тянет на одной тонкой надрывной ноте – «у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у!» – и страдальческий ее голос вонзается мне в сердце тупой иглой.

Стыдно сказать, но мне не столько жаль ее, сколько хочется, чтобы она наконец заткнулась…

2004

– Это неправда, – еле слышно проговорила Леля. – Саша не мог просто стоять и смотреть. Он не такой.

– Он не совсем стоял. – Кривая усмешка пересекла лицо Мартына, расколов маску радушного хозяина. – Скорей уж ползал. Он не помешал им насиловать мою сестру, как не мешал мне ее колотить. Видишь ли, милая Полианна, – он поднялся во весь рост и шагнул к ней, сжимая и разжимая пальцы, – я с самого начала подмечал все слабости моих так называемых друзей. Годами исчислял их, взвешивал и нашел очень легкими.

– Не понимаю… – Леля прижимала куклу к груди, словно ища в ней защиты. – Что здесь происходит?

Мартын засмеялся – жутким, лающим смехом.

– Газеты называли нас Кровавыми мальчиками, – сказал он. – Но никто не знал правды. Никто не знал, кто был самым кровавым мальчиком из всех.

– Цыган! Это был Цыган! А Валька ему помогал! – Выпутавшись из одеяла, я спустил ноги на пол. Комната тут же закружилась перед глазами, бок дернуло тупой болью. Я тоже ничего не понимал. Не понимал, зачем Мартын оставил меня в живых, зачем вызвал сюда Лелю, зачем вдруг решил рассказать ей правду. Знал только, что этого ни в коем случае допустить нельзя.

Потому что после такой правды не оставляют в живых.

1991

Когда Мартын возвращается, пряча руку за спиной, я поначалу думаю, что он принес Стрижке что-нибудь в утешение. Ее надо успокоить, прежде чем мы подмоем ее, оденем и постараемся забыть обо всем, что произошло. Она и впрямь забудет через час, самое большее – два. Она никогда не поймет всю гнусность того, что мы… что мои друзья… с ней сделали. А вот нам придется как-то жить с этим.

Всхлипывая, она ползет к Мартыну на четвереньках, с трудом поднимается на ноги, кривя рот в рыданиях. По бедру сползает кровавая струйка. Стрижка вытирает ее рукой и показывает брату испачканную ладонь:

– Мне больно…

Только теперь Цыган с Валькой, осознав, что натворили, пытаются натянуть штаны.

И только когда молоток рассекает воздух и врезается в круглую Стрижкину голову, я понимаю: то, о чем я думал, было далеко не худшим вариантом.

Ее глаза распахиваются в изумлении, руки взвиваются над головой. Стрижка издает сдавленный возглас. Кровь ручьем хлещет из пробитой головы. Следующий удар разбивает нижнюю челюсть. Стрижка давится собственным криком и осколками зубов. Теперь орем мы трое, а встревоженные криками соседи уже барабанят в дверь.

Самое страшное в тот момент – лицо Мартына. На нем ни малейшей злобы: никогда в жизни я не видел столь прекрасного, столь одухотворенного лица. Это лицо человека, выполняющего свое призвание, лицо художника, создающего свой шедевр, лицо настоящего Мартына, которого мы никогда не знали.

Острый конец молотка вонзается Стрижке между ключицей и шеей, сдирая кожу и обнажив поблескивающее месиво мышц. Кровь выплескивается из раны толчками. Стрижка, хрипя, оседает на пол.

Мартын добивает ее остервенелыми ударами по лицу, по груди, по плечам, на глазах ее лысых нелепых кукол, на наших глазах. Темные брызги летят во все стороны, а глухой стук сменяется влажным чавканьем. Тело Стрижки содрогается с каждым ударом, лицо разбито вдребезги, нос раздроблен, один глаз вытек, рот зияет кровавой дырой. Теперь никто не назвал бы ее красивой.

Цыган с Валькой налетают на Мартына с кулаками, пытаясь выдрать из его рук молоток. Их пальцы скользят по липкой рукояти, Мартын с рычанием рвется из рук, а дверь в прихожей содрогается под кулаками соседей. Едва Цыгану удается завладеть молотком, как Мартын разражается жутким звериным воем.

– Заткнись! – орет Цыган, потрясая окровавленным молотком. – Заткнись, тварь, псих ненормальный, заткнись!

Напоенный влагой ветер врывается в окно, взметнув к потолку тюлевые занавески, разгоняя сырой запах бойни. Гром довольно рокочет, словно некое божество получило свою кровавую жертву и теперь готово наградить дождем измученный зноем мир.

Высадив хлипкую дверь, соседи наконец врываются в квартиру, чтобы увидеть меня, забившегося в угол, Цыгана с орудием убийства в руке, залитый кровью ковер и обезображенное нечто, еще несколько минут назад бывшее нашей Таней. И дядя Володя, здоровенный «афганец» из квартиры напротив, хуком справа сносит Цыгана с ног. Взвизгнув, Валька кидается к окну, но дядя Володя ловит его за волосы.

– Вы… сукины дети! – ревет он. – Что вы натворили?..

Тоненько подвывая, Мартын сжимает в объятиях обезображенное тело сестры.

Ален Делон мог бы поучиться у него актерскому мастерству.

А за окном свинцовое небо прорывается благодатным дождем.

2004

– Хватит, – сказал я. – Это было давно, Мартын.

– А я все помню как сейчас! – Он шутливо погрозил мне пальцем. – И что потом было. Как ты вдруг возомнил себя благородным мстителем…

– Прости! – крикнул я и, вцепившись в спинку кровати, начал подниматься на ноги. – Прости за все. Позволь нам уйти.

– Куда ж вы пойдете? На улице дождь, ты на ногах не стоишь, а Полианна того гляди родит. Можно, конечно, вызвать такси, но телефона у меня нет, а с твоим случилась беда, – он виновато развел руками, – я его утопил в сортире. Ей-богу, совершенно нечаянно!

Леля смотрела на нас, теребя куклу, как никогда похожая на маленькую девочку. Кукла вдруг снова сказала «мама», и Леля, вздрогнув, выронила ее.

Покачиваясь на ватных ногах, я лихорадочно озирался, ища хоть какое-то оружие. Задачу отнюдь не облегчало то, что перед глазами у меня по-прежнему все плыло.

– Ну вот что, – промолвил Мартын. – Помоги мне решить одну проблему в подвале, и я сам подброшу вас до станции. Обещаю.

– В подвале? – со страхом переспросил я. – Что в подвале?

– Сказал же: проблема. А Полианна пусть пока подождет здесь.

– Пожалуйста, перестаньте называть меня Полианной, – попросила Леля. – И вообще, я пойду с вами.

– То, что ты там увидишь, может очень плохо сказаться на твоем здоровье, Полианна, – спокойно ответил Мартын. – Твоем и твоего ребенка. Это между нами, мальчиками. Кровавыми мальчиками.

Он протянул мне руку.

1991

Ни у кого не возникло ни малейших сомнений, что Мартын не мог жестоко убить сестру, о которой всю жизнь заботился. Такое могли совершить только те, чья сперма была найдена на ее изуродованном теле.

Следователь хлестал меня по щекам, требуя, чтобы я прекратил «валить с больной головы на здоровую». Небось Цыгана с Валькой обрабатывал кулаками. Я не осуждаю его. Сыщик старой советской закалки, прямой и честный, он не мог принять нашу версию событий. Это значило бы крах всего, во что он привык верить.

– Ты же неплохой парень! – кричал он, подкрепляя свои слова очередной затрещиной. – Ты ничего не делал, Мартынов это подтверждает. Говорит, ты просто боишься этих скотов. Так будь, наконец, мужиком. Иначе это знаешь как называется? Со-у-час-ти-е!

В конце концов он прихлопнул меня газеткой. Той самой, с «кровавыми мальчиками». В ней очередная «совесть нации» доказывала, что наше преступление – «закономерный результат годами насаждавшихся безбожия и пренебрежения к человеческой жизни во имя химеры светлого коммунистического будущего», перемежая все цитатами из Достоевского. Заканчивалась статья словами: «Видимо, эти кровавые мальчики и есть обещанное нам светлое будущее». Такое уж время было – добивать издыхающий строй не брезговали ничем.

– Бред, конечно, – промолвил следователь. – Но погоняло звучит. – Положив руку мне на плечо, доверительно заглянул в глаза: – Как считаешь, подходит оно тебе?

Я решил, что не подходит. Я не хотел, чтобы моего отца уволили с работы, как Валькиного, чтобы нам били окна, как семье Цыгана, чтобы соседки шипели моей матери вслед.

Рассказывая на суде, как Мартын защищал сестру от насилия, я пытался углядеть на его лице хотя бы промельк раскаяния. Но видел лишь показной гнев и лживую скорбь. Когда я закончил давать показания, уголок его рта дрогнул в едва заметной усмешке.

Валька зарыдал в голос, а Цыган вскочил, крича, что убьет меня. Мать Мартына смотрела на них тяжелым, потухшим взглядом. И когда суд вынес решение – по десять лет лишения свободы, максимальный срок для нашего возраста, – у меня было чувство, что это и мне приговор.

Моя семья перебралась на другой конец города. Доучиваться мне позволили на дому. Родители не могли выносить косых взглядов, а я не мог видеть Мартына.

И ад следовал за ним.

Охрана обнаружила Вальку на рассвете – тщедушное тело, почерневшее от побоев, скорчилось под нарами в луже свернувшейся крови.

Несколькими днями позже отец Цыгана сел на диван, вставил в рот двустволку и снес себе затылок, прибавив к узору на ковре собственные мозги. Должно быть, Валькина участь напомнила ему о том, что прямо сейчас происходило с его собственным сыном.

Следующим чуть было не стал я. Однажды лег в горячую ванну, прихватив старую отцовскую бритву. Но пустить в ход не смог. Трус – он и в Африке трус.

Наутро я наведался на пустырь, где Стрижка играла с муравейником. Сам не знаю, зачем.

Она была бы рада увидеть, что ее муравьишки отгрохали хоромы больше прежних. Глядя на этот неказистый дворец из веточек и трухи, я понял, что даже Мартыну не под силу разрушить все.

– Я буду жить, – прошептал я, склонившись над муравейником.

Его обитатели не обращали на меня внимания, поглощенные своими заботами.

Я выследил Мартына, когда он провожал из школы Ингу, девушку Цыгана. С ним она не была динамо-машиной. Наблюдая из-за кустов, как они обжимаются на крылечке, я до боли в руке стискивал обрезок трубы.

Она скрылась в подъезде, и я напал на Мартына.

Я его славно отделал. Он не кричал, только шипел от боли, корчась в пыли. Но когда я в очередной раз замахнулся, он сплюнул кровью и сказал спокойно:

– Ну давай. Цыгану одиноко без Вальки возле параши.

В тот момент я мог проломить ему башку. Но слова о Вальке попали в самую точку.

– Живи, – сказал я. – Можешь теперь убить меня. Покажи всем, кто ты есть на самом деле, мразь. Мне уже все равно.

Его разбитые губы растянулись в улыбке:

– А ведь это пат! В кои-то веки ты поставил мне пат! Только учти, Сашка: я всегда беру реванш.

2004

Деревянные ступеньки стонали под нашими ногами, когда мы спускались в подвал. В босые пятки мне впивались занозы, но я не обращал внимания. Меня охватила тупая апатия, как бывает у животных, угодивших в когти к хищнику.

Внизу царил полумрак. Огонь, пляшущий в окошке огромной печи в углу, разгонял темноту дрожащими отсветами. Но и этого хватало, чтобы разглядеть дубовую колоду, всю в темных потеках, на которой лежало кровавым комом то, что осталось от головы Цыгана, скаля щербатый рот; нож, воткнутый рядом, – длинный, тяжелый боевой нож, способный одним хорошим ударом перебить кость; голый торс, покрытый синюшным узором безобразных наколок, и откромсанные конечности; и, наконец, женщину в инвалидном кресле, чье лицо больше всего напоминало мумию из подвала Нормана Бейтса. Глаза ее тускло блестели, как бутылочное стекло в прогоревшем костре, седая голова, обтянутая пергаментной кожей, мелко тряслась на тощей шее. На вялых губах пузырилась слюна. Костлявые руки, похожие на птичьи лапы, покоились на коленях.

– Тетя Зина… – прошептал я. Было трудно узнать ее в этом жалком полутрупе.

– Аыыы! – промычала она. Иссохшее тело задергалось в кресле, водянистые глаза вращались. – Уыйа! Уыйа!

– Да, мама. – Отсветы огня дрожали на лице Мартына. – Убийца. – Он подошел к матери и погладил ее по макушке. Она втягивала голову в плечи, пытаясь избежать его прикосновений. – А ведь я кончил, когда лупил Танюху молотком. Чудо, что никто не заметил пятна на брюках.

– Замолчи, – сказал я. – Ты просто больной.

Он вытащил из кармана перчатки, не спеша натянул. Потом взялся за рукоять ножа. Сталь выскочила из дерева со звуком «пиньг!»

– Я зверь. Отведал крови и не могу насытиться. Когда я убивал сестренку… – Слово «сестренка» он произнес с искренней теплотой. – …Это был пик всей моей жизни. Я скучаю по ней. Мне хотелось бы повторить.

Старуха взвыла раненым зверем. Разум, увы, не покинул ее, застряв в беспомощном теле. Я представил, как она целыми днями сидит в темноте, вынужденная слушать эти откровения, и меня охватила ярость.

– Хватит! – рявкнул я. – Прекрати над ней изгаляться!

– Так избавь ее от страданий. – Он протянул мне нож. – Покажи, на что ты готов ради своей Полианны.

Наверное, я внутренне ожидал чего-то подобного. Он не заманил бы Лелю, если б не хотел заставить меня сделать что-то ужасное, на что я никогда не пошел бы даже ради спасения собственной шкуры. И все же от его слов, от спокойствия, с каким они были произнесены, меня бросило в дрожь.

– Отрежь ей голову, и можете ехать домой, – продолжал он. – Ты не сможешь заявить на меня, а я на тебя. Пат, но уже на моих условиях.

Трусливый голосок у меня в голове уверял, что старуха примет смерть как милость. И потом, шептал этот подленький голосишко, разве не она во всем виновата? Разве стал бы ее сын зверем, если бы она не лишила его детства, повесив обузу ему на шею? Она уже не человек, а обломок человека; а Леля – живая, с моим ребенком под сердцем. Есть ведь такая штука, естественный отбор называется…

– Хорошо, избавлю, – сказал я, взяв нож. И направил его в грудь Мартына.

Лезвие вонзилось в воздух, а его кулак – мне под дых. Скорчившись, я рухнул на колени. Оброненный нож жалобно звякнул о бетонный пол.

– К этому душа лежать должна, – наставительно произнес Мартын. – Иначе ни черта не выйдет.

У меня еще как лежала. Я рванулся к ножу, тускло поблескивавшему на полу, но тут же получил удар ногой в раненый бок, и мир превратился в море боли.

Подобрав нож, Мартын отступил к коляске и развернул тетю Зину ко мне лицом. Она смотрела на меня слезящимися глазами, полными ужаса.

– Смотри и учись, – сказал он и всадил нож в шею матери.

Глаза старухи вылезли из орбит, кровь хлестнула тугой струей. Дрожащий пузырь вздулся на губах и лопнул, оросив щеки рубиновыми капельками. Мартын полоснул ножом, рассекая гортань и трахею. Кровь хлынула из ее носа и рта, заливая платье. Тетя Зина несколько раз содрогнулась и замерла, уронив голову на грудь.

Я кричал. Орал, визжал, корчась на полу, как раздавленное насекомое, срывая голос, словно криком мог разогнать тьму, готовую поглотить мой рассудок. Мартын резкими, отработанными движениями рассек мышцы и позвонки и поднял голову за седые волосы, словно кровоточащий трофей.

– Этому я научился в Чечне, – сказал он. – Хочешь знать, сколько у меня на счету? Скольких ты убил, когда поддержал меня на суде?

Меня захлестнуло слепое бешенство. Одна мысль билась в голове – растерзать, уничтожить эту тварь любой ценой!

Превозмогая боль, я начал вставать, но Мартын толкнул мне навстречу коляску с обезглавленным телом. Она ударила меня по коленям и сбила с ног. Труп рухнул сверху, обняв меня вялыми руками, заливая кровью, толчками бьющей из обрубка шеи. Задыхаясь, я пытался скинуть его…

Мартын открыл заслонку печи. Из ее раскаленной пасти гулко рвануло жаром, кирпичные стены проступили из темноты.

Он швырнул голову в печь.

Пламя встрепенулось, принимая подношение, заполняя подвал смрадом горящей плоти. Огромная тень Мартына металась по стене. Сквозь слезы, застившие взгляд, я видел, как огонь охватил спутанную паутину волос, как лопнули глаза, выплеснувшись на щеки шипящими сгустками. Заслонка захлопнулась с громовым лязгом, навсегда отсекая тетю Зину от мира живых.

А Мартын уже приближался ко мне, весь в крови – ухмыляющийся дьявол с окровавленным ножом в руке.

Круглый белый заварник ядром просвистел в воздухе и разлетелся о его голову, разметав во все стороны брызги кипятка. Взвыв, Мартын упал на одно колено. Из-под его волос потекла кровь.

– Саша, беги! – кричала Леля. Она стояла на лестнице, цепляясь за перила, – смешная маленькая фигурка, неуместная в этом кровавом кошмаре.

Я столкнул с себя тело. Оно повалилось Мартыну под ноги, и тот растянулся на полу, по-волчьи лязгнув зубами. Клинок чиркнул по бетону, высекая фонтанчик искр, а я, вскочив, кинулся к лестнице, к Леле… Три ступеньки оставалось, когда сильные пальцы вцепились мне в лодыжку и потащили назад. Пересчитывая лбом ступени, я услышал визг Лели. В голове сверкнуло, а потом меня снова поглотила темнота.

В этой темноте ждала меня Стрижка, совершенно нагая, как в день своей смерти, испускающая серебристое свечение. Вокруг нее сновала армия муравьишек. Она с улыбкой раскрыла мне объятия и сказала весело:

– Ничего не бойся, мальчик!

1992

Ранней весной, незадолго до переезда, я пришел на кладбище. Сгребавший снег лохматый студент в косухе охотно объяснил, как найти могилу Тани Мартыновой.

– Эх, чудо была девчонка, – вздохнул он. – Гадов бы этих своими руками…

– Ты ее знал? – удивился я.

– Ну как знал… – Опершись на лопату, парень сунул в рот сигаретку, щелкнул зажигалкой. – Меня пару лет назад кошмары замордовали, б-р-р… В штаны дул конкретно. Перезубрил. Ты ж поступаешь, да? Считай, предупрежден. Думал я академку взять и прилечь в больничку. А хозяйка, у которой я квартиру снимал, говорит: сходи к Мартыновым. Пошел. Таня мне сразу понравилась, хотя куклы эти ее, конечно… Глаза у нее такие были, знаешь, не пустые, как у дебилки, а, наоборот, будто она шарит там, где мы ни бум-бум. Она сказала: «Ничего не бойся, мальчик». Мальчик! И вот как-то сразу я понял, что ничего не должен бояться на свете. А она меня обняла, крепко-крепко. И знаешь, как отрезало. Дрянь всякая больше не снится.

Я молчал, пряча руки в карманы джинсов, чтобы он не заметил, как они дрожат.

– Брательник у нее странный какой-то, – добавил студент. Сизый дымок его сигареты вился в холодном воздухе. – Я за посетителями приглядываю, так, знаешь, от нефиг делать. Он сюда постоянно ходит. А только улыбочка у него, когда на могилку смотрит, ой нехорошая. Не иначе те гады ему здорово удружили.

– А ты не думал, что это его рук дело? – выпалил я. – Что те насиловали, а он убивал?

Студент посмотрел на меня круглыми глазами:

– Так его бы по отпечаткам!..

– А они были. Он же гвозди этим молотком заколачивал.

– А тот, третий пацан, который его слова подтвердил?

– Третий пацан струсил, – сказал я. – Побоялся за себя и свою семью. Многие хотели… своими руками.

– Твою же… Ты тот третий, да?

– Он самый.

Он смотрел на меня, как на говно.

– Как же ты можешь с этим жить?

– А кто сказал, что я живу? – ответил я и зашагал вдоль могил.

Серые лица усопших равнодушно провожали меня взглядами с гранитных надгробий. Глядя на них, я вдруг с пронзительной ясностью вспомнил день, когда впервые узнал, что однажды умру. Было мне четыре года. Со мной случилась настоящая истерика, мама еле смогла меня успокоить. Впрочем, детям смерть все равно кажется чем-то пугающим, но сказочным. Детство кончается, когда принимаешь ее как факт.

Могила не была огорожена: просто земляной холмик с грубо отесанным крестом в окружении увядших цветов. В ветвях надрывалась ворона, но некому было откликнуться на ее тоскливый зов.

Мне хотелось завыть. Упасть на стылую землю, где тлели Стрижкины косточки. Запустить в нее пальцы. Врасти в нее.

Не будет больше муравьишек. Не будет досадных приключений, объятий и дурацких танцев под музыку. Остался только этот клочок земли да трухлявый крест. И под убогим этим крестом, вместе с юродивой девчонкой, погребено было наше прошлое, наши радости и чаяния, наша детская вера в окружающий мир.

– Прости меня, Таня, – прошептал я. – Обещаю, что никогда больше не буду трусом.

2004

Но я был и остался трусом, а теперь очутился в аду. Смотрел на останки, сваленные у стены, словно дрова, на веревку с петлей, поджидавшую меня, как героиню «Десяти негритят», на печь, в которой утробно гудело пламя, превращая в золу человеческую плоть. Печь тоже ждала. И ждал дьявол с обожженным, окровавленным лицом и ножом в руке, зажимая рот моей жене.

Леля ежилась в инвалидном кресле, дрожа всем телом.

– Если будешь тянуть, я вспорю ей живот, – сказал Мартын. – Как боженька завещал: богу – богово, а Полианне – кесарево. Она еще успеет увидеть, как ваш ребенок превращается в золу.

Леля жалобно замычала. В ее карих глазах над затянутой в перчатку рукой плескался ужас.

– Ты все равно убьешь нас, – сказал я.

– Ясен пень. – Он поднес нож к ее глазу. Она зажмурилась. – Залезай.

Он не оставит свидетельницу, это я понимал. Но и видеть, как он вонзит в нее нож, не мог. А потому влез на колоду и дрожащими руками взялся за петлю.

Острие ножа коснулось Лелиного века.

Я накинул петлю на голову. Ноги подкашивались, колода угрожающе зашаталась.

– Затяни вот так. – Мартын покрутил головой. Я последовал указанию. Петля мягко обжала шею. Пока еще мягко.

– Мы же были друзьями! – Не знаю, зачем я это сказал. Слепая надежда, порожденная отчаянием.

– Не надо ля-ля, – улыбнулся Мартын. – Вы бы первые меня сдали, и тогда не Цыгана с Валькой, а меня жарили бы в пердак.

Он отпустил Лелю. Она со всхлипом втянула в себя воздух.

– Хочешь, чтобы твой муж жил? – Леля горячо закивала. – Вставай.

Она попыталась, но ноги не слушались ее. Мартын рывком вздернул ее на ноги и толкнул ко мне.

– Ты действительно его любишь?

– Да… – прошептала она одними губами.

– Не слышу?

– Люблю! Люблю! – закричала Леля. – Умоляю, не надо!

– Любовь, как говорится, зла. – Он пощекотал ей ножом пупок. Леля жалобно пискнула. – Кто там, мальчик или девочка?

– Девочка! – Внезапно Леля схватила его за руку, положила себе на живот и улыбнулась сквозь слезы: – Чувствуете? Ножками толкается. Мы очень хотим жить.

Мартын вытаращился на нее. И расхохотался. Леля захохотала тоже, срываясь на рыдания.

Хорошая попытка, подумал я. Только таких не разжалобишь. Такие давят людей как муравьишек.

– Твоей девочке нужен отец, верно? – Глаза Мартына сияли. – Я рос без отца, и посмотри, что получилось. Не хочешь, чтобы твой ребенок стал такой же дрянью?

– Нет… ой, простите! – Леля испуганно зажала рот ладошкой.

– Ты хочешь быть поддержкой и опорой для своего мужа?

– Да! Да!

– Как хочешь, – улыбнулся он. И ногой вытолкнул из-под меня колоду.

Веревка врезалась в горло, отсекая кислород, язык перекрыл гортань. Я услышал собственный хрип, перед глазами поплыли огненные круги, в голове загрохотали невидимые барабаны.

Потом петля ослабла. Сладкий, чудесный воздух ворвался в горящие легкие. Кто-то со стоном толкал меня вверх. Я пытался ухватиться за петлю, но руки будто налились свинцом. Постепенно проступили очертания комнаты, и я снова увидел Мартына. Он наблюдал за Лелей, которая, обхватив меня за пояс, ценой неимоверных усилий не давала мне повиснуть в петле.

– Пожалуйста! – простонала она. – Помогите… Мне нельзя… я потеряю ребенка…

– Ты не смотрела фильм «Однажды на Диком Западе»? – небрежно осведомился он. – Нет? Вот такое кино! Если выживешь – обязательно посмотри.

Отчаяние придало мне неожиданные силы. Обеими руками я сумел вцепиться в петлю и начал вытаскивать голову.

– А вот этого не надо, – покачал головою Мартын.

– Леля!.. – просипел я, дергая головой. – Тяни меня вниз! Повисни на мне!

– Нет! – Он рванулся к нам, но было уже поздно. Леля, моя умница, обхватила меня покрепче и оттолкнулась ногами от пола.

Веревка сдавила мне череп. Если бы я не держался за нее руками, мне бы наверняка оторвало голову. Но в итоге случилось то, что и должно было случиться. Не выдержав веса сразу двух тел – трех, считая ребенка! – крюк со звоном выскочил из потолка. Мы обрушились на пол в облаке известковой пыли.

Я пытался содрать с головы петлю, но одеревенелые руки не слушались.

Верхняя губа Мартына вздернулась в волчьем оскале. Он налетел на Лелю и стал остервенело пинать в грудь, в бок, в живот… Она кричала, подтягивая колени к животу в тщетной попытке защитить ребенка.

Судорожно хрипя, я полз к ним, понимая, что уже опоздал, что не смогу спасти ее, как не смог спасти Стрижку.

Удар ногой угодил мне в челюсть. В голове будто бомба взорвалась. Я опрокинулся на спину, а Мартын оседлал меня и, схватив за волосы, поднес нож к горлу.

– Ну что, – выдохнул он, – теперь тебе не все равно?

Позади него скулила на полу Леля.

Я рванулся, но его пальцы были словно из железа отлиты. Холодное лезвие взрезало мою кожу.

– Раз, – сказал он.

Леля с трудом вставала. Ее лицо было искажено болью, но она поднималась, поднималась!

– Два…

На счет «три» я плюнул ему в лицо собственными зубами. Разбитый рот отозвался ледяной болью, но ничто в жизни не доставляло мне большего удовольствия. Вскрикнув, Мартын отпрянул. И тогда Леля врезала ему по физиономии кулаком, из которого выглядывал винт потолочного крюка.

Витой болт пробил левый глаз Мартына. От его вопля, казалось, содрогнулись стены подвала. Его кулак достал Лелю в живот, и она отлетела, выдернув болт с отвратительным чмоканьем.

Но главное – Мартын выронил нож. Это была первая его ошибка, и она же стала последней. Когда он снова повернулся ко мне, зажимая рукой истекающую кровавой слизью глазницу, я встретил его ножом.

За Лелю! За Стрижку! За тетю Зину! За Цыгана с Валькой! За всех и за каждого!

Я бил в правую часть живота, стараясь попасть в печень, чувствуя, как бежит по руке горячая кровь. Мартын перехватил мое запястье, но от крови оно стало скользким, и я высвободился, раскроив ему пальцы до кости вместе с перчаткой. Тогда он вцепился мне в глотку другой рукой, и перед моими глазами опять заплясали огненные мухи…

– Мразь! – прорычала Леля зверенышем и, обхватив Мартына за плечи, несколько раз воткнула винт ему в горло. С хрипом он рухнул вперед, насадившись грудью на нож. Кровь выплеснулась у него изо рта, окропив мне лицо.

Леля повалилась на колени, судорожно всхлипывая.

Мартын придавил меня мертвым грузом. Его голова лежала у меня на груди, пропитывая кровью майку. В уцелевшем глазу застыло почти детское удивление.

Должно быть, он в какой-то момент уверовал в свою неуязвимость. Возомнил, будто страдать и истекать кровью могут все, кроме него.

– Шах и мат, – просипел я.

2019

«Николай Юрьевич Мартынов (14 апреля 1975—19 октября 2004) – советский и российский серийный убийца. Первое преступление совершил в возрасте 16 лет, жертвой стала его 14-летняя сестра Татьяна, страдавшая отставанием в развитии. Перед убийством он подбил своих приятелей изнасиловать беспомощную девочку, что позволило ему свалить все на них…»

Так начинается статья о Мартыне в «Википедии» – и так заканчивается история Кровавых мальчиков. Я остался последний. Мальчик, который выжил.

После больницы мне предстояло судебное разбирательство. Прокурор требовал вкатить мне пять лет за «недопустимое превышение самообороны», упирая на то, что я не испытываю ни малейшего раскаянья. Столько и дали – условно.

Должно быть, некоторые служители закона считают, что миру не обойтись без таких, как Мартын. Или даже чувствуют глубокое внутреннее родство с ними.

Хотя в одном он прав. Раскаиваюсь я лишь в том, что не сделал этого раньше. Не потому, что мы едва не стали последними жертвами Мартына (кстати, точное их число не установлено до сих пор), не потому, что наша дочь выжила лишь чудом, а Леля больше не сможет иметь детей. Просто таких, как он, не должно быть на свете.

Кошмары до сих пор мучают меня, хотя с той октябрьской ночи прошло уже пятнадцать лет. В следующем году наша Таня заканчивает школу.

Та, в честь кого мы ее назвали, до сих пор является мне по ночам, когда я задыхаюсь во сне от ужаса. Муравьишки, великие труженики, всюду сопровождают свою королеву, неистребимые в своем извечном, упорном стремлении к жизни.

Стрижка обнимает меня крепко-крепко и шепчет: «Ничего не бойся, мальчик».

И кошмары отступают.

Оксана Ветловская

Земля медузы

И небо, и океан были цвета медицинской нержавеющей стали – именно того бесстрастно-серого, безупречно строгого оттенка, который ни с чем не спутать. Вода сдержанно поблескивала, будто привычный инструмент в опытной руке. Горизонт был ровен и тонок, как режущая кромка.

По правую сторону, вроде бы далеко, ворчали волны: небольшие и обманчиво смирные, они поджидали зазевавшихся водителей. Путь пролегал «по отливу» – то есть прямо по океанскому дну в те часы, когда вода отступала на восток, открывая у подножия скал нализанный пляж из вулканического черного песка, тяжелого, плотного, спрессованного настолько, что порой казалось, что автомобиль едет по асфальту. Иногда водитель резко выворачивал вправо, объезжая устья рек: тогда старый японский внедорожник долго шелестел шинами по мелкой воде, сильно забирая в океан, и если тут прощелкать клювом и заехать слишком далеко, то запросто можно было утопить машину в набежавшей волне. А то и самому утонуть. Это еще отец объяснял. С отцом Родион лет с семи стал ездить «по отливу» в «центр» – единственный город на острове. Прочие места людского обитания тут – небольшие поселки и военные базы посреди непроходимых лесов. Нигде больше Родион не видел настолько непролазных зарослей. Подлесок из низкого, но густого курильского бамбука превращал здешнюю чащу в сущие дебри. На северной оконечности в них водились медведи; перед поездкой Родион вычитал в Сети, что в последние годы хищники обнаглели и разбрелись по всему острову, а все потому, что много поселений теперь стояли заброшенными. Природа жадно забирала назад то, что некогда отвоевал у нее человек.

Родион помнил, что «по отливу» в поселок ездили все лето. По единственной дороге, мощенной плитами «стратегичке», можно было проехать только зимой, когда снег прочно становился, потому что по разбитым непогодой и землетрясениями бетонным глыбищам проползла бы разве что гусеничная техника. Здесь случались сильнейшие шторма, когда две бесконечности на востоке – небо и вода – темнели, сливаясь друг с другом в озверелую сизую мглу, Тихий океан бесновался, бросаясь на скалы, и тогда поселок по несколько дней бывал отрезан от мира. Именно в такой штормовой день, по семейному преданию, и появился на свет Родион. До городской больницы было ехать далеко, хотя «стратегичка» тогда была еще вполне сносной дорогой, и мать рожала его в поселковом медпункте. В те времена, в середине восьмидесятых, военный поселок был образцом чистоты и порядка: нарядные клумбы вместо вездесущего бамбука и травы по пояс, дома в свежей штукатурке, и даже белье на балконах запрещалось вешать… ну, так рассказывал отец, сам Родион все это наверняка видел, но не помнил. Его память начиналась уже только с девяностых, когда дома поселка стали стремительно пустеть: жители, военные и геологи – кто мог – покидали остров, отправлялись на «большую землю», а кто-то и вовсе прочь из огромной рассыпающейся страны.

Именно тогда уехала мать. Навсегда. И это была самая первая трещина в Родионовой биографии: такие бывают на защитном стекле телефона, вроде бы тонкие и незаметные, они неумолимо ползут дальше, лишая стекло прочности. Мать не то чтобы не любила сына – просто ей, восемнадцатилетней девчонкой выскочившей за летчика, поехавшей за ним на край света, слишком быстро наскучил замкнутый мирок поселка, где танцы в офицерском клубе были целым событием, даже вынести мусор было событием, ради прогулки с мусорным ведром офицерские жены наряжались как на праздник. И мимоходом родившийся ребенок ей быстро наскучил тоже. «Смысл, – слово, которое часто повторяла она. – Тут ни в чем нет смысла». Однажды она уехала погостить к родителям на материк и просто не вернулась.

– Смысл ей… Да в одном он: бабы – курвы, – высказался по этому поводу отец.

Внешне безразличный, он долго курил в настежь открытое окно. Потом чертыхнулся: сигарета выпала из прыгающих пальцев, тюкнула по карнизу. Пятилетний Родион повторил про себя: «Смысл». По звучанию слово было скользкое, как брусок мыла, и суть его тоже ускользала.

…Костя, молодой журналист, потребовал остановить машину и, шлепая по оставшимся с отлива лужам, побежал снимать черные скалы и серый океан, на ходу переоснащая объективом свою крупнокалиберную зеркалку. Лет на десять младше Родиона, Костя, вчерашний студент-выпускник, ходячий набор штампов относительно успешной молодежи – хипстер, блогер, сотрудник крупного новостного интернет-портала, дрищ с копной высветленных по моде волос, он познакомился с Родионом на волне скандала вокруг его клиники, прознал, откуда тот родом, и уговорил поехать с ним в это путешествие. Быть кем-то вроде гида. Костя мечтал отснять «хайповый» материал о какой-нибудь «жопе мира».

– Чтоб я про свою малую родину такого больше от тебя не слышал, – буркнул Родион.

Подумал и согласился. Что угодно было лучше, чем сидеть в пустой квартире и пить в одиночестве. Родион вполне осознавал, что у него есть все шансы превратиться в тихого алкоголика. К сожалению, это было наследственное.

Много лет после отъезда матери отец держался. Он служил в штабе вертолетного полка и каждое утро отправлялся пешком в расположение неподалеку. Остров считался наиболее вероятным местом высадки возможного противника: спорная территория, южнее – Япония, за океаном – Америка. Родион приходил из школы, готовил нехитрый обед, потом ужин и ждал отца, глядя в окно: удобно, окна кухни и большой комнаты выходили на «централку», единственную, по сути, улицу поселка, мощенную все теми же бетонными плитами, превратившимися от частых дождей в подобие вылезших из земли древних окаменелостей. Попивать отец начал, когда Родион учился уже в старших классах. Все больше, все глуше, всегда в одиночку.

– Батя, ну ты чего? – укорял его Родион.

– Она права: ни в чем нет смысла, – ответил как-то отец, удерживая на столе бутылку, которую Родион попытался было забрать.

Разумеется, отец говорил о матери. Так и не смог ее забыть. Вскоре Родион закончил школу, на семейные сбережения уехал попытать счастья в Москву, неожиданно легко поступил в тамошний медицинский вуз, отец же рано, как все военные, вышел на пенсию и остался в поселке – ему-то ехать было некуда. Когда Родион, веселый циничный студент «меда», приехал на каникулы (а получилось только после второго курса: дорого, до островного «центра» лететь почти через всю Россию, с пересадками), то обнаружил отца уже спившимся напрочь, обтрепанным и синюшным алкашом в такой стадии, которую сверстники Родиона презрительно называли «бухарь». Таких – проспиртованных безымянных тел с циррозом печени, бомжей из московских вокзалов и подворотен, – полно было в морге, где Родион работал ночным санитаром, вполне недурная работа для студента, сиди себе над учебником, зубри, или спи, или в телевизор пялься, главное – в документах ничего не напутать, когда труп привезут. Однако подработка оказалась словно неким предзнаменованием: на следующий год отец по пьяни замерз насмерть, у самого дома, прямо на «централке». Упал – и мигом замело. А метели на острове бывали лютые, иногда жителям поселка приходилось спускаться из окон вторых этажей, чтобы откопать в снегу дверь подъезда и окна соседей этажом ниже. Из-за учебы и подработок Родион не смог прилететь на похороны. И вообще с тех пор даже не думал возвращаться на остров. Но с нелепой отцовской смертью незримая трещина поперек его жизни стала длиннее и глубже.

– Эй, турист! – закричал водитель, открыв дверь. – Сворачивай съемку, скоро прилив начнется! Щас уеду, сам выбирайся как знаешь!

Пока Костя возился с фототехникой, Родион вышел поразмяться, побродить вокруг автомобиля по антрацитовому влажному песку. Нахлынули звуки и запахи, до того лишь просачивающиеся из окна, знакомые с детства: гул океана, сдержанный, но грозный, скрипучие крики чаек, йодистый запах водорослей… и дух разложения. Последнее Родион, три с лишним года отработавший в морге, ни с чем бы не перепутал: удушливый сладковатый смрад, какой царит в секции с гнилыми трупами, еще потом много лет, даже когда Родион стал преуспевающим пластическим хирургом, иногда мерещился ему во снах. Ужаснее всего, помнится, был убитый толстяк, которого нашли в лесопарке: на момент, когда его доставили в морг, в нем завелось столько всякой живности, что каталка под ним слегка ездила туда-сюда. Родион никогда не считал себя впечатлительным, но эта каталка позже во сне не раз ехала на него по коридору…

Труп обнаружился неподалеку, за большим отполированным волнами камнем. Мужчина в дешевом тренировочном костюме, какими торговали на острове. Лицо распухло и поблекло, из приоткрытого рта вывешивались, распластавшись по щекам, нити водорослей.

– Тут труп, – громко сказал Родион. – У вас в поселке никто не пропадал в последние дни?

– Чего? – заорал водитель. – Не слышу!

– Утопленник тут, говорю!

Подошел Костя и первым делом вывернул на песок весь свой завтрак. Родион спокойно и внимательно разглядывал тело. Водитель, пожилой мужик, капитан в отставке, всякого навидавшийся, тоже не слишком впечатлился, только сказал:

– Ну, этот не из наших. Хотя хрен поймешь, морду как раздуло… Со скал, что ли, свалился?

– Волной вынесло, а утонуть-то где угодно мог, – сказал Родион.

– Нельзя его тут оставлять, – сказал бледный Костя.

– А куда, в багажник запихнуть? – взъелся водитель. – Чтоб он мне всю машину провонял? А в поселке куда? Там морга нет. Да ну его на хрен, в самом-то деле. Поехали уже!

Костя пытался возражать, но Родион на правах старшего молча толкнул его к внедорожнику, с тем и отправились дальше. Носоглотка, чудилось, еще долго удерживала трупный запах. И только когда стена скал по левую сторону наконец закончилась и автомобиль свернул прочь от побережья, Родион сообразил, что же в этом трупе заставляло так пристально вглядываться, что же сознание отказывалось воспринимать: слезники глаз у покойника были расположены не на внутренней, а на внешней стороне, у висков.

Да быть не может, подумал он. Просто померещилось.

В поселке не было не только морга, но и много чего еще: ни коммунальных служб, ни даже администрации. Дело в том, что официально поселок не существовал уже около полутора десятка лет – на бумагах он перешел в разряд нежилых как раз в год гибели Родионова отца, – но расселять несколько сотен оставшихся в нем жителей, в основном бывших военных, было некуда. С той поры поселок справлялся своими силами, отрезанный от государства. Костю это обстоятельство как-то хищно радовало. Конечно, Костя был обыкновенный журналист в поисках интересного репортажа, но все же Родиона эта его особенность глухо раздражала. Собственно, познакомились-то они именно тогда, когда все, чем Родион жил раньше, разлетелось вдребезги. «Журналисты слетаются на беду, как мухи на говно», – говаривал отец. Когда-то в конце девяностых в его части умерло от пневмонии несколько солдат, случай с шумом докатился до материка, так что отец знал, о чем говорил.

Грунтовка, повернув, взобралась на небольшой холм, и открылся вид на поселок – именно эту картину Родион видел в детстве из окна машины, когда с отцом возвращался домой. Сейчас туман скрывал горные кряжи, что в солнечный день сторожили горизонт, подпирая небо притупленными вулканическими вершинами. Все Курилы – будто склад со взрывчаткой, на одном только этом острове действующих вулканов около двадцати, и, как посмотришь вдаль – один непременно дымит. Сам поселок, несмотря на туман, был виден как на ладони: россыпь неказистых сейсмоустойчивых трехэтажек вокруг безымянной центральной улицы, и лишь в половине из них жили люди, прочие тупо таращились темными глазницами пустых окон. Из нежилых домов тут утаскивали всё, включая оконные рамы.

Количество необитаемых домов, по сравнению с тем, что помнилось Родиону, явно увеличилось. А еще неподалеку от окраины поселка появился длинный глубокий овраг, из которого шел какой-то белый дым.

– Что это? – спросил Родион у водителя. – Ну, провал вон там.

– Так землетрясение сильное же было, два года тому назад. Никто на всем острове ничего похожего не припомнит. Полгода все во времянках жили, боялись, что еще тряханет. Но ни один дом не рухнул, представляете? Во строили при Советах! А трясло – аж земля треснула.

– Почему дымит?

– Да пар это. Там, внизу, горячий источник образовался. Вы туда к краю не ходите – провалиться можно. Сваритесь вкрутую. К тому же пар ядовитый какой-то. Там еще газы подземные выходят.

– Ну ни фига себе! И даже забором не обнесли! – азартно восхитился Костя. Родион чуть не поморщился.

– Стройматериалы тут на вес золота, – сухо заметил водитель и остановил машину. – Ну все, приехали. Дольше трех дней торчать тут не советую. В конце недели обещают сильный шторм. Застрять можете надолго. Я пережду прилив и вечером уеду, до темноты должен успеть. Если через три дня попутку не найдете – звоните, заберу. Такса та же.

– А разве вы не тут живете? – спросил Костя, выгружая рюкзаки.

– Жил раньше. Уехал после землетрясения. Вот скажите, у вас есть цель в жизни?

– Конечно. Репортажи хочу крутые делать.

Родион промолчал. Любые цели у него остались в прошлом. Его будущее было так же бессмысленно, как у заброшенных зданий поселка.

– И у меня есть, – сказал водитель. – Жена вот, да дочка скоро замуж выйдет. Внуков хочу нянчить. Дом свой хочу построить. А это место не любит тех, у кого в жизни есть смысл.

«Смысл». Снова это отвратительное слово. Еще год назад в жизни Родиона вроде как было полно смысла, да теперь он весь слился.

– Зря вас черт сюда понес, – вдруг в сердцах сказал водитель. – Тут и раньше все было как после атомной войны, а сейчас так вообще… В «заброшки» не суйтесь. Там, говорят, опасно.

– Отчего? – спросил Родион. – Все детство в них с пацанами шастал.

– Ну как хотите, – водитель только рукой махнул.

Проснулся Родион от тишины. После многолетней привычки к шуму мегаполиса – даже в тихом квартале престижных новостроек круглые сутки был слышен отдаленный гул автострады – тишина казалась неестественной, будто в комнате со звукоизоляционными стенами или будто вдруг лишился слуха. Засыпал Родион под ютубовское бормотание с Костиного телефона, то и дело подвисавшее, – против ожидания, связь здесь была, пробивался даже плохонький мобильный Интернет – а теперь, с пробуждением, тишина ударила по ушам, будто две огромные ладони.

Родион подошел к окну. Вид, знакомый едва ли не на ощупь. Все детство он видел из окон разные вариации этой картины. Череда редко поставленных приземистых трехэтажек, дальние – «заброшки». Между домами – сколоченные из чего попало либо сделанные из пустых цистерн сарайчики-времянки, жилища на периоды землетрясений, кладовки во все остальное время. Разнотравье с островками курильского бамбука, искореженные ветрами плохо прижившиеся деревца, посаженные еще при основании поселка. Туман. Деревянные рамы сочили сырость: пластиковые здесь были роскошью. Приютил Родиона и Костю сослуживец отца, одинокий и нищий военный пенсионер. Оказалось, он уже с утра напивается на кухне – в точности как отец в последние годы жизни. Молчаливый, безразличный, с больной распухшей ногой, на которую он прямо сквозь штанину без конца прикладывал компрессы из той же водки. Родион только молча поглядел на это дело и подумал, что ему самому въевшаяся в каждую жилу Москва уже не дала бы тут выжить. Он бы даже не пил – он бы тут просто повесился.

А Москва когда-то встретила его с распростертыми объятиями. Ему прочили будущее блестящего хирурга, и когда Родион ушел в пластическую хирургию – прежде всего потому, что в этой области гарантированно водились деньги, – кое-кто из сокурсников, да и учителей, исплевался ядом: мол, променял талант на шелест купюр. Вместо того чтобы спасать жизни, взялся «перекраивать огребальники скучающим бабам». Объективно, это было не совсем так: все же часть пластических операций делается по медицинским показаниям, да и простая «блажь» порой действительно меняет жизнь человека к лучшему, избавляя от давнего комплекса. Но Родион не спорил. Он был доволен собой. Мечтал вырваться из захолустья и нищеты – и сделал это. Знал бы заранее, куда его приведет пластическая хирургия, так лучше бы все эти годы в государственной больнице челюстно-лицевым хирургом работал. Может, и заговорил бы, задобрил как-то, зацементировал незримую трещину.

Но тогда он о подобном вовсе не думал. Он прославился как молодой, но отличный специалист по ринопластике – изменению формы носа. Сложная, тонкая работа, успешно практикующих по всей стране знают поименно. Дорогая частная клиника, богатые и, что важно, довольные результатом клиенты, отличный заработок. Успех не ударил Родиону в голову, он аккуратно обращался с деньгами и еще более бережно – со своей личной жизнью, хотя на него, эффектного шатена фотогеничной наружности, находилось много охотниц. Долго выбирал, вдумчиво приглядывался, нашел свою красавицу Наташку, не пустоголовую малолетку, а умницу и ровесницу, терпеливо ухаживал. Он мечтал обо всем том, чего не было у его отца – не только о достатке, но прежде всего о крепкой счастливой семье. Все вроде бы складывалось. До поры.

…Экскурсия по родному поселку заняла от силы три часа. Родион шел по влажным от моросящего дождя плитам «централки», в которых он знал когда-то каждую трещину (новых изрядно прибавилось), и монотонно говорил Косте:

– Жилой дом. Этот тоже жилой… наполовину. А тут когда-то жил только один мужик, бывший военный… надо же, окна на месте, значит, до сих пор живет. А это «заброшка». Вот еще «заброшка»… после землетрясения в середине девяностых ее хотели взорвать как аварийную. Взрывали-взрывали, а она до сих пор стоит. А вон ворота военной части. Закрыты, странно. В Интернете написано, что она уже несколько лет как расформирована. А вот тут, в бывшей казарме, школа, здесь я учился.

Костя то и дело отбегал в сторону в поисках наиболее удачного кадра. Выбирал, разумеется, наиболее шокирующие и унылые вещи, способные гарантированно вогнать интеллигентную аудиторию его интернет-портала в состояние праведного негодования и в общий депрессивно-философский настрой, выражающийся в бесконечном муссировании темы на «Фейсбуке». Бетонные блоки и торчащие куски ржавой проволоки рядом с детской площадкой, безобразно замусоренные подъезды, истрепанный выцветший флаг у войсковой части на фоне туманной мглы (тут из будки у КПП внезапно вышел военный – значит, часть все-таки еще существовала – и потребовал от Кости удалить несколько кадров с фотоаппарата, отчего Родион почувствовал легкое злорадство).

– А вот это мой дом, – вырвалось у Родиона под конец экскурсии. Сам того не осознавая, он устроил так, чтобы под финал прогулки прийти сюда. Домой.

Обшарпанная трехэтажка с разномастными окнами и развешанным на балконах волглым бельем (что у них тут сохнет в такую хмарь?), казалось, смотрела на Родиона с укором. Он не удержался, зашел в подъезд. Второй этаж. Все очень маленькое, тесное, до ужаса грязное. Соседняя квартира, судя по крепкой крашеной двери, была жилой, а вот его с отцом – стояла заброшенная, дверь сняли вместе с косяками и, кажется, изнутри всё вымели начисто. Родион помедлил и шагнул внутрь, невольно пригибая голову, – ему все казалось, что со времен его отъезда потолки тут опустились на полметра вниз.

Так и есть – вынесли всю мебель, сняли рамы. Отслоившиеся остатки знакомых обоев в блеклую полоску, кучи мусора под ногами – не только отпавшая штукатурка, но и мятые пивные банки, бычки. Родион еще в детстве поражался: кто и как умудряется так мусорить в заброшенных помещениях поселка, где всего несколько сотен человек и пять маленьких частных магазинчиков с ограниченным ассортиментом.

Окно было явно меньше, чем ему помнилось. Кому и зачем понадобилось поднять подоконник? Родион обратил внимание на странные наросты на бетонных откосах, похожие на сталактиты. На ощупь – тот же бетон. Очень острые. В детстве он нигде тут подобного не видел. Кристаллические образования, отложения каких-то солей? Может, связано с тем паром из расщелины, который иногда окуривает поселок? Позади что-то сухо скрипнуло, будто гравий. Еще раз, громче. Родион обернулся – и вдруг осознал, что не помнит, где выход из комнаты. Там, откуда он вроде бы сюда зашел, был пустой грязный угол.

– Так… – Родион медленно повернулся. Угол, еще угол. Что за черт?!

– Слушай, давай я тебя на фоне окна сниму, типа черный силуэт, а дальше туман и «заброшки», классный кадр будет.

Костя появился из дверного проема посередине стены. И с чего Родион взял, что дверь должна быть в углу?

– Ну и планировка, вроде квартира маленькая, а настоящий лабиринт. Не двигайся, снимаю!

Разумеется, после окончания «экскурсии» Костя пожелал сунуться в несколько «заброшек». В аварийные, которые когда-то пытались взрывать, Родион его не пустил, а в остальные – пожалуйста. Родион с детства знал их наизусть, здесь он с одноклассниками играл в прятки, в войнушку. Вряд ли пустые дома так уж сильно пострадали от землетрясения двухлетней давности, раз всё еще стоят.

Зашли в подъезд ближайшей «заброшки». Здесь сталактитоподобных образований было гораздо больше, они росли из стен, полов и потолков под самыми странными углами. Приходилось внимательно смотреть под ноги, чтобы не наступить на эти каменные (бетонные, соляные?) шипы. Родион попробовал отломить пару самых тонких. Не получилось.

– Блин, что это за хренотень? – Костя фотографировал стену подъезда, сплошь утыканную шипами, будто в средневековой камере пыток.

– Без понятия. – Родион обратил внимание на окно на площадке, слишком маленькое и кособокое. Может, частично заложили кирпичом? В «заброшках»-то? Родион поднялся пролетом выше и замер в мучительном ступоре.

Все дело было в дверных проемах. Как и везде, по четыре на площадке – но все разного размера. Более того: один – узкая щель, в которую даже руку не просунуть, второй – будто для детей не больше семи лет, третий вроде нормальный, но перекошенный, и четвертый – как дырка в собачьей конуре. Небольшое квадратное отверстие на уровне пола. Родион приложил ледяные ладони к горячим вискам. Он не пил с тех пор, как договорился с Костей о поездке. Выспался. Что за черт…

Он опустился на колени и заглянул в самый маленький проем. Там было черным-черно, и оттуда тянуло леденящим холодом, как из погреба, хотя – второй этаж и на дворе лето.

Какая-то шутка. Инсталляция. Местная молодежь пошутила. Молодежи тут что, делать нечего, кроме как вести бессмысленные строительные работы в «заброшке»? Или провинившимся солдатам дали такой наряд, вроде копания канавы «от забора до обеда»?

Родион выпрямился, чувствуя, как в груди мучительно стукает сердце.

– Костя, иди сюда. Вот тебе готовая сенсация.

– Охренеть… – Костя уже был рядом и хватал ртом воздух. – Это… это как? Зачем?

– Фоткай быстрее, да пошли отсюда. – Родиону вспомнилось предупреждение водителя насчет «заброшек». Надо будет позвонить ему да спросить, что здесь происходит.

– Погоди. – Костя сунулся в перекошенный проем. – А где же в квартире окна, заложили?

Родион, пересиливая неясное тошнотворное чувство, шагнул туда же. Темень. Ледяной, зимний холод, сразу пробравший до костей. Где-то далеко был свет – слабое зеленоватое свечение, не похожее на свет от окна, – и оно, кажется, двигалось.

Родион выскочил как ошпаренный, утаскивая за собой Костю.

– Да там просто бомж с сигаретой, – неуверенно сказал тот. – Мы ведь еще на крышу хотели вылезти, мне панораму надо снять…

– В другом доме на крышу полезем, – сказал Родион почему-то шепотом.

Перед тем как уйти, они все же заглянули на третий этаж. Там дверных проемов не оказалось вообще. На месте дверей были лишь зияющие тьмой квадратные отверстия размером чуть больше дверного глазка, прямо в бетонной стене. Три из них дышали таким холодом, словно по ту сторону располагалась морозильная установка. А четвертая, напротив, обдавала жаром, как из печи. И оттуда слышались отдаленные гулкие звуки. Будто размеренно били чем-то невероятно тяжелым или работал гигантский пресс.

Ничего друг другу не сказав, Родион и Костя вышли из подъезда и направились в соседний. Там они не прошли дальше тамбура: проем второй двери представлял собой узкую щель возле самого пола.

Они в молчании пошли к соседней «заброшке». С тамбуром в крайнем подъезде все было нормально, но вот дальше… Дальше начиналась лестница. Ее ступени, низкие и узкие, словно рассчитанные под стопы карликов, да что там, младенцев, сотни, тысячи ступеней уходили куда-то вверх, далеко во тьму. Костя щелкал фотоаппаратом как одержимый, высвечивая чудовищный пролет между высоченных стен мертвенно-белым светом вспышки, но даже этот резкий свет не достигал его конца. Родион трогал крошечные ступени, смотрел на свои руки, пару раз сфотографировал лестницу на смартфон и убедился: техника видит то же, что его глаза. Прислушивался к себе: у него точно нет температуры, он определенно в ясном рассудке.

– Не понимаю, с виду обычное здание. Как все это в нем умещается? – прошептал Костя. – И вообще… Я не болен? Ты видишь то же, что я?

Родион молчал.

– Давай попробуем наверх подняться? – предложил Костя, включая мощный ручной фонарь. – Это ведь наверняка какой-то оптический эффект, там, наверху, просто зеркала стоят, такая огромная конструкция не влезет в трехэтажку…

– Да кто здесь, ешкин кот, будет зеркала устанавливать? – Родион сгреб Костю за толстовку и вытащил на улицу. – Значит, так. В «заброшки» без меня даже не вздумай соваться. Сначала разберемся, что тут творится.

– Но такие кадры…

– Тебе все ясно?

– Ну ясно, ясно.

Снаружи заброшенные трехэтажки выглядели обычно. Буднично. Разве что тьма в пустых окнах казалась слишком густой. Родиону вдруг подумалось, что ни вчера, ни сегодня он не видел в поселке ни одной собаки, ни одной кошки, тогда как во времена его детства живности тут держали много – считалось, что животные заранее чуют землетрясения и предупреждают хозяев. Только летали повсюду большие вороны – не серые, московские, а здешние, курильские, черные как ночь и клювастые. Их характерное карканье напоминало хриплый хохот.

По «централке» шли редкие прохожие: женщина с сумками, прихрамывающий военный, поодаль – пьяница, несмотря на летнее время, в грязном пуховике и едва ли не до глаз замотанный в драные тряпки, он шаткой походкой передвигался по обочине, то и дело заваливаясь в траву.

– Я не понимаю, как люди здесь все терпят, – задумчиво сказал Костя.

– Ты про дома эти жуткие? – мрачно спросил Родион.

– Не, дома наверняка чей-то арт-проект. Круто сделали. Я про уровень жизни в поселке.

– Эх, Костя. – Родиону много чего захотелось сказать, но он подумал и не стал распространяться. – Живут себе как живется. А единственный арт-проект, который тут возможен, – вон, – и указал на пьяницу.

Военный был уже близко, и вот к нему-то, из-за отеческой надежности униформы цвета хаки, Родион решил обратиться в первую очередь, держа наготове смартфон со снимком невероятного подъезда.

– Здравствуйте! Я из местных, но давно не был на острове. Подскажите, пожалуйста, а вот те «заброшки», у них внутри что-то странное…

Военный произнес короткое матерное слово и ускорил шаг. Родион развел руками, Костя скроил многозначительную мину в духе «а чего ты ждал». Тогда Родион решил обратиться к женщине с сумками. Та, едва услышав про «заброшки», попятилась от них, как от разносчиков опасной инфекции.

– Вам что, жить надоело? Туда нельзя ходить! Даже дети малые знают!

– Почему? Что там внутри такое?

– Откуда мне знать! – обойдя их по дуге, женщина тоже ускорила шаг.

– М-да. – Родион в замешательстве прочесал пятерней порядком отросшие волосы. Не стригся с тех пор, как… Ну да, с тех пор, как получил сообщение, что пациентка умерла.

Накрапывал дождь. На детской площадке, состоявшей из облезлой горки, кривого турника, песочницы, самодельных качелей и скамейки, вяло играли дети: девочка с уродливым родимым пятном на пол-лица раскачивалась на качелях, мальчик с перебинтованным предплечьем сидел на скамейке и смотрел. Двухлетка с непропорциональной шишковатой головой ел песок, и его никто не останавливал: молодая толстуха в бесформенном платье, видимо мать, отвернувшись, разговаривала с женщиной в открытом окне первого этажа. У женщины что-то было с правым глазом: заклеен пухлой ватной повязкой на пластыре. Обычный день поселка. Люди ко всему привыкают. Живут как живется – даже если неподалеку расщелина с ядовитыми газами, а в заброшенных домах происходит какая-то чертовщина.

Газы. Не в них ли причина? Случаются же коллективные видения…

К вечеру дождь усилился, из-за плохой погоды связи не было, так что дозвониться до шофера из «центра» не удалось. Костя переписывал снимки на ноутбук. На фотографиях, в контрастном свете вспышки, шипастые стены, непонятного назначения дверные проемы и невозможные лестницы выглядели еще более пугающими. Не бывает таких длительных галлюцинаций.

– Сиди тут, я схожу ненадолго кое к кому, – сказал Родион, накидывая в прихожей ветровку.

Медпункт находился на первом этаже через два дома, там же, где во времена Родионова детства. И фельдшер был тот же: Василий Иванович по прозвищу Японец. Его отец был русским моряком, а мать уроженкой Хоккайдо, но отчего-то он считал себя айном – эта таинственная народность жила на островах у Тихого океана еще до японцев, и последние из айнов давно ассимилировались, что не мешало Василию Ивановичу выпендриваться на переписи населения при указании национальности.

– Родька? – фельдшер, маленький, сутулый, с восточным узкоглазым лицом, изрядно поседевший, попятился, затем подошел и осторожно обнял Родиона. Одна ладонь у него была плотно замотана грязноватым бинтом. – Тамара, ты только глянь! Это же Родька Романов! Ты надолго? Нет? Батину могилу приехал навестить?

Из кабинета вышла Тамара, молодящаяся вдова, бессменная продавщица одного из продуктовых магазинчиков, в школьные времена Родион иногда выклянчивал у нее шоколадки в долг. Шея у нее была в бандаже. Женщина растянула в улыбке пухлые, отчаянно намазанные кроваво-красным губы:

– Видный мужик из тебя получился. Женат?

– Да так… – Родион неопределенно повел плечами. Рассказывать о своих проблемах он тут никому не собирался.

– Поняяяятно, – Тамара визгливо захохотала и сняла с вешалки дождевик. – Ну, как накобелируешься – может, меня замуж возьмешь?

– Тебя теперь сам черт замуж не возьмет, – пробурчал Василий Иванович, закрывая за женщиной дверь. – Родька, проходи. У меня коньяк есть, будешь?

– Нет, извините. Не пью. Совсем. Что у вас с рукой?

– На «централке» споткнулся, – ответил фельдшер. – Сам видишь, какие у нас тут дороги. И ремонтировать некому. Слышал, ты на врача пошел учиться? И как? Институт закончил?

– Давно. Хирургом работаю, – вымученно улыбнулся Родион.

– Ух ты. Молодец. Человеческие жизни, значит, спасаешь.

– Я пластический хирург.

– А, это по части силиконовых сисек?

– Это по части коррекции черт лица. – Родион поспешил сменить тему. – Я к вам вот по какому вопросу. Мы со знакомым приехали фоторепортаж о поселке делать. Зашли в «заброшки», а там… – Родион пролистал несколько снимков на смартфоне, повернув экран к фельдшеру. – Мы чуть мозги не вывихнули, пытаясь понять, что это. Вы случайно не знаете, кто и зачем мог это сделать?

Василий Иванович глядел на экран телефона, как загипнотизированный. Вдруг резко сказал:

– Не ходите туда больше!

– Все только твердят: «не ходите-не ходите». Хоть бы объяснили, что там происходит.

Фельдшер помолчал.

– Объяснить я тебе ничего не сумею. Расскажу одну байку, сам решай, верить или нет. У нас считается, что в тех домах теперь новые жильцы живут.

– Какие еще жильцы?

– Те, что из расщелины. Видел трещину на въезде в поселок? Ну вот… Как тут пару лет назад все тряхнуло – так земля лопнула аж до самых своих кишок. А там, по древним поверьям, много кто живет. Теперь они вместе с паром выходят на поверхность и селятся рядом с нами. Если их не беспокоить – не вредят. Живут себе тихо, обустраиваются потихоньку…

Родион наконец-то заметил, что Василий Иванович пьян до мелкой трясучки, до змия, до белочки. И странная его заторможенность, и дикие истории – всего-навсего проявления глубочайшего, как Тихий океан, алкогольного психоза. В полумраке приемного кабинета не сразу были заметны ряды пустых водочных бутылок под столом и непочатых – на тумбочке рядом с раковиной.

– Может, ахнем все-таки по маленькой?

– Нет, спасибо. Мне пора идти. До свидания.

В дверях медпункта Родион столкнулся с мальчишкой.

– Василиваныч, я занозу посадил! Здоровенную! Как бревно! Мамка сказала к вам пойти…

В сумрачном освещении Родиону показалось, будто кожа у мальчика странного, крайне нездорового темно-багрового, мясного оттенка.

– А ну-ка стой!

Но мальчишка шустро вывернулся с неожиданной силой. Родион так и не понял, почудилось или нет.

Спалось очень скверно. То и дело Родион, вздрагивая, выныривал из рваной поверхностной дремы и дико таращился в почти абсолютную тьму с темно-серым прямоугольником окна, пытаясь разобрать, не проросли ли стены шипами, не опустился ли потолок, не сузился ли дверной проем до узкой щели. А снились ему бесконечные бетонные лабиринты, из которых не было выхода, потому что дверями и окнами там служили крошечные отверстия. И что-то там постоянно ходило за спиной, дышало в затылок смрадом и морозным воздухом – будто открыли холодильник в секции с гнилыми трупами.

Под самое утро он наконец отключился намертво и проспал до начала двенадцатого. Увидев цифры часов на экране телефона, вскочил. Кости не было – как сказал хозяин квартиры, тот спозаранку побежал снимать кадры с проглянувшим в тумане солнцем и с тех пор не возвращался. Военный пенсионер снова сидел на кухне, чуть ли не в той же позе, что вчера, будто манекен, и нога его по сравнению со вчерашним распухла еще больше, натягивая ткань штанины. «Надо бы хоть глянуть, что у него с ногой, врач ты или кто», – подумал Родион, но сейчас его куда сильнее беспокоило отсутствие Кости. Как бы тот в своей охоте за эффектными кадрами в «заброшки» не сунулся.

При одной мысли о Косте и «заброшках» Родиону будто вылили на макушку стакан ледяной воды – медленно, тонкой струйкой. Он слишком хорошо знал это ощущение. Так давало о себе знать иррациональное предвестие чего-то непоправимого. Именно так Родион себя чувствовал, когда в последний раз виделся с отцом. И так же – когда в кабинет вошла та пациентка…

Она была изумительно, почти потусторонне красива. Отец у нее был крупным финансовым воротилой с труднопроизносимой кавказской фамилией, мать – русской, и две национальности смешались в ней ровно в той пропорции, чтобы выдать истинное чудо – с тонким фарфоровым глазастым лицом, смоляными волосами, безукоризненным удлиненным аристократическим носом с горбинкой. Именно этот прекрасный нос она хотела переделать в коротенький крохотный пятачок какой-то популярной певички. На первом приеме Родион отговаривал ее как только мог. Исчерпав все аргументы, сказал: «Вы же настоящая пери!» Бедная дурочка, вряд ли читавшая что-либо, кроме тегов Инстаграма на своем айфоне, она не знала, кто такие пери.

Вот тогда Родиона взял азарт, растоптавший слабое предчувствие. Такого вызова в его практике еще не попадалось. Устроить соревнование с самой природой, уже создавшей идеал красоты и гармонии. Перекроить абсолютное совершенство в нечто еще более совершенное. И уже на первичной консультации, при проведении цифрового моделирования, он понял, что сумеет это сделать. Пятачок певички был, разумеется, отменен в пользу точеного европейского носика.

Операция прошла великолепно, результатом Родион мог гордиться: да, это было совершенство, не только по форме, но и по функциональным улучшениям – безупречные линии, легкое дыхание.

Но после операции девушка не пришла в сознание и умерла спустя неделю в городской клинической больнице.

…Родион выбежал на улицу и понесся к «заброшкам». Утреннее солнце давно поглотил туман, белесая мгла студенистым куполом поднималась со стороны расщелины и расползалась по поселку разлохмаченными щупальцами. Родиону мельком припомнилось, как фельдшер Василий Иванович однажды рассказывал, будто название острова переводится с айнского как «медуза», или «земля медузы». Отчего так? Кто теперь знает. Не сказать, что медуз было особенно много в здешних водах: не больше, чем у других островов Курил.

– Костя! Да ешкин дрын… Костя!!!

У «заброшек» Родион стал звать молодого журналиста, изо всех сил драть глотку. Туман сгущался, воздух становился похожим на разбавленное молоко. Прежде всего Родион направился в тот дом, где они вчера видели невероятную лестницу и где Костя хотел проверить свою гипотезу насчет установленных на площадке зеркал и оптических эффектов. Вот та самая трехэтажка, крайний подъезд…

Двери не было. Ее не заложили кирпичом или блоками, что легко можно было проделать за сутки, – ее словно вообще тут никогда не существовало. Сплошная бетонная стена. Старая, облезлая. При этом козырек подъезда и растрескавшееся крыльцо были на месте, сохранился и ржавый остов лавочки в бурьяне, торчавший тут с незапамятных времен. Ошибки быть не могло. «Заброшки» родного поселка Родион знал как свои пять пальцев. Еще вчера вход в крайний подъезд был. Теперь он исчез.

– Да что же это, на хрен, такое-то… – Родион осторожно потрогал стену: прохладную, шершавую, в пластах вспучившейся, будто нарывы, штукатурки – настоящую, реальную, никаких сомнений.

– Костя-а! – По колено в мокрой траве он пошел к следующему подъезду. Там после тамбура пол просто заканчивался – вместо лестничного пролета зияла ямища, полная непроглядной черноты, и это не походило на то, как если бы лестница обрушилась в подвал: свет фонарика на смартфоне не выхватывал ничего, ни обломков площадки и ступеней, ни подвальных труб, – внизу была лишь бездонная тьма, куда, будто в колодец, глубоко уходили стены подъезда, напрочь лишенные дверей.

Тихо матерясь, Родион пошел дальше. Он уже не пытался себя убедить, будто тошнотворное чувство, посетившее его вчера в «заброшках», – всего-навсего недоумение, крайняя озадаченность, но никак не страх. Родиону весь последний год казалось, что свое он уже отбоялся, ибо все, что могло случиться ужасного в его жизни, уже случилось. Но нет, его нынешним чувством был именно страх.

И страх этот перерос в панический ужас, когда за дверью следующего подъезда Родион обнаружил Костину зеркалку. Фотоаппарат лежал на пыльном полу и выглядел так, будто его раздавило прессом.

…Вымораживающий каждую жилу ужас. За всю свою хирургическую практику Родион никогда прежде не испытывал ничего подобного. В полную силу ужас навалился на него не сразу – целую неделю пробовал на зуб, испытывал на прочность, пока Родион отчаянно, до сердечных перебоев и постоянных головных болей надеялся, что черноокая пери выйдет из комы. Его самое прекрасное творение за всю карьеру. Не могло все так закончиться, просто не могло.

Однако девушка умерла, так и не увидев в зеркале своего нового маленького точеного носика. Карьера Родиона полетела в тартарары, но в первые сутки он об этом не думал – равно как и не думал ни о предстоящих обвинениях, ни о суде, ни о могущественном отце мертвой пери. Родион лежал прямо на полу своей здоровенной московской квартиры и в незримых судорогах совести (давно почившей, как ему казалось) вспоминал: он ведь знал, что с некоторых пор зажравшееся руководство его клиники стало экономить на обслуживании медицинской техники – в том числе аппаратов искусственной вентиляции легких. Он знал, что новый анестезиолог был взят на работу не из-за опыта, а из-за связей. Родион не схлестнулся с руководством на этой почве лишь потому, что ему очень хорошо платили. Да ведь он же вообще поначалу не хотел делать проклятую операцию! Надо было сразу выпроводить соплячку пинком под зад…

В уголовном деле Родион оказался среди подозреваемых. Главным подозреваемым, конечно, был анестезиолог, его-то и взяли под стражу – а еще его ассистентку и директора клиники. Родиона отпустили, но именно ему, как обладателю самого распиаренного имени в этой злополучной истории, досталась вся грязь публичных обвинений. Явившись на очередное судебное заседание – отпущен он был под обязательство о явке, – Родион нос к носу столкнулся с отцом погибшей… убитой. Далекие от медицины люди нередко думают, будто абсолютно всем, что касается операции, заведует хирург, и лишь он один ответственен за ее исход. Отец мертвой пери, жирный, носатый, с бешеными смоляными глазами навыкате, в гибели единственной дочери винил только Родиона. Словосочетания «неисправность аппарата искусственной вентиляции легких» и «халатность анестезиолога» ему не говорили ровно ни о чем. Над его дочерью со скальпелем стоял Родион – следовательно, Родион ее и убил. И в сущности, отец пери был не так уж неправ… Перемежая свои слова напалмовой матерщиной с кавказским акцентом, он заорал Родиону в лицо: «Я тебя живьем закопаю! Ты у меня даже к ветеринарному пункту на сто шагов не подойдешь! Не то что к человеческой больнице! Коновал херов!» Связи у финансового воротилы были куда более прокаченными, чем даже у Родиона с его многочисленными полезными знакомствами. Сначала перед ним захлопнулись все двери московских клиник эстетической медицины. Потом почти всех клиник вообще. Анестезиолога посадили, директор вывернулся, а Родиона оправдали, но никакое оправдание ему уже помочь не могло.

Казалось тогда, ничего страшнее случиться уже не может. Тем не менее трещине поперек его жизни суждено было разверзнуться до пропасти, и самое чудовищное судьба приберегла напоследок.

Спустя два месяца (дело было на редкость мерзостной осенью, холодной, сухой и пыльной настолько, что на зубах скрипело) они с женой пошли в кино – жалкая попытка развеяться. Родион работал в окраинной поликлинике и изо всех сил цеплялся за самого себя, чтобы не провалиться в депрессию. Наташка оказалась не только умной и красивой, но и преданной женой, поддерживала его как могла. Они только вышли из дома, как из-под арки к ним вынырнул тощий паренек лет двадцати в узких пидороватых джинсиках и модном пальто. В его бескровном лице было что-то истерическое, невменяемое, и Родион подался в сторону, увлекая за собой Наташку. Но парень живо заступил им дорогу и, уставившись Родиону в глаза стеклянным шальным взглядом, запинаясь, выговорил: «В-вы убили мою невесту», а после сделал нечто такое, чего от мужчины Родион никогда бы не ждал, нечто бесконечно, смертельно подлое. Он плеснул что-то из склянки, которую прятал под расстегнутым пальто. Родион инстинктивно увернулся, да и жидкость летела по весьма непредсказуемой траектории, так что угодила точно на Наташку.

Та секунда-другая прострации, почти полного выпадения из реальности, пока Наташка истошно кричала, прижимая ладони к глазам, а парень убегал, отбросив склянку, растянулись в воспоминании Родиона на месяцы, годы. На самом деле он почти сразу отвел руки жены вниз, чтобы она не размазывала кислоту по неповрежденным участкам кожи, и потащил ее обратно, в квартиру, промывать глаза и лицо холодной водой, на ходу вызывая скорую.

В больнице Наташка пролежала полгода. Правый глаз ей врачи спасти не смогли. Пол-лица ее теперь обтянула маска из уродливых бугристых шрамов, обезображенный нос походил на обрубок. Жениха мертвой пери (утащившей за собой всю жизнь Родиона прямиком в ад слабенькими своими пальчиками с замысловатым черно-золотым маникюром), явившегося мстить с полной банкой концентрированной серной кислоты, признали невменяемым и отправили на принудительное лечение в психиатрический стационар. Психиатричка всерьез грозила и Наташке. Заторможенная, часами смотревшая в одну точку, она почти перестала разговаривать. А когда Родион, наконец, привез ее домой, тихо сказала, что хочет с ним развестись. «Я верну тебе лицо, я сам буду тебя оперировать, найду клинику – да хоть за границей», – твердил Родион, но Наташка его будто не слышала. В ее изувеченной психике, будто черви в гнилом мясе, закопошились все женские страхи, о которых Родион прежде имел весьма смутное представление: что мужчина любит исключительно за внешность, что сразу бросит из-за «нетоварного» вида. Родион даже предположить не мог, откуда умная Наташка набралась подобной ереси, видимо, это было что-то исконно бабье, утробное, а потому неодолимое. В конце концов однажды утром Наташка уехала в Подмосковье к родителям, заблокировав Родиона на телефоне и во всех социальных сетях. Ее родители тоже не желали с ним общаться, сначала бросали трубку, потом тоже заблокировали его номер.

Вечером того дня Родион впервые напился в стельку.

…Третий и последний подъезд «заброшки» на первый взгляд был ничем не примечателен. Сделав пару шагов (мелкие обломки Костиного фотоаппарата захрустели под ногами), Родион различил в сумраке обыкновенную лестницу на первый этаж – привычные семь ступенек – и нормальные дверные проемы. Все, кроме самого левого. На его месте была сплошная стена, а внизу… Сначала Родион даже не понял, что увидел. Внизу из маленького квадратного отверстия – размером точно под шею – торчала человеческая голова. Костина.

Костя был еще жив, когда Родион, не чуя под собой ног, поднялся на площадку. Журналист тихо хрипел, его глаза в набухших алых жилах вылезали из орбит. В следующую же минуту он затих. Из отверстия в стене, с той стороны, где, по-видимому, находилась остальная часть Кости, потоками выливалась кровь. Черт знает что там, по ту сторону стены, происходило, крови было так много, словно тело парня раздавили всмятку. Родион одурело смотрел на все это, каждой молекулой собственного тела ощущая, как на него что-то смотрит из трех прочих дверных проемов – холодно, внимательно, оценивающе.

«Останься, – словно бы говорило оно. Родион не слышал слов, но в его сознании беззвучными ледяными молниями вспыхивали мыслеобразы. – Ты нам подходишь. Он – нет. Он – полон. Ты – пуст. Ты будешь хорошим жилищем. Мы тебя обустроим. Мы наполним тебя смыслом».

Родион заорал и выбежал прочь, вцепившись в голову омертвевшими от ужаса пальцами, затыкая уши, но не умея избавиться от потока вливающейся в него нечеловеческой беззвучной речи. Он бежал по туманной «централке» поселка и вопил как сумасшедший. Споткнулся на растрескавшихся плитах, едва не упал. Улица была пуста. Только по обочине сомнамбулически брел давешний пьяница в несуразном по летнему времени пуховике, в шапке и в намотанном до глаз драном шарфе. Но это был живой человек – пусть алкаш, неважно. Родиону, чтобы сей миг не свихнуться, остро требовалось хотя бы просто услышать человеческую речь. И… и что, позвать на помощь? Сказать, что в «заброшке» замурован и раздавлен человек?..

– Эй, послушай… эй… – Родион не узнал собственного голоса.

Пьяница словно не слышал, видать пребывая в каком-то своем алкогольном измерении. Родион тряхнул его за плечо. Закрывавший лицо алкаша шарф съехал вниз, и стало видно, что лица у мужика вовсе нет. То, что было на месте его лица, напоминало замурованные стены в зловещих пустых домах. Сплошная синюшная оплывшая и бугристая плоть, без глаз, без носа. Собственно, теперь, вблизи, было очевидно, что на человека это… существо… похоже лишь отдаленно. Выглядело оно как бесформенные комья гнилой плоти, кое-как затолканные в одежду. Из-под распахнутого пуховика разило трупным смрадом.

Родион попятился, снова споткнулся, с размаху сел в куст бамбука. Вскочил и понесся что было сил неведомо куда. Восприятие реальности перегорело, как старая проводка.

Обнаружил он себя в подъезде одного из жилых домов. Сидел у стены под электрощитком на корточках, словно в детстве, когда играл с ребятами в прятки. Раз-два-три-четыре-пять. Я иду искать. Ищут ли его те, из «заброшки»? Сколько он так просидел, даже отдаленно нельзя было предположить. Час, больше? Знобило. Какая-то часть психики, отстраненный наблюдатель внутри, что, должно быть, есть у каждого медика, призывал не паниковать и поискать всему случившемуся разумное объяснение. Костю мог раздавить рухнувший потолок заброшенного дома. Беззвучные голоса в голове могли быть галлюцинациями. Алкаш болен какой-то неведомой болезнью. От этих предположений становилось немного спокойнее, но верилось в них с трудом.

В подъезд зашла бабка с авоськой, сохранившейся еще с советских времен, – такая, серо-бордовая, со специальной пластиковой ручкой, чтобы не резать руки, была когда-то и у Родионова отца. Раздутая щека бабки была замотана шерстяным платком. Почему-то от этого довольно безобидного зрелища Родиону снова стало очень страшно: многочисленные недуги местных жителей явно следовали некой жуткой, пока еще непонятной, но очевидной логике.

– Ты чего тут сидишь? – спросила бабка. – Тамару ждешь? Так дверь вроде открыта.

Только теперь Родион сообразил, что забежал в тот дом, где находится Тамарин магазин. Все магазины и учреждения поселка располагались именно так: на первых этажах, прямо в квартирах, а их хозяева или работники обычно жили тут же либо по соседству.

Бабка с авоськой поднялась этажом выше. Родион, кое-как встав, переминался с одной затекшей и онемевшей ноги на другую. Чувствительность возвращалась вместе с болью. Надо позвонить отставному капитану из «центра» и уезжать из поселка к чертовой матери. Родион вдруг с очередным приступом ужаса понял, что ехать ему некуда. Не в Москву же, где его никто не ждет. Не потому ли он согласился сопровождать Костю, что неосознанно его тянуло на родную землю, словно та могла как-то помочь, утолить зияющую пустоту внутри, которую он в Москве тщетно заливал водкой? И снова почудилось, будто в сознание протянулось нечто чужеродное: ощупывало призрачными щупальцами, оглядывалось, осваивалось, вкрадчиво перекраивало под себя…

В магазине Тамары, за приоткрытой грубо сваренной железной дверью, что-то с грохотом упало, и оттуда послышался то ли вопль, то ли стон. Родион осторожно заглянул. Стол с кассой, разбросанные картонные коробки. Рухнувшая полка с консервами. Тут-то что могло произойти? Готовый опрометью бежать на улицу, Родион осмотрел стены, дверной проем, окно, потолок. Все вроде в порядке. Ни каменных шипов, ни странных деформаций.

Тамара была в соседней комнате, служившей подсобкой. Стояла на четвереньках, уткнувшись головой в разбросанные упаковки, будто ее тошнило. Родион попробовал приподнять женщину за подмышки, но что-то не позволяло это сделать, ее голова по самую шею была завалена пакетами с лапшой быстрого приготовления, и что-то там, внутри, будто не отпускало ее. Вдруг голова женщины показалась совсем в другом месте – из-за башни картонных коробок в противоположном углу. Голова кивала, издавая нечеловеческие гулкие протяжные звуки. Родион отпустил тело женщины и медленно попятился. Перед ним был сущий монстр: голова Тамары покачивалась на длинной-предлинной шее, протянувшейся от тела через полкомнаты подобно кошмарному шлангу из человеческой плоти. Тихо пятясь и не сводя с чудовища взгляд (а голова женщины продолжала гипнотически покачиваться из стороны в сторону, как у змеи), Родион добрался до выхода из магазина и вот тогда рванул прочь что было сил.

Туман исчез, воздух был прозрачен и стыл, небо на востоке закрывала темно-сизая стена туч. Родион шагал по центральной улице родного поселка, его мотало как пьяного. Он без конца давил на имя шофера из «центра» в контактах, прикладывал телефон к уху, чтобы услышать «абонент недоступен», затем поднимал телефон вверх, словно умоляя небо обеспечить хотя бы одну «палку» мобильной связи. Проходя мимо дома, где располагался медпункт, остановился, немного подумал и свернул к крыльцу.

Василий Иванович стоял возле окна в приемной и смотрел, как из-за домов, подобно исполинскому цунами, поднимается бескрайняя туча с черным подбрюшьем.

– Шторм идет, – сказал он, не поворачиваясь. И добавил: – Проходи, Родя. Так и знал, что ты еще придешь.

Родион остался стоять на пороге сумрачной комнаты. В шкафах со стеклянными створками, металлических полках, бутылках под столом заплутали густые тени. Казалось, они шевелятся, тянутся к ногам. Где-то на границе осознаваемого снова зазвучал призрачный голос, но смысла пока было не разобрать.

– Что здесь, к едреной матери, происходит? – хрипло спросил Родион. Сглотнул и с трудом продолжил: – Я видел… что-то невозможное. Тамара превратилась в какого-то… какое-то… Я даже не знаю, как описать. Ее шея…

– Рокуроккуби, – Василий Иванович произнес это слово на японский манер. – Моя мать о них рассказывала. Одну даже видела в детстве. Обычно они не опасны. Могут подглядывать в окна и через заборы. Но некоторые пьют человеческую кровь.

– Ч-чего?..

Некоторое время в помещении царила тишина. Родион шагнул в комнату.

– То есть… вы знали об этих чудовищах? Почему Тамара стала… одним из них? А этот… Я думал, обычный алконавт. Оказалось – ходячий кусок тухлятины.

– Нуппеппо, – произнес фельдшер еще одно загадочное японское слово. – Он точно не опасен. По древним поверьям, кто поест его гнилой плоти, получит бессмертие. Но проверять я бы не советовал.

– Кто они? Эти твари…

– Японцы называют их екаи. Но легенды о них ходили на островах задолго до японцев. Может, и до айнов. Так рассказывала мне мать. Екай – не физическое существо. Что-то вроде энергии. Живая стихия. Она есть во всем. Но особенно много ее там, где идут какие-нибудь мощные процессы. Тут, под нами, сам знаешь, стык литосферных плит. Землетрясения, вулканы. Подземные екаи очень сильны. Здесь они вышли на поверхность. Им надо где-то жить. Они селятся не только в предметах, но и в живых существах. Живое даже предпочтительнее… Его легче переделать под себя.

Фельдшер отвернулся от окна, шагнул к Родиону и размотал грязный бинт на руке. Вместо левой ладони у него был пучок тонких темно-лиловых щупалец. Они шевелились, сокращались, живя собственной кошмарной жизнью.

– Господи… что это… – прошептал Родион.

– Считай, что это пластическая операция, – ответил Василий Иванович. – У екаев свое понятие о красоте и удобстве. Тот, который поселился во мне… – фельдшер склонил голову, словно прислушиваясь, – говорит: то, что люди считают уродством, просто другое измерение красоты.

– Как такое возможно? – все так же шепотом спросил Родион. Голосовые связки отказывали.

– Мирное соседство. Иногда телом управляю я. Иногда он. Главное – не спорить, не мешать… Шторм идет, – повторил фельдшер. – Екаи готовятся праздновать. Они любят шторма, землетрясения, извержения. Торжество стихии.

– Почему вы не уехали тогда, два года назад, когда все это началось?

– А куда мне ехать? В моей жизни нет смысла. Когда-то я ненавидел этот остров, мечтал о другой жизни… Потом смирился.

– В чем смысл существования екаев?

– Я не могу выразить, – помолчав, сказал фельдшер. – У людей нет подходящих слов. Нет понятийных категорий. Это не осмыслить интеллектом. Я могу только ощущать. Ты тоже скоро ощутишь. И сам все узнаешь.

Родион с усилием сглотнул. Сквозь вязкий ужас настойчиво пробивалось новое чувство: жгучий протест и отчаянная злоба – на несчастное и проклятое место, когда-то служившее ему домом, на неведомых существ, на себя самого.

– Ощущайте тут сами все это дерьмо. Я ухожу. У меня есть цель. Я хочу начать все сначала.

Родион решительно отвернулся и шагнул к двери, но некое движение, едва замеченное краем глаза, заставило его обернуться – как раз вовремя, чтобы успеть отшатнуться от протянувшихся к нему остроконечных щупалец, росших из руки фельдшера.

– Ты уже почти один из нас. Не сопротивляйся. Людские цели глупы и мелочны, они нас раздражают. Тех, кто нас раздражает, мы убиваем, – произнес фельдшер уже нечеловеческим, скрежещущим голосом, полностью лишенным интонаций.

Родион схватил табуретку и со всей силы швырнул в то, что раньше было Василием Ивановичем. Выбежал за дверь приемного кабинета, захлопнул ее и придвинул к ней тумбочку, стоявшую в прихожей. Когда выбегал из дома, услышал, как где-то разбилось стекло.

Он что было духу бежал по «централке», но теперь это было не паническое бегство в никуда, а целенаправленное движение. Родион намеревался забрать свою сумку из квартиры отцовского сослуживца. Там были документы, деньги, банковские карты. А потом… Родион понимал, что вероятнее всего не сыщет в поселке ни единого человека, который согласится подвезти его до «центра» даже за очень крупную сумму. Все люди давно покинули это место. Оставались лишь те, кто людьми уже не был. Значит, надо уходить пешком. Но прежде попробовать сунуться в военную часть. Дисциплина, приказы, связь с материком. Хоть какие-то цели и задачи. Может, там еще были люди.

Шторм надвигался на поселок с востока, на сутки раньше, чем обещали прогнозы. Полнеба уже сожрала кипучая тьма туч. От порывов холодного ветра перехватывало дыхание. Вдалеке грохотал гром – гулкие эти звуки были странно повторяющимися, равномерными, будто на горизонте бил космических размеров молот. Спрятаться где-то, переждать? Родион чувствовал, как из окон «заброшек» за ним следят. Он был здесь чужеродным элементом – тем, что следовало либо перестроить под себя, либо уничтожить.

Родион наспех покидал в сумку вещи, убедился, что документы и бумажник на месте. Еще раз взглянул на экран телефона – связи по-прежнему не было. В предгрозовых сумерках померещилось, будто ногти на его руках слишком темны, а кожа напоминает чешую. В ужасе Родион ударил по старому расшатанному выключателю: зажегся свет, тщедушный, мигающий, но его хватило на то, чтобы убедиться: с руками пока все в порядке.

Перед уходом Родион не смог не заглянуть на кухню, где, как обычно, сидел почти без движения бывший сослуживец отца. Чудовищная опухоль на ноге пожилого мужчины прорвала ветхую ткань тренировочных штанов. Под обрывками виднелось нечто темно-красное, со множеством – Родиону сначала показалось, гнойников, – но это были глаза. Маленькие белесые буркалы дружно уставились на него крохотными зрачками.

– Ты не уйдешь, – печально сказал мужчина. – Поверь мне, лучше сдаться. Так легче.

– Да пошли вы, – сказал Родион, в пару шагов пересек крохотную прихожую и захлопнул за собой дверь.

Небо превратилось в сплошное клубящееся черно-серое месиво, подсвечиваемое изнутри беззвучными молниями. В окнах первых этажей виднелись бледно-серые, как рыбьи брюха, лица. Монотонные глухие удары доносились из-под земли. «Шторм идет. Они готовятся праздновать». Родион бежал по разбитым бетонным плитам к военной части.

Однако уже издали он увидел, что ворота части – все-таки бывшей – распахнуты, а в окнах КПП пляшут зеленые огни. Что-то там происходило, на территории за воротами: виднелись синие вспышки, доносился гул, а потом из ворот выкатилось объятое пламенем автомобильное колесо. Или покрышка. Родион не стал приглядываться, сразу побежал прочь, но он готов был поклясться, что в центр колеса была вставлена живая человеческая голова: она разевала рот и вращала глазами.

Окончательно выдохшись, Родион шагал по «стратегичке», оставив позади окраинные дома. Надо экономить силы. Еще пригодятся. Придется идти через лес, и не приведи случай наткнуться на медведя. Хотя еще неизвестно, что страшнее: зверь или екаи… С океана дул сильнейший ветер, однако вопреки всем законам физики за поворотом «стратегички» полоскался плотный туман – он извергался из расщелины неподалеку, раздувал призрачный купол, расстилал над дорогой ядовитые щупальца.

«Ты не уйдешь».

Родион чертыхнулся, сошел с дороги влево и снова бросился бежать – теперь по узкой тропе среди бамбука, ведущей к грунтовке. Ему все казалось, что в следующее же мгновение что-нибудь высунется из густых зарослей и схватит его за щиколотки.

Вот и грунтовка. Выезд к заливу. Небо катило над головой лавины туч, океан ревел. Через заросли курильского леса не пройти. Оставался единственный путь – по «отливу».

Ни сегодня, ни накануне Родион не смотрел расписания местных приливов и отливов (сайт с таким расписанием он еще перед прилетом на Курилы нашел в Сети). Однако необъяснимым чутьем, шестым чувством родившегося и выросшего в этих местах человека Родион ощущал, что сейчас пока еще идет отлив, и он может успеть, если море не сильно разойдется. На последнее надежды было мало, затея отдавала чистым безумием, но все же…

Родион обернулся и в последний раз посмотрел на поселок своего детства. Над плоскими рубероидными кровлями домов поднимался туманный монстр, нынешний хозяин этих мест: гигантская медуза, ее округлый купол был пару километров в поперечнике. Наверняка фельдшер Василий Иванович знал, как японцы называют этого екая, главного над прочими здесь.

Родион шагнул на черный песок у самых скал; бесновавшимся волнам, что становились все выше, еще недоставало мощи докатиться сюда. И снова побежал. Из последних сил. Он еще может вернуться в Москву и вернуть Наташку. И начать все сначала.

Пляж под отвесными скалами, единственный путь к поселку, тем временем уже почти полностью захлестывали тяжелые волны, серая пена лизала Родиону ноги, его одежда промокла от брызг.

Начинался прилив. Приближался шторм.

Михаил Закавряшин

Настенька

Колыбель качалась посреди тайги. Подвязанная к гнутому иссохшему кедру – висела в метре над землей и скрипела веревками. Под пологом кружилась погремушка, и при каждом дуновении ветра темнота полнилась мягким треском.

– Чертов лес, начальник, чертов лес, – бормотал старик. – Третий раз эту зыбку вижу.

Я поежился от ночной сырости, достал пачку сигарет. Выцепив одну зубами, похлопал себя по карманам.

– Есть прикурить?

Старик протянул зажженную спичку. Руки его дрожали – то ли от страха, то ли от многолетнего пьянства. От старика, как обычно, несло запашком.

– Ты не обессудь, начальник. Лучше поверь: ни хрена ты тут не найдешь. Последний раз тоже понаехало ваших. Весь лес истоптали, и с собаками ходили, а толку? Разве ж тайгу обойдешь?

– Не тараторь. Подержи фонарик.

Луч белого света разрезал темноту и заплясал между стволами деревьев. Когда старик, наконец, унял трясущиеся ладони и направил фонарь на колыбель, я смог как следует рассмотреть ее. Выточенная из светлого дерева, детская кроватка серебрилась в ночи и была абсолютно непохожа на творение человеческих рук. Старинная, резная. Местами обросшая мхом. Такая же часть тайги, как птичьи гнезда.

– Осина?

Старик кивнул.

– Верно мыслишь, начальник. Сразу видно, что на земле пожил.

Мой спутник покопался в кармане тулупа. Достал папиросу. Закурив, он сказал с некоторой опаской:

– У кого ум есть, тот с осины зыбку точить не станет. Проклятое дерево.

– В прошлый раз тоже ребенок пропал?

– Девчушка, – кивнул старик. – Как под воду.

Потоптавшись на месте, я набрался смелости и подошел ближе. Краем мизинца отодвинул ситцевый подол и осторожно, отклоняя голову назад, заглянул внутрь колыбели.

«Слава богу», – выдохнул я. Секунду назад мне казалось, будто я найду в кроватке младенческий труп. Но интуиция обманула. На дне лежала солома вперемешку с обрывками тряпок, а на подстилке – несколько детских игрушек. Вырезанный из дерева козлик и три соломенные куклы.

– Саныч.

– А?

– Кто у вас тут поделками увлекается?

– А хрен его знает, – пожал плечами старик. – Так сразу в голову и не приходит. Раньше, может, и мастерил кто, а сейчас кому нужно? Кто не спился, тот детям все, что надо, в городе купит.

– А кто спился?

– А кто спился, тому и на детей ложить.

– Логично, – кивнул я, чувствуя, как страх постепенно отступает. На его место возвращался азарт.

Обойдя колыбель по кругу, я осмотрелся. Трава вокруг не примята. Значит, кроватка висит здесь как минимум со вчерашнего дня.

– Слушай, Саныч, у тебя газета есть?

– Не-а. На кой мне в лесу газета?

– Жаль.

– Приспичило, что ли, начальник?

– Изъять ее надо. Завернуть в бумагу.

Глаза старика округлились, и он вытаращился на меня, как на лешего.

– Ты это, начальник… Ты брось.

– Чего?

– Да ничего. Не трогай ее. Ну на хрен!

– Успокойся. На ней должны быть следы.

– Ты брось, начальник…

– Нужно посмотреть отпечатки. Если нет, возьмем смывы и отправим в город, вдруг потожир стрельнет. Сам говоришь, такое уже случалось.

– Ты это! Послушай! – перебил старик. – Ты, Мишаня, дрянь эту ко мне домой не тащи! Вообще не вздумай ее трогать.

– Не фамильярничай.

– А ты все равно не тащи.

– Успокойся, говорю тебе. Это лишь чья-то больная фантазия, не больше. Мне нужно знать, чья именно.

Старик потянул меня за рукав и сказал полушепотом:

– Начальник, сам подумай. Никто из наших ребенка бы не тронул. По мелочовке у соседа подрезать – да. Морду начистить по синьке – тоже первое дело. Но чтоб ребенка? Брось, никто из местных на такое не подпишется. А кроме местных, сам знаешь, никого тут не бывает.

– Ты это к чему?

– К тому, что не найдешь ты ни хрена на чертовой зыбке. Никакого пота. Оно ведь, чтобы потеть, надо живым быть.

Я сощурился от табачного дыма и окинул старика взглядом. «Может, все-таки он?» – мелькнула мысль. Такая уж была привычка – проверять каждого, кто интересуется делом. Даже Саныч, в избушке которого я жил почти неделю, до сих пор был под подозрением.

«С другой стороны, – подумал я, – на кой черт ему сдалась бы чужая дочь?» Мысль была убедительной. Но за ней неизбежно следовала другая: «Ну хорошо, допустим. А кому вообще нужен чужой ребенок?»

Дурацкое дело. Страшное, непонятное и оттого дурацкое. В таком деле мотивов днем с огнем не сыщешь. По сути, тут и гадать особо не над чем – только коли всех подряд да жди, пока кто-нибудь не проговорится по пьянке. Этим я и занимался последние восемь дней – с момента, как приехал в Ярки с кинологом и двумя операми. Всю деревню мы допросили в первые сутки и тут же пошли по новой. Пока ребята из розыска одного за другим кололи местных, мы с кинологом заходили в каждый дом, осматривали глухую деревню сантиметр за сантиметром. Служебная овчарка, обученная на поиск трупов, откопала на свалке двух мертвых щенков и нашла в огороде дохлую мышь. На этом ее успехи закончились. Труп пропавшей девочки мы так и не отыскали.

«Дурацкое дело», – вновь подумал я, глядя на зыбку.

Все запуталось с самого начала. С первого допроса матери. По словам этой алкоголички, трехмесячная Настя пропала в ночь на субботу – прямо из колыбели. Ни следов взлома, ни чужих отпечатков в доме не было, но мать упрямо клялась, будто видела, как ее ребенка похитили. Якобы в три часа ночи она встала с кровати и услышала, как в детской кто-то быстро и неразборчиво шепчет. Потом разглядела женщину, пролетевшую по дому с младенцем в руках. Одетая в белую сорочку, гостья что-то прошептала и…

– В смысле в печку?

– Запрыгнула на нее! Стояла и смеялась мне в лицо! А потом ногами прямо туда! В огонь! Вместе с Настенькой!

Я отложил протокол.

– Миш, – позвал меня опер. – Можно тебя на пару слов?

– Скоро вернусь, – сказал я женщине и вместе с оперативником вышел во двор.

На улице было зябко. Октябрьский ветер шелестел жухлым бурьяном, качал кроны деревьев. Воздух пах сыростью и тайгой.

Мы с опером закурили. Затянувшись, мой друг произнес:

– Надо крутить.

– Думаешь, она?

– А кому еще? Либо приспала, либо уронила по синьке.

Я покачал головой.

– Не торопись, Макс. Честно говоря, не похоже, что врет.

– Ты же видишь, у нее фляга свистит. Может, вообще не помнит, как убила.

Я промолчал. Версия друга звучала трезво, но принимать ее не хотелось. Развернувшись, я взглянул на печную трубу, из которой в небо тянулся дым.

– Надо печку проверить. И в доме, и в бане.

– Проверим, – кивнул Максим. – Одна беда: костей могло не остаться. Месячный младенец, много жара не нужно. Да и вычистила золу мамаша, наверняка.

– Если так, хрен мы закрепимся.

Опер посмотрел на меня, чуть прищурив глаза. Видимо, ждал, что я предложу сам. Я промолчал.

Тогда Макс не выдержал:

– Давай тряпку подбросим?

– А у тебя уверенность есть, что она?

– А у тебя нет?

– Ну смотри…. – сказал я. – Если разобраться, на девочку ни документов, ни хрена нет. Хочешь избавиться, придуши по-тихому и все. Никто никогда не спросит. А если и спросит, то соврать не трудно – болезнь, мол, захворала, умерла. Но нет же. Мамаша за каким-то хреном едет за двести километров, пишет заявление.

Опер усмехнулся. Плюнув на истлевшую сигарету, он бросил бычок на землю и долго топтал его ботинком. Я знал, что Макс делает так, когда злится. Когда он вновь заговорил, стало ясно, что я не ошибся.

– Послушай… – сказал опер, не скрывая раздражения. – Ты же знаешь, что люди вытворяют под белочкой. Говорю тебе, она сама ни хрена не помнит. В горячке что-то привиделось, убила, а когда отошла, давай ребенка искать.

– Не торопись, Макс. Не торопись… Пойдем лучше послушаем, что отец скажет.

– Да ни хрена он не скажет.

– Все равно пойдем.

Уже развернувшись к дверям, я вдруг вспомнил:

– И это… еще момент. Они ведь наверняка у печки курят? Пока я допрашиваю, не забудь там поставить… – я показал пальцем на ухо. – Ну, в общем, ты понял.

Максим кивнул. Похлопал себя по карману.

– Конечно. Сделаем.

После промозглой тайги изба казалась непривычно сухой и жаркой.

– Ох пропадем, начальник, ох пропадем.

– Хорош причитать. Помоги лучше. Убери со стола.

Саныч, не разуваясь, проскочил в кухню. Он что-то невнятно бормотал, пока сгребал оставшуюся с вечера посуду. Затем бросил все в таз с мутной мыльной водой, протер скатерть и вновь забурчал себе под нос.

– Это тоже убери, – кивнул я в сторону бутылки с водкой. – Не дай бог, упадет, прольется.

– Согласен. Наш ты человек, начальник.

– В смысле на вещдок прольется.

Старик хмыкнул и спрятал бутылку. Затем неодобрительно покачал головой, глядя, как я водружаю колыбель на обеденный стол.

– Руками только не трогай, – сказал я, снимая перчатки. – И свет зажги везде. Нужны четкие фотографии.

– Ты ее фотить, что ли, собрался?

– Ага. Фотить. Отойди чуть в сторону, тень падает.

Камера в телефоне защелкала. Раз. Два. Три. Теперь сверху. В косом свете…

Отсняв колыбель, я проверил получившиеся снимки.

– Порядок. Теперь давай игрушки. Здесь где-то линейка была, не видел? Черно-белая такая, бумажная… Саныч?

Старик не слушал меня – смотрел в окно.

– Саныч? – переспросил я.

– Тихо!

Он приложил палец к губам. Затем кивнул в сторону перекрестья оконной рамы, за которой ни черта не было видно.

– Алтай скулит, – сказал старик шепотом, словно боялся, что его услышат с улицы.

– Кто? Алтай? – я растерялся на пару секунд, пока не вспомнил, что Алтаем зовут дворового пса. – А-а… Ну подумаешь. Может, суку хочет.

Старик не ответил. Он подошел ближе к окну, всмотрелся во мрак и что-то беззвучно прошептал.

– Фонарь надо включить, – произнес он, наконец, вслух. – Будь здесь, никуда не уходи. Я мигом.

Старик шмыгнул в сени, громко хлопнув за собой дверью.

– Да я вроде как никуда и не собирался…

Пожав плечами, я нацепил перчатки и разложил игрушки на столе. Три соломенные куклы и козлик. Кривой, на деревянных колесиках. Я чуть толкнул игрушку пальцем. Она не покатилась, а завалилась набок.

– Ме-е-е… – зачем-то изобразил я козлиное блеяние.

Козлик не ответил.

«А ты думал, он тебе на копытцах станцует? Кажется, ты и сам с ума сходишь, Миша».

Обшарив кухню, я все-таки нашел линейку: она завалилась под стол. Прикладывая ее к игрушкам, сфотографировал улики одну за другой. «Теперь пора искать отпечатки».

Уже достав из чемоданчика пузырек с купоросом, я вдруг засомневался и, поразмыслив немного, решил не портить следы порошком. Биология все равно даст больше. Пусть эксперты берут смывы, а я просто взгляну в косом свете.

Корячась вокруг стола, я посветил фонариком под разными углами. Ничего. Колыбель оказалась чиста.

– Обидно, однако, – сказал я, цыкнув языком.

В этот момент что-то брякнуло за окном. До меня вдруг дошло, что Саныча нет уж минут как десять. Я не слышал его на улице, пока копался с уликами. Да и фонарь во дворе так и не загорелся.

– Где тебя черти носят? – буркнул я. Подойдя к окну, постучал по грязным стеклам.

Пару секунд я вслушивался в тишину. Потом что-то щелкнуло под крышей, и за окном вспыхнул свет. Саныч стоял возле столба. Махал мне рукой, мол, все в порядке.

– Че ты там телишься? – крикнул я.

Он сказал что-то в ответ, но из-за двойной оконной рамы я ничего не расслышал.

– Иди сюда! Хорош бродить.

Старик кивнул. Затем поднял ладонь в знак того, что скоро будет, и выключил фонарь.

Не понимая, что происходит, я смотрел в черные прямоугольники стекол, и вдруг услышал в темноте быстрый топот. Кто-то пробежал по двору. Прямо под окном. На мгновение мелькнул силуэт – маленький, угловатый, словно лысая кошка.

– Ме-е-е… – раздалось блеяние с улицы.

Я вздрогнул, захотел выругаться, но не смог. Звуки замерли на губах, когда из печки вдруг донесся шепот. Быстрый, съедающий слова шепот:

– Гори, сладкая моя, гори, родная, гори, любовь моя, гори, гори…

Отшатнувшись, я схватился за угол стола и вытаращился на распахнутую дверцу поддувала.

– Гори, цветочек мой, гори, кровинушка, гори-гори-гори… – доносилось оттуда так отчетливо, словно говорившая сидела, сгорбившись, в растопленной каменке и шептала прямо в раскрытую дверцу. – Сгоришь, на небо полетишь, плясать будем, парить будем, гори, не бойся, гори, девочка, гори-гори-гори…

«Этот голос, – вспомнил я. – Тот самый».

Забыв, как дышать, я смотрел на гудевшую печь. Внутри кто-то копошился, шевелился, шептал. Так же, как и на той записи. В машине Максима.

Семь дней назад…

– Вот тут начинается. Где-то после трех часов.

Оперативник держал на коленях ноутбук и тыкал пальцем в экран. Там, словно две кардиограммы, тянулись звуковые дорожки.

– Здесь они закончили нас обсуждать и пошли спать. А вот тут мамаша снова приходит курить. Слушай.

Макс щелкнул мышкой, и из динамиков полился тихий диктофонный треск. Пару секунд ничего не было слышно, но потом на записи что-то скрипнуло – видимо, открылась дверца печи. Сквозь помехи зашипели слова:

– Гори, гори, гори, родная. Гори, сладенькая моя, гори, цветочек. Мы с тобой под звездами плясать будем, парить будем….

На заднем сиденье «Ниссана» оглушительно зашуршала куртка. Это зашевелился Эдик – второй опер, что приехал с нами в Ярки.

– Тихо ты, твою мать! – выругался я. – И так ни хрена не слышно. Громче нельзя сделать?

Макс отрицательно покачал головой.

– Это максимум. Сейчас отмотаю чуть назад.

Мы втроем замолкли и наклонились к ноутбуку. За окнами машины шумел ветер, мешая разобрать и без того спутанную речь.

– Где горит – там растет, где кричит – там живет. Гори, цветочек мой, гори, пылай, не бойся. Как сгоришь, так невестой станешь. Копытца обуешь, будешь по небу бегать…

– Охренеть у нее гуси полетели, – мрачно произнес Эдик.

– Тшш!

Из динамиков вновь раздался скрип, за ним ритмичное металлическое бряцание. Словно кто-то стучал дверцей поддувала, приоткрывая и закрывая ее. Так продолжалось около минуты. Затем все стихло.

Звуковые дорожки на экране потянулись тонкими ровными нитями.

– Дальше неинтересно, – сказал Макс, выключая запись. – Я слушал. Утром они снова начинают пить, потом приходим мы с Эдиком.

– Как думаешь, не спалили? – спросил я.

– Кого? Аппаратуру? Да не. Я ее так поставил, хрен бы они нашли. Сегодня сам с трудом вытащил.

– Узаконить сможешь?

– Что-нибудь придумаем, – кивнул опер.

Задумавшись, я приоткрыл окно и закурил, глядя в хмурое давящее небо. Мы стояли на отшибе деревни. Грунтовка здесь заканчивалась, и дальше темнела стена тайги.

Макс завел двигатель, включил обогрев. Затем спросил:

– Где колоть мамашу будем? Здесь или в город повезем?

– Не знаю… – ответил я. – Не торопись.

– В смысле? Опять не торопись? Блин, Миш, ты сам слышал… Я тебе еще вчера говорил, что у нее фляга свистит. Так и оказалось. Она, наверное, и не помнит себя, когда эту дичь несет. Ты слышал? Гори, говорит, маленькая, гори.

– Ясно тут все, – подал голос Эдик с заднего сиденья. – Сука эта дочку сожгла и с ума теперь сходит. Непонятно только, девчонка теплой была или мертвой уже. Но то, что мамаша спалила ее, – это сто процентов.

Я промолчал. Говорить не хотелось. Из-за отсутствия лучших версий слова оперов звучали логично. У меня не было аргументов против.

«Дурацкое дело, – подумал я. – Какое дурацкое…»

Докурив, я закрыл окно и посмотрел в зеркало заднего вида. Заметил взгляд Эдика. «Нехороший блеск», – мелькнула мысль. Обычно такой огонек появлялся в его глазах, когда он собирался кого-то бить. Сорокалетний опер был чересчур горячим для своего возраста – наверное, играла татарская кровь. Именно поэтому я по возможности старался работать с Максом. Он казался мне более рассудительным, хоть и был моложе нас на десяток лет.

Посмотрев на друга, я понял, что в этот раз все будет иначе. Макс хмурил брови. Очевидно, ему не терпелось допросить мамашу повторно.

«Что б вас черти разодрали, – подумал я. – Кругом одни мстители».

Я прекрасно знал, откуда в Максе взялась эта ненависть. Недавно у него родилась дочь. Дело пропавшей Насти для опера было отражением его собственных родительских кошмаров.

Вечно с семейными сотрудниками такая беда, подумалось мне. Как только появляется свой ребенок, работать с трупами детей становится невозможно.

– Ладно, черт с вами. Мы ее заберем…

– Другой разговор, – одобрил Макс. Он отложил ноутбук и, взявшись за рычаг, приготовился ехать.

– Постой, – поднял я ладонь. – Мы заберем ее. Но морщить не будем. Ты знаешь, Макс, был бы это мужик, я бы слова не сказал. Но здесь хочу быть уверен.

– А сейчас не уверен?

– Не перебивай. В общем, мы увезем ее на днях. Сначала я договорюсь с диспансером. Положим ее в стационар, на экспертизу, пусть врачи ей крышу обследуют. Если мать и вправду поехавшая, от Николаевича будет больше толку, чем от наших допросов. Он – психиатр матерый, разберется. А пока продолжим искать тело.

– Хренов ты демократ, Миша! – взвинтился опер. – Какого черта эту алкоголичку жалеть? Нашел, мля, даму, ей-богу!

– Не ори. И не торопись.

– Да с хрена ли не торопись?! – Максим ударил ладонью по рулю. Затем снова достал ноутбук. – Ты послушай, бляха муха, че она несет!

Вновь зашипел динамик, и оттуда донесся шепот:

– Гори, гори, гори, родная. Гори, сладенькая моя, гори, цветочек…

– Макс, у меня есть уши. Я с первого раза все разобрал.

– Тогда почему не вяжем мамашу? Почему жалеем?

Я вытянул зубами очередную сигарету, посмотрел в ноутбук и спокойно ответил:

– Да потому, что это не ее голос. Вот почему.

Чертей не существует. И ведьм не существует. Я знаю это точно. Виной всему переутомление, мираж…

– Начальник? Ты чего?

Сердце бьется, словно вот-вот выпрыгнет. Ног не чувствую. Онемели.

– Эй, начальник! Ты слышишь? Чего случилось?

Я вздрогнул и обернулся на голос. Саныч стоял в дверях.

Залетевший с улицы холодок развеял наваждение.

– Почему так долго? – спросил я охрипшим голосом.

– По двору кто-то лазил, – объяснил старик, закрывая дверь на крючок. – Зараза, представляешь: только, значит, выхожу, слышу, кто-то копошится. Думаю, не буду сразу свет включать, схоронюсь. Ждал-ждал, а потом ты давай по окну долбить. Я свет – щелк. Никого. А как выключать – слышу, убегает. Через забор, видимо, падла, махнул. Я, пока глаза привыкали, не успел ничего разглядеть.

Старик затараторил в своей обычной манере, и его голос вернул меня в чувство.

– Ты блеяние слышал? – перебил я.

– Чего?

– Ну… блеяние.

– Чего? – вновь спросил Саныч.

– Ничего. Забудь.

Старик прищурился, посмотрел на меня из-под густых седых бровей.

– Лицо у тебя, начальник, будто с карачуном поздоровался, – сказал он, снимая тулуп.

– За тебя переживал.

Мне не хотелось рассказывать Санычу про шепот. Сам не знаю, почему. Может, опасался, что старик посчитает меня безумцем. А может, наоборот. Боялся, что он убедит меня в реальности произошедшего.

– Доставай водку, – сказал я. – Надо выпить.

– От это другой разговор, – старик одобрительно крякнул. – Только это, начальник… Может, уберем от греха подальше? – он указал взглядом на колыбель. – Хоть в сени давай поставим.

– Убирай, – кивнул я. – Только перчатки надень.

Старик помялся немного, а потом нерешительно произнес:

– А может, это… Ты сам? Боюсь я ее трогать, начальник, не злись.

– Ладно. Сейчас.

В сенях было холодно, но сухо. Ведущая на улицу дверь закрывалась на щеколду. Большего и не нужно. Честно говоря, мне самому стало спокойнее, когда я вынес зыбку из дома. Игрушки пугали чуть меньше, поэтому их я выносить не стал, а положил к себе в сумку, предварительно упаковав в бумагу.

Старик тем временем накрывал на стол. Поставил початую бутылку и рюмки. Нарезал сало. Достал из погреба малосольные огурцы.

– Ребятам своим скажи, когда в город поедут, пусть дрожжей купят. А то в местном магазине скисшие продают, а у меня бражка заканчивается, гнать не с чего. Водка ваша, конечно, хороша, но мое зелье лучше.

– Так доставай. Нам все равно мало будет.

Старик довольно ухмыльнулся и вытащил из шкафчика пластиковую бутылку с розовым содержимым. По цвету напоминало малиновый морс.

– Давай за то, чтоб Настенька нашлась, – сказал старик, поднимая рюмку.

Я на секунду задумался, стоит ли чокаться. Но Саныч опередил меня, выпил вперед. «Что ж, – подумал я, – наверное, это честно. Все-таки младенец… восемь дней… Эх, черт бы вас разодрал».

Я выпил залпом и тут же почувствовал, как живот обожгло теплом. Приятное покалывание полилось по телу, кровь побежала быстрее.

– Мне вот что интересно, – начал беседу старик. – Тебе, начальник, сколько лет? Лет сорок? И почему ты до сих пор без жены ходишь?

– Времени нет. Работа.

– Хрень собачья! – отрезал Саныч. – Какая б работа не была, бабу всегда завести можно.

– Не хочу я никого заводить. Да и была уже. Ушла.

– Из-за ментовки твоей?

– Из-за характера.

Старик понимающе хмыкнул.

– Нежностей не хватило?

– Ага.

– Это ты, конечно, дал маху. С бабами нежным надо быть, как с детьми. Бить иногда можно, но тоже нежно. Любя, так сказать.

– Отстал ты от жизни, Саныч. Женщин теперь не бьют.

– С чего это?

– С того. Мир так устроен.

– Рассказывай мне, ага. Мужиков, значит, бить можно, а жену свою нет? Ага, будет он мне… Как же… Чего ты на печку все смотришь?

– Ничего. Жарко просто.

Я положил сало на хлеб и принялся жевать бутерброд. Затем спросил у старика:

– А с твоей что стало?

– Что-что. Лет десять почти, как отдыхает в могилке. – Саныч задумался на мгновение, а потом улыбнулся. – Видать, ей это… Тоже нежностей не хватило, начальник.

Он растянул рот в улыбке, обнажив желтые зубы, и засмеялся над собственной топорной шуткой. От его сиплого смеха я невольно улыбнулся. Мы выпили со стариком еще по одной. Затем перекусили немного и налили по третьей.

– А пацаны твои, смотрю, не такие благородные, – вспомнил Саныч. – Мамашу вон знатно воспитали.

– Не напоминай, – поморщился я.

– Да ладно. В больничке подлечится. Тем более, может, и за дело, кто его знает?

– Все равно. Не хочу об этом говорить. Давай лучше выпьем.

Я попытался отогнать воспоминания, но в голове сам собой всплыл тот вечер.

Это случилось на третьи сутки нашего пребывания в Ярках.

Дождь накрапывал до самого вечера, и грунтовки превратились в грязное месиво.

Еще на подходе к сельсовету я услышал стоны и знакомые голоса. В одном из окон бревенчатого здания горел свет, шторы были задернуты. Поднявшись на крыльцо, я дернул дверь несколько раз и понял, что заперто изнутри. Мобильники в Ярках почти не ловили, поэтому позвонить Максу я не мог. В итоге, пока я стоял перед закрытыми дверьми и думал, как попасть внутрь, из сельсовета вновь раздался стон, а за ним маты и грохот.

Плюнув на приличия, я выломал хлипкие петли и вошел внутрь.

Мать пропавшей Насти сидела посреди кабинета, привязанная к стулу телефонным шнуром. Левый глаз ее совершенно заплыл и напоминал надорванный вареник. По грязным следам на одежде я понял, что женщину пинали по ногам.

– Что вы, сукины дети, здесь устроили?

Эдик посмотрел на меня спокойно, даже чуть презрительно, потирая кулак.

– Работаем мы, не видно, что ли?

– Какого хрена? Я же сказал…

– Миша, – перебил меня Макс, куривший в углу, – не кипятись. Пойдем выйдем, переговорим.

Мне хотелось их пристрелить. Обоих. Выдохнув, я плюнул на пол и указал взглядом в сторону женщины.

– Бабу развяжите!

– Конечно, – кивнул опер. – Эдик, заканчивай беседу.

Тот состроил недовольную гримасу, но кивнул. Достал нож, чтобы перерезать провод.

– Пойдем, Миш. Пойдем, покурим.

Макс вывел меня за плечо из сельсовета.

– Да убери ты, на хрен, свои грабли!

– Конечно-конечно. Ты только успокойся.

Мы остановились на крыльце, спрятавшись под козырьком от надоедливого дождя. Опер достал пачку сигарет и протянул мне. Я взял одну, но прикурить не смог. Ладони дрожали.

– Держи, – Макс поднес зажженную зажигалку. – Все, Миша. Финиш. Закончили мы.

– Какого хрена вы устроили, черти? Вы думаете, если мы вместе водку пьем, я вам беспределить позволю? Думаешь, мне двести восемьдесят шестую трудно возбудить? Сука, да вы ей морду разбили! Как муженьку ее теперь объяснять будем?

– Виноват, – согласился Макс. – Не уследил за татарином, слишком в раж вошел. Но ты не кипятись, послушай. Мы ж не зря ее морщили. Созналась барышня. Можно упаковывать.

Я на секунду растерялся. Вдохнув дым, вопросительно посмотрел на опера. Тот кивнул. Затем развел руками и сжал губы, мол: «А ты как думал, следачок? Думал, мы тут яйца катаем?»

– Что она сказала? – спросил я.

– Все, как и думали. Приспала она ее ночью. Когда проснулась, испугалась – думала, что муж прибьет. Ну и сожгла, пока тот не видел. Сочинила всю эту хрень про призрака и поехала к нам, чтобы муж поверил.

– Подожди-подожди. Как она могла приспать, если девочка в колыбели спала?

– Орала та всю ночь. Вот и взяла мамаша под бок успокоить. Ну сам понимаешь… бухая…

Я отвернулся. Сделал несколько затяжек, пытаясь собрать мысли в единую картинку.

Картинка опять не сложилась.

– Хрень какая-то. А тело где?

– Сгорело, Миш. Все сгорело. Да и сам подумай, чему там гореть?

– И что ты предлагаешь? Мне сто пятую без тела в суд направлять?

– Ну чего ты как маленький, ей-богу. Тряпочку какую-нибудь в золу кинем. Мамаша скажет, что это часть пеленки. Мне тебя учить, что ли? Тем более признание есть. Сейчас мамаша Эдику явку напишет.

– Можешь явкой этой себе жопу вытереть. Или Эдику, – я выбросил бычок в грязную лужу и повернулся к оперу. – Во-первых, гений ты мой, на первом же допросе с адвокатом она скажет, что вы из нее показания выбили. И обратного ты не докажешь. Во-вторых, я должен буду провести по вам проверку. А у нее все тело в гематомах, которые три недели заживать будут. Мне этот геморрой на хрен не сдался. В-третьих…

Я замолчал, задумавшись. В голове зазвучали те слова с диктофонной записи. «Цветочек мой. Кровинушка. Сладенькая».

Опер не выдержал:

– Что – в-третьих?

– В-третьих, не верю я тебе, Макс. Думаешь, я не знаю, как все было? Вы с Эдиком пытали ее. Били. Пугали. Душили. До тех пор, пока она не сказала то, что вам понравилось. По сути, то, что вы сами ей в голову вбили. Сколько раз уже так было, напомнить?

– Миш…

– И самое главное: голос на записи не ее. Наша мать не называет дочь сладенькой. И цветочком не называет. Она зовет ее просто Настенькой. Я ее три раза допрашивал, Макс. Она в кабинете у меня рыдала, в доме рыдала. Ни разу она не назвала дочь «кровинушкой» или подобной хренью. Просто Настенька.

Макс плюнул на крыльцо. Нахмурился.

– И что ты предлагаешь? Отпустить? Только потому, что она у тебя на допросе дочь кровинушкой не назвала?

Я усмехнулся. Посмотрел на опера.

– Дурак, что ли? Куда ее теперь пускать в таком виде? Берите явку, дату не пишите. Завтра повезете мамашу в город на психушку, как договаривались. Как скинете, возвращайтесь сюда. Я пока поговорю тут с одним дедком.

– Что за дедок?

– Не знаю. Какой-то Саныч. Забегал сюда утром, искал меня. Говорит, хочет что-то важное рассказать. Про прошлые случаи.

– Про прошлые?

– Ага. Якобы такое уже здесь бывало.

Опер свел брови и посмотрел на меня подозрительно:

– Миш, ты че, детективов перечитал? Или триллеров?

Я вновь усмехнулся. На этот раз по-доброму.

– Пошел ты, скептик хренов. Иди лучше проверь, чтобы наш татарин бабу не расстрелял, пока мы тут курим. А я пойду. Познакомлюсь со стариком.

Часы показывали половину четвертого. Спать не хотелось.

– Ладно, Саныч, – сказал я после того, как половина наливки уже бултыхалась в желудке. – А теперь скажи мне. О чем ты промолчал в прошлый раз, когда мы только встретились?

Старик перекрестился.

– Ей-богу, все сказал, начальник. Два раза девки пропадали. И постоянно эта колыбель в лесу появлялась. Первый раз я еще мелким был, плохо помню. Я тогда с батей на охоту пошел, мы ее нашли недалеко от солонцов.

– Прям ее-ее?

– Та же самая, Богом клянусь! – старик вновь осенил себя крестным знамением. – Я даже погремушку эту помню. Больно она мне тогда понравилась, хотел себе забрать. Но батя не дал. Сказал, мол, лешего это колыбель – не вздумай трогать.

Захмелевший старик взмахнул рукой, пытаясь изобразить грозящего пальцем отца. Чуть не опрокинул бутылку.

– Вот, значит. А второй раз – уже в восемьдесят девятом. Ну там ваших хренова гора приехала, так что, если надо, дело найдешь. Тоже, значит, девчушка – месяца три от силы, пропала ночью. Куда? Как? Черт знает. Искали-искали и в итоге закрыли мамашу. Решили, что она дочь прикопала. Потом, вроде как, та даже призналась и место показала, но только все равно не нашли. Всю тайгу с собаками исходили, перекопали все, а не нашли.

Я придвинулся ближе. Резко ударил ладонью по столу.

– Са-а-аныч, – требовательно протянул я, – хватит мне в уши лить. Все это я слышал. И дело то читал. Говори, о чем молчишь. Я же вижу, что где-то недоговариваешь.

– Ей-богу, начальник!

– Не богохульствуй. Колись.

Я разлил самогон по рюмкам. Взял обе в руки и выжидающе посмотрел на старика.

– Ну? Не томи.

Саныч и трезвый-то был не очень хорошим лжецом, а под градусом и вовсе выдавал себя с потрохами. Он вертелся на табурете, отводил взгляд и чуть ли щеками не румянился.

– Ладно, – вздохнул старик. – Только давай сначала выпьем.

Я отдал ему рюмку и тут же осушил свою.

– В общем, та, вторая… – сказал Саныч. – Моя была.

На секунду мне показалось, что старик шутит. Но в его захмелевшем взгляде не было и тени лукавства. Старик посмотрел на меня и тут же опустил глаза, словно устыдившись собственного признания. Грязными желтыми пальцами он теребил пуговицу на рубашке и говорил тихо, будто боялся, что его услышат:

– Гулял я, конечно. Кто ж молодым не гулял? Ну вот и получилось, что забрюхатил ту бабенку. Она, конечно, умница. Семью ломать не стала, да и у самой у нее мужичок был. Не знаю, догадался ли, правда. Наверное, нет. Иначе б пришел морду бить.

– Так, может, это его дочь и родилась?

Старик хмыкнул и почесал щетину.

– Сразу видно, начальник, нету у тебя детей.

– Это тут причем?

– А притом. Не знаешь, чего говоришь. Были б свои дети, знал бы, что свою кровинушку сразу чувствуешь. Ни с кем не спутаешь.

– Как ты сказал?

– Чего сказал?

– Ну вот, только что.

– Свое дите, говорю, ни с кем не перепутаешь. Каждую ночь тебе сниться будет, к себе звать.

Я задержал взгляд на старике. Попытался разглядеть в выражении его лица беспокойство. Или издевку. Или угрозу. Хоть что-нибудь.

Старик налил самогона и выпил молча.

«Совпадение, – подумал я. – Просто совпадение».

– Жениться тебе надо, начальник, – пробурчал Саныч. – Какой смысл одному бегать? Без детей – жизнь, считай, впустую. А без доброй невесты и леший в тайге не живет. Что уж о нас говорить.

Я хотел возразить, но в последний момент передумал. Да и старик, судя по виду, не желал спорить. Глубоко вздохнув, он убрал пустую бутылку под стол.

– Ладно. Засиделись мы. Через пару часов рассветет.

– Согласен, – кивнул я. – Давай покурим. И спать.

Мы молча вытянули по сигарете, сидя на корточках около печки. Стряхивая пепел в открытое поддувало, я как бы ненароком старался заглянуть внутрь. Разумеется, ничего, кроме золы, там не нашлось.

– Тебе одеяло потеплее дать? – спросил старик, когда мы зашли в комнату. – Я уж угля подкидывать не буду, пусть что есть догорает.

– Не надо. Самогон согреет.

Чувствуя, как от усталости ноют мышцы, я с удовольствием завалился на кровать, не раздеваясь. Пружины заскрипели. Провисли под моим телом. От старого стеганого пледа и подушек пахло пылью и табаком.

Старик бормотал какое-то время, пока расправлял постель в дальнем углу комнаты. Потом погасил свет, и я моментально уснул…

В темноте мое сознание провалилось в глубокую непроглядную яму. Мне снилось, будто я падаю и никак не могу упасть. Где-то вдалеке слышался голос Эдика. Кажется, они с Максом снова кого-то собирались бить. «Пусть бьют, – подумалось мне. – Быстрее раскроется».

Потом я видел сон, в котором бродил по осенней сырой тайге. В воздухе нестерпимо воняло болотом – словно где-то гнил застоявшийся омут. Мне казалось, будто за мной наблюдают – из-за деревьев или, может быть, сами деревья. «Ах да, – вдруг понял я. – Тут ведь и деревьев никаких нет». Все эти искореженные ветки были лапами лесных чертей, кикимор и прочей нечисти, что подбиралась все ближе и ближе – подбиралась незаметно.

Проснувшись в холодном поту, я тихо выматерился. Перевернулся на другой бок…

На этот раз мне снилось, будто я лежу у себя в квартире – на просторной двуспальной кровати, и рядом тихо сопит жена. Она спала спиной ко мне, завернувшись в одеяло, от которого пахло пылью и табаком. Этот запах меня страшно бесил. Из-за него я не чувствовал, как пахнут ее волосы. Мне хотелось вспомнить этот цветочный аромат, ведь я знал, что наутро мы с женой снова поссоримся и она уйдет.

Еще в квартире пахло болотом. На кухне кто-то скрипел и шептал. Соседи сверху, судя по всему, завели лошадь – копыта цокали по потолку, и я слышал, как глухо гремит шифер.

«Странно, – подумалось мне. – Откуда бы там взялся шифер?»

Шум повторился, и тогда я открыл глаза, проснувшись.

В первую секунду решил, что мне это мерещится. Но нет… Вот снова.

Копыта простучали по крыше. Из темноты полз запах болота.

Я почувствовал, как сердце пропускает удар, когда вновь услышал, как кто-то пробежал рядом с печной трубой. Маленькие ножки цокали по шиферинам, и дребезжание эхом разносилось по чердаку. Я слышал все в темноте – сквозь тонкий побеленный потолок. Во дворе тихо скулила собака. Фонарь не горел.

– Саныч, – осторожно позвал я, но старик не проснулся. Он храпел в постели в дальнем углу комнаты.

По крыше снова протопали. В обратную сторону. Кто-то очень маленький, размером с кошку. На двух ногах и с крошечными копытцами.

Позвать старика во второй раз я побоялся. Тянущийся из коридора запах тины стал невыносимым. Сквозь темноту вдруг донесся громкий, но быстро угаснувший треск. Я не сразу понял, что это за звук. Пока не затрещало снова.

«Это из сеней… – дошло до меня. – Погремушка!»

Раздался скрип половиц. Кто-то ворочал колыбель. Двигал ее по полу. Я слышал, как незваная гостья, словно мышь, скребется в сенях. Скребется и стонет.

– Украли. Украли. Они украли…

Приглушенные слова летели сквозь темноту – доносились из-за двери, которую начали настойчиво дергать.

– Украли. Украли! Украли!

Металлический крючок задребезжал, дверь забилась от резких рывков. Я подлетел на кровати – судорожно обшарил ремень и не нашел на нем кобуры. «Твою мать, где пистолет?»

– Украли! Украли! Вы их украли!

Женский голос завизжал в сенях. Крючок зазвенел, готовясь вот-вот выпрыгнуть из скобы.

«В машине, – вспомнил я. – Господи, я же оставил его вчера в машине!»

В поисках хоть какого-нибудь оружия я огляделся в потемках. И замер. Страх сковал меня, когда я увидел черную фигуру, стоявшую напротив окна в двух метрах от кровати.

Фигура пошевелилась. Подняла руку.

– Это я! – заорала фигура, когда я схватил стоявший рядом табурет. – Это я, начальник!

Успев замахнуться, я в последний момент понял, что передо мной всего-навсего проснувшийся старик.

– Говорил же, пропадем! – закричал он, размахивая руками. – Отдай им зыбку! Они за ней пришли!

Женщина в сенях завизжала громче. По крыше опять зацокали копытца. Часто, мелко – словно начался град.

Старик схватил меня за плечи, впившись ногтями, и закричал прям в лицо:

– Отдай им зыбку!

– Она в сенях!

– Тогда что оставил? Вспоминай, быстро! Что оставил?!

– Игрушки… Они в чемодане.

Старик застонал. Отпустив меня, он побежал в коридор. Включил свет, но лампочка тут же взорвалась. Пару секунд я ничего не видел, пока глаза снова не привыкли ко мраку.

– Куда ты их убрал? Куда?

Я разглядел, что старик стоит на коленях. Он опрокинул мой чемодан и потрошил его, вываливая вещи на пол.

– Это они?! – поднял он бумажные свертки. – Они?

– Положи на место!

– Не дури, идиот! Нужно вернуть!

– Я сказал, на место!

В два шага я оказался рядом со стариком и выхватил у него из рук вещдоки. Саныч попытался отобрать свертки, но я грубо отпихнул его, и старик завалился на пол.

– Украли! – визжала женщина за дверью. – Украли! Вы их украли!

Я сам не понял, в какой момент исчез страх. В голове словно что-то щелкнуло, и я вдруг понял, что за дверьми всего-навсего человек. Живой человек. Не больше.

И я был готов узнать, кто именно.

– Нет! – заорал старик, увидев, что я иду к двери. – Не вздумай!

Но я уже схватил ручку и, потянув на себя, откинул вверх крючок.

Отпустить ручку я не успел. Сила, рванувшая дверь, выбросила меня в сени. Я пролетел, оторвавшись от земли, пару метров, и ударился головой о стену.

От женского визга, напомнившего мне козлиный крик, заложило в ушах. Я ничего не видел и не слышал, но запах ощущал отчетливо. В сенях воняло, словно в бочке с протухшей рыбой. Источник зловония приблизился. Склонился над моим лицом. И вновь отдалился.

– Вор! Вор! Вор! – донесся крик откуда-то издалека.

В голове зазвенело. Стоило зрению вернуться, как тошнота тут же подступила к горлу. От удара меня кружило, словно на карусели – мир мельтешил, растекался, и взгляд не мог ни за что зацепиться.

В этом пьяном хороводе несколько раз промелькнул силуэт женщины. Белая сорочка… Распущенные темные волосы… Перекошенное, расплывшееся, словно в кривом зеркале, лицо.

– Вор! Вор!

Я приподнялся на локтях и вновь рухнул. Краем глаза увидел тянущиеся ко мне пальцы – изогнутые, с длинными переломанными ногтями. Пальцы шевелились, словно черви. Ведьма хотела меня придушить, но не могла. Неизвестная сила держала ее и тащила назад.

– Вор!

Сквозь звон в ушах я расслышал далекий крик петуха…

А затем понял, что лежу в сенях, смотрю в потолок, и вокруг нет ни ведьмы в белой сорочке, ни болотного зловония. За окном рассветало.

«Все-таки отключился», – мелькнула мысль. Затылок пульсировал болью. Не знаю, сколько я лежал еще на холодном деревянном полу, пока не нашел в себе силы приподнять голову. В дверях я увидел Саныча. Он стоял, словно окаменев, – держался за сердце и смотрел в то место, где мгновение назад мне мерещилась ведьма.

– Ты видел? – спросил я охрипшим голосом, хотя по взгляду старика и так все было ясно.

Саныч стоял и что-то беззвучно бормотал – одно и то же слово. Присмотревшись к его посиневшим губам, я, наконец, понял, что старик пытается произнести.

«Цветочек… Цветочек…» – повторял беззвучно старик.

– Это она? – спросил я. – Твоя дочь?

Старика словно ударили током. Он вздрогнул, посмотрел на меня так, будто видел впервые в жизни. Я был уверен: сейчас он спросит, кто я такой и что делаю в его доме.

Но старик не спросил ничего. Он развернулся, зашел в дом, и через минуту я услышал тихие всхлипы.

Проснувшись после обеда, я какое-то время лежал в кровати и пытался сообразить спросонья, откуда в моей груди взялось это беспокойное чувство. Словно случилась беда… Что-то необратимое.

Я никак не мог вспомнить, что именно. Пока не повернул голову и не увидел в коридоре опрокинутый чемодан и разбросанные вещи, как память тут же перенесла меня на несколько часов назад. Перед глазами ярко развернулась картина минувшей ночи.

Дергающаяся от рывков дверь. Подпрыгивающий в скобе крючок. И ведьма в белой сорочке.

Я лелеял надежду, что все это мне приснилось. Обыкновенный ночной кошмар. Но когда я встал с кровати и вышел в сени, то увидел на колыбели отпечаток ладони. Грязный и свежий.

– Завтрак на столе, – раздался голос позади.

Я вздрогнул и обернулся. Саныч стоял, одетый в свой вечный тулупчик, и смотрел на меня из-под нахмуренных бровей.

– Спасибо, – кивнул я. – Ты видел?

Я указал на обнаруженный след. Старик какое-то время глядел на колыбель, погрузившись в собственные мысли, а затем, не произнеся ни слова, обулся и вышел из дома.

Через пару секунд я услышал, как во дворе хлопнула калитка.

За завтраком я ел приготовленную стариком перловку и, тупо глядя на печь, думал, как мне теперь жить дальше. Что сказать операм?

«Они ведь не поверят. Даже если Саныч подтвердит, все равно не поверят. Подумают, что мы перепились с ним здесь ночью».

Взвесив все за и против, я пришел к выводу, что лучше не говорить Максу и Эдику ни слова. Иначе они перестанут воспринимать меня как следователя. И вообще… Как здорового человека.

«Нужно отправить колыбель в город, – решил я. – И игрушки тоже. К черту их. Пусть будут подальше отсюда, валяются где-нибудь у экспертов».

Выйдя в сени, я сфотографировал отпечаток ладони на телефон, после чего запаковал колыбель в бумагу и вернулся в коридор. Я хотел забрать игрушки, но, еще даже не глянув на чемодан, все понял.

– Ах ты сука старая…

Свертки пропали. И соломенные куклы, и козлик. Саныч украл их.

В первую секунду я хотел броситься на улицу – догнать старика. Но уже во дворе остановил себя. Подумал: «Куда ты на хрен денешься. Все равно домой вернешься к вечеру. Тогда и поговорим».

Я убрал колыбель в багажник машины. Потом сел за руль и закурил. Я попробовал набрать Макса, но связь опять не ловила. По какой-то причине она отвратительно работала днем и появлялась лишь после полуночи. Тогда я решил доехать до сельсовета. Все равно предстояло напечатать постановление, а единственные доступные компьютеры находились там.

Добравшись, я зашел в поднадоевшее за десять дней здание и поздоровался с местной администрацией. Женщины приветливо улыбнулись. Как обычно, они предложили выпить кофе, но я отказался и тут же нырнул в выделенный нам с операми кабинет. Внутри никого не оказалось, хотя обычно один из коллег был на месте.

– Где вас черти носят? – выругался я, вновь набирая номер Макса.

Вызов не прошел. Я выматерился и попробовал снова.

В эту секунду дверь кабинета открылась, и Максим заявился лично.

– О! – удивился я. – Как раз тебе звоню. Сраная связь, ни хрена не ловит.

– Аналогично, – сказал опер, протягивая ладонь. – Есть разговор. Давай выйдем на пару минут.

Мы вышли и сели в машину Максима, припаркованную неподалеку. Закурили, совсем чуть-чуть приоткрыв окна.

– В общем, есть тема, – начал опер. – Возможно, ты был прав. Есть вероятность, что это не мамаша дочку хлопнула.

От неожиданности я забыл на мгновение о том, что увидел минувшей ночью. Сработала приобретенная за годы привычка: как только опер заговорил о деле, я весь обратился в слух и сосредоточился.

– Короче, если коротко, – сказал Макс, – Настенька эта, похоже, незаконная.

– Что? – не понял я.

– Загуляла мамаша. Жила в городе у подруги пару недель, и там ее кто-то обрюхатил. А может, и подруги даже не было никакой, кто знает. Короче, мне сегодня утром нашептали, якобы папка наш насвинячился этой ночью и начал всем рассказывать, какая его жена шалава и что Настенька эта ни хрена не от него. Мол, допрыгалась женушка, и леший ее наказал, забрав дочь.

– Леший?

Макс отмахнулся.

– Они здесь все какие-то пришибленные. Кого не спросишь, сразу про лешего начнут рассказывать. Я думал, ты сам заметил.

– Отчасти. Не заострял внимание. Ну так и что в итоге?

– В итоге – нужно ехать в город и перекалывать нашу мамашу. Судя по всему, она мужа кроет. Тот, оказывается, агрессивный петух. Я к нему сегодня зашел один, так он бухой на меня чуть с кулаками не бросился. В общем, кажется мне, это он по пьяной лавочке Настеньку грохнул. Не смог с чужим ребенком жить.

Отдаленная мысль пронеслась в памяти: «А кому вообще нужен чужой ребенок?» Версия Макса теперь звучала правдоподобнее. Впервые за десять дней в ней появился мотив.

«Хотя с чего это вдруг? – остановил я себя. – Ничего же, по сути, не изменилось. Голос на записи неизвестно чей. Мать зачем-то едет в город писать заявление. И тела нет».

Задумавшись, я начал прокручивать последние десять дней в памяти – один за другим, пока вновь не вспомнил о сегодняшней ночи.

Логика рухнула. Я понял, что ни одна из версий не объяснит того, что я видел в сенях.

– Хорошо. Раз поедешь в город, захвати с собой одну вещь.

– Что именно?

– Пойдем, – махнул я рукой. – Покажу.

Мы вышли и подошли к моей машине. Открыв багажник, я коротко пересказал Максу, как прошлым вечером Саныч, возвращаясь с рыбалки, обнаружил неподалеку от деревни колыбель, подвязанную к старому кедру. О том, что было после, разумеется, говорить не стал. И про игрушки не заикнулся. С Санычем я хотел разобраться сам. Хватило мне одного допроса с пристрастием.

– Странная, блин, ситуация, – задумался Макс, глядя на упакованную в бумагу зыбку. – Балуется, что ли, кто?

– Возможно, – ответил я. – Но лучше проверить. Сейчас напечатаю постанову, отвезешь экспертам.

– Хорошо. Только давай быстрее. Дорога неблизкая, не хочу по темноте тащиться. Я покурю пока на крылечке.

Мне понадобилось около десяти минут, чтобы оформить и приобщить к делу колыбель. Затем еще столько же я писал постановление.

– Держи, – сказал я, выйдя на улицу и протянув оперу свежеотпечатанные и теплые от принтера листы. – Если запутаешься, звони мне.

– Досюда хрен дозвонишься, – буркнул опер, поднимаясь с крыльца. – Но думаю, не запутаюсь.

Он переложил вещдок в багажник своего «ниссана», проверил, надежно ли держит замок.

– Саныч просил дрожжей купить, – сказал я, вспомнив о просьбе старика. – Обещал нас самогоном угостить.

– Хорошо. Куплю, – улыбнулся Макс.

– Давай. Передавай семье привет. Не задерживайся только сильно, нужно добить это дело.

Мы попрощались. Максим сел в машину, завел двигатель, и «ниссан» неспешно зашуршал колесами по подсохшей грунтовке. Я смотрел вслед удаляющемуся багажнику автомобиля и чувствовал, будто совершил нечто постыдное.

«Нужно было рассказать ему, – вдруг пожалел я. – Плевать, что бы он подумал. Все-таки он – мой друг».

Машина Макса скрылась за поворотом. Я взглянул на экран телефона.

Связь не ловила.

Не зная, что делать дальше, я остался в сельсовете до вечера. Решил привести дело в порядок: подшить бесконечные протоколы допросов, выкинуть лишние бумаги.

Где-то после семи часов заявился Эдик. Вид у него был помятый.

– Макс уехал? – спросил он, рухнув в кресло и вытянув перед собой ноги.

– Да, еще днем.

Эдик молча кивнул. Затем снял туфли, и в воздухе завоняло нестираными носками.

– Думаю, вы с ним глобалите, – сказал опер после некоторого молчания. – Нужно оформлять мамашу, и дело с концом.

– Разберусь, – ответил я, не отрываясь от документов.

Говорить с Эдиком мне не хотелось. Я до сих пор злился на него за допрос, устроенный неделю назад.

– Эта деревня меня с ума сведет, – сказал опер. – Они здесь все – реально сумасшедшие. Постоянно только и говорят про своего лешего и кикимор болотных.

Я замер. Поднял голову и посмотрел на опера.

– Что говорят?

– Да хрень всякую, – махнул рукой Эдик. – Один клянется, что встречал в лесу черта. Якобы тот на дереве сидел и смотрел на него сверху. Другой доказывал мне, что девки не просто так пропадают, а только те, что некрещеные. Ну или рожденные во грехе. Типа леший себе так невест собирает.

Я защелкал шариковой ручкой, вспоминая слова Саныча. Он ведь тоже говорил про лешего. Раньше я не обращал внимания на все эти сказки. Но после сегодняшней ночи…

«В конце концов, ты все видел сам. Так почему же до сих пор не веришь? Боишься, что перестанешь засыпать по ночам?»

– Интересные у них здесь легенды, – сказал я осторожно, стараясь себя не выдать. – А что еще говорят?

Опер достал сигарету и закурил прямо в кабинете. Нахмурив черные густые брови, он повспоминал, а затем выдал:

– Ну говорят, типа, Настеньку эту леший тоже забрал. Точнее не леший, а жены его. Смена поколений типа, понял?

– И что думаешь? Врут?

Опер засмеялся, едва не поперхнувшись сигаретой.

– Ты серьезно? – спросил он и посмотрел на меня, прищурившись.

Я несколько секунд глядел Эдику в глаза, а затем вернулся обратно к документам.

– Нет, конечно. Больные они тут все.

– Вот и я о чем, – согласился опер. – Ладно, короче, пошел я. Тут бабенка одна меня звала к себе. Сегодня ночую там, не теряй.

– Бывай, – махнул я рукой.

Когда дверь сельсовета захлопнулась, я подошел к окну и, открыв его, закурил.

«Дурацкое дело, – в сотый раз подумал я. – Богом клянусь, дурацкое».

Саныч дома так и не появился. Кастрюля с перловкой стояла нетронутая там же, где я оставлял ее днем.

Я взглянул на часы. Половина одиннадцатого.

«Запил где-то», – подумал я и решил ложиться спать.

В этот момент зазвонил телефон.

– Ого! – удивился я, увидев, кто звонит. – И чего это тебя ужалило-то под самую ночь.

Я вышел на крыльцо дома, где связь ловила получше, и снял трубку.

– Вечер добрый, Александр Николаевич, – поздоровался я. – А вы чего так поздно?

В трубке что-то прошуршало, а затем я услышал знакомый голос заведующего диспансером.

– Привет-привет, Миш, – как обычно, сбивчиво заговорил он. – В общем, я тебе по этой, по деревенской твоей звоню.

– Слушаю вас внимательно, Александр Николаевич.

– В общем, тут, значит, вот как. Изучили мы ее. Посмотрели, значит. Ну что я тебе, Миша, скажу. Экспертизку мы вам, конечно, только через пару недель дадим, но ты для себя имей в виду: шизофрения там будет. Параноидная шизофрения. Возможно, развившаяся на фоне послеродовой депрессии. Ну это я тебе уже так – простым языком. В любом случае, тетеньке вашей мы напишем невменяемость.

– Спасибо большое за информацию. Благодарен, – сказал я, так и не поняв, зачем эксперт звонит мне так поздно и почему в его голосе я слышу несвойственное беспокойство. – Что-то еще, Александр Николаевич?

– Ага… Есть тут… Еще, значит, деталь…

Эксперт какое-то время молчал, словно собираясь с мыслями. Я присел на крыльцо и закурил в ожидании, пока заведующий не разродится.

– Слушай, Миш. А у тебя телефон… того?

– Может, и того, – ответил я. – Кто ж их, чекистов, знает? Мне вам на «Вайбер» перезвонить?

– Да, если можно. Перезвони, пожалуйста. Это важно, – сказал заведующий и положил трубку.

«Вот тебе и Александр Николаевич!» – поразился я. Не припоминаю, чтобы за все годы нашей работы эксперт хоть раз волновался о том, что его прослушивают.

Я проверил Интернет на телефоне. Как и ожидалось, ближе к ночи связь заработала.

– Алло? Слышите меня?

– Да-да, Миша. Слышу хорошо.

– Что вы хотели сказать?

В трубке что-то зашуршало, словно заведующий начал перебирать бумаги, а затем мой собеседник произнес изменившимся голосом:

– Послушай, Миша. Это только между нами, понял?

– Конечно.

– Нормальная она. Абсолютно нормальная. Нет у нее никаких признаков – ни шизофрении, ни депрессии. Ни того, что она вообще видит галлюцинации. Все тесты, которые мы ей давали, показывают однозначно – здорова.

– Но вы же только что…

– Тихо! – перебил меня заведующий. – Послушай, Миша. Пойми меня правильно. С учетом того, что говорит эта ваша женщина, я не могу написать, что она вменяемая. Понимаешь?

– Кажется, начинаю понимать…

– Поэтому думай сам, как это обойти. Думай, Миша. Прости, я не представляю, что творится там в ваших Ярках, но подставляться не буду. Понимаешь? Правду я тебе сейчас сказал. Но в экспертизе все будет по-другому. Если нужно, я могу подумать насчет ограниченной вменяемости, если тебе принципиально, но ничего не могу обещать.

Я молча потушил сигарету о доски крыльца. Плюнул на землю.

– Не надо, Александр Николаевич, – сказал я. – Не надо ничего придумывать. Оставляйте все, как есть. Спасибо за информацию.

– Будь там осторожнее, Миш. Знаю, смешно звучит, особенно от заведующего диспансером, но ты послушай. Я в психиатрии сорок лет, но, когда с вашей алкоголичкой говорю, у меня волосы шевелятся. Она ведь не врет. И не болеет. Она это видела.

– Я понял, Александр Николаевич. До свидания.

– До свидания, Миша.

Я положил трубку. Посмотрел назад, где за распахнутой дверью темнели сени.

– Прости, Саныч, – сказал я в темноту. – Не знаю, где тебя носит, но на крючок я сегодня закроюсь.

В том сновидении я был мальчишкой. Шел по болотам и боялся, что новенькие резиновые сапоги утонут в вонючей, зеленой жиже, в которую по колено проваливались мои ноги. Когда я совсем увязал, меня подхватывала сильная рука. Незнакомый мужчина вытягивал меня обратно на кочки. Он был высок – мой спутник, вдвое выше меня. Почему-то казалось, будто я знаю его всю жизнь, но я никак не мог вспомнить, где его видел раньше.

– Куда ты, шельма, – ругался мужик. – Потонешь ведь так. Под ноги смотри.

Через плечо у моего спутника висела двустволка. На поясе болтался патронташ.

– Потерпи… Недалеко до солонцов осталось.

Потом сновидение сменилось. Я уже стоял один посреди тайги, и в густом тумане кто-то бегал вокруг. Из-за деревьев долетал девичий смех.

– Папочка, папочка… – кричала ведьма в лесу. – Ты хлеба принес?

– Прости, цветочек мой… Не испек. Не успел. Дрожжей нету… Вот возьми. Игрушки твои возвращаю.

Ветер закачал кроны деревьев. Мелькнул силуэт за дымкой. Ведьма в белой сорочке пробежала совсем рядом.

– Папочка, папочка…. – вновь зазвучал голос. – А где мама? Почему ее нет?

– В тюрьме мама. Не вернется она, родная…

Черное чувство вины расползалось под ребрами, разрывало сердце. А ведьма все повторяла и повторяла:

– Папочка, папочка… А зачем ты меня лешему отдал? Зачем в печи испек?

– Прости, кровинушка моя. Прости, цветочек. Прости… Думал, ты сниться перестанешь.

Ветер вдруг стих, и все звуки в лесу исчезли. Что-то обжигающее, сдирающее кожу упало мне на шею. Ведьма зашептала над ухом.

– Это ты прости, папочка. За то, что родилась. Ты меня не хотел, не любил. А леший полюбил. Он меня под кедрами убаюкивал. Он меня в жены взял. Ему я и служить буду, с ним танцевать буду, невест ему нянчить…

Петля на шее затянулась.

– А ты, папочка, – вор. Мою колыбельку для чужой дочки забрал. Так пропади же ты пропадом.

Ночью меня разбудил телефон.

Звонили с полицейского номера.

– Алло?

– Алло, Миша? Это Егор. Из ГАИ. Узнал?

– Да-да, слушаю тебя.

– Миша, в общем, тут такое дело… Не знаю, как сказать.

– Скажи как-нибудь побыстрее. Время три часа.

– В общем, Макс разбился.

Собеседник в трубке что-то еще говорил, но я вдруг резко перестал его слышать. Сон развеялся, словно меня окатили холодной водой. Я лежал в постели, не в силах пошевелиться, а в трубке бормотал гаишник.

– Тихо… – сказал я. – Подожди!

Я встал с кровати и прошел на кухню, не включая свет. Сев перед печкой, открыл дверцу поддувала и закурил.

– Теперь повтори еще раз. Что произошло?

– Я говорю, Макс разбился. Насмерть. Ты слышишь меня?

– Слышу. Говори.

В трубке я различил на заднем плане мужские голоса. Видимо, группа работала на месте. Изредка раздавался шум, словно мимо проезжали машины.

– По ходу, на дорогу лось выбежал. Правда, куда делся, непонятно. Тут крови куча, двигатель в салон залетел. Мы даже не поняли, кто водитель, пока удостоверение не нашли.

– Где это?

– В километрах сорока от Ярков. На выезде из леса. Местные проезжали вечером, вызвали нас. Пока доехали, сам понимаешь. Не знаю, как семье его сообщать. У него ж только-только дочь родилась.

Я отупело смотрел на дрожащий огонек сигареты. Руки тряслись.

– Миш, ты слышишь?

– Да.

– Тут постановления какие-то твои. Вроде на экспертизу. Какую-то колыбель.

– Багажник целый?

Гаишника кто-то отвлек. На некоторое время он опустил трубку, и пару секунд обсуждал, как лучше оформлять труп.

– Алло-алло, я здесь. Слышишь? – снова раздался голос.

– Да. Что с багажником?

– Его, по ходу, медведи подрали. Хотя странно – столько крови вокруг, зачем туда лезть. Но следы, конечно, страшные. Как будто консервную банку когтями рвали.

– В багажнике есть что-нибудь?

– Сейчас гляну, подожди. – после небольшой паузы гаишник снова заговорил: – Ну, здесь запаска, инструменты всякие. А должно быть что-то еще?

Я понял, что произошло с Максимом. Никакой это был не медведь и не лось.

– Алло, Миша.

– Да.

– Так что с твоими постановлениями делать?

«Какая разница, – подумал я. – Какая, к лешему, разница?»

– Выброси их на хрен. А лучше сожги, чтоб никто не видел. Я перезвоню.

Положив трубку, я выбросил докуренный бычок. Какое-то время просто сидел перед печкой, не в силах осознать услышанное. Мысли скакали, словно блохи на теле больной собаки. На улице скулил Алтай. На чердаке опять что-то скрипело, будто ржавые гвозди выползали из прогнивших досок.

Просидев так минут пятнадцать, я снова взял телефон. Набрал номер Эдика.

– Алло? Слушаю, – судя по голосу, опер давно не спал.

– Привет. Ты в курсе?

Эдик промолчал. Затем коротко ответил:

– Да. Мне позвонили.

Мы закурили с ним по обе стороны трубки. Посидели в тишине. Потом я произнес:

– Эдик.

– Да?

– Явка с повинной все еще у тебя?

– Да, у меня.

Я сделал глубокую затяжку.

– Сейчас я тебе штуку одну скажу. Не удивляйся. В общем, нужно забыть нам про это дело. Забыть и уезжать. Понимаешь?

– Я не против.

– В общем, слушай. У нашей семейки за огородом есть яма. Они туда золу выносят. Там сразу найдешь, ее видно. Слышишь меня?

– Да-да, слышу.

– Так вот. Утром встанешь пораньше и кинешь туда какую-нибудь тряпку обгорелую. Не сильно старую, но такую, чтобы различить невозможно было. Понял?

– Понял.

– Завтра ее изымем, и дело с концом. В явке дату не ставил?

– Нет, конечно.

– Молодец. Тогда до завтра.

– До завтра.

Когда короткие гудки затихли, в темноте вновь повисла тишина, нарушаемая лишь заунывным скулежом Алтая и ритмичным скрипом.

Скрип… Скрип…

«А ведь это вовсе не на крыше, – вдруг понял я. – Это на улице».

Сидя на корточках, я и не заметил сразу, что во дворе горит свет. Лишь встав и подойдя ближе к окну, я увидел зажженный фонарь.

А на нем Саныча.

Тело раскачивалось в метре над землей. Скрипела веревка.

Одетый в свой вечный тулупчик, старик безвольно болтался, и его тело гладила рукой женщина в белой сорочке. Она стояла рядом в свете фонаря, и я с ужасом смотрел на ее ноги.

Покрытые шерстью. Вместо ступней – копыта.

Почувствовав мой взгляд, женщина повернулась. Она заметила меня сквозь окно и расплылась в злорадной ухмылке. Затем что-то сказала, но из-за двойной рамы я ничего не расслышал. Только прочитал по губам:

– Вор.

В руках ведьма держала игрушечного козлика.

Она махнула рукой кому-то на крыше. По шиферу застучали маленькие копытца, и в следующую секунду маленький угловатый силуэт спрыгнул сверху.

В первый миг я подумал, что это кошка. Но затем рассмотрел получше.

«Как сгоришь, так невестой станешь. Копытца обуешь, будешь по небу бегать…» – пронеслись в голове слова с диктофонной записи.

Крохотная, размером с пятимесячного котенка, Настенька подбежала к ведьме, цокая по тротуару козьими ножками. В ее маленьких бледных ручонках были зажаты соломенные куклы.

Взрослая ведьма показала на меня пальцем. Настенька повернулась и оскалила зубки.

Я вспомнил, что рассвет нескоро. И понял – никакой дверной крючок меня не спасет.

Игорь Кременцов

Большая стирка

Посадив годовалого Женечку на стиральную машину, Катя оглядела большой пластмассовый таз, с горкой наполненный бельем. Он был четвертым по счету. Белье совершенно не нуждалось в стирке, но, решила Катя – почему бы и нет?

Люк стиралки, напоминающий огромную рыбью пасть, легко все заглотил. Поворошив внутри, Катя обнаружила, что места в барабане оставалось довольно много. Практически столько, сколько было и два, и три таза назад.

Чудесно, решила Катя. Придется смешать белое и цветное. А хотя, что тут такого?

Пнув Катю пяточкой, засмеялся сын. Судя по запаху от подгузника, его развеселило кое-что, не слишком приятное для мамы. Женечка довольно агукал и махал ручками.

– Погоди! – согнувшись перед люком, Катя прикидывала, сколько еще вещей можно положить.

Выходило порядочное количество.

Шторы, накидки, чистое постельное белье, которому не помешает еще одна стирка. Много вещей мужа и сына. Можно добавить и собственную одежду…

Прикрыв дверцу, Катя чмокнула малыша и сказала:

– Не вздумай свалиться, я быстро.

Кружась по новенькому, выстроенному в ипотеку дому, Катя брала в охапку все, что попадалось под руку. Горка вышла поменьше, но и ее с лихвой хватало, чтобы забить простую стиральную машину.

Катина машинка не была простой. Размерами она раза в полтора превосходила любую домашнюю стиралку. Пару недель назад Саша, Катин муж, предложил взять ее на аукционе:

– Можно купить по дешевке все что угодно. Правда! Это маленькое преимущество человека, работающего в сфере торгов по банкротству.

Тогда Катя поинтересовалась, нельзя ли таким образом взять автомобиль или квартиру, а не только стиралку из разорившейся прачечной. Саша покраснел и промямлил, что подобные лоты уходят к тем, кто рангом повыше.

Стиральная машина оказалась не так уж плоха. Финская, почти новая, без накипи и царапин. От нее совсем не пахло затхлостью после центнеров отстиранного белья.

Ее привезли на выходных.

Саша с Олегом – другом, братаном и собутыльником – долго мудрили что-то в подвале, потому что в ванной машинка не поместилась. Когда они наконец оттуда выбрались, Катя спустилась вниз.

Там пахло оплавленными пластиковыми трубами. Стиралка напоминала фантастического белого зверя, провалившегося в глубокий сон. В это мгновение и случилось кое-что необычное.

Заглянув в люк, Катя ощутила, словно кто-то невидимый смотрит прямо на нее. Это был странный, похожий на скольжение ветерка по коже взгляд. Ощущение появилось и тотчас пропало.

На ощупь металл барабана был теплым. Почти как кожа. Катя не придала этому значения.

При первой стирке Катя бросила в машинку отцовский рабочий комбинезон. Вещица за долгие годы повидала многое, и ее следовало бы выбросить, но машинке нужно было пройти боевое крещение.

Спустя полтора часа, извлекая робу, Катя озадаченно хмыкнула. Пятна мазута, цементного раствора, краски и еще бог знает чего волшебным образом исчезли. Их не было. Зеленая ткань стала как новенькая.

Но удивительнее всего казалось не это. Катя не была уверена, но несколько дыр, вроде как имевшихся на спецовке прежде, бесследно пропали.

Катя подумала, получится ли такой трюк еще раз? Как позже выяснилось – трюк отлично срабатывал.

В последующие дни она разыскала дома все, что требовало стирки. Простыни, наволочки, кофты, майки, пеленки. Стиральная машинка сверхъестественно успешно вернула им былые краски.

Настал момент, когда места на веревках не хватило, и пришлось бежать в магазин за стометровым мотком полиэтиленового шпагата. Катя натянула его во дворе, опутав все вокруг, словно паутиной. Подобно гигантским флагам внутри диковинной веревочной пентаграммы, полотна колыхались в жарком июльском ветерке, а в воздухе повис густой запах порошка.

Саша лишь присвистнул, отпустив удивленное: «Ого, мать!»

Позже, когда порошок закончился, выявилось еще кое-что занятное. Без него машинка стирала даже лучше!

В глаза бросались яркие, сочные цвета, будто на глянцевых фото. Аромат свежевыстиранной ткани становился так приятен, что Катя подолгу вдыхала его, прижимая белье к лицу. К тому же машинка не оставляла ни единой складочки!

Сейчас, проносясь по комнатам, Катя выискивала пятнышки на любой пригодной к стирке вещи. Их не было…. Ни единого, черт возьми, пятна. Все чистое! Так нельзя, ну правда!

С немалыми усилиями удалось наскрести еще таз. Кроме белья, там оказались три пары мягких домашних шлепок, половая тряпка и кошачий коврик, из которого, судя по количеству шерсти, получилось бы вычесать еще одного кота.

Машинка зарекомендовала себя как агрегат, способный отстирать все. Так почему же не использовать это ее свойство?

Катя спустилась в подвал. В свете одинокой лампочки на потолке стиралка царственно блестела стенками. Женечка сидел сверху.

Сын стянул подгузник. Содержимое, внешне напоминающее тыквенную кашу, но пахнувшее отнюдь не тыквой, размазалось по ручкам и животу. Женечка смеялся и, судя по всему, считал растирание какашек очень даже неплохой игрой.

– Женя! Женя, Женя! – укоризненно произнесла Катя, усадив его на черный резиновый коврик поверх бетонного пола.

Она с унынием подумала, что мальчику требуется купание. Это займет время, а ведь так много нужно постирать….

Кстати, не закинуть ли подгузник? Катя не знала, что произойдет с ним после машинки-автомата, но была уверена, что памперс станет лучше нового.

– Агу… – ответил Женя и пополз.

– Стой, я сейчас…. – Катя отстраненно вытащила из белья первую попавшуюся тряпку и стала оттирать корпус. – Нужно почистить машинку. Не уползай. Слышишь?

Она подумала, что будь рядом Саша, он поинтересовался бы, почему жена занимается стиральной машиной, а не ребенком. Но Саша работал, а она скоро вымоет Женечку. Все хорошо…

Слюнявя ткань, Катя вытирала желтые отпечатки детских ручек, с особой тщательностью полируя один из передних углов стиралки. Это был волшебный уголок, и только она одна знала, почему. Секрет был в том, что после стирки без порошка и складочек Катя обнаружила еще кое-что поразительное.

Во-первых, это звук.

Если остаться наедине с машинкой, гул мотора странным образом успокаивал. Вслушиваясь в монотонный плеск воды и размеренное жужжание барабана, Катя чувствовала небывалое умиротворение. Волнами накатывали уютная слабость и тепло внизу живота.

Следом за звуком шла вибрация.

Ее Катя открыла случайно, когда перегнулась над работающей машинкой, чтобы выкрутить вентиль. Подрагивающий уголок уперся в то место, касаться которого разрешалось лишь одному существу на свете – мужу. Все случилось само собой.

Удовольствие, захлестнувшее тело через пару минут, было таким ярким, что, когда все завершилось, Катя в изнеможении сползла на пол. Прислушиваясь к тишине дома, она решила, что никому не скажет про волшебный угол. У молодых мам в декрете должны быть секретики. К тому же такие мамы просто обязаны много стирать…

Удивительным было и то, что с каждой стиркой машинка становилась вместительнее. До какого-то момента Катя не замечала этого, однако вскоре странной метаморфозы не увидел бы разве что слепой.

Использованную вместо тряпки наволочку Катя вместе с содержимым таза бросила в барабан. Места не убавилось. Катя зло выдохнула. Это начинало бесить.

Из угла захныкал Женечка. Мать рассеянно заметила, что он сидит на бетоне, испачкавшись в пыли и мелком мусоре.

«Надо его постирать… Тьфу ты, искупать», – подумала Катя.

Подхватив таз, она кивнула сыну и сказала:

– Посиди пока, я сейчас.

Плач усилился. Катя пошла наверх с намерением набрать в ванну горячей воды, но на ее глаза попалась зеленая сумка из «Ашана».

«И ее нужно постирать…. Она, само собой, нуждается в стирке. Готова спорить, ее вообще ни разу не стирали. Ну вот, а я расстроилась, что все уже чистое… Постирать сумку. Почему бы и нет?»

Полдня Катя остервенело выискивала пищу своему стиральному идолу. Белья, как грязного, так и нет, набралось еще на пару тазов, но места в машинке оставалось достаточно.

Казалось, всем своим видом стиралка безмолвно намекала: я готова выстирать что угодно, готова принести тебе умиротворение, могу сделать так, чтобы ты получила потрясающее удовольствие… А что ты сделала для меня?

Я прошу одно – белье… Белье, которое я могу стирать для тебя и твоей семьи, Катя. Для тебя и твоей семьи.

Не помня, в какой раз спускаясь в подвал, Катя неловко мялась, почти извиняясь перед машинкой.

Женечка, напоминая рыдающего тюленя-белька, подполз к матери. Она задумчиво глянула на него сверху вниз. На детском лобике алела ссадина – Катя с удивлением вспомнила, что в прошлый раз ранки не было.

Когда он успел?

– Надо обработать перекисью, – объявила она. – Сейчас вещей доложу, и обработаем…. – Катя заглянула в стиралку. – Нельзя стирать, если машинка не заполнена, да, Женечка? Она от этого портится. А мы ведь не хотим, чтобы наша замечательная машинка испортилась? Ну конечно же нет!

Под аккомпанемент плача Катя покинула малыша. У нее возникла неплохая идея.

В ход пошло все, что сохло во дворе. Еще вчера этого белья хватало на несколько стирок. Сегодня хорошо если удастся хотя бы раз целиком заполнить барабан.

Подумав, Катя сорвала опустевшие веревки, кинув моток поверх холма из простыней.

Белье провалилось в поблескивающий зев. Как ожидала Катя, место еще оставалось….

– Сука! Да она издевается! Эта огромная сука издевается надо мной! – это было вслух. Испугавшись, что стиралка обидится, Катя добавила: – Прости. Я не хотела, правда-правда.

Под ногами кашлянул Женечка. Пребывание голышом на бетоне подвала начинало действовать на него не лучшим образом.

– Ты смотри мне, не простынь. Что мы папе скажем? А то и поранился, и простыл. Куда это годится? – Катя погрозила пальцем. – Сейчас включу стирку, и все. Горячая ванна и кушать. Кто тут у нас замерз и хочет кушать? Это маленький Женечка! А кто у нас подождет еще чуть-чуть? Тоже Женечка!

Катя стала думать, что бы еще подложить в барабан. Вскоре малыш опять остался в одиночестве.

На кухне Катя отыскала нож. У нее была подставка с дюжиной разных на все случаи жизни. Резать овощи, зелень, сыр…. Парочка зазубренных – для твердых сортов колбасы.

Катю интересовал самый острый. Он же оказался и самым большим. Вооружившись тесаком для мяса, она направилась к дивану.

Сначала она намеревалась аккуратно распороть обивку по швам, но, подумав, решила, что главное сейчас – наполнить стиральную машину.

Возможно, оттого, что с утра во рту у нее не было и маковой росинки, или из-за промерзшего, пораненного Женечки хотелось закончить побыстрее.

Была еще одна причина, которую сознание воспринимало с неким стыдом. Катя поскорее хотела прижать пах к углу стиралки и наконец-то ощутить сладкую вибрацию.

Обивка должна стать чистой. А уж как ее срезать, не имеет значения, так что и возиться нечего.

Катя остервенело взмахнула лезвием. С треском обнажилось поролоновое нутро. Его же тоже можно постирать!

Мягкой мебели и подушек в доме было предостаточно, и при мысли об этом на Катю навалилось тягостное предвкушение долгой работы. В руку вонзилась пружина, но Катя не почувствовала. Лишь краем глаза она заметила кровавую струйку, оросившую обивку.

Ничего, все отстирается. Все, черт побери, отстирается…

Внизу вопил сын.

– Я скоро, котик мой. Я очень-очень скоро, – крикнула в пустоту Катя, а сама подумала: – Назойливый, как папаша. Достаточно чуть-чуть не уделить им внимания, и все, начали выпендриваться…

Поразмыслив, она содрала с форточек сетки от мух и поняла – нужно начинать стирку. Организм отказывался функционировать в том же режиме. В голове появилась предобморочная легкость.

Только бы не выронить таз…

Чудом сохраняя баланс, гора белья в тазике тянулась к потолку. Катя напоминала индийских торговцев кувшинами. Тех, что таскают по Бомбею десятка два экземпляров своего товара, умудряясь взгромоздить их друг на друга и всю конструкцию водрузить на голову.

Катя водрузила таз на грудь, решив, что, если постоять так часок, все обвиснет, как у столетней бабульки.

Лестница в подвал выглядела опаснее горнолыжной трассы.

– Не оступись, чистюля, – прошептала Катя. Она напомнила себе, что следует постараться не наступить на сына.

Мелькнула мысль: почему Женечка молчит? Он же вопил все это время. Мысль тут же куда-то пропала.

Когда-то Катя смотрела старый фильм. Там герой, страдающий боязнью высоты, вынужденно пробирался между окнами по карнизу небоскреба. Каждый шаг был преисполнен напряжения и какой-то жуткой обреченности.

Схождение в подвал стало почти таким же, правда, закончилось гораздо быстрее.

Задев верхом лампочку, в мельтешении света гора тряпок провалилась в люк.

– Да! – Катя радостно вытерла пот, размазав по лицу пыль и перья из распоротых подушек. Оставалось немного места. Можно было бы запускать стирку, но тут Катя кое-что вспомнила.

Футболка, джинсы, носки – она сбрасывала одежду. Показалось, будто белье в барабане шевельнулось. Игра света – решила Катя.

Скинув трусики, жалобно затрещавшие на бедрах, Катя осталась в чем мать родила. Она выглядела странно и сексуально.

Последний штришок – резинка с волос – и стеклянная пасть с щелчком захлопнулась.

Захлюпало, будто гигантский рот сквозь соломинку втягивал бурлящий коктейль. Вспыхнули зеленые точки индикаторов.

Катя села на пол, привалилась спиной к стиралке и зажмурилась от удовольствия. Машинка гудела. Стенки мягко вибрировали, запуская в тело теплые волны.

Отдыхай, солнышко. Прижмись ко мне и отдыхай. Ты сегодня хорошо поработала. А когда ты отдохнешь и поймешь, что твердо стоишь на ногах, я отблагодарю тебя за все это белье. Отблагодарю так, как твой муженек не будет способен никогда. Просто нужно прижаться ко мне своим потаенным местечком….

Стиралка разговаривала…

Не было слышно слов, но каким-то образом умиротворяющее гудение проникало в голову, наполняя мысли сладкими, порочными образами.

– Я уже отдохнула, – шепнула Катя, поднимаясь. Она почти не удивилась тому, что общалась со стиральной машиной.

Внезапно истому как ветром сдуло. С той стороны люка на мать смотрел Женечка.

Его голова торчала из тряпичного месива, глаза моргали, губы беззвучно кривились. Он пытался кричать, но грязная вода заливала рот. Ссадина на лбу после ударов о стекло напоминала бабочку с оторванным крылом.

От удушья и вращения глаза сына почти вылезли из орбит. Казалось, в личико кто-то запихнул пару покрытых прожилками куриных яиц.

– Ой господи! Женя! – Катя заколотила в стекло, потянула дверцу, ударила по кнопкам, но с тем же успехом можно было пытаться взломать сейф. Машинка продолжала заниматься тем, для чего была создана, попутно совершая детоубийство.

Катя бросилась к розетке. Вызвав сполох искр, рванула провод. На мгновение жужжание мотора прекратилось.

– Пожалуйста, пусть он будет жив! Пожалуйста… – взмолилась Катя.

Но какой-то частью сознания она понимала несколько вещей.

Во-первых, ее ребенок уже не будет жив. Никогда.

Во-вторых – то, что происходит сейчас и происходило в последние дни, кроме как безумием не назовешь. Но почему-то до сих пор все происходящее казалось ей естественным.

В-третьих, даже после того, как ток перестал поступать, ничего еще не прекратилось… Ничегошеньки.

Соглашаясь, машинка забурчала. Игнорируя отсутствие электричества, возобновился режим интенсивной стирки. Обратный отсчет на электронном табло показывал восемьдесят минут.

Катя упала на колени, разбивая кулаки о стекло. Не помог и молоток из ящика с Сашиными инструментами.

– Женя, Женечка! Не надо! Я прошу. Он же…. Он же маленький, – молила Катя своего стирального идола.

Детское личико превратилось в обмякшую пластилиновую маску. Катя рыдала. В голове набатом гремело: «он же маленький» и «что я скажу Саше?».

Словно прочтя мысли, стиралка ободряюще загудела. В звуке вдруг не стало ничего механического. Возможно, так напело бы мотив песни какое-нибудь инопланетное существо.

– Пожалуйста! – Как в миску, Катя ткнулась лицом в изогнутое стекло и завизжала. Женечкин глаз лопнул. Содержимое смешалось с водой, окрасив ее в розовый.

Машинка жужжала. Так учитель вздыхает, глядя на ученика, умоляющего простить и не говорить родителям о шалости.

Я могу все исправить, девочка. Только я знаю, как это сделать.

Катя не была уверена, правда ли сквозь шум доносятся слова, но тем не менее ответила.

– Сделай! Сделай! Умоляю тебя, сделай!

Но ты должна сказать. Что именно ты хочешь, чтобы было сделано?

Катя не понимала.

У каждого есть выбор, девочка. У каждого. Я даю тебе его, а взамен ты будешь просто приносить мне то, что нужно стирать. Когда я попрошу. И что я попрошу.

– Я согласна! Я хочу выбор! Дай мне этот сраный выбор! – Катя чувствовала, что еще чуть-чуть, и ее вырвет от созерцания личика в стиралке.

Потом она лишится чувств.

Выбирай. Я открою дверцу, и ты вытащишь своего мальчика. Он не будет таким, как прежде, уже никогда. И не станет таким, как все. Это называется асфиксия. Ты знаешь, что происходит с мозгом без кислорода? Он будет овощем. Вонючим, срущимся овощем, вечно глядящим на тебя единственным глазом. И где-то в закоулках его памяти всегда будет жив этот день.

– Хватит! – взвизгнула Катя. По бедрам потекли горячие струйки, но она не почувствовала, как обмочилась. Лицо, описывающее круг за кругом, будто ухмылялось ей.

Или дверца останется закрытой. Так будет лучше, девочка. Поверь мне, так будет лучше.

– Я не могу! Не могу… – простонала Катя.

В воображении возникло реалистичное видение. Она достает из барабана тряпье, заполняющее подвал до потолка, и где-то между кошачьим ковриком и рваной обивкой дивана находит вымокший детский трупик.

Это закон стиральной машины. Закон бога из стиральной машины. Или демона – как тебе угодно. Если бросаешь в барабан что-то маленькое, будь готов, что оно исчезнет навсегда.

С тобой такое случилось. Со всеми случалось. Кто-то закладывает два носка, а получает один. Кто-то запирает в стиральной машине одного ребенка и не находит потом ни одного…

Катя вспомнила невероятное количество белья, которое, по логике, никак не могло бы влезть в машинку подобных размеров. Которое не уместилось бы в любой существующей на свете стиралке. Чтобы его вместить, внутри должно быть место. Очень много места. Возможно, не в этом мире.

Она представила, как блестящий барабан странным образом деформируется, превращаясь в бесконечный стальной коридор с грязной водой оттенка крови. Где-то там, в конце, живет бог из стиральной машины. Или демон – как ей угодно. Если она захочет, трупик Женечки останется там навсегда.

– Нет, – всхлипнула Катя. – Не могу. Я его люблю.

Ее кожа покрылась мурашками. Катя запнулась, поняв, что, несмотря на свои слова, она очень даже может. И в этот самый момент совсем не любит сына.

Бог из стиральной машины удовлетворенно загудел мотором.

– Я не могу так. – Катя отвернулась от лица, торчавшего из мокрых тряпок. – Я не хотела.

В мыслях ее было: «Только бы он не заставил меня. Не заставил сказать вслух, что я хочу оставить Женечку там. Навсегда».

Но он (или она, ведь все-таки это была стиральная машина) не заставил. Барабан продолжал вращаться. Насос с хлюпаньем перекачивал воду, а табло показывало оставшиеся семьдесят три минуты.

Кто-то закладывает два носка, а получает один. Кто-то запирает одного ребенка и не находит ни одного, – проговорило нечто из стиральной машины.

Послышался стук, будто забытая в джинсах монетка вывалилась из кармана и врезалась в стекло. Или вместо монетки была костяшка пальца на крошечной ручке. Катя вздрогнула. Подняв взгляд, она увидела мертвое детское лицо с налипшим поверх вытекшего глаза одиноким носком.

Бельевая масса ожила, встопорщилась, забурлила, и в какой-то миг Женечки не стало.

Дело шло к вечеру. Машинка закончила стирку и самостоятельно запустилась вновь. Катя скрючилась на резиновом коврике, обхватив колени руками. Тело закоченело, но она не делала попыток подняться. Тем более все, во что можно было одеться, крутилось в барабане.

Понимая, что перед смертью сын чувствовал такой же сковывающий, подвальный холод, Катя ощутила желание умереть самой.

Что, если он заполз внутрь, чтобы согреться в тряпье? Думать об этом было невыносимо.

Она с ненавистью глядела в бельевой круговорот. Вода отсвечивала розовым, и Катя осознала, что все еще высматривает трупик Женечки. Изуродованное лицо или ладошку, скребущую по стеклу кругами.

Страха не было. Внутри кипело отчаяние, и кое-что более жуткое, нежели страх. Имя этому чувству было сомнение.

Если ничего не было? Если это безумие? Если она просто позволила сыну заползти внутрь и включила стиралку? И заполз ли он туда?

Может, она просто сунула Женечку в бак, потому что он был в дерьме, а у нее не нашлось времени его искупать?

Обесточенная машинка накручивала обороты. На пыльном бетоне провод напоминал тонкую кобру.

Это не безумие – успокаивала себя Катя. Я не сумасшедшая, раз вижу это.

Но сомнения не исчезли.

А вдруг все это существует лишь в ее голове? Если машинка подключена? Если там нет даже белья, лишь трупик сына?

Что, если Женечка жив и лежит сейчас в кроватке? Она просто выкупала его, накормила молочной смесью, и он уснул…

Каждое «если» порождало вспышку истерики.

И что мне, черт возьми, теперь делать?! – Катя стукнула кулачком о пол, не почувствовав боли. На коже возникли ссадины. Там появилось и еще кое-что, чего Катя поначалу не заметила.

Стиралка грозно загудела, включился отжим. Катя подошла к ней, пнув вибрирующий корпус.

– Почему ты только что говорила, а сейчас заткнулась?! Тварь! – Катя оглянулась в поисках чего-нибудь вроде лома или топора.

Внезапно она по-новому ощутила свои руки.

С ними что-то было не так. Они чесались. Зуд перекатывался под кожей, заставляя волоски подыматься дыбом. Он стремительно растекался по плоти, подобно струйкам дождевой воды.

Катя поднесла ладонь к глазам, с удивлением рассматривая рыжее пятно. Оно напоминало кляксу, казалось частью пигмента и выглядело каким-то знакомым. Память услужливо выдвинула ящичек с фрагментом прошлого. Саша роняет ложку с супом, и ее содержимое выплескивается, пачкая белую ткань рубашки.

Пятно с рубашки мужа. Катя отлично помнила его форму и цвет. Почему-то в голове стали всплывать все загрязнения, что когда-то были на брошенных в стирку вещах.

А рыжее пятно скользило по руке.

Катя потерла его, но с тем же успехом можно было пытаться стереть татуировку. Пятно находилось в коже. Было частью организма. Двигалось и чесалось. Зуд, как полчище блох, разливался по всей его площади.

Она вдруг ощутила, как тысячи крошечных челюстей по всему телу безжалостно прокусывают кожный покров.

Катина плоть покрылась грязью. Пятна сока, кетчупа, жира, майонеза, мороженого, туши, краски и мазута…. Все, что было отстирано богом из стиральной машины с вещей, каким-то образом переместилось на его жрицу.

Катя стала истерично растирать шевелящуюся грязную мозаику, но безуспешно.

У каждого есть выбор, девочка. У каждого. Я даю тебе его, а взамен ты будешь просто приносить мне то, что нужно стирать. Когда я попрошу. И что я попрошу.

Еще одна стирка закончилась. Табло обратного отсчета показывало нули. Щелкнув, открылся люк. Запищала мелодия.

В машинке зашевелилось. Шлепнув о пол, вылетел одинокий черный носок, словно стиралка выплюнула его, как мальчишка – застрявшую меж зубов кожуру от семечек.

На мгновение Кате показалось, что это Женечка пытается выбраться и что он все еще жив.

Оглядев себя, она поняла, что сын не выберется никогда. На животе, там, где девять месяцев она вынашивала ребенка, багровело пятно, напоминающее очертаниями детское тельце.

Оно слабо колыхалось внутри кожи. На нем даже можно было заметить крохотные ручки с маленькими, напоминающими червячков, красными пальчиками.

– Хватит! Я прошу…. – Катя всхлипнула. Пятно зудело сильнее других, и внутри него проступили капельки крови.

Барабан закрутился, и наружу, будто пули, вылетели простыни, наволочки, распашонки, кофты, скатерти, джинсовые куртки, платки и пальто.

Стреляя брызгами, шлепая, оставляя влажные пятна и треща мокрыми нитками, содержимое большой стирки заполнило подвал почти до краев.

Осталась лишь узенькая дорожка от лестницы к машинке. По ней мог пройти один человек. И все.

Стиралка замерла в ожидании. Своим безмолвием она будто давала понять: я готова, девочка. Я выстираю до идеальной чистоты все, что ты в меня засунешь, но мы-то с тобой знаем, что ты должна постирать… Мы-то с тобой знаем!

Катя знала.

Она не помнила, где оставила самый острый и большой нож – возможно, он валялся возле изувеченного дивана, – но на крайний случай сгодится любой.

Обесточенная стиральная машинка мигнула индикаторами. Словно разминаясь, пару секунд покрутился барабан, и все стихло.

Саша вернулся много позднее, чем заканчивался рабочий день. Он расплатился с таксистом, долго не соображая, сколько тот должен сдачи. Наконец, сыпанув мелочи между сиденьями, сунул деньги в пиджак и, не благодаря, покинул машину.

Виной всему стали восемь бутылок пива в его крови, желудке и, частично, за углом забегаловки «Кафетерий Надежда» – Саша помочился там по-быстрому, ожидая такси.

Вечер вышел хорошим. Пожалуй, даже отличным. Он стал одним из редких вечеров, когда удавалось отвязаться от семьи и появлялась возможность пропустить кружечку с кем-нибудь из друзей.

Увы, сегодня никто не откликнулся, и Саша провел время в полном одиночестве, в компании пустых бутылок и вазочки с орешками.

На самом деле ему это нравилось – время от времени побыть без жены и сына. Если видишься с ними каждый день, то почему бы и нет? Что в этом такого?

Впрочем, кое-чем неприятным вечер все же отметился. На рубашке, которую Катя настояла купить за пять тысяч – должна же быть хоть одна нормальная, а не все эти клетчатые, подростковые, которых у него две дюжины, – желтело пивное пятно.

Оно стало той самой ложкой дегтя в бочке с медом. Или в бутылке с пивом…

Кивнув соседу, взрыхляющему палисадник, Саша прикрыл калитку, продумывая, как бы незаметно проскользнуть к стиральной машинке. Над городом едва проклюнулись сумерки, так что Катя не спала, Саша знал это.

Он долго не мог найти ключи. Наконец щелкнул замок.

С порога в нос шибанул чуждый запах, витающий в жарком полумраке дома. Запах сырости и чего-то похожего на железо. Терпкий, кисловатый аромат словно исходил от зачищенной наждаком блесны.

Ни на одном окне не было занавесок. Щелкнув выключателем, Саша даже предположил, что попал куда-то не туда.

В глубине дома монотонно гудела стиральная машинка. В остальном все было тихо. Пугающе тихо.

– Что такое? – Саша потер переносицу. Он ни к кому не обращался. Вопрос вырвался при виде ободранного до пружин дивана, торчащего посередине комнаты, словно скелет порожденного сюрреализмом зверя.

Возле дивана сиротливо валялась парочка стульев, когда-то обитых тканью. С пола в передней исчез палас.

Первым делом пришла мысль о том, что дом обокрали. Но Саша понимал – это не так. Зачем ворам сдирать диванную обивку?

– Катя?! – Он обошел комнаты, где, судя по всему, прошлась орда мародеров.

Пустой шкаф. Брошенные как попало ящики. Перья, лоскуты, ободранная кровать. На полу рассыпались купюры из обитой бархатом шкатулки. Сама шкатулка, без бархата, валялась рядом.

Единственным признаком жизни оставался звук стиральной машинки. Он бесстрастно доносился из подвала, походя на жужжание далекого пчелиного роя.

– Кать! Женя! – Но, сколько Саша ни звал, они не откликались. Зато к жужжанию добавился новый звук.

Саше он напомнил скулеж. Чем ближе к подвалу – тем явственнее кто-то поскуливал. Будто внизу издыхала дворняга.

У двери перед ведущей вниз лестницей валялись мокрые тряпки. В одной Саша опознал свой свитер. В другой – кусок диванной обивки. На третьей расплывалось алое пятно в форме женской ступни.

Саша похолодел. Выброс адреналина окончательно смыл алкогольное опьянение. Возникло острое предчувствие чего-то ужасного. Странный разгром – это еще не было плохим. Все начиналось внизу. В подвале, куда указывала смазанная кровавая пяточка.

– Зайчик, ты там? Кать? – Саша склонился над отпечатком. В ответ раздался протяжный стон.

Саша вздрогнул, вспоминая, что жена так же стонала при схватках. Тогда она сжимала его ладонь так, что на коже остались багровые лунки от ногтей.

Неподалеку от красного отпечатка тянулась жирная полоса запекшейся крови. Стон не утихал. Он умирал, едва у того, кто его издавал, заканчивался воздух, и рождался вновь. Показалось, что сквозь него прорываются слова, но в этом Саша уверен не был.

Внизу висел туман. Пар поднимался от мокрого тряпья, заполнившего помещение. Лампочка тускло освещала мутное марево. Влажная бурая ткань на ступеньках делала лестницу скользкой.

– Ууууу…Уууууу…. – Завывание шло из-под алой простыни, покрывшей живой холмик перед стиральной машиной.

Что бы это ни было, оно покачивалось в белье, словно птица в гнезде.

Помещение походило на доисторическую пещеру. Жуткую подземную пещеру, заполненную свежими шкурами странных мертвых животных.

«Это же сон, – подумалось Саше. – Такого не может быть в нашем доме…» Он замер на лестнице, не решаясь сделать ни шагу вперед. Но потом ноги, как у марионетки на веревочках, сами стали преодолевать ступеньку за ступенькой.

Словно существо внизу тянуло его к себе.

Он оказался в узком хлюпающем проходе между тряпками-шкурами.

Нечто, скрытое простыней, обладало головой и плечами, плотно облепленными тканью. Оно напоминало человека. В местах соприкосновения материи и плоти красовались черно-красные подсохшие разводы.

– Ууууууу…. – Голос завывал на мучительно-высокой, исполненной страдания ноте. Он все сильнее был похож…

Сашу затрясло. Он уговаривал себя не заглядывать под простыню. Просто не стоит этого делать. Нужно уйти, пока то, что там сидит, не подняло края.

Потому что голос был похож на Катин.

– Милая? – Саша оказался за спиной кровавого обитателя подвала. Существо обернулось. Ткань туго охватила скулы и нос. Словно маска монстра на иллюстрации из рассказа ужасов.

Оно произнесло его имя. Осязая теплую липкость, Саша взялся за краешек. Мокрая материя со звуком отдираемой от раны корки обнажила то, что скрывала под собой.

Саше почудилось, будто мотор стиральной машины зазвучал по-иному. Механическое жужжание на секунду превратилось в издевательский неживой смех.

Первым, что он увидел, оказались две желто-красные, покрытые прожилками дыни, состоявшие из мелких, похожих на икру, шариков жира. На одной все еще висел сосок, напоминающий коричневое бобовое зернышко.

Это были Катины груди. Они, раньше вызывавшие интерес и возбуждение, без кожи словно приглашали взглянувшего лишиться чувств. Жуткие бугорки вздымались и опускались в такт дыханию.

Кровавое полотно сползло.

То, что пряталось под ним, напоминало анатомическое пособие. Оно и было анатомическим пособием, в котором вместо затвердевших химикатов все еще текла кровь.

Сизые мышцы влажно блестели, покрытые мутной полупрозрачной пленкой. Существо из-под простыни походило на плетеную куклу. Огромную, пульсирующую черными венами, сплетенную из мясных веревок марионетку. Там, где раньше были аппетитные женские округлости, торчали блестящие пласты желтого жира.

– Любимый, – произнесло нечто из фильма ужасов. Оно безостановочно постанывало.

На правой руке существа поблескивало обручальное кольцо. То самое, которое следовало отнести в мастерскую и расширить, потому что после родов снимать его без крема у Кати не получалось.

Из-под золотого кругляша на пальце высовывался крохотный поясок криво срезанной кожи.

Саша услышал свой крик и почувствовал, как содержимое желудка выходит обратно через горло.

Лишенные век глазные яблоки невидяще двигались. Кровь загустела на них, словно клубничное варенье на шариках мороженого.

– Это не она, – Саша почти молился. Такого не может быть. Это сон. Кошмар.

Кошмар растянул мимические мышцы в оскале слабой улыбки и произнес Катиным голосом:

– Посмотри… еще долго… стирать? – С подбородка потекла густая бордовая струйка.

Саша почувствовал предательскую легкость. Сознание отказывалось участвовать в безумном спектакле и собиралось уйти по-английски.

– Не бойся, любимый. – Плетеная кукла вяло пыталась его коснуться. От нее отвалилось что-то маленькое, осклизлое, со шлепком прилипшее к Сашиной туфле. – Я теперь буду чистой. Чище, чем всегда… Я никогда еще не была такой чистой, какой скоро буду.

«Здесь что-то произошло, – думал Саша, – что-то страшное, и я не хочу знать что. Нужно вызвать скорую. Но сначала узнать, где Женечка. И не потерять сознание, чтобы не поскользнуться и не упасть на… На нее».

Но ни номера скорой, ни что-либо еще он вспомнить не мог. Пожалуй, он даже не сориентировался бы, как выбраться из подвала.

– Я буду чистой, любимый. – Она поскуливала через слово. – И тогда, может быть, он вернет его нам.

– Кто вернет? Кого?

Кто-то чужой сказал это. Саша не узнал свой голос, высокий, тонкий, подростковый. Он мог не спрашивать, потому что и так знал ответ.

В подвале произошло нечто кошмарное. Не только с женой, но и с сыном.

– Женечку. – Кровавая кукла закашлялась. Саша с ужасом почувствовал на лице липкие капли.

– Где он? – Тревога о сыне отчасти вытащила его из преддверия обморока. В воображении родилась безумная картинка: Катя протягивает ему ободранное, шевелящееся тельце.

Он тяжело задышал. Липкий, пахнущий кровью и стиркой туман забивал легкие.

– Наш мальчик там. Я сделала кое-что очень плохое. Я не хотела. Но все еще можно исправить. – Катя отвернулась, невидяще уставившись на стиральную машинку. – Он вернет его. Обязательно вернет. Но я должна быть чистой. Посмотри, сколько осталось стирать?

Саша наконец-то обратил внимание на стиралку. Она бесстрастно гудела, что-то прополаскивая.

Машинка словно ждала, когда на нее обратят внимание. Едва это произошло – включился отжим. Аппарат затрясся. Табло светилось, показывая последние минуты обратного отсчета.

А еще машинка не была подключена к розетке. Провод с бесполезным заземлением, которое Саша до сих пор не сделал, валялся на полу. Стержни вилки, словно крошечные чертовы рожки, насмешливо тыкались в людей.

Стиралка отжимала. Гул походил на дьявольский хохот, будто склоняющий к выбору – бежать или остаться.

– Уже сейчас. Сейчас. – Безкожая кукла пыталась встать, но боль не позволила. Вскрикнув, Катя оцепенела.

«Я знаю, что там находится. Господи, а ведь я знаю, что там внутри», – Саша оторопело смотрел в центрифугу, где расставалось с каплями крови и воды нечто, напоминающее белый водолазный костюм.

Вращение прекратилось. Сквозь стекло пустыми глазами пялилось растянутое лицо. Оно было надорвано до уха, на котором, словно нитки на катушку, намотались мокрые Катины волосы.

Что-то толкнуло дверцу изнутри. Стиралка распахнулась.

«Там нет сына. Слава богу, там нет сына», – подумал Саша, предпочитая не углубляться в мысли о том, где может быть Женечка.

Будто подбадривая, стиралка мигнула зеленой точкой индикатора «окончание стирки».

Оставляя кровавый след, Катя поползла к машинке, но не смогла до нее добраться. Подвал заполонили вопли. Тем не менее она схватила свою кожу, наполовину вытащив ее наружу.

Послышался треск. Что-то зацепилось. Ничего не видя залепленными кровью глазами, Катя вслепую попробовала натянуть лицо. Крики метались, отскакивая от мокрых стен и вонзаясь в барабанные перепонки стеклянными осколками боли.

Внезапно запоздало пропищала бодрая мелодия, возвещающая окончание стирки.

На миг Саша подумал, что все еще можно исправить. Кожа, благодаря неведомой жуткой силе, содравшей ее прежде, теперь прирастет обратно. Катя будет прежней, а не этим красным монстром.

Он увидел лицо, растянутое по пульсирующему венами черепу, и понял, что этого никогда не случится.

«Уходить, – думал Саша, – развернуться и выйти из дома. У меня два варианта. Либо уйти, либо остаться с ней и убить… Как покалеченную кошку. Господи! Я пойду к ментам. Я не буду звонить, лучше пойду. Но сначала нужно найти Женечку…»

Он не успел додумать. Катя, смахнувшая сукровицу с глаз, смотрела на него. Это походило на взгляд черепа с глазными яблоками из какого-то диснеевского мультфильма. Ее лицо топорщилось на голове уродливой, хеллоуинской маской. Губы пенились, источая красные пузыри.

Она что-то хотела. Саша понял, что не успеет уйти.

– Любимый мой! – Слова были четкими и звонкими. Словно ножевые лезвия, заостренные точильным бруском боли. Кривляясь от муки, она протянула руку, коснувшись мужниной ладони. Ее пальцы были горячими и скользкими.

«Только не говори мне ничего, прошу тебя, только не говори», – мысленно взмолился Саша. Сознание опять собралось предательски ускользнуть.

Пальцы крепко сомкнулись вокруг запястья. Боль заставляла Катины мышцы сокращаться сильнее. Мука сделала ее хватку стальной.

– Я чистая, – объявила Катя. Она крепко его держала. – Но я не смогу надеть ее. Сама… – Ее трясло, но сильнее трясло мужа. – Ты поможешь мне?

На Сашу смотрели две Кати. Одна окровавленная, похожая на ободранную до мяса лису, а вторая – пустая, словно воздушный шарик, с уродливыми провалами глаз и рта на порванном лице.

Обручальное кольцо больно вдавилось в кость. Саша вспомнил венчание.

«Вместе в горе и радости, – подумал он. – В горе и радости».

Но отвечать не торопился.

Вадим Громов

Подарки

– Здравствуй, Дедушка Мороз! Ты меня послушай…

Темноволосый упитанный карапуз в костюме зайчика заметно шепелявил, светло-карие, чуть навыкате глаза вдохновенно поблескивали. Тягачев слушал его, поощряя старания благодушной полуулыбкой и легкими кивками.

Утренник только набирал ход, карапуз был первым желающим отработать будущий подарок, рассказав Тарасу незамысловатый стишок. На стульчиках, расставленных вдоль светло-бежевых, скудновато и без особой фантазии украшенных новогодней мишурой стен ждали своей «минуты славы» еще около двух десятков «зайчиков» и «снежинок» старшей группы. Детские взгляды – смесь нетерпеливого любопытства и восторга – шмыгали с трехметровой искусственной ели в центре зала на фигуру Деда Мороза, а с нее – на мешок клубничного цвета, стоящий у ног Тягачева.

– Мы тебе отрежем нос, губы, пальцы, уши…

В первый момент Тягачев решил, что ослышался. Он растерянно моргнул, с тревогой посмотрел на «зайчика» и сразу же – в дальнюю часть зала, где сидели родители. Надеясь увидеть, что кто-нибудь нахмурится, вздрогнет или еще как-нибудь даст понять: карапуз и в самом деле говорит то, что говорить никак не должен…

Но лица взрослых остались безмятежными, все улыбались точь-в-точь как сам Тягачев несколько секунд назад.

– Ребра громко захрустят, дети праздника хотят!

Мгновение спустя Тарасу показалось, что у него начались глюки. Лица теряли отличия, черты смазывались до полной неразличимости, как будто по свежему акварельному рисунку вдохновенно мазюкали мокрой кисточкой. Нетронутыми остались лишь улыбки, но теперь они выглядели пугающими, неживыми…

– В лужу крови снег-снежок стелет белым пухом. Доберемся до кишок, вытянем из брюха…

Взгляд Тягачева лихорадочно побежал по «зайчикам» и «снежинкам». Он ожидал, что детские мордашки постигнет та же участь, но все вышло иначе.

– Глаз я вытекший увижу – это Новый год все ближе!

Лица детей грубели, делались жестче, взрослее. Словно каждому из них прибавилось по четверти века, а то и больше. Рост и телосложение не изменились совсем, и теперь Тарас видел перед собой два десятка карликов.

– И язык щипцами – хвать, он сюрприз для мамы. Праздник буду я встречать, лучший самый-самый!

Мешок с подарками неожиданно качнулся влево, вправо, а потом завалился набок, подальше от Тягачева. На боках проступило множество островерхих бугорков, как будто нечто сидящее в мешке изучало преграду на прочность. Карапуз ощерился, показав неровный частокол тонких клыков цвета старой ржавчины. Радужка заплыла мутной белизной, зрачок сильно увеличился, став ярко-алым и крестообразным.

– Шея просит топора… Новый год пришел, ура!!!

Родительские ряды вспыхнули: сильно, чадно, без единого звука. Это словно послужило сигналом – карлики повскакали с мест и окружили Тягачева. В кулачках были зажаты миниатюрные ножи, молотки, опасные бритвы, серпы, шипастые дубинки, колуны…

– Раз, два, три! Дед Мороз – умри!!!

Скрипучий многоголосый рев оглушил. Тягачев выпустил из рук посох, чтобы зажать ладонями уши, а в следующий миг живое кольцо начало сжиматься, карлики поднимали свое оружие…

…И кошмар оборвался.

Тарас открыл глаза. Шторы не были задернуты, и света уличного фонаря, стоящего метрах в пяти-шести от дома, вполне хватало, чтобы рассмотреть-узнать потолок своей комнаты, обклеенный сероватой пенопластовой плиткой с абстрактным узором.

И тут же ощутил новый прилив страха, услышав негромкий, прерывистый хрип. Тот звучал отголоском рева из сна, непонятно как проникшим в другую реальность. А через секунду до Тягачева дошло, что это – его собственное дыхание, вырывающееся сквозь сжатые зубы.

«Греб всех чтоб… – он заставил себя дышать медленнее, спокойнее. Слегка повернул голову вправо, влево, убеждаясь, что точно находится дома. – Так, а какое сегодня? Двадцать пятое? Или двадцать четвертое еще?»

Он пошарил рукой в изголовье, вслепую отыскивая лежащую на боковине дивана пачку «Альянса». Нашел, вытащил из нее зажигалку, сигарету, прикурил. Щербатая суповая тарелка, заменявшая пепельницу, стояла на полу, и Тарас лег на бок, чтобы удобнее было сбрасывать пепел.

Курил жадно, стараясь как можно быстрее притупить «послевкусие» сна и зная наперед, что старания напрасны. Ни разу не получалось добиться облегчения за считаные минуты, сон всегда напоминал о себе самое малое часа полтора, назойливо всплывая в памяти эпизодами разной длины. Чаще всего – самыми отталкивающими, жуткими…

За первой сигаретой без перерыва последовала вторая, за ней – третья. Тягачева мутило даже не от «послевкусия», а оттого, что он никак не мог привыкнуть к кошмарам. Тарас знал, что после передышки в месяц-полтора обязательно приснится законченная чертовщина, ничуть не похожая на предыдущие, но тесно связанная с новогодними праздниками. Знал, старался настроить себя на неизбежное, и все шло насмарку: кошмары курочили его восприятие как в первый раз, страх от них всегда оставался пронзительным, безрассудным…

Но самым худшим было то, что они играли второстепенную роль – оставались довеском, фоном того, что Тягачеву приходилось делать наяву. Потустороннее без устали держало на коротком поводке, время от времени бесцеремонно стучась в его реальность кошмарами-напоминалочками: «Тук-тук! Ничего не изменилось. Тук-тук! Мы ближе, чем ты думаешь. Тук-тук! Мы не перестаем помнить о тебе».

В последнее время Тарас начал подумывать о том, чтобы свести счеты с жизнью. Шаг за черту не давала сделать мысль, что вскрытые вены или петля не гарантируют избавление, что те, кому он задолжал, дотянутся до него где угодно. Только платить за попытку «соскочить с гнилой темы» придется с неподъемными процентами…

Прикончив третью сигарету, Тягачев помедлил, но все-таки достал из-под подушки мобильный. Посмотрел на дату и тоскливо выматерился.

Слабая надежда на то, что он запутался в числах и у него есть в запасе день или даже два, разбилась вдребезги. На экране было двадцать пятое, половина шестого утра.

Неделя до Нового года.

Время разносить подарки.

«С-сука, хоть бы не как в прошлый год… Поменьше, ну хоть немного». – Тягачеву вдруг захотелось с головой нырнуть под одеяло, как будто оно могло защитить от неизбежного. А еще лучше – отмотать время назад. Набрехать Колкому и Градусу, что подхватил простуду, сломал обе ноги, валяется при смерти… что угодно, лишь бы никуда не ходить с ними в тот вечер.

В этот раз даже не хотелось утешать себя тем, что удалось пережить приятелей на пять лет. Что надо потерпеть всего неделю, семь нещадно долбаных дней, а потом наступит почти нормальная жизнь…

Тарас лег на спину и уставился в потолок, физически чувствуя, как уходят секунды и приближается момент, когда в прихожей появится чертов костюм Деда Мороза и мешок с первым подарком. Из ниоткуда, сука, появится и в никуда, тварь, за минуту до боя курантов сгинет без следа. Но останется ощущение, что в жизни не было и не будет ничего – кроме него. Ни матери, ни отчима, ни сводной сестры, ни друзей-приятелей – только мешок, валенки, тулуп, рукавицы, шапка и накладная борода с усами…

В памяти без спроса и предупреждения возникли Градус и Колкий. Первый – высокий, тощий, узкие покатые плечи и лысая пулевидная голова в шапочке-«пидорке». Второй – пониже и покрепче, верткий, похожий на Квентина Тарантино в молодости, отрастившего шкиперскую бородку и волосы до плеч.

Потом кинопленка воспоминания распалась на кадры, и они хаотично запорхали в голове – объемные, четкие, со звуком…

– Дядя, э, пацанам подарочка зажал? Слышь, куда намылился? Сюда встал, э…

Сухой, звучный щелчок выкидухи и тусклый блеск лезвия, торчащего из кулака Колкого…

– Ребята, не надо. Всем только хуже будет.

Снежная крупка, усыпающая разбитый, обледеневший тротуар…

– Э, клоун, ты фанат радио «Дерзим-плюс», как я врубаюсь… Не? А с какого хрена тогда позитивно разбежаться не хочешь? Людям настроение на ночь глядя паскудишь. Вежливости мама не учила? Я могу краткий курс провести.

Неяркие огни многоэтажек в отдалении…

– Ребята, дайте пройти.

– Не, ты не фанат – ты ведущий, в натуре… Тяга, Колкий, верняк же?

Его собственный кивок, хищная ухмылка Колкого…

– Ты, клоун, пацанам в детство вернуться не даешь. А это – святое, а ты на него ссышь.

Алый как кровь и почти пустой мешок на плече человека в костюме Деда Мороза. Его неуклюжая попытка убежать, стремительный прыжок и подножка Градуса, ватный звук упавшего тела…

– Ребята, зря!

Квадратный носок ботинка Градуса, расплющивший губы незнакомца.

– Глохни, падла! Братва, топчи ушлепка!

Две фигуры, остервенело пинающие лежащего, который даже не пробовал подтянуть колени к груди, закрыться руками, словно ему было все равно, что с ним происходит. И он сам, опасливо обшаривающий пьяноватым взглядом окрестности в поисках случайных свидетелей…

Назойливый иллюзорно-целлулоидный рой в голове наконец-то исчез. Тягачев остался лежать в прежней позе, глядя в потолок и монотонно повторяя про себя: «Неделя… Неделя…»

Костюм все так же вызывал у Тараса страх, густо приправленный отвращением. Тот, как и мешок, был сделан из материала, очень напоминавшего кожу – прочную, но удивительно мягкую, бархатистую. Тягачев как-то сразу вбил себе в голову и до сих пор не мог отделаться от впечатления, что она – человеческая. Изрядная – с кожуру грейпфрута – толщина его убеждения не поколебала. «Несколько слоев скрепили, мразоты».

Но страшно, большей частью, Тягачеву было не от этого. Ему неотвязно казалось, что наряд – живой. Что-то наподобие организма, зачем-то принявшего именно такой вид.

По правде говоря, за то время, что выпадало носить его, Тарас не заметил ничего, способного расставить жирные точки над «ё»: «Ты не попутался, братуха. Эта хрень – не палец в жопе: здесь все мутно и стремно, в натуре». Костюм как костюм. Мешок как мешок.

И все же ерзала в подсознании паскудная заноза, упорно не позволявшая даже предположить, что это – просто костюм. Пару раз Тягачев пытался избавиться от нее, упорно вдалбливая себе, что человеческая кожа – это одно, а неизвестный организм – другое, и уживаться в одном флаконе они попросту не могут, но помогало слабо и ненадолго. Иногда отчаянно хотелось верить, что к имеющимся трудностям попросту прицепилась шизофрения или паранойя, но эта «палочка-выручалочка» ломалась к чертовой матери сразу же после того, как Тягачеву приходило время влезать в красно-белое одеяние…

Он всегда надевал под него штаны, рубашку, свитер, носки потолще, даже шапку и рукавицы натягивал на подшлемник и нитяные перчатки, чтобы избежать прикосновения к коже. И все равно – никак не хотело умирать ощущение, что он – человек, который позволяет пчелам облеплять себя. Только у его «пчел» не было названия, они старательно и успешно притворялись неживыми, и Тягачев не знал, на что они способны.

Вот и сейчас ему дико хотелось открыть входную дверь и пинком отправить аккуратную стопку одежды, мешок и валенки на площадку. Он глухо зарычал сквозь зубы и начал натягивать штаны, твердя, как заевшая пластинка:

– Носи, или будет хуже… Носи, или будет хуже…

Память вновь проколола пласты дней. Эту встречу Тягачев хотел забыть еще сильнее, чем Колкого с Градусом, вошедших в раж и поочередно прыгающих неподвижно лежащему человеку на голову и грудь.

Его окликнули сзади – негромко, равнодушно:

– Тяга!

Тарас машинально повернулся. Спустя секунду нахлынуло ощущение, что вместо мышц под кожу утрамбовали мелкого, покрытого изморозью щебня, и тело стало непослушным, чужим.

Фигура в костюме Деда Мороза замерла шагах в трех. Огромная, невероятно длиннорукая, казалось – она могла дотянуться до Тягачева, не сходя с места. Пустой на три четверти мешок лежал на земле, и Тарас подумал, что сейчас гигант схватит его за ноги, за руки, сломает пополам и затолкает в темное, выстуженное тридцатиградусным морозом нутро, к сверткам и коробочкам.

Лица Тягачев не видел, фигура почти заслоняла собой ближайший фонарь, а два следующих светили еле-еле, часто мерцая и грозя погаснуть в любой миг. Из-за этого у Тараса возникло ощущение, что между воротом тулупа и шапкой нет ничего, кроме непроницаемо-темной пустоты.

– Если хочешь жить – слушай, – так же равнодушно донеслось из нее. – Уйдешь – скоро умрешь. Как твои приятели.

Свой ответ, писклявый и заискивающий до омерзения, Тягачев услышал будто со стороны:

– Непоняточка вылезла… Не при делах я.

Шапка еле заметно качнулась, и в уши Тарасу вонзился крик: надсадный, захлебывающийся. Он тут же оборвался, но затишье было недолгим. Потом зазвучал шепот – срывающийся, полубезумный, и Тягачев с ужасом узнал голос Колкого. «Не надо… Нет, нет, не хочу…» Слова быстро сменились бессвязным бормотанием, в него тут же вплелось частое, беспорядочное постукивание, как будто на стекло пригоршнями кидали крупный сушеный горох, и приятель закричал снова, еще страшнее.

Он быстро смолк, и Тарас услышал, как орет Градус. Громче, чем надрывался лет семь назад, когда опрокинул себе на босые ноги только что вскипевший чайник без крышки. Судя по всему, сейчас Градуса жрали заживо. А может, тянули за яйца, одновременно полосуя их тупым ножом. Или… дальше Тягачев даже не хотел представлять.

Шапка снова качнулась, и наступила тишина.

– Хватит, нет? – тон Деда Мороза был прежним. – Если надо, могу показать, что с кем стряслось…

Тягачев торопливо, мелко замотал головой, панически боясь, что гигант примет бездействие за согласие и – покажет… После услышанного он верил собеседнику безоговорочно и понимал, как теперь похож на марионетку, все нити которой – в его руках. Захочет – отпустит, а может – сплетет из них же удавку, и…

– Жить хочешь?

Тарас хотел крикнуть «да», но горло сжало спазмом, и он начал кивать – еще быстрее, чем мотал головой.

– Сейчас идешь домой, – Тягачев превратился в столб, ловя каждое слово. – Там будет костюм, как у меня. Надеваешь его, вынимаешь адрес из кармана, находишь, где это, мешок с собой – и туда. Звонишь или стучишься, подарок вручаешь и уходишь. Поздравлять или вообще что-то говорить – не надо. Потом достаешь другой, и все то же самое. Если вдруг пригласят зайти – заходишь, подарок так же отдаешь и делаешь, что скажут… Сам не уходишь, что бы ни увидел, иначе пожалеешь. Ждешь, когда отпустят. Пока адреса не кончатся – никаких передышек. Тридцать первого вечером костюм исчезнет, и отдыхай до следующего декабря…

– Почему… я? – еле слышно, сипло выдавил Тягачев.

Дед Мороз легонько пожал плечами:

– Потому что ты никогда не подозревал, что не всё в жизни – то, чем кажется. Изнанка бывает совсем другая: правила, по которым оно существует. И нарушать их – себе дороже. Все, дальше сам решай, как и что.

Он поднял мешок, повернулся и шагнул прочь. Но тут же остановился. Тарас смотрел ему в спину с бешеной надеждой, что гигант сейчас расхохочется и крикнет что-нибудь вроде: «А классно я тебя разыграл?!»

Последняя фраза прозвучала так же отрешенно, как и все предыдущие.

– Костюм носи, или будет хуже.

«Улица Академика Бурденко, дом 14, квартира 9».

Тягачев привычно скомкал очередную записку – качественная, чуть сероватая бумага, листок размером с пачку сигарет, крупный принтерный шрифт… ни капли инфернального, мистического – и, не глядя, отбросил в сторону.

Он не боялся, что забудет адрес. Одного прочтения хватало, чтобы тот засел в голове крепче, чем та самая репка – в грядке. И не испарялся оттуда, пока подарок не обретал своего владельца.

Спустя минуту после этого в нагрудном кармане тулупа появлялся листок-близнец, а мешок беременел очередной упаковкой…

Тарас стащил рукавицы, привычно зажал их под мышкой. Достал из чехла – висевшего на шее, под бородой, – смартфон: он так и не решался носить его в одном из карманов костюма. Высвободил из перчатки указательный палец, забил в «Гугл-картах» нужный адрес.

Улица неизвестного Тягачеву академика находилась не так уж и далеко – три остановки на метро и пара минут пешком. В прошлом году он безвозвратно забил на попытки вычислить систему, по которой «работодатели» выдавали адреса. Иногда приходилось ехать из одного конца города в другой, а потом возвращаться если не в ту же точку, то – в расположенную по соседству. Впрочем, Тягачева это ничуть не печалило и, была бы его воля, катался по мегаполису как можно дольше, оттягивая очередную доставку. Но особо тянуть время не получалось, стоило без причины задержаться больше чем на десять минут, как приходила головная боль, терпеть которую Тарас не мог. И шел дальше, угрюмо гадая, сколько адресов еще предстоит посетить. Самым легким был день в позапрошлом году – всего девять «визитов». Самым паршивым – в прошлом: восемнадцать. В среднем выходило по тринадцать-четырнадцать.

Но хуже всего было не разносить подарки, а постоянно находиться в ожидании, что каждый новый адрес окажется «тем самым». Местом, где придется перешагнуть порог и увидеть то, что не сотрется из памяти до конца жизни. Его невозможно было предугадать, оно могло выпасть когда угодно – в начале, в конце, – и без него не обходился ни один год. Однажды в голову Тягачева пришло, навсегда засев в ней, сравнение, что это – вишенка, с любовью слепленная из мозгового фарша и украшающая торт из мяса, костей и внутренностей…

– Мама, мама! Смотри-и-и! Дедушка Мороз! Настоящи-и-ий!

Тарас обернулся. Румяный, отчаянно веснушчатый пацан лет шести восторженно тыкал в его сторону пушистой варежкой, напоминающей божью коровку – красную с черными кружочками. В темных, слегка увеличенных очками глазах бурлило ликование.

– Давай стиральную машину новую у него попросим тебе! И велосипед мне! И Лего, то, огромное! И еще, чтобы папа не пил! А еще…

– Боря, прекрати! – невысокая, полная, такая же веснушчатая женщина схватила его за руку, улыбнулась Тягачеву – скупо, нервно. – Мы торопимся! И Дедушке тоже некогда, он другим детям подарки несет…

Она потащила занывшего и едва успевающего за ней пацана вглубь двора. Тягачев развернулся и быстро пошел прочь, безуспешно унимая проснувшуюся при виде веснушек дрожь. Память, паскуда, мгновенно зашвырнула в тот самый вечер, когда…

…Дверь в квартиру приоткрылась, стоило Тарасу скинуть мешок с плеча. Тусклый свет из прихожей растолкал крепко воняющую мочой темноту в стороны, из дверного проема дохнуло кислятиной и еле уловимым запахом сгоревших бенгальских огней. Тягачев машинально прижал рукавицу к носу – дышать стало почти невыносимо.

– А мы вас зажда-а-ались… – дверь открылась полностью. – Проходите, гость дорогой. Матвейка ждет, совсем места себе не нахо-о-одит…

Тягачев невольно сделал шажок назад. На пороге стояла женщина лет пятидесяти – очень худая, некрасивая. Узкий лоб, еле заметные росчерки бровей, крючковатый, свернутый на сторону нос, темные, близко посаженные глазки, большой рот и массивный подбородок с крупной бородавкой посередине. По лбу, наискось – от зачесанных назад волос к виску, – тянулся шрам. Рваный, похожий на кривую кардиограммы, толщиной с шариковую авторучку.

Женщина улыбалась. Неумело накрашенные кроваво-красной помадой губы растянулись, как показалось Тарасу, до предела, выставляя напоказ мелкие кривые зубы. Левая сторона рта почему-то была заметно выше другой, и это делало улыбку неестественной, жутковатой…

Но сильнее шрама и улыбки Тараса напугал ее наряд Снегурочки. На голове торчало кривобокое, обшарпанное подобие кокошника, вырезанное, судя по характерному изгибу внизу, из пластикового ведерка. Воротник и карманы голубого ситцевого, сильно полинялого халата были небрежно оторочены облезлой серебристой мишурой. Она же обвивала голенища голубых резиновых сапог.

Тягачев сделал еще один шажок от двери.

«Шизанутая, – напряжение, не отпускавшее его весь вечер, окрепло донельзя. – Сука, на хрен мне это, а? Кинуть подарок и валить с концами».

«Снегурочка» словно уловила настрой Тягачева, ее глаза стали двумя черными льдинками. Уголки рта чуть-чуть опустились, и улыбка обрела сходство с оскалом.

– Заходи, Дедушка Мороз. Не огорчай нас с Матвейкой…

«Пригласят – заходишь, – проворно выкарабкалось из памяти. – Иначе пожалеешь».

Тарас шагнул вперед, чувствуя себя сопливым шкетом, которого вынуждают пойти в заброшенный дом, где когда-то жила ведьма.

«Снегурочка» шустро посторонилась, пропуская его в квартиру. За спиной Тягачева закрылся один замок, другой, третий… Тарас с трудом заставлял себя стоять спокойно, твердя заевшей пластинкой: «Ждешь, когда отпустят».

Женщина обогнула его, взяла за рукав – бесцеремонно, цепко, и повела по коридору. Шаги Тягачева сопровождались потрескиванием – вытертые, некогда коричневые доски были грязными, липкими. Жирные разводы на частично ободранных к так и не начавшемуся ремонту обоях, хлопья пыли, полиэтиленовые, завязанные и туго набитые чем-то пакеты и разный хлам вдоль стен, паутина… Тарас старался не смотреть по сторонам, злясь, что не отважится послать «Снегурочку» в жопу, а потом – вырвать руку, развернуться и уйти.

«Снегурочка» привела его к дальней комнате и тихонько постучала в закрытую дверь.

– Матвейка, к тебе гости-и-и! Впустишь?

Тягачев ждал, что им откроют, но женщина сразу же потянула дверь на себя. В довольно большой комнате царил полумрак, и «Снегурочка» уверенно шагнула туда, затаскивая Тараса следом. Раздался глуховатый щелчок, и возле двери вспыхнул свет. Лампочка единственного настенного светильника была покрыта желтоватым налетом и горела тускло. Хотя этого света хватало, чтобы понять – комната превращена в помойку. Несколько матрасов, щедро выставивших напоказ вату-внутренности, куски пенопласта, ломаные доски, ветошь, полиэтиленовые пакеты, картонные коробки, мятые газеты и другой, по большей части слежавшийся мусор занимали три четверти комнаты. В самом низком месте доходя Тягачеву до колена, а в самом высоком – до пояса. Странно, но присущий свалкам запах Тарас не ощущал, терпимо пахло затхлостью, в том же коридоре воняло гораздо хуже.

– Зовите его… – зло прошипела женщина, дернув Тягачева за рукав. – Вместе… Матвейка!

Тарас машинально повторил за ней, не узнавая своего голоса. И, прикипев взглядом не то к гнезду, не то – к улью из пакетов и газет – в дальнем, самом затемненном углу, в котором могла поместиться средних размеров собака.

«Гнездо» заерзало, тихонько зашуршали полиэтилен и бумага.

– Матвейка любит, когда шуршит и мягкое, – с неожиданной умильностью прошептала «Снегурочка». – А звон и стук – нет, сразу злится…

Край гнезда вдруг примялся под весом небольшой приземистой и очень странной фигуры. Она замерла, как будто рассматривая стоявших у двери людей, а потом двинулась к ним.

Зародившемуся крику не дала вырваться «Снегурочка». Пихнула Тягачева локтем в бок и с прежней злостью процедила сквозь зубы:

– Подарок… Доставай, живее.

Тарас поспешно наклонился. Руки дрожали, страх поглотил все мысли, и Тягачеву хотелось лишь одного – не отрывать взгляд от горловины мешка.

Когда Тягачев все же разогнулся, держа в руках черный, туго набитый полиэтиленовый пакет, величиной с килограммовую пачку пельменей, Матвейка уже был в шаге от него.

Помесь паука и ребенка лет пяти-шести пристально следила за ним бесцветными глазами-щелочками, наполовину прикрытыми пленкой сероватых век. Безволосая человеческая голова венчала напоминающее колбу тело – худющая грудь резко переходила в шарообразное брюхо. Шестерка поддерживающих его конечностей была чем-то средним между человеческой рукой и паучьей лапой, но заканчивалась ороговевшими культями. Мелкие и частые складки пористой кожи, узкая трещина с воспаленными краями на месте носа, уши, похожие на шляпку безнадежно червивого подосиновика. Губ не было, и щучьи зубы, торчащие из припухлых десен, поневоле притягивали взгляд. Но страшнее всего Тягачеву почему-то стало от обычных веснушек, густо рассыпанных по пухлым щекам твари.

– А смотри-ка, Матвеюшка, какой тебе подарок Дед Мороз принес, – засюсюкала «Снегурочка», торопливо забирая пакет. – Ой, вкусно-вкусно будет…

Она ловко подцепила обломанным ногтем проволочный зажим на горловине, разогнула его. Сунула руку в пакет. Матвейка следил за ней, как оголодавшая псина, перед которой машут куском домашней колбасы.

– А вот кусочек сла-а-аденький… Вкуснее, чем все эти кошки.

Только страх удержал съеденную полтора часа назад шаурму в желудке Тараса. «Снегурочка» вытащила из пакета человеческое ухо, сунула его в торопливо раскрывшуюся пасть твари.

– С Новым годом, Матвейка! Кушай, мой хороший!

Массивные челюсти поспешно измочалили угощение, тварь жадно сглотнула. Нетерпеливо зашипела-заурчала, требуя добавки.

– А вот еще, держи…

Глазное яблоко Матвейка сожрал так же быстро. Потом «Снегурочка» скормила ему палец, за ним последовал второй глаз, язык, еще пальцы… Пакет понемногу пустел, кисть женщины стала красной от крови. Движения челюстей делались медленнее, утолившая первый голод тварь начала смаковать угощение, закрывая глаза от удовольствия.

– Кушай, радость моя. Кушай. На-ка еще ушко…

…Тарас сильно прикусил губу, болью выдирая себя из воспоминания. Застонал – глухо, протяжно, надеясь, что оно не потянет за собой другие, мысленно костеря веснушчатого пацана, заставившего вновь прикоснуться к этому кошмару…

– «От улыбки станет всем светлее-е-ей, – затянул он срывающимся голосом первое, что пришло в голову, не давая мыслям вырулить обратно. – От улыбки в небе радуга начнется-я-я…» Или, это… проснется? Точно, сука, проснется! «Подели-и-ись улыбкою своей…»

Спустя несколько минут он подошел к метро. Деньги на проезд неизменно находились в кармане тулупа в день его появления, и их всегда хватало тютелька в тютельку. Тарасу никогда не приходило в голову потратить хотя бы рубль из них на еду или питье, потому что казалось – ничего хорошего от такой траты не будет. Может, он и ошибался, но проверять не было никакого желания. Ладно, хоть тут с паршивой овцы клок перепал, а то бы катался за свои…

На противоположном эскалаторе поднимался еще один Дед Мороз. Тягачев мрачно уставился на его костюм, пытаясь понять – он такой же, как и у него, или мимо едет хренов счастливчик, не имеющий никакого понятия о жути, незримо и прочно вплетенной в предновогоднюю суету города…

Дед Мороз приветливо вскинул руку вверх и улыбнулся, приветствуя «коллегу». Тягачев кое-как задавил желание снять рукавицу и показать ему средний палец. Ходит, падла, позитивом дышит, деточкам подарки раздает да стишки слушает. Ему бы разок к Матвейке попасть, или к тому безногому и безносому инвалиду, у которого дома богатая коллекция человеческих голов – с носами, но – без ушей, глаз, губ, зубов, скальпа, и жареные пальцы на ужин. Впрочем, ему бы в любом из семи адресов с лихвой впечатлений хватило…

Дом номер четырнадцать по улице академика Бурденко оказался старой краснокирпичной четырехэтажкой на окраине промзоны. Домофон в нужном подъезде был сломан. Девятая квартира располагалась на третьем этаже, Тягачев поправил на плече мешок – непривычно увесистый и габаритный, килограммов шесть-семь, по размерам как микроволновка – и потопал по видавшим виды ступеням. Облупившаяся штукатурка, обитые дерматином и рейками двери и засохшие плевки на оконных стеклах наводили на мысль, что народ здесь обитает в основном незамысловатый и безденежный. Несколько встретившихся на пути «полторашек» из-под «Охоты Крепкое» и зеленые бутылочные осколки придавали догадке веса.

Дверь девятой квартиры начала бесшумно открываться, когда Тягачев потянулся к звонку. Отрывистый, напряженный полушепот велел:

– Заходи, быстрее!

В полутьме прихожей виднелся грузный силуэт, прямо-таки отчаянно машущий Тарасу рукой. Тягачев поспешно шагнул через порог, чувствуя, как противно каменеет лицо и что-то холодное начинает сдавливать и перекручивать внутренности.

Хозяин квартиры проворно шмыгнул мимо, несильно задев Тягачева плечом и обдав запахом свежего пота. Негромко хлопнула дверь, закрылся замок.

Вспыхнул неяркий свет.

– Принес-таки…

Толстяк лет пятидесяти, в серой майке и растянутых трениках был похож на ожиревшего бульдога – обширная лысина, вислые щеки, широкий тонкогубый рот, маленький вздернутый нос, настороженный взгляд темных глазок. По красному, вспотевшему лицу попеременно проскакивали радость и смятение, как будто он до сих пор не верил, что Тягачев пришел именно к нему.

– Доставай! – наконец распорядился он, в голосе отчетливо проступили барственные нотки. – Чего ждешь-то?! Быстрей отдашь, быстрей пойдешь.

Тягачев покорно снял мешок с плеча, вытащил подарок – округлую коричневую коробку без перевязи и склеек и этим напоминающую огромное картонное яйцо, немного проминающееся под ладонями.

Протянул ее толстяку. Тот внезапно замялся, в скупой ухмылке, как показалось Тарасу, мелькнуло что-то виноватое:

– Ты, слушай… Скажи там своим, потом доделаю, что должен. Просто не успел. Ну, ты понимаешь, со всяким может быть…

К концу фразы тон стал прежним – хозяйским, не принимающим возражений. Тягачев растерянно пожал плечами, не зная, как быть – ответить, что не в курсе, кому это передать, или ограничиться кивком.

Верх коробки резко вздулся угловатым пузырем. И тут же лопнул с коротким, сухим треском. Тягачев даже не успел испугаться, глядя, как из подарка на майку толстяка стремительно плеснуло черным, глянцевым, похожим на расплавленную смолу.

Тарас отшвырнул ставшую невесомой коробку в угол прихожей, отскочил к стене. Толстяк вскрикнул – тоненько, без страха, скорее удивленно. Грузно, неуклюже шарахнулся в другую сторону, задев плечом дверной косяк. Скрюченные пальцы потянулись к груди.

«Смола» мгновенно перетекла выше, полностью облепив ему голову, глянец потускнел, уступив место матовости. Толстяк дернулся, как будто сгреб обеими руками оголенный электропровод, отчаянно затряс головой, словно желая избавиться от существа. Рот широко открылся, но сквозь черную маску, идеально повторяющую черты лица, не проникло ни звука. Она вдруг пошла частыми пузыриками, и Тягачев увидел, как нос и уши начали съеживаться, будто «смола» плавила человеческую плоть.

Тягачев ждал, что существо оставит толстяка без головы, но не угадал. Через несколько секунд «смола» поменяла форму одним плавным, быстрым движением. Теперь она напоминала бугристую сколопендру – длиной сантиметров тридцать и толщиной с багет. По бокам нетерпеливо подрагивали короткие, похожие на бахрому то ли ножки, то ли щупальца. Лицо толстяка стало лишенной кожи заготовкой – без носа, с изуродованными губами, обмазанной слоем желтоватого, с кровяными прожилками жира. Слепо, бесцельно ворочались лишенные век глаза.

Существо шустро, кляпом скользнуло в открытый рот, обрывая набирающий силу крик. Еще секунда, и оно оказалась во рту целиком. На шее толстяка жутким узором проступили жилы, отчетливо обрисовался, вылез из-под складок кадык: существо пропихивалось дальше, в желудок.

Толстяк сжал шею ладонями, как будто хотел выдавить «сколопендру» обратно. Жир на лице начал расцветать красным. Рот был открыт так широко, что Тарасу казалось – он вот-вот порвется, трещины пойдут дальше и верхняя часть головы запрокинется назад, как в фильме ужасов с прочно забытым названием…

Потом толстяк выдохнул – негромко, сипло. И начал оседать на пол бесформенной грудой, как будто из него вынули все кости. Шея стала прежней, но он так и не закричал, изо рта вырывался лишь глухой хрип, словно существо повредило ему голосовые связки.

Живот медленно заколыхался. Тягачев подумал, что забравшаяся в пищевод «сколопендра» хочет выбраться назад, но иным путем. Подтверждая эту мысль, на майке толстяка, чуть ниже солнечного сплетения, проступила кровь, пятно размером с пятирублевую монету. Спустя несколько секунд такое же пятно появилось левее и ниже. Еще через несколько – третье, четвертое…

Полное впечатление, что перед тем, как выбраться, «сколопендра» решила превратить живот толстяка в дуршлаг. Самым жутким для Тягачева было то, что хозяин квартиры до сих пор не умер: грудь двигалась в такт неровному, булькающему дыханию. Изо рта потянулась красная, быстро расширяющаяся струйка.

Она сумела разрушить состояние, державшее Тараса на месте. Тягачев метнулся к двери, запутался в полах тулупа и с треском своротил коричневую пластиковую обувницу. Тут же вскочил, краем глаза следя за майкой толстяка, на которой почти не осталось серого. Крутить небольшую рубчатую головку замка в рукавице было неудобно, он лихорадочно стащил ее зубами, прикусив палец.

Открыл дверь. Спохватился, поднял мешок с пола, затолкал рукавицу в карман, выбежал из квартиры. Хлопнул дверью и запрыгал вниз через две ступеньки, даже не думая проверять, закрылась ли дверь или толстяка сможет обнаружить первый же проходящий мимо…

Выскочил из подъезда, чуть не протаранив маленькую худощавую женщину лет пятидесяти в длинном зеленом пуховике, тащившую два туго набитых пакета из «Пятерочки». Она охнула и в последний момент отшагнула к сугробу, громоздившемуся сбоку от узенькой тропинки. Тарас промчался мимо, вскользь зацепив коленом пакет, свернул влево и побежал дальше, не слушая возмущенных выкриков.

Он не знал, сколько одолел – километр, два или больше… Пропитанный страхом мир сузился до тротуаров и дорожек, по которым Тягачев бежал, а слева и справа не было ничего, кроме кишащей «сколопендрами» тьмы.

Тарас сбавил шаг лишь после того, как увидел, что идущая навстречу пожилая, хорошо одетая пара опасливо отпрянула к стене дома, словно повстречала не человека в костюме Деда Мороза, а голого лепрекона, оседлавшего собачий скелет.

– Прос… тите… – хрипло выдохнул Тягачев и попытался улыбнуться. – С насту… пающим…

Судя по тому, что лица у пары стали совсем уж обморочными, улыбка вышла еще та. Тягачев отвернулся и зашагал прочь, тяжело дыша и рыская взглядом в поисках места, где можно перевести дух. Тише, спокойнее… Еще не хватало внимание патрульных ментов привлечь.

Через несколько минут он присел на засыпанную снегом лавочку в крохотном сквере и уставился в одну точку. Память не дала передышки, сразу же вернув его в квартиру толстяка. На воспоминание наслоилась омерзительная мелкая дрожь, ставшая, казалось, второй кожей…

Он лихорадочно искал зацепку, которая помогла бы отделаться от ощущения, что, покинув брюхо толстяка, «сколопендра» бросилась бы на него. Оно не желало исчезать или притупляться, и опорой ему служила единственная мысль: «Меня некому было бы отпускать».

Сказанных толстяком фраз Тягачеву вполне хватило, чтобы догадаться – тот сам виноват в своей смерти. «Работодатели» не простили несерьезного отношения к себе, поквитавшись с должником так, как умеют лучше всего…

Несмотря на пережитое – Тарас понимал их. Крохотный закуток сознания, не потерявший способность рассуждать цинично и здраво, занял сторону силы, на которую Тягачев уже пять лет трудился бесплатным курьером. Толстяк был из сучьей, наглой породы: таким палец даже в рот класть не надо – просто показать. А когда слабину дашь и чуть зазеваешься – с головой проглотят. Давиться будут, отрыгивать, но не успокоятся, пока не сожрут…

«Меня-то за что?! – Тягачев до боли сжал кулаки, словно пытался раздавить вопрос-скорлупу, скрывавшую ответ. – Я ж все как обычно делал! За что, суки, пидоры…»

Он не выдержал и заплакал. Громко, навзрыд, иногда срываясь на утробный кашель, пачкая усы и бороду слюнями, соплями.

Истерика поутихла несколько минут спустя.

– Суки…

Тягачев всхлипнул в очередной раз, взял горсть снега подрагивающими пальцами и затолкал в рот. За первой горстью последовала еще одна, а потянувшись за третьей, он наткнулся на что-то плотное, податливое, знакомое…

Тарас вздрогнул, но почти сразу же пришло узнавание. Он скосил глаза влево, чтобы убедиться в своей правоте.

Напрочь вылетевший из головы, но не потерянный мешок продолговато и округло бугрился очередным «подарком». Оцепеневший Тягачев не выпускал его из вида, с содроганием ожидая, что красная выпуклость вот-вот придет в движение и из горловины выберется вторая «сколопендра» или что-нибудь похуже…

Но секунды таяли, а мешок оставался неподвижным.

«Давно бы напал… – Тягачев медленно сгреб очередную горсть снега, обтер лицо. – Сколько уже здесь сижу… Чего ждать-то?»

Пальцы сами собой нырнули в нагрудный карман тулупа. Развернули новый листок.

«Проспект Дружбы Народов, дом 33, квартира 157».

– Пидоры… – Тарас расплылся в блаженной улыбке. – Шуточки у вас, чтоб вас… Я ж чуть не обосрался, суки вы поганые!

Он хлопнул себя ладонью по колену и захохотал. Но быстро умолк, старательно оттер снегом с бороды слюни и сопли и полез в карман за смартфоном. Что-то подсказывало, что «визит» на проспект Дружбы Народов будет сегодня последним…

Тягачев вышел из очередного подъезда и обогнул четверку стоящих кружком курильщиков студенческого возраста. Судя по громким голосам и репликам, по большей части состоящим из матюгов, – основательно поддатых.

– С наступающим, еп! – оглушительно гаркнули за спиной, и сразу же раздался гогот нескольких глоток. Тарас вздрогнул: «Мудаки, чтоб вас» – и ускорил шаг. Гогот быстро стих, а потом один из весельчаков с выражением выдал:

– Здравствуй, Дедушка Мороз, съешь селедки тухлый хвост! Сверху – пачку витаминок, и напукай нам снежинок!

Новый взрыв веселья. Тарас мысленно пожелал любителю стихов сожрать то же самое, плюс – тазик испорченного оливье сверху. Следом возникло ощущение, что четверка без труда просечет его настрой и рванет вдогонку, чтобы разъяснить за вежливость, как пять лет назад это делали Колкий с Градусом. Только умирать придется ему…

От подъезда донесся еще один, теперь уже совсем неразборчивый выкрик, и наступила тишина.

Тягачев свернул за угол, раздраженно сплюнул и полез в карман за новой запиской. До Нового года оставалось чуть меньше пяти часов. Еще четыре ходки, может, чуть больше, и – все. Пятьдесят одна неделя свободы, частично изгаженной кошмарными сновидениями… но это всяко лучше, чем последние семь дней в году.

«Бульвар Гагарина, дом 7, корпус Б, квартира 12».

Дремавший где-то глубоко внутри страх проснулся и вмиг беспощадно раздавил собой все остальные чувства. Огни ярко освещенной улицы расплылись и потускнели, мир обрел сходство с мазней психопата, первый раз в жизни взявшего в руки кисть.

– Светка? – помертвевшие губы наждачно царапнулись друг о друга. – Да ну на хрен…

Адрес сводной сестры он помнил отлично. С Аркадием Михайловичем – ее отцом – мать Тараса познакомилась семнадцать лет назад. Через полгода они узаконили свои отношения и прожили вместе еще десять с половиной лет. И вместе же погибли за год до того, как Тягачев впервые надел костюм Деда Мороза.

За все это время Тягачев не нашел общего языка со сводной сестрой. Да, откровенно говоря, и не стремился найти. Отчима – мягкого по характеру и похожего на папу дяди Федора из Простоквашино – он тоже недолюбливал, но худо-бедно терпел из-за матери (кстати, легко поладившей с «дочерью»). А вот Светке делал пакости при каждом удобном случае. Сейчас Тягачев не мог ответить себе, зачем это было ему нужно, ведь она всегда старалась помочь и, что бесило больше остального, не обижалась ни на какие подлянки. Хотя чего уж там – ответ был. Бурлило говно по молодости, под ноздрями плескалось, и на кого-то приходилось его выливать, чтобы самому в нем не захлебнуться…

«Ангел сраный» – было любимым выражением Тараса по отношению к Светке. Сводная сестра – его одногодка – и в самом деле походила на ангела. Худенькая, длинноногая, стройная, правильные черты лица, светловолосая, голубоглазая. Добавить крылья, и – полный комплект. Тараса до жути раздражал Светкин взгляд – открытый, добрый и в то же время – пытливый, словно она безумно хотела заглянуть ему в душу.

Одной семьей, на бульваре Гагарина, они жили до ухода Тягачева в армию, сдавая их с матерью двухкомнатку в аренду. Незадолго до дембеля Тягачев дал понять, что возвращаться в трешку отчима не намерен. Судя по быстрому согласию матери и Аркадия Михайловича, они ожидали чего-то подобного и перечить не собирались.

После смерти отца Светка осталась одна. Выскочила замуж, но ячейка общества быстро затрещала по швам: муж оказался страстным любителем сходить «налево». Хорошо, не успел обременить Светку «цветком жизни», а себя – выплатой алиментов.

Приглашение на свадьбу Тягачеву, кстати, приходило. Он без раздумий выбросил его в ближайшую урну, хотя позолоченной открыткой Светка не ограничилась: звонила и писала ВКонтакте, явно надеясь получить его согласие. На звонки и сообщения Тарас не отвечал. Не было никогда сестры, и это тоже не родственница. Ангел сраный.

Сейчас Тягачев так не считал. За последние годы он всерьез пересмотрел некоторые взгляды на жизнь и теперь мог признаться себе – сводная сестра относилась к очень редким людям, которым он был не безразличен. Время от времени у него даже возникало желание извиниться перед Светкой и наладить отношения, но дальше этого дело не пошло. Она больше не давала о себе знать, а потратить час своего времени и сходить на бульвар Гагарина Тягачев так и не смог. То некогда, то стыдно, то с похмелья, то еще какая-нибудь хренотень…

«Она тут каким боком? – листок выпал из руки. – Может, это… адрес перепутали? Ладно я, а Светка-то как? Сука, ну почему именно мне нести, почему – мне-то?!»

Тарасу захотелось сжаться в комок и скулить. Сейчас он был готов разносить подарки весь следующий месяц, видеть гораздо больше жути, испытывать боль самому… лишь бы на листке оказался другой, незнакомый ему адрес.

Тягачев не помнил, чтобы он куда-то шел, из памяти словно вырезали – без остатка, без возможности восстановления – часть вечера, и Тарас очнулся в привычной реальности уже перед хорошо знакомой дверью дома номер семь, корпуса «Б».

И понял, что не может нажать кнопку звонка. Случившееся в квартире толстяка снова встало перед глазами – лишенная кожи голова, забирающаяся в рот «сколопендра», залитая кровью майка… Тягачев отчасти стерпелся с тем, что в подарках далеко не мандарины с конфетами, но до недавнего времени даже не допускал мысли, что они способны убивать.

Тарас не мог представить, что сделало Светку человеком, ждущим своего фрагмента предновогоднего кошмара. Не был уверен, что подарок обязательно убьет ее, но, сука, не мог сказать точно, что этого не произойдет!

Ему внезапно захотелось, чтобы сводная сестра осталась для него прежней. Хотя бы в памяти. Хотя бы из уважения к покойной матери, которая любила приемную дочь всерьез. Нельзя всю жизнь делать лишь дерьмо, предел должен быть у всего. Даже если от цены этого решения веет непредсказуемой жутью.

Тягачев медленно стащил правую рукавицу и показал дверному звонку «фак». Потом шагнул к лестничному пролету, жестко ухмыляясь и бормоча:

– Я у вас пять лет отсасывал, пидоры. Теперь вы разочек…

Поставить ногу на ступеньку он не смог. Костюм вдруг сковал движения, как будто уменьшившись на несколько размеров. Тарас судорожно дернулся, надеясь расстегнуть тулуп, но рука не преодолела и четверти пути.

Рядом беззвучно упал мешок, и до Тягачева вдруг дошло, что тот – пустой… И, кажется, был пустым с самого начала, просто он этого не заметил, целиком погрузившись в мысли о сводной сестре. Выходит, подарком был он сам, и запоздалое желание хоть как-то помочь Светке никакой роли не играло.

Тягачев чувствовал себя попавшим в пресс, продолжающий опускаться. Боль почему-то не пришла, но появилось новое, странное ощущение. Нечто среднее между нытьем и зудом, которое, казалось, проникло всюду, в плоть, кости, ногти, волосы. И стало невыносимо горячо, как будто Тараса засунули в парилку. Позвать на помощь тоже не вышло, борода ожила и метнулась вверх, поспешно трамбуясь в рот тугим шевелящимся кляпом.

Что-то шершаво скользнуло по лбу, бровям, в глазах потемнело. Тягачев понял, что это шапка, она сползала все ниже, на нос. «Задохнусь!» – мелькнуло в воспаленном ужасом мозгу. Тарас безуспешно попытался вытолкнуть бороду языком, но шапка замерла, не тронув ноздри. Тягачев жадно хапал ими воздух, лихорадочно пытаясь сообразить, что происходит.

В отдалении щелкнул замок. Послышались торопливые шаги, Тягачева кто-то поднял, куда-то понес.

Снова щелкнул замок. Еще несколько секунд неизвестности, и Тараса положили на что-то твердое, гладкое.

– Здравствуй, братишка…

Шапку потянули вверх, и она легко сползла с головы. Тягачев увидел лицо Светки – поразительно крупное, как будто он смотрел на нее через увеличительное стекло. Длинные, чуть вьющиеся волосы пропали бесследно, голова сводной сестры напоминала коленку кинозвезды, обработанную в «Фотошопе». Светка широко улыбалась, но небесная голубизна глаз заметно поблекла и теперь напоминала тонкий лед озера с темной водой – озера, в котором нет жизни.

Тягачев быстро мазнул взглядом влево, вправо в поисках ответа на вопрос, что произошло со Светкой. Долго ломать голову не пришлось. Все, что он увидел в квартире, было таким же великанским. А значит, уменьшился он сам…

Следом Тягачев сделал еще одно открытие. Он не мог пошевелиться, хотя чувствовал свое тело, но как-то иначе. И эти ощущения были неправильными, пугающими.

– Помнишь, братишка, как волк в «Ну, погоди!» пел? – улыбка Светки стала еще шире, а взгляд – совсем стылым. – «Наконец сбываются все мечты: лучший мой подарочек – это ты!» Сейчас я тебя раздену, погоди…

Она повертела перед глазами Тараса узкими блестящими ножницами.

– Чик-чик, Тарасик. Фу-у-у… А во рту у тебя что за гадость?

Она потянула за бороду, вытаскивая ее – медленно, напоказ, так, чтобы Тягачев видел. Когда рот освободился, Тараса вытошнило. Недавний кляп теперь выглядел клубком паутины, в котором запуталось множество крупных дохлых мух.

– Ничего-ничего, братишка! – Светка перевернула его на бок, чтобы он не захлебнулся. – Все уберу, не переживай… У меня сегодня много уборки будет. Очень хочется побыть неаккуратной…

Тягачев хотел спросить у нее, что происходит, но вместо внятной речи изо рта вырвался тонкий, мышиный писк.

Сводная сестра восторженно хихикнула:

– Какая прелесть! – и тут же помертвела лицом, понизила голос до злого, срывающегося шепота. – Я так понимаю, братишка, ты спросить хотел, что за херня творится? А херня называется «В гостях у темного ангела». Раньше сраный был, да весь вышел…

Светка замолчала и приблизила ножницы к его шее. Тарас снова пискнул и зажмурился, ожидая боли, но она не пришла. Сталь еле слышно терлась о сталь, Тягачев ощутил прохладу: Светка срезала с него одежду. Ее губы странно дергались, как будто сводная сестра не знала, что хочет – улыбнуться или заплакать, но глаза оставались прежними.

Наконец она отложила ножницы.

– Смотри, Тарасик, в каком ты говне ходил… С другой стороны – по человеку и одежка.

То, что свисало из ее кулачка, больше всего напоминало старую половую тряпку – темную, заскорузлую, в частых прорехах. Сейчас Тягачев понимал, что чутье его не подвело, костюм действительно был с двойным дном, с поганым секретом. Его бывший наряд изменился до неузнаваемости, выполнив свое скрытое до поры предназначение – изменить своего владельца, когда понадобится…

Светка отбросила «тряпку» в сторону, и Тягачев почувствовал ее ладони на своей коже.

– Зато, смотри, какой ты смешной стал. Чудо-юдо, ути-пути…

Сводная сестра подхватила его как младенца – под затылок и ягодицы, повернулась. Зеркальная створка шкафа-купе находилась в двух шагах, и Тарас снова запищал – истошно, как никогда в жизни…

Тягачев был величиной со среднего плюшевого мишку, но напугало его совсем не это. Перемены не затронули лицо, черты остались теми же, разве что стали чуть острее. А остальное выглядело жутко – кривые опухшие ножки, левая пятка наполовину вросла в правую голень чуть выше щиколотки. Вместо члена и мошонки свисало что-то похожее то ли на огромную соплю, то ли – на посеревший яичный желток, украшенный полудюжиной крупных багровых бородавок.

Выпирающий бугристый, как будто на нем было с десяток пупков, живот. Узкая, впалая грудь, к которой целиком приросла согнутая в локте левая рука, напоминающая ветку, худющая, со скрюченными и растопыренными пальцами разной длины. Правая выглядела нормальной, но болталась веревкой, а вместо кисти было что-то вроде уродливого птичьего клюва, словно Тарас сложил пальцы щепотью и не смог разъединить их.

– Как тебе? – Светка подошла вплотную к зеркалу. – От восторга пищишь? Да, Тарасик?

Она снова улыбнулась, повернула Тягачева боком, давая рассмотреть кривые стежки безобразно выпирающего позвоночника, перекошенные лопатки, ягодицы, одна из которых была вдвое крупнее другой…

– Знаешь, братишка, а мне папа всегда вдалбливал, что зла в душе держать не надо. Вообще ни на кого. Говорил – за все добром платить нужно, а чтобы чего-то плохого – ни-ни… Даже в мыслях нельзя держать. Вот вылили на тебя цистерну помоев и еще блеванули сверху, а ты утрись и лучи добра рассылай, мир лучше делай. Альтруизм на грани безумия. Я, Тарасик, папу очень любила, и где-то он был прямо идеалом-идеалом, но вот тут – мудак слабоумный… К людям надо относиться так, как они к тебе. Правда ведь, Тарасик? Жаль, не сразу я это поняла, папу слушала, рот раскрыв: папа же авторитет непререкаемый, он лучше знает, как жизнь устроена… А хочешь, братишка, я милосердие проявлю – головой тебя об угол стола шарахну? Чтобы, оп – и все? Пискни, если одобряешь…

Тарас сжал зубы, затаил дыхание, боясь, что любой случайный звук Светка истолкует как согласие. Он боялся даже предположить, какие у сводной сестры были планы насчет него, но отчаянно надеялся, что Светка передумает. А дальше – будет видно…

– Знаешь, что мне мой бывший сказал, когда разбегались? Что таких, как я, жизнь всегда трахала и трахать будет. Во все дыхательные-пихательные, без перерыва, и с каждым разом елда все толще и длиннее… Злее, говорил, надо быть, зубастее. Лучше мелким, но – хищником, чем большим травоядным. Я ведь ему все загулы прощала, а он как узнал, что у меня рак – сразу вещички собрал и свалил. Вот такая надежда и опора… Интересно, если бы он знал, что я его через пару лет в те же дыхательные-пихательные буду напильником, и не только, до издыхания трахать, вел бы себя по-другому? А ты, братишка, подумал бы, прежде чем мне гадости делать. Веришь, нет, я их все запомнила, как будто вчера были. Вот дала же природа память… Раскаиваешься, небось, Тарасик? Это правильно, но – поздно, увы… А я ведь какое-то время планы мести строила, прямо как в кино. Думала, карате обучусь, в тир пойду, еще что-нибудь придумаю: Чудо-женщина отдыхает… А потом начну всем, кто из меня сраного ангела делал, жизнь портить. Только все проще оказалось, веришь, нет? Иногда достаточно просто очень хотеть, и тебе обязательно помогут… Никаких ритуалов не надо, никаких демонов призывать не пришлось. Даже чуть обидно было, что так все буднично: на улице встретили, поговорили, убедили, что это не розыгрыш… Не за просто так, само собой, но меня цена устроила. Скажем так, получилась полная гармония с новыми жизненными приоритетами. Мы же все разные, Тарасик. С кем-то темная сторона никаким местом не состыкуется, а лично на меня – села как влитая. Вот так, братишка, темные ангелы и рождаются…

Светка отошла от зеркала, положила Тягачева обратно на застеленный полиэтиленовой пленкой стол.

– Надеешься, что передумаю? Нет, Тарасик, такой буквы в этом слове… У меня рецидив пошел, врачи от силы год дают. А я выход нашла, представляешь? Твое место займу, все уже решено-обговорено, и даже кровью ничего подписывать не пришлось. Сколько буду подарки разносить, столько и жить буду. И что-то мне подсказывает, что до-о-олго еще проживу, спрос на такие радости всегда есть. А уж я работать буду на совесть, хватит с меня добра и терпения…

Сводная сестра замолчала, куда-то ушла. Вернулась быстро, принеся с собой небольшой эмалированный таз. Несколько раз встряхнула его, внимательно наблюдая за Тягачевым. Судя по звукам, в тазу лежало множество небольших твердых, скорее всего, металлических предметов.

– Это наши с тобой игрушки на сегодня, братишка, – Светка поставила таз на край стола. – Честно говоря, не хотела я этих рассуждений, объяснений. В прошлые разы душу излила. Больно уж хреновыми романчиками отдает, но, видать, как раз они-то с жизни и писаны…

Она наклонилась над тазом, достала из него маленькие кусачки. Левую руку дважды окунуло в боль, Тягачев отчаянно запищал, а через пару секунд Светка покачала перед его лицом отрезанным, скрюченным пальцем. Певуче протянула:

– Фак юшечки-и-и…

Кусачки с бряканьем упали обратно в таз, а сводная сестра достала канцелярский нож. Медленно выдвинула лезвие на пару делений, и Тягачев почувствовал прикосновение острия к верхней губе – пока еще легкое, безболезненное. Другая ладонь легла на лоб, надавила, фиксируя.

– С наступающим, братишка. Да, порадуй меня напоследок – пищи погромче.

Боль вгрызлась в десну, поползла вправо. Светка медленно отреза́ла Тарасу губу, зрачки сводной сестры были расширены, как у наркомана под кайфом. Тягачев закрыл глаза, сжал зубы и терпел назло Светке, глухо мыча в бешеной надежде, что вот-вот придет беспамятство или сердце не выдержит и остановится прежде, чем он покажет, как ему больно…

Светка замерла, не закончив начатое. В ее глазах бушевали ярость и досада. Она отбросила нож, сжала отрезанную на две трети губу пальцами и потянула на отрыв, пристально глядя Тягачеву в лицо.

– Пищи, тварь!

И он запищал – обреченно, исступленно…

Елена Щетинина

Мать сырой земли

Шрапнель рвется пачками – по четыре. Тах! Тах! Тах! Трах! Осколки звенят – будто болотные комары в июле. Воздух дрожит, как густой кисель, нашпигованный металлом.

Тах! Тах! Тах! Трах!

Глаз успевает уловить только стремительные черные тени, которые проносятся мимо – слева, справа, над. Словно гигантская напившаяся крови мошкара мечется вокруг добычи.

Тах! Тах! Тах! Трах!

Иногда осколки взвизгивают совсем у виска – сердце, сжавшись, ухает вниз – и впиваются в глину окопа за спиной, исходя паром. Кто-то из солдат лихо пытается запалить о горячий металл кривую самокрутку – и издает возмущенный вопль, когда следующий осколок, жужжа, на излете щелкает его по каске.

Тах! Тах! Тах! Трах!

Штабс-капитан Лопухин невозмутим.

– Берегите голову, поручик, – лениво цедит он. – Ну не высовывайтесь, право слово. Какая разница, где упал снаряд? Черт с вами – но вы же нас тогда всех наводчику сдадите.

Лицо у штабс-капитана – лошадиное. Длинное, с тяжелой челюстью и крупными передними зубами под белесой щеточкой усов. Глаза – мутновато-голубые, с карими крапинками, словно засиженные мухами, – навыкате, левый чуть косит, то и дело всматриваясь куда-то за плечо собеседнику.

Навицкий никак не может привыкнуть к этому левому глазу. Ему кажется, что тот живет своей жизнью, присутствуя в беседе безмолвным третьим. Безмолвным – но всепонимающим, всезнающим и всепредвидящим. Видевшим – или видящим – что-то, что недоступно им всем.

Тах! Тах! Тах! Трах!

– Глотните, поручик, – Лопухин протягивает солдатскую фляжку.

Навицкий берет ее с недоверием и опаской.

– Пейте, пейте, – усмехается штабс-капитан. – Только осторожно, это забористое пойло.

– Откуда оно… у вас?

– Да не бойтесь, не у мертвеца взял. Архип – ну тот, рябой – отдал. Сказал: «Мы-то привычные, а вашблагородиям надо-ть шо-то для сугреву», – Лопухин старательно коверкает слова, пытаясь подражать простонародному говору. Выходит у него дурно и фальшиво.

Навицкий покорно подносит фляжку к губам. Его руки трясутся, горлышко стучит о зубы так, что отдается болью в челюсти. Он глотает что-то колючее, обжигает глотку, задыхается, на глазах выступают слезы. Он заходится в кашле.

– Полно, полно, поручик, – Лопухин заботливо похлопывает его по спине и отбирает фляжку. – Тяжело вам будет без умения пить. Хотя сколько вам? Чуть за двадцать? Научитесь еще.

Навицкий благодарно кивает, судорожно хлебая воздух.

Тяжелые, будто каменные, тучи медленно плывут на восток. Кажется, что они волокут за собой вяло сопротивляющуюся землю.

Тах! Тах! Тах! Трах!

Белое пятно германского привязного аэростата колышется далеко-далеко на севере, как взятое в плен облако.

Тах! Тах! Тах! Трах!

Вссссиу! – раздается тонкий свист. С той стороны взлетает осветительная ракета – солнце, созданное людьми из пылающего магния. Вспышка резко, как на гравюре, очерчивает колючую проволоку, повисшие на ней изломанные, изорванные, исковерканные тела – они похожи на вывешенные на просушку тряпки, – изрытую ямами, канавами и воронками землю.

Где-то далеко-далеко начинают бить пушки – размеренно, гулко, словно гигантские часы.

Бубух! Бубух!

Тах! Тах! Тах! Трах!

Бубух! Бубух!

– Наши? – спрашивает Навицкий, крутя головой. Он никак не может уловить, откуда исходит этот глухой, отдающийся где-то в легких звук. Тот словно и слева, и справа, и вверху, и снизу. Будто он приходит из ниоткуда – и так же уходит в никуда. – Наши же, да?

Лопухин прислушивается, напряженно хмуря брови.

– Не знаю, – признается он. – Не знаю. Хорошо бы… Когда нам обещали прислать подкрепление, поручик? На той неделе? На позапрошлой?

Навицкий молчит.

Грязь. Кругом сплошная липкая грязь. Разверзлись хляби небесные, и ответствовали им хляби земные. Дождь льет и льет всю ночь – тяжелый, холодный, весь какой-то маслянистый.

Наутро линия бруствера обваливается и превращается в вязкую тину под ногами. Солдаты, сопя и ругаясь, вычерпывают воду.

Дождь студит суставы, проникает под одежду, под белье, под кожу, наконец вливается в вены вместо крови, плещется в черепной коробке.

Они сбились в окопе кучей, сгрудились, как скот в холода. Сплелись в единое многоголовое, многорукое, многоногое существо. То и дело по нему проходит судорога – это кто-то пытается выбраться, отойти помочиться или размять затекшие ноги. Липкий, влажный человеческий ком держит цепко и выпускает неохотно.

Махорки нет, закончилась долгие и тягучие дни назад, поэтому солдаты курят какую-то дрянь – сушеные траву и листья, собранные в мертвом лесу, что чернеет позади. По окопу стелется синюшный едкий дымок, от него чешутся и слезятся глаза, разбухает нос, во рту скапливается горькая слюна.

Молоденький рядовой зевает – широко, протяжно, размашисто крестя рот.

– Филька, глотку-то закрой, – недовольно отзывается рябой Архип. – Мух не водится, так пуля залетит. Забрызгаешь нас-то.

Его корявые, неуклюжие пальцы с удивительной легкостью управляются с маленьким кисетом – бережно ухватывают щепоть мерзкой травяной смеси, тонкой ровной струйкой насыпают ее в самокрутку, прихлопывают края грубой бумаги.

Навицкий с изумлением, словно видит в первый раз, смотрит на свои руки. Где они, те тонкие пальцы, которые так ловко бегали по клавишам рояля? Где девичье-нежная, молочная кожа, которой он втайне гордился? Руки загрубели, растрескались, покрыты слоем грязи. Земля въелась в кожу, земля, та самая, что окружает их, та самая, что хрустит на зубах, что плещется на дне кружек, что выходит с кашлем, соплями, слезами, мочой – та земля, которая, кажется, давным-давно стала их частью – большей частью.

– Хороший ветер, – говорит Архип, затягиваясь.

– Почему? – ежась, спрашивает Навицкий.

– В сторону колбасников дует.

– И? – он никак не может проникнуть в бесхитростную логику солдата.

– Ну так это-ть… – кажется, тот, в свою очередь, удивлен бестолковостью офицера. – Вонь-то от нас к ним и пойдет. А не от них – к нам.

Навицкий знает, что в окопе смердит. Здесь разит мочой, дерьмом, кишечными газами, гниющими ранами, вонючей махоркой, тухлым супом, дохлыми крысами… Он знает – но уже давно перестал ощущать эту вонь, принюхавшись, смирившись и, как знать, может быть, тоже начав источать этот смрад.

Архип жует самокрутку, наслаждаясь каждой каплей терпкого дыма. У него нет переднего зуба, широкоскулая, грубо слепленная физиономия изрыта старыми оспинами, кончик носа стесан шальной пулей. Навицкий смотрит на солдата, и муторная тоска поднимается из желудка и подкатывает к горлу – неужели и он сам уже выглядит подобным образом? В маленькое тусклое зеркальце ему удается разобрать лишь общие свои черты – вот шрам через переносицу: царапнуло осколком, вот родинка над правой бровью – кстати, откуда она, разве была у него раньше? Он слюнявит палец и пробует оттереть бурое пятнышко – может, то всего лишь присохшая глина? – но оно не поддается.

Надо попросить зеркальце у Лопухина – у того оно не казенное, а взятое из дому, в серебряной оправе, с ладонь. Лопухин бреется перед ним каждое утро, упорно скобля щеки и ополаскиваясь грязной ледяной водой. В воде столько песка, что Навицкому кажется: бритва и не нужна вовсе, одним умыванием можно стесать любую щетину.

Он идет искать штабс-капитана.

Лопухин озабочен, он считает что-то на пальцах и недовольно морщит лоб.

– Как давно нам привозили еду, поручик? – спрашивает внезапно.

Навицкий начинает копаться в памяти.

– Неделю назад? – робко предполагает, впрочем, уже понимая, что ошибся.

Лопухин качает головой:

– Нет, точно не неделю. Может, месяц?

– Может и месяц, – соглашается Навицкий. – А что?

– Хватит ли пайка до следующего подвоза? Дежурный сказал, что осталось два ящика консервов, пол-ящика концентрата, да чая и прочего по мелочи. Протянем ли?

– Можно урезать порции, – предлагает Навицкий.

– Протянем ли? – повторяет Лопухин.

Навицкий прислушивается к себе. Сегодня он лишь завтракал – да и завтракал ли? Это было так быстро и впопыхах, что совершенно не отложилось в памяти… Галета с чаем? Кусок холодной говядины с хлебом? Он не помнит, совершенно не помнит – но при этом вовсе не голоден.

– Протянем, – уверенно отвечает он.

Лопухин растерянно смотрит ему куда-то за плечо.

Увязая по щиколотку в жадной, чавкающей топи, к ним подходит десяток солдат.

– Ваше благородие, разрешите обратиться? – робко спрашивает один.

– Валяй, – машет рукой Лопухин.

Солдат мнется, оглядываясь на товарищей.

– Ну давай, не томи.

– Ваше благородие, как вы считаете, когда разрешат могилы перепахать?

– Что?

– Могилы когда можно будет распахать? Земли много, пропадает зазря…

– Могилы?

– Ну не наши же, – обижается солдат. – Немецкие…

– Пошел вон, – устало говорит Лопухин.

Солдаты послушно разворачиваются и так же, вперевалку, уходят обратно – к товарищам, которые жадно ждут ответа.

Навицкий смотрит им вслед.

– Скажите, штабс-капитан… – начинает он, но тут же забывает, о чем хотел спросить: странный запах едва-едва касается его ноздрей.

– Что такое, поручик?

– Мне кажется… – Навицкий подбирает слова – запах слишком необычен для этого места, но он узнает его, определенно узнает! – Мне кажется, пахнет ананасами…

– Ананасами? Что за черт? – Лопухин поднимает голову и внюхивается в воздух. Сейчас он похож на породистую борзую – весь подобранный, напряженный, худое лицо сосредоточенно, ноздри трепещут.

Запах усиливается.

– Черт! – восклицает Лопухин. – Это же слезоточивый газ! Всем надеть маски!

Солдаты повинуются неохотно: в окопе и так сумрачно, а грязные, исцарапанные стекла быстро мутнеют. Один из них с негромкой бранью срывает противогаз, еще трое следуют его примеру.

– А ну надеть, быстро! – рявкает Лопухин, приподняв свой на секунду. И тут же отрывисто поясняет Навицкому: – Фосген могут пустить. Или еще какую дрянь.

И словно в ответ на его слова где-то совсем рядом слышится шипение – и сквозь ананас доносится запах свежескошенной травы.

– Фосген, – глухо говорит Лопухин.

Они сидят в окопе, прижавшись друг к другу, едва различимые в серо-зеленом дыму – жуткие, призрачные фигуры, с хоботами вместо носов и ртов, с мутно поблескивающими буркалами на пол-лица.

Дышать в противогазе трудно – и страшно. Лицо стянуто до онемения, в затылке пульсирует ноющая боль, в висках колотится жгучий комок – кажется, что голову кто-то надувает через трубочку, как мальчишки на болоте надувают жаб.

Сознание приходит и уходит рывками – о том, что на секунду терял его, понимаешь по мгновенно раскисшему телу, по желчи, заполнившей рот, по тяжелым и вялым векам.

Где-то там, наверху, пулемет хохочет мертвым смехом, его свинцовая слюна орошает окоп.

Кто-то из солдат не выдерживает. С глухим криком сдирает маску, судорожно глотает отравленный смрад, перебирает руками, словно силясь взобраться на невидимую лестницу.

Товарищи хватают его, прижимают к земле, пытаются напялить противогаз обратно. Маска тугая и неудобная, шланг выкручивается и лопается на сгибе, солдат выгибается, как пораженный столбняком, – и рукой сбивает маску с одного из своих спасителей. Брызгами разлетаются стекла очков, слышится брань – и паникер утихает, успокоенный ударом кулака.

Они обходят окоп спустя шесть часов, когда в воздухе остается лишь привкус предательской сладости. Ветер отнес облако газа прочь, к искалеченному, изуродованному лесу – яд выгнал из нор чудом уцелевших зверьков, отравил, скрутив смертной мукой, и бросил, околевших, с оскаленными зубами и вытекшими глазами. Навицкому кажется, что ему в спину давят десятки мертвых и жадных взглядов. Он трясет головой, трет виски – почему-то не ощущая прикосновения к правому – и покорно плетется вслед за штабс-капитаном.

– Не унывайте, поручик, – говорит Лопухин. – Как посмотреть – у нас здесь все удобства. Вода, газ… Душ вот тоже. Правда, твердоватый. Я бы даже сказал, металлический. Зато прочищает – будь здоров.

Навицкий неожиданно для себя прыскает коротким смешком. Лопухин улыбается.

– Ну видите, поручик, – говорит он мягко. – Во всем можно увидеть хорошую сторону.

Давешний паникер выжил. Он блюет и кашляет, выхаркивая какие-то зеленоватые сгустки, поперек лба тянется рваная рана – видимо, все-таки приложили от души. Но он жив и даже робко улыбается, благодаря товарищей за помощь. Он избегает смотреть в угол окопа – там, скрючившись, впившись пальцами в землю, покрытый пеной и желчью, лишь чуть прикрытый какой-то дерюгой, лежит труп незадачливого спасителя. Рядом с ним – уже никому не нужный противогаз с разбитыми очками.

– Вот же черт, – говорит Лопухин. – Вы только посмотрите, поручик, медные пуговицы совершенно позеленели.

Луна восходит медленно, неохотно – она похожа на огромный раскаленный медный пятак. Красноватый свет заливает все вокруг – словно кто-то потехи ради плеснул в таз с кровью ведро воды, разбавив до багрового морса.

Легкое шуршание доносится оттуда, с нейтральной территории. Еще недавно Навицкий бы поднял по тревоге дежурных, растормошил похрапывающего Лопухина – но сейчас он уже знает: то шелестят разлагающиеся трупы. Они источают гнилостный, мертвый запах – тот поднимается легким туманом. Так парит озеро после теплого летнего дождя.

Окоп наполнен негромким солдатским бормотанием.

– А у колбасников, говорят, окопы – просто чудо. Шире и глубже, чем у нас, ровные, притоптанные, песком присыпаны… Ступеньки обточены. Лежанки удобные, а на них солома…

– Откуда знаешь-то?

– Да земеля рассказывал. Они братались с немцами, их в окопы и провели.

– А еще что говорил? Как живут-то там?

«Живут, – стучит в висках у Навицкого. – Живут. Уже не „воюют“, а „живут“».

– Да хорошо, черти, живут… – вздыхает рассказчик – кажется, это Архип. – Тепло, светло, просторно, чисто, вши не кусают. Каждое утро – какава с сахаром… По семь кусков в кружку кладут!

– А что такое – какава?

– Как кофий, сказывают, только сладкий.

– А что такое кофий?

Архип раздраженно машет рукой и продолжает:

– Консервов нету у них – вся еда как в ресторантах, свежая, горячая.

– А как подвозят-то?

– Дык дорога у них подземная под окопами проложена, по ней вагонетки ходют. Только и знай, что шныряют – туда-сюда, туда-сюда, туда-сюда! То какаву привезут, то сто пудов сахару, то вина сладкого, пьяного!

Кузьма Пряхин, бывший кузнец из-под Коломны, расчистил себе дальний угол окопа и аккуратно раскручивает там неразорвавшиеся снаряды. «Отойдите, братцы, рванет же ненароком», – бурчит он, но зеваки все равно толкутся рядом. Кузьма ищет неповрежденные направляющие кольца – медные, их можно переделать в браслеты. Он щедро одаривает ими сослуживцев – а те мечтательно хвастаются, как порадуют безделушкой жинку, невесту или дочь.

Навицкому становится горько. Он пытается вспомнить хотя бы одну девушку из своего мирного прошлого – но не выходит. Словно мутная пелена легла на все, что существовало ранее. Девушки были, да – вот же они маячат белыми пятнами лиц перед внутренним взором, – но хотя бы их имена? Лизонька? Натали? Аннет? Это пустые, пустые слова, которые не содержат в себе совершенно ничего – ни людей, ни дел, ни воспоминаний…

До его ушей доносится странное, тонкое треньканье. Навицкий вздрагивает: новый вид германских снарядов? Ах, нет – юный Филька смастерил из фанеры и обрывков телефонного кабеля – кстати, почему так и не починили? неужели их боевой отрезок настолько не важен? – что-то вроде гуслей, и сейчас лениво перебирает заскорузлыми пальцами струны.

Трррень… трррень… трррень…

Это не музыка, нет, в ней нет ни ритма, ни мелодики, ни внутренней силы – просто звук, звук ради самого себя, ради существования самого себя – звука, отличного от воя, гула, уханья, эханья, грохота, треска, визга, клекота… Ради обычного, мирного звука.

Навицкий опирается спиной о стенку окопа, потуже запахивает на себе какую-то подобранную час назад дерюгу и садится, вытянув ноги.

Трррень…. трррень… трррень…

Его глаза слипаются.

Мир начинает плавиться и скользить, реальность течет, как мороженое на солнцепеке.

Трррень… трррень… трррррень…

Ему снится детство. Бабкина усадьба под Москвой. Бабка из старых, родители говорят, что ее качал на коленях сам Пушкин. Пятилетний Алешенька не верит в эти байки – Пушкин же вот, кудрявый и суровый, на маменькиной литографии на комоде, мертвый давным-давно, еще раньше деда – а бабушка живее всех живых, курит крепкую солдатскую махорку и непотребно орет на кучера, забывшего обтереть ее любимую вороную Капельку.

Запахом махорки пропитан весь дом – кажется, даже над горячим киселем клубится не сытный ягодный дух, а терпкая мужская вонь. Маменька морщит нос, папенька вздыхает и шепотом просит не огорчать бабушку – иначе отпишет наследство двоюродной тетке. Алешенька не видит в том большой беды – но он послушный мальчик и поэтому каждый вечер целует бабушку в морщинистую щеку, стараясь не уколоться о жесткие волоски, растущие на подбородке и над верхней губой.

Они покорно приезжают в Дивеево по первому же приказу старухи, соскучившейся по внуку, – и Алешенька отчаянно тоскует там. Тоскует в этом махорочном тумане, в теснине накрахмаленных простыней и салфеток, в звоне тусклого фамильного серебра. Тоска превращается в смурь – и по вечерам, заслышав в лесу за мостом глухой волчий вой, мальчик тоненько подвывает в подушку, как потерянный щенок.

Однажды, морозным ноябрьским утром, он сбегает из усадьбы. Подернутый инеем лес манит его – как манят сладости в коробке, которые запретили трогать до дня ангела.

Кто-то – может быть, управляющий – забыл ружье на крыльце, и Алешенька хватает обеими руками, прижимает к груди эту смертоносную тяжесть и бежит, бежит, бежит – пока дом не проснулся, пока не хватились, пока не отобрали сладости.

Трава, прихваченная морозцем, ломко хрустит под ногами. Холодный воздух чист и тонок до звона.

Из-под ног встрепанным облаком взлетает стайка каких-то пестрых птиц.

Алешенька аккуратно – точь-в-точь как учил отец – вскидывает ружье и быстро, практически не целясь, стреляет. Горестный крик раздается в середине стаи, и одна из птиц камнем падает на подернутую льдом лужицу.

Он, поскальзываясь, подбегает. Птаха еще жива, она бьется в агонии, распластав крылья, и жалобно косит карим глазом. «Надо свернуть ей шею», – вспоминает он уроки отца.

Алешенька сгребает добычу в охапку – та бьется, бьется, пронзительно вереща, – хватает за голову и резко дергает. Раздается тихий хруст, теплое тельце обмякает. Алешенька с ужасом смотрит на оторванную голову птицы в своей руке. Кровь вытекает легкими толчками. Глаза стекленеют, подергиваясь смертной пеленой.

Ему потом долго снится это – изувеченная, окровавленная птица без головы. Он слышит ее жалобный крик в свисте ветра, в скрипе дверей, в звоне церковных колоколов – даже в звяканье ложки о тарелку.

Бабушке не нравится, что внук бледен и мало кушает. Она сурово хмурится, бьет по полу клюкой, пыхает в лицо махорочным дымом. Мама бледнеет и шепотом упрашивает Алешеньку не гневить бабушку. Он покорно ест, давится, глотает, сцепив зубы, – и вымученно улыбается бабке. Та удовлетворенно кивает.

– Просыпайтесь, поручик.

Обезглавленная птица кричит истошно, нутряно, судорожно дергая крыльями.

– Поручик!

Птичья голова выпадает из ослабевших пальцев и катится, катится, катится, подпрыгивая на кочках и рассыпая вокруг алый бисер крови.

– Поручик!

Реальность трещит и ползет по швам, как мундир из гнилой ткани.

– Поручик!

Трещины растут вширь, превращаясь в зияющие раны на теле мира. Оттуда сыплется песок, жирными пластами вываливается глина, вытекает болотная жижа, обгоняя друг друга, катятся земляные комья.

– Поручик!

Запах земли – пряный, терпкий, сытный – бьет в нос, обволакивает, проникает в горло и легкие. Он растет там, пухнет как на дрожжах, вытесняя воздух, выдавливая ребра. На зубах хрустит песок, глаза слезятся черноземом, вместо языка – ком глины.

– Поручик, проснитесь!

По колено в жиже, покрытая пылью и суглинком, илом и торфом, в огромную, кровоточащую прореху протискивается старуха.

Голая, она худа и страшна – иссохшие груди болтаются, как нестираные тряпки, дряблая кожа обвисла, словно старуха напялила на себя чужую, пальцы скрючены, как сухие ветки. Тонкие губы кривятся в ухмылке, обнажая желто-серые зубы, глаза подернуты бельмами, ноздри кривого носа вырваны лохмами.

– Поручик!

Старуха смотрит на Навицкого. Белесый язык высовывается и дрожит между гнилыми зубами, как жирный червь – точно старуха ощупывает им воздух, пробуя запах человека на вкус. На секунду она замирает. Ее лицо искажается в гримасе ненависти.

– Поручик, вашу мать, подъем!

Он словно выныривает из глубины, судорожно глотая воздух. Сердце бешено колотится – до боли, будто выламывая грудную клетку. Руки дрожат, ноги онемели, на подбородке присохла слюна.

Лопухин смотрит на него со странной смесью нежности и брезгливости.

– Поручик, ну как можно так спать? Вы эдак и свою смерть проспите.

С утра все подернуто багровой дымкой. Даже солнце кажется огромным кровавым пятном – словно кто-то выстрелил в небо и убил его наповал.

Они идут по окопу, проверяя посты. У Навицкого кружится голова, раскаленная игла боли пульсирует над правой бровью. Он покорно следует за Лопухиным, слабо цепляясь рукой за стенки окопа. Пальцы погружаются в холодную, жирную глину – и в памяти возникает ночная старуха.

Голова начинает болеть еще сильнее – словно кто-то шерудит ногтями в черепной коробке. В ушах трещит, свистит и хрустит – как будто закончилась граммофонная пластинка и игла вхолостую подпрыгивает на черном, немом куске смолы. На мгновение Навицкому кажется, что в этом треске, свисте и хрусте кто-то зовет его по имени – но он трясет головой, и наваждение исчезает.

Лопухин пинает лежащего в углублении для патронов солдата. Тот глухо ворчит, но не просыпается.

– Зачем? – спрашивает Навицкий, мучительно морщась. – Он же не на посту. Пусть спит.

Лопухин устало качает головой.

– Иначе не понять – спит он или умер. Двоих уже оттащили наверх, пока вы храпели без задних ног.

– Померли? – ахает Навицкий.

– Околели, – зло сплевывает Лопухин. – Руки-ноги не смогли им расправить, пришлось так перебрасывать через бруствер. Когда успели-то? Еще ж вечером живы были.

– Ноги надо беречь… – сонно бормочет солдат. – Нога – казенное имущество. Ежели нога сгниет – под суд пойдешь…

Лопухин делает знак остановиться и с любопытством прислушивается.

– Военная форма – это, значится, знак высокого отличия… – продолжает вещать солдат в полубреду. – Сам государь-ампиратор изволит ее носить…

Навицкий брезгливо наблюдает, как в бороде у солдата копошится вошь. Она то ныряет в густые, слипшиеся от слюны и соплей волосы, то снова выкарабкивается, резво перебирая лапками.

Вши везде – на гимнастерках, волосах, даже в обмотках. Они с Лопухиным, кажется, избавлены от паразитов – во всяком случае, он точно, Лопухина же спрашивать стыдно.

Солдаты ежедневно устраивают ловлю вшей – вот и сейчас, как только посветлело, садятся в кружок и, гогоча, начинают лопать насекомых на скорость. Навицкому омерзителен этот тихий хруст, поэтому он отходит подальше, прячется за Лопухина, который наблюдает за происходящим с интересом естествоиспытателя.

Солдаты обсуждают ранения. «Схватить домашнюю» – вот их заветная мечта. Получить рану – не смертельную, не мучительную, но достаточно тяжелую, чтобы выбыть из строя. Заслужить билет домой. Пусть ненадолго – на месяц, три, полгода, – но домой.

– Лучше всего в левую ногу или руку, – авторитетно говорит Архип. – Тогда в тыл заберут, к Георгию представят, еще и наградное за ранение могут выписать. Хорошо же!

– А что лучше-то? – волнуется юный Филька. – Нога или рука?

– Ну ты наперед думай, – покровительственно отвечает Архип. – Чем ты хлеб добывал? Ежели грамотный, то нога тебе без надобности: сиди за столом и пиши, да бумаги переворачивай. Тут для лада обе руки надобны. А ежели ты человек рабочий, то без ноги никак.

– А вы себе какую рану хотите, поручик? – спрашивает Лопухин.

Навицкий замирает в растерянности.

– Я… – бормочет. Он никогда не рассматривал этот вопрос с подобной точки зрения. – Я…

– Надо что-то такое, чтобы заметно было, – авторитетно сообщает Лопухин. – Рука или нога – да, в этом что-то есть. Хромота на всю жизнь – и чтобы щеголять с тросточкой. Или рука на черной шелковой перевязи… Но мы с вами невезучие, поручик, – иначе бы не попали в эту дыру. Скорее всего, нас ранит в палец, а коновалы в лазарете отнимут руку до плеча. Я бы поставил на ранение в голову. По касательной, конечно, – мозги нам еще пригодятся. Мне, во всяком случае. Знаете, чтобы пару месяцев походить с повязкой – а потом шрамом девушек пугать, а? – левый глаз смотрит Навицкому за плечо, словно Лопухин уже договаривается с кем-то, стоящим там, за спиной, и повелевающим всеми ранениями.

– Что вы говорите, штабс-капитан, – лепечет Навицкий. Мороз продирает его по коже. В голове снова начинают шебуршать чьи-то костлявые пальцы.

– Шучу, поручик, шучу, – без тени улыбки отвечает Лопухин.

Они молчат, глядя друг на друга, – а потом снова начинают прислушиваться к солдатским разговорам.

– Вот бы в немецкий лазарет попасть, – мечтательно говорит кто-то.

– Это с каких же щей «вот бы»?

– Ну если у них такие окопы – лучше, чем моя халабудка… в лазарете вообще рай!

– Ха, рай! Немчура только и ждет, когда кто-то к ихней профессуре в лапы загремит. Это благородных они побаиваются – а с нижними чинами творить можно, что душе заблагорассудится. Я слышал, одному солдату пузо снарядом разворотило, так доктора вот что удумали: взяли у мертвеца какого-то кожу и сделали солдату на пузе дверцу.

– Зачем?

– А чтобы можно приоткрыть ее и посмотреть, как по кишкам пища идет.

– Ну это же немец был… С немцами такое можно…

– Это невыносимо, – шепчет Навицкий Лопухину. – Я не могу слушать этот невежественный бред… Как они не понимают, что это шаг вперед для науки?

– Шаг, – соглашается Лопухин. – Вперед. Для науки. Но на подошвах ее сапог – они. А вы сами, поручик, вы сами – согласны для шага вперед дышать через трубку? Или остаток дней через трубку питаться? Или мочиться, а то и испражняться через нее?

– Что?

– А вы не знали, что «оторвать задницу» смешно только в анекдотах? Вам прорежут дыру в боку и выведут туда кишку, и будете тогда…

– Не мне, не мне, – набычившись, упрямо отвечает Навицкий.

– А может, и не вам, – пожимает плечами Лопухин.

Ему надоедает наблюдать, поэтому он поворачивается к солдатам спиной и начинает лениво чистить ногти какой-то щепкой.

Те уже успели сменить тему.

– Самострелы нельзя боле, – со знанием дела говорит Архип. – Суд тогда будет.

– За неосторожное обращение с оружием, – тихо роняет пояснительную ремарку для Навицкого Лопухин.

– Как энто суд? Ну даже ежели суд, лучше в кутузке отсидеть, чем тут гнить!

– На каторге быстрее сгниешь, – возражает Архип. – А то и расстреляют тут же, на месте, даже без суда. И семье никакой пенсии, только позор.

– А как же ж тогда…

– Они мокрой портянкой раньше обматывали, – тихо поясняет Лопухин.

– Что – обматывали? – не понимает Навицкий.

– Ногу. Или руку. Что под самострел хотят подставить.

– Зачем?

– Господи, поручик, вы что, вчера из-под мамкиной юбки вылезли? Мокрой портянкой обернули, выстрелили – ни ожога, ни порохового налета. И не понять, что в упор били…

– А, – тупо отвечает Навицкий.

– Во, ребзя, – говорит Архип и показывает солдатам что-то на ладони.

Навицкий вытягивает шею, чтобы разглядеть – но ему мешают головы.

– Ручная граната у него там. – Лопухин даже не оглядывается.

– Вот так, – скрытый за мгновенно столпившимися солдатами, объясняет Архип. – В руке, значится, вот так, а потом оп что-то твердое… ну хоть оп дерево…

– … и ладонь на куски и пальцы в стороны… – продолжает Лопухин. – Капсюль он советует им зажать.

– Но что ж мы сидим? – волнуется Навицкий. – Надо идти, сказать им, надо…

– Что? – Лопухин поднимает на него глаза. – Что – надо?

– Запретить, – лепечет Навицкий. – Запретить членовредительство. Под страхом…

– Под страхом – чего?

– С-суда… каторги… расстрела.

– Чего? Здесь? Кто будет запрещать? Вы?

Лопухин смеется, запрокинув голову. Смеется диким, утробным смехом, всхлипывая и срываясь на фальцет. Солдаты притихли, осторожно поглядывая на офицеров.

Навицкому стыдно за свою глупость. Он чувствует, как мучительным жаром полыхают покрасневшие уши – и совсем по-мальчишески разворачивается и быстрым шагом уходит подальше от свидетелей своего позора. Разумеется, разумеется, о чем он говорил, что он нес – два офицера, пара вольноопределяющихся, как они вообще могут угрожать солдатам? Да, они все сплотились в этой земляной клоаке, жрут одни консервы, пьют одну воду и нюхают одно дерьмо – но своя шкура дороже всех сантиментов. Позор – погибнуть на поле боя от пули в спину. Позор вдвойне – когда пуля окажется русской.

Он уходит дальше, как можно дальше, пока голоса не становятся едва различимыми.

Здесь несколько солдат вгрызаются лопатами в грунт, удлиняя окоп. Земля – как пресное тесто, ползет и растекается, не держа даже иллюзию хоть какой-то формы. Стены окопа обваливаются каждый день – гнилые подпорки попросту не выдерживают.

Кто-то из солдат вызывается «метнуться до лесу, хучь бревнышко принесть». Другие пытаются остановить его, но тот лишь отмахивается, ловко перепрыгивая через бруствер. Навицкий не помнит его имени – кажется, Степан? или Семен? – знает лишь, что парень из донских казаков, попавший к ним после того, как его батальон разгромили… где? Где? Из памяти это стерлось мокрой тряпкой – как большая часть солдатских имен, как даты и время, как то, что он делал вчера и собирается делать завтра.

Степан – или Семен? – успевает сделать лишь десяток шагов. Добежать до выкорчеванного снарядом пня. Обернуться и весело махнуть товарищам.

Фьють! – птичьим свистом поет пуля.

Семен – или Степан? – спотыкается и падает, сложившись пополам, как детский солдатик на шарнирах. Все происходит очень быстро – и чисто: стреляет снайпер.

Фьють! Фьють! Фьють! – пули свистят одна за другой.

Одному из солдат, обернувшемуся на выстрел, сбивает фуражку со лба на затылок. Эта же пуля прошивает другому, стоящему за его спиной, обе щеки. Кровь брызжет, как вода изо рта цирковых клоунов. Солдат воет от боли – а вой превращается в какой-то гул и свист, будто кто-то играет на расстроенной волынке.

Солдаты, побросав лопаты, поспешно уводят раненого.

Навицкий остается один.

Тучи – тяжелые, черные, неповоротливые – немо нависают над землей. Свинцовая тишина – как до этого были свинцовый смех, свинцовые вопли, свинцовое рыдание – давит и душит. Буря приближается. Как локомотив, застрявший на полустанке и опаздывающий к расписанию, она катится откуда-то оттуда, из-за края земли, из-за портьер туч.

Затихает ветер. Перестают вонять мертвецы. Даже миазмы испражнений стелются низко-низко, по самой земле, словно боясь напомнить о себе.

Буря, вот-вот разразится буря.

Навицкий вслушивается в эту предгрозовую тишину. Он сидит за пластом отвала, невидимый для снайперов, спиной к германским окопам. Он смотрит на черную громаду мертвого леса. На перепаханную снарядами землю. На жирные кляксы трупов. На безмолвие, оцепенение и смерть.

Что-то шевелится в одной из воронок. Навицкий напрягает зрение, всматриваясь: упрямая, выжившая крыса? шевелящийся от газов разлагающийся труп? неприятельский шпион?

Он никогда не жаловался на глаза – но сейчас никак не может разобрать, что же там, в сотне шагов? Он видит, что это – человеко-, несомненно уже, человекообразное! – облеплено грязью и землей, словно новорожденный голем выбирается на свет из глинистой матки.

Единственный в окопе бинокль у Лопухина – но Навицкому все еще стыдно возвращаться к солдатам. Поэтому он просто сидит и ждет.

Смотрит и ждет.

Ждет.

Ждет.

Существо копошится, тяжко вздыхая. Обгоревшие ветки деревьев качаются в такт этим вздохам.

Оно ворочается в липкой болотистой жиже, подгребает ее на себя, обмазывается ею – все, все, с ног до головы, превращаясь в огромный земляной ком. Оно бормочет что-то – сначала тихо-тихо, едва слышно, как легкое дуновение ветра, а потом все громче и громче, утробно, горлово, дребезжа и гудя. Навицкий слышит в этом бормотании мелодию, странно знакомую мелодию – брррррн, бррррррн, бррррррн. Он слышал ее, несомненно слышал – тогда, ночью, выходящей из-под ловких пальцев Фильки-гусляра!

Брррррн, брррррррн, брррррн…

Сухие пальцы гладят его голову изнутри. Они давят на какие-то точки в сером – о да, Навицкий теперь знает, что серое! он видел столько раз его, разбрызганным, размозженным, вытекшим! – с кроваво-красными прожилками в веществе мозга, – и его тело отзывается на это давление. Ноги чуть подергиваются, будто желая – желая самостоятельно! – встать, руки касаются земли, словно помогая ногам, по спине пробегает мышечная судорога.

Брррррн, брррррн, бррррррн…

Навицкий борется с ногами, руками – всем телом – но не может, не может противостоять этому зову. Он встает – встает во весь рост, краем сознания ужасаясь тому, что творит, – ведь там же, за спиной, немецкие снайперы! – и раскидывает руки в стороны, словно хочет объять весь мир.

Брррррн, брррррн, брррррн…

Он делает шаг вперед – и тут существо замечает его.

Замирает.

Затихает.

И тоже встает.

Песок и глина, которыми оно покрыто, исчезают на глазах, словно втягиваясь в него через кожу.

Навицкий видит дряблые груди, отвисшую кожу, скрюченные пальцы и злобную ухмылку.

Седые космы вяло шевелятся – точно черви присосались к старческому черепу. У глаз нет зрачков – только черные провалы, будто пустые глазницы набиты землей. Старуха не отбрасывает тени – словно вся тень, вся тьма, весь мрак – там, в ней, внутри, плещется и клокочет, выглядывая на секунду из глазниц.

Навицкий не может двинуться. Вот, еще минуту назад он был готов рвануться вперед, побежать на зов ведьмы – а теперь стоит, как межевой столбик, одеревеневший и немой.

Старуха смотрит на него, шевеля губами. Ее пальцы подрагивают – и словно откликаясь на эту дрожь, что-то снова ворочается в его черепе. Скребется. Царапается. Шуршит. Трещит граммофонной пластинкой. Хрипит звуками его имени.

– Поручик! – откуда-то издалека, как сквозь стеганое одеяло, доносится голос Лопухина.

Наваждение исчезает.

Перед ним лишь мертвая, изуродованная металлом и людьми земля.

Наутро говорит тяжелая артиллерия.

Пулеметный стрекот и татаханье шрапнели меркнет и бледнеет перед этим густым и беспощадным – бззззззз-трах! И тут же тебя словно что-то бьет в грудь, вышибая воздух из легких.

Земля дрожит и гудит – вздыбленная минами, перепаханная снарядами, она содрогается, как сонный гигант в мучительном болезненном пробуждении.

Все пропитано звуками: камни, дерево, глина, песок… Они проникают в кровь и плоть и выворачивают наизнанку. Дробно татахает шрапнель, гулко воют тяжелые снаряды, надрывно, чахоточно кашляют пулеметы – воздух густеет, спрессованный металлом, и разлетается в клочья после каждого взрыва. Навицкому кажется, что он слышит какие-то обрывки фраз, куски слов – прилетевших оттуда, с германской стороны, оседлавших снаряды и шрапнель. Он кричит в запале что-то обратно, вперед, что-то, несомненно, ругательное и очень, очень грубое – но не слышит этого, посылая свои слова верхом на пулях, как первый и последний едкий привет.

Солдаты вжимаются в стенки окопа, втягивают головы в плечи – всеми силами стараясь стать меньше, незаметнее, ничтожнее, втянуться в землю, врасти в землю, стать землей.

Снаряды входят в стенки окопов, вспахивая их, выворачивая наизнанку. Бревна-подпорки торчат как ребра обнаженной грудной клетки.

«Двести тысяч снарядов в день», – зачем-то вспоминает Навицкий лекцию в штабе. Двести тысяч снарядов в день выпускают германские батареи. И это только тяжелый калибр. А шрапнель! А ручные гранаты! А пулеметные пули!

Тах! Тах! Тах! Трах!

Удушливая смрадная волна докатывается до окопа – взрывная волна потревожила гниющие в воронках трупы.

Бубух! Бубух!

Германский аэростат, подожженный снарядом, вспыхивает, на глазах превращаясь в обугленный черный остов.

Навицкий смотрит вперед. Смотрит на германские окопы. Вглядывается до боли в глазах в фонтаны земли, вздымаемые снарядами.

Он смотрит вперед. Изо всех сил смотрит вперед.

Только вперед.

Потому что однажды он уже оглянулся.

И увидел, как на бруствере их окопа стоит старуха.

Стоит, неуязвимая для пуль и снарядов, осколков и искр.

Стоит, вцепившись крючковатыми пальцами в воздух.

Стоит, раззявив рот в беззвучном вопле.

И понял – что стоять она тут будет вечно. Когда закончится война и затянутся раны окопов, когда их кости сгниют в могилах, а потомки забудут имена – и даже когда мир, содрогнувшись в агонии, обновится, словно змея, мучительно сменившая кожу, – и тогда она будет стоять тут.

Поэтому он смотрит вперед.

Не видя ничего.

Хлеб замерз. В нем хрустят иголки льда.

– Мне казалось, что сейчас август, – говорит Навицкий Лопухину, мелко стуча зубами.

Тот качает головой.

– Ноябрь. Самый конец. Число двадцать пятое.

– Но еще пару дней назад было лето! – восклицает Навицкий. – Я же помню, было лето!

– Ноябрь, – упрямо повторяет Лопухин. – Не спорьте с высшими чинами, поручик.

Навицкий послушно замолкает и трет виски. Голова раскалывается от мучительной, дробной боли – кто-то колючий поселился у него в черепе и ворочается там, не находя места. «Занедужил», – приходит какое-то чужое, несвойственное ему слово. Навицкий трясет головой. «Занедужил, касатик».

Краем уха он улавливает обрывки солдатских разговоров. «Клинья», «переезды», «осьминники» – слышится ему.

– О чем они? – спрашивает Навицкий.

Лопухин прислушивается.

– О земле, – отвечает наконец, грустно улыбнувшись. – О земле, о весеннем севе. Как вернутся домой, как возьмут плуг и…

Он вздыхает и машет рукой.

– Они считают, что вернутся? – в ужасе переспрашивает Навицкий.

Лопухин смотрит ему в глаза.

– А что еще остается нам делать?

«Касатик», – скребется о стенки черепа. «Занедужил», – шуршит костью о кость.

– Я читал о Наполеоне, – шепчет Навицкий, прислонившись горячим лбом к холодной глине окопа. – О том, как он уходил из России.

Лопухин вопросительно приподнимает брови.

– Там еще смеялись, – продолжает Навицкий, – мол, великая победоносная армия была похожа на табор цыган. Французы, чтобы спастись от мороза, напяливали на себя все, что было под рукой, – женские кацавейки, мешки из-под угля…

– Я знаю, поручик, – мягко говорит Лопухин. – Я тоже изучал историю. Мой прадед служил у Раевского. Но к чему вы это все?

– Посмотрите на наших солдат…Тряпки, рванье, никакой формы…

Лопухин пожимает плечами.

– И что? Это война, поручик. Никто на ней не красив. Посмотрите на себя. Ваша одежда разбухла, от вас несет мокрой псиной. Впрочем, подозреваю, что и от меня тоже.

– Вы уверены, что сегодня ноябрь? – слабо спрашивает Навицкий. – Газет не было так давно, да и писем тоже… Куда задевалась почта?

Старуха приходит к ним ночью.

Гладит сухими пальцами лица спящих, скалит зубы тем, кто вздрагивает и оборачивается, почуяв что-то чужое, чуждое, чужеродное. Ее никто не видит – кроме Навицкого.

Он не хочет, чтобы она об этом знала, поэтому закрывает глаза, притворяясь спящим. Костлявые пальцы касаются его век, проходят по щекам, замирают и чуть подрагивают на губах – словно старуха читает его дыхание. От них пахнет землей. Печеной картошкой. Лужей после дождя. Горячим песком на пляже в Ялте.

Острый ноготь чуть царапает его губу. Теплое и солоноватое выходит из его кожи. Чужой палец жадно гладит ранку, припадает к ней, как изголодавшийся, – и сосет, сосет, сосет это теплое и солоноватое из его сердца.

– Поручик, вы что, землю жрали? – спрашивает его наутро Лопухин.

На зубах хрустит песок, лицо стянуто глинистой коркой, сердце словно придавлено россыпью камней.

В воздухе – водяная пыль. Мелкий, серый, мягкий дождь трусит с утра, завешивая все вокруг мутной пеленой.

– Вы видели их? – тихо спрашивает Навицкий у Лопухина.

– Кого?

– Их… – неопределенно мотает головой в сторону чужих окопов. – Германцев. Врагов.

Лопухин пожимает плечами.

– Мне даже не надо видеть. Мне достаточно обонять. Кстати, поручик, вы заметили, что капрал у березового пня несколько… разжижился?

– Нет, нет, – шепчет он, словно мертвецы могут услышать и обидеться. – Нет, я не про них… я про живых. Вы видели их… живыми?

– Ну конечно. Послушайте, я ходил в атаку и…

– А когда, когда это было?

Лопухин морщит лоб, припоминая. Глина, облепившая его лицо, лопается и идет трещинами.

– Месяца три назад, – медленно говорит он. И добавляет неуверенно: – Кажется.

– Но вы обратили, обратили внимание, что мы никого не видели? Что давно, давно – никого не видели?

– Поручик, вы в себе? Вам дурно, у вас жар? – Лопухин протягивает руку, чтобы коснуться его лба.

– Там, – Навицкий делает жест в сторону германских окопов, – там, может быть, пять тысяч человек. Может быть, десять тысяч. А может быть, всего лишь сотня. Но мы никого не видим. Не видим живыми. Не видим, кто обрушивает на нас снаряды, кто пускает газы, кто частит очередью из пулеметов. Да, мы иногда замечаем за траверсом чужие каски, но…

Лопухин поднимает палец, призывая к молчанию.

– Тссс! Слышите, поручик?

Звякает лопата. Кто-то на той стороне работает в окопе. Мертвая, пугающая тишина. Шелест выкидываемой за бруствер земли.

– Я слышу, – упрямо говорит Навицкий. – Но не вижу.

– Они тоже не видят нас, – улыбается Лопухин. – Но это не означает, что мы не существуем. А, поручик? Мы же существуем, не так ли?

Навицкий угрюмо молчит.

– Кто у нас из вольноопределяющихся? – спрашивает Лопухин.

Навицкий сначала не понимает, а потом приглядывается к трупу в воронке. Головы нет. Ног тоже. Лишь кусок торса – живот и плечи. Красные погоны с пестрыми кантиками по краям.

– Филимонов? – мучительно извлекает он из памяти. – Я не видел его с вечера. Зачем он полез туда?

Лопухин не видит, как над трупом Филимонова сидит старуха. Как она раскорячилась над ним в бесстыдной, непристойной позе – выворотив наружу всю свою женскую требуху.

Как оттуда, откуда появляются дети, на Филимонова падают сырые комья свежей земли.

Лопухин жует воздух. Желваки на скулах ходят, как камни.

Наконец он упрямо мотает головой.

– Будь что будет, Бог не выдаст, немчура не съест, – шепчет Навицкому.

А потом орет во все горло:

– Ура! В атаку! Ура, братцы! Вперед!

И бросается вперед – первым.

Навицкий смотрит ему в спину, охваченный секундной слабостью, – как, вот так? Как, уже конец бесконечному сидению в их бескрайнем окопе? Окопе, к которому он привык, с которым сроднился, который…

– Ура! – оглушает вопль из сотни глоток. – В атаку, братцы!

Словно волна прибоя в шторм, сбивает его с ног и тащит за собой людская лавина. Он видит выпученные от страха глаза, оскаленные в предвкушении бойни зубы, мертвенно-белые пальцы, сжимающие винтовку. Солдаты бегут со звериным, нечленораздельным ревом, заглушая и треск шрапнели, и захлебывающееся харканье перегревающегося пулемета, и хриплый вой снарядов – бегут, падают, умирают, перескакивают через мертвых, теряют руки и ноги… Каждый труп – свежий или месячной давности – спасение, укрытие, шанс сделать еще хотя бы десяток шагов к врагам.

Он догоняет Лопухина. Тот оборачивается. В глазах горечь и безумие. Около рта пролегли тяжелые, глубокие складки.

– Я понял, поручик, – жарким шепотом бормочет он. – Я понял, почему мы не видим их.

– Кого?

– Я понял, понял…

Оглушительно разрывается снаряд, на мгновение погрузив мир в вопль раскаленного металла. Их осыпает грязью, камнями, комьями земли, песком – и Навицкий теряет Лопухина из виду.

Визжит шрапнель.

На голове дергается фуражка – будто шаловливый мальчишка пытался ее сбить, метнув камень.

Архип, не выпуская изо рта неизменной самокрутки, пробегает мимо, успевая залихватски подмигнуть. Ему сносит голову осколком через секунду – начисто, как нож полоснул по маслу, – и та катится, катится, катится, подпрыгивая на кочках и рассыпая вокруг алый бисер крови, – а Навицкий слышит, слышит, слышит истошный птичий крик – но тело еще бежит, делая с десяток шагов, прежде чем рухнуть в мясо-земляное месиво.

Рядом падает Филька – успев лишь вскрикнуть от удивления, когда снаряд навылет пропахивает его тело и уходит дальше, к окопу, унося на себе мотки кишок и розовато-багровую требуху.

Вокруг хаос ужаса и смертельной тоски, агонии и усталого оцепенения. Навицкий бежит вперед – потому что не может не бежать, потому что он должен бежать, потому что все его существо подчинено одной лишь, какой-то животной мысли – бежать! Бичом хлещут пули, иссекают воздух осколки шрапнели, безжалостно буравят дыры в пространстве снаряды.

Лопухин хрипит на сырой земле, вяло поводя ослабевшими руками. Он дышит резкими толчками, но его ноздри недвижимы: воздух втягивается во впалую грудь через зияющую рану на горле. Его глаза – как у затравленного зверя, он пытается что-то сказать, но лишь булькает и клокочет сгустками крови.

Навицкий падает рядом с ним на колени, пытается зажать руками рану – но пальцы проваливаются в теплую, мягкую, кровавую бездну.

– Штабс-капитан, – шепчет он. – Штабс-капитан… – осознавая, что не помнит, забыл, потерял в мутном прошлом его имя.

Лопухин слабо поднимает руку, указывая куда-то за спину Навицкому. Первый раз за все время его глаза смотрят одинаково. Рука падает плетью. Взгляд стекленеет.

Навицкий проводит грязными окровавленными пальцами по векам покойного – и бежит дальше.

Раненые кричат, агонизируя в воронках. На них сыплются комья земли, их топчут сослуживцы, прокатываясь лавиной, не разбирая, что там под их ногами – камни, глина, вода или плоть. Сгнившие трупы взрываются удушливой вонью, стоит их только задеть – они лопаются с тихим чваканьем, истекая гноем и лимфой.

Навицкий бежит, бежит, бежит – все его существо погружено в это одно-единственное действие. Он видит просвет в проволочных заграждениях – и легко, словно на гимнастике, перескакивает его.

Людская волна ударяется о неприятельский бруствер, как о берег – и рассыпается человеческими брызгами.

Навицкий врывается в окоп.

Там тихо.

Какой-то солдат сидит, прислонившись к стенке и вытянув ноги. Он весь покрыт землей, грязь даже на его лице – схватившись настолько плотной коркой, что и черт не разобрать. Он спит, обессилев от усталости, страха и напряжения.

– Эй, – Навицкий трясет солдата за плечо. – Эй, ты…

Пласт земли сползает с лица…

…Нет, это не лицо, это затылок!

Навицкий хрипло вскрикивает и отшатывается.

То, что он принял за сидящего человека, оказывается переломанным в хребте, вывернутым в обратную сторону трупом.

Навицкий пятится, пытаясь успокоить дрожь в руках.

Из полумрака выходит солдат.

Это русский, русский солдат – и он помнит его, это тот самый паникер, срывавший противогаз! Его глаза растерянно шарят по лицу поручика, лицо озабочено, губы едва шевелятся.

– Что вы ищете? – спрашивает Навицкий, тяжело дыша.

– Личинок, личинок, – бормочет солдат.

– Что?

– Червячков таких… махоньких… беленьких… из них мухи вылупливаются…

– Зачем вам мухи? – он не понимает, совершенно не понимает, о чем идет речь.

– Не мухи, не мухи… личинки, личинки… Если в тебя пуля попадет, а в ране личинки заведутся – то хорошо, хорошо… они гной пожрут, огонь вытянут, лихорадку успокоят… Рана чистой будет. А иначе – антонов огонь, огонь, огонь… Вашблагородие, у вас нет личинок, а?

– Н-нет, – мотает головой Навицкий.

– Личинок, а? Ну хотя бы горсточку, а? Личинок, личинок, личиночек? Вам не выдали, вашблагородие, а?

Навицкий продолжает мотать головой и отступает – на ощупь, шаря руками за спиной.

Солдат продолжает бормотать, опустившись на колени перед изуродованным трупом. Он начинает копаться в нем, разрывая плоть, расковыривая гниющие раны.

– Личинки, личинки, личиночки, – шелестит он уже едва слышно.

Навицкий идет по окопу, крепко сжимая оружие. На удивление тихо. Не слышно немецкой речи. Нет криков о пощаде. Нет даже воплей ликования – победа ведь! Победа? Но окоп пуст. Где германцы? Где те снайперы, которые не давали им поднять головы? Где пулеметчики, поливавшие их свинцовым дождем? Где – все?

Где?

Он слышит приглушенные голоса и, разобрав русскую речь, спешит туда.

Да, солдаты сгрудились тут, в одном из ответвлений окопа. Они о чем-то переговариваются, плывет знакомый едкий дымок травяного курева…

Не может быть.

– Штабс-капитан? – окликает Навицкий Лопухина.

Тот поднимает голову.

Поднимает голый череп с прядями давным-давно истлевших волос. Единственный, иссохший в глазнице глаз – левый – смотрит куда-то за плечо Навицкому. Крупные зубы скалятся в вечной, застывшей ухмылке. Белесая щеточка проросшей неведомым образом травы нависает над ними.

Он умер давным-давно. Может быть, в самом начале войны. Может быть, он уже пришел на нее мертвецом.

Навицкий пятится. Запинается о какого-то солдата. Оборачивается, хватая его за плечи, чтобы спросить – видит ли тот, что видит он… Но солдат тоже мертв. Таращит пустые глазницы. Скрипит иссохшими суставами.

– Осторожно, вашблагородие, – говорит голосом Кузьмы. – Я тут снарядики разложил, не наступите.

Они здесь. Они все здесь – все, кто поднялся в атаку, кто пал на поле, кто умер в окопе, кто сгнил за бруствером. Скалятся и щерятся, разлагаются на глазах, теряя плоть, как гниющую одежду.

Навицкий моргает. Раз, два. Слезы омывают измученные глаза – и морок спадает.

Лопухин улыбается, потирая рукой свежевыбритую щеку. Кузьма, прищурившись, разглядывает медное кольцо. Архип с любовью трудится над самокруткой. Филька заменяет лопнувшую струну на своих гуслях. Степан – или Семен? – лихо приглаживает пятерней русый чуб.

И окоп, окоп вокруг – не германский, нет, не чужой, шире и глубже, притоптанный и присыпанный – нет, это их, их родной окоп, набивший оскомину за долгие дни, недели, месяцы, годы сидения в нем. Навицкий узнает каждый осколок, намертво впившийся в глиняную стенку, каждую дырку от пули, каждый съехавший пласт земли.

– Мы же шли в атаку… – растерянно бормочет он.

– В атаку? – спрашивает Лопухин. – Господь с вами, поручик, какая атака? Кабель перебит, приказа не было.

В голове – дикий старушечий хохот. Костлявые пальцы выбивают какой-то ритм по стенкам черепа. Сквозь поры кожи проступает песок. В груди каменеет ком глины.

Навицкий разворачивается и бежит – прочь, прочь, неважно куда, лишь бы прочь.

Он петляет по окопу, сворачивая то вправо, то влево, то снова пробегая то место, где когда-то был, – словно мчится по пустой и влажной кишке гигантского животного. Ноги разъезжаются на скользкой жиже, липкая топь хватает за щиколотки и тянет к себе – в себя. Он слышит обрывки солдатских разговоров, гулкий хохот и вопли боли – но не видит, не видит, не видит больше никого.

Он упирается в тупик.

Стена земли высится над ним – гладкая, немая и безучастная. Где-то там, далеко, над ней – черные верхушки мертвых деревьев.

Он впивается пальцами в землю, пинает ее ногой, пытаясь выбить ступеньку – и выбраться, выбраться, прочь, отсюда, хоть куда-то!

Он делает движение вверх, подтягивая себя на кончиках пальцев, – и тут же стена становится выше на вершок. Еще один, отчаянный рывок – и снова земля над ним, сырая и холодная земля.

Он ползет так часы, дни, недели, месяцы, годы – потеряв счет времени, не ощущая своего тела, лишь чувствуя пульсирующую боль над правой бровью. Он даже не слышит стука сердца – только эту острую боль, как кто-то проворачивает коготь у него в черепе.

Наконец выброшенная в очередной раз вверх рука наталкивается на пустоту.

Он встает на ноги над окопом и оглядывается. Земля перепахана, изъедена, изуродована. Окоп зияет незаживающей язвой, в которой, как гной, клокочут и копошатся люди.

Вокруг него – небывалая пустота. Часовым боем грохочут пушки, звонко татахает шрапнель, клекочет пулемет – но все это где-то там, там, далеко, там, где смотришь снизу вверх из-под глинистого края мира.

А сейчас вокруг – пустота.

Весь мир погружен в густое, непроницаемое молчание. Навицкий краем глаза видит, как поднимается его окоп в атаку – какую по счету бессмысленную, невозможную, ненужную атаку за эти месяцы? а может быть, годы? Видит, как снаряды вспахивают землю, вздымая к небу и низвергая обратно ливень грязи, комьев и камней. Видит, как замирает Лопухин, словно натолкнувшись на невидимую преграду, – и судорожно хватает серые, влажные ленты вываливающихся из живота кишок, сгребает их обратно и тяжело, ковыляя и приволакивая правую ногу, бежит дальше.

Навицкий отворачивается и медленно идет к лесу.

Ему кажется, что он вернулся в бабкину усадьбу. Так же терпко пахнет махоркой, так же сперт и недвижим воздух, такие же бархатные – только черные, а не узорчатые – подушки разбросаны вокруг.

Ему кажется, что его мир – весь, начиная от самого детства до нынешнего момента, – рассыпался, как мамино рукоделие из шкатулки – вперемешку иглы с лоскутками ткани, бисер с нитками, – рассыпался окончательно и безвозвратно, без возможности собрать, починить, склеить, разложить по местам.

Бархатные подушки шевелятся, распадаются на хлопья – и в воздух поднимаются иссиня-черные мухи. Трупы, что они скрывали под собой, совершенно разложились, превратились в человеческий суп, жижу, перегной. Они кормят собой жадную, изголодавшуюся землю, отравляя своим ядом, медленно убивая, – как когда-то убили их. Они не щадят ее – как когда-то не пощадили их.

Старуха сидит на корточках и ждет его.

Завидя Навицкого, она встает во весь рост – выше, выше, выше любого человека.

– Мать! – кричит Навицкий, падая на колени и протягивая руки к этому жуткому иссохшему существу. – Матушка земли, прости меня! Не ведал я, что творю, не ведали все мы!

Старуха смотрит на него, пережевывая чернозем. Из уголков огромного рта, которые зияют около ушей, текут густые черные слюни. В них извиваются дождевые черви.

– Матушка, не ведали мы, – всхлипывает Навицкий. – И они, они! – он тычет рукой в сторону германских – да есть ли они, эти германские? – окопов. – Они тоже! Не ведали!

Глаза старухи – черные провалы. Кротовьи норы. Ходы в бесконечность и неизвестность. Навицкий проваливается в них, проваливается в эту бездну, как девочка Алиса из английской книжки, – все глубже и глубже, глубже и глубже…

Все вокруг становится зыбким, подергивается рябью, начинает расходиться медленными и ленивыми кругами – и он сам, сам Навицкий превращается в один из этих липких, мертвых кругов.

Он падает в небытие – и тонет в нем, как в холодной тяжелой воде. Он изо всех сил напрягает мускулы шеи – так, что судорогой сводит челюсти, – он запрокидывает голову: чтобы высунуть из этого небытия хотя бы нос и вдохнуть воздуху – пусть и вонючего, но такого реального в своем смраде… Небытие плещет ему в глаза, захлестывает рот – и тянет, тянет, тянет в себя…

– Матушка… – исторгает он из себя мучительно. – Матушка сырой земли, прости нас…

Старуха разевает пасть. Та растет все шире и шире, словно опоясывая голову по кругу. Верхняя часть опрокидывается назад – как крышка у музыкальной шкатулки. И оттуда, из самой глубины нутра, вырывается воронья стая. Птицы устремляются в небо, словно старуха блюет ими, – и рассыпаются там черным жемчугом.

– Матушка! Прости! – крик рвется из него с кровью и кусками легких – как искупительная жертва, которую он приносит за себя и за всех, кто не ведал.

И ответом ему становится вороний грай.

Птицы падают с неба тяжелым, жестким дождем. Они бьют его по голове, плечам, спине, погружают клювы в плоть и вырывают куски – тут же жадно, поспешно глотают, давясь и отрыгивая.

Он смотрит в черные провалы. В кротовьи норы. В ходы в бесконечность и неизвестность. В чернозем, в песок, в глину. В осьминники и клинья, «переезды» и пахоту. В рассыпчатые клубни печеной картошки, в пареную золотистую репу, в пористый, душистый каравай хлеба.

Вороны пожирают его, набивая им брюхо.

Он покорен и тих.

С птичьим пометом он вернется в землю.

В мать – сырую землю.

Кирилл Малеев, Иван Белов

Идущие в Рай

Матвейка Телепенок привалился к плетню и с затаенным восторгом разглядывал исполинскую, наподобие библейского Левиафана, сизую тучу. Громадина расползлась на полнеба, подсвечиваясь сеточкой молний и загибая клубящиеся, серые, с белесым подбрюшьем края. Неужели Господь дождик пошлет? Матвейка облизнул пересохшие губы. Вусмерть опостылела эта жара, никакого спасения нет. Все из рук валится, сердчишко колотится, подрясник насквозь сырой, а отец Сергий гоняет цельными днями, словно Матвейка не свой, русский человек, а бесправный египетский раб из Святого Писания. Лето 1717 года выдалось для Матвейки безрадостным. Начиналось-то все хорошо – по зиме, после трех сиротских лет, удалось прибиться послушником к Преображенскому монастырю в четырех верстах от Саратова. А чего? Тепло, крыша над головой, жрать дают каждый день, а большего и не надо. Работай да молись, все лучше, чем в стужу на улице спать и с бродячими псами грызться за кусок плесневелого сухаря. Дальних планов не строил, может, станет монахом, а может, и нет. У попа всяко жизнь слаще, чем у обычного мужика…

Весной сказка кончилась, отрядил настоятель Матвейку в сельцо Луговое, на вспоможение священнику отцу Сергию. Батюшка был немощен и стар и, судя по морщинам, седой бороде и костлявым рукам, застал, поди, само Крещение Руси, а может, и лично помогал в богоугодном деле святому князю Владимиру. Церковка в Луговом оказалась махонькой и невзрачной, однако славной на всю Казанскую губернию иконой Богородицы Живоносной, исцеляющей любые недуги, душевные и телесные; и оттого очередь из паломников в церковь не иссякала.

Отец Сергий, даром что при смерти, разом взял в оборот. Матвейкины дни тянулись в непрестанных трудах и поучениях святого отца. Хоть волком ополоумевшим вой. Отрада одна – улизнуть тихарем да уйти в степь древние курганы копать. За весну и лето Матвейка с дюжину разорил, мечтал золота хапнуть, да пока ничего не нарыл, окромя костей, угля да каменных топоров.

Матвейка облизнулся, поглядывая на расплывшиеся могильные насыпи, уходящие от села к реке. Не сейчас, вечерком, как батюшка Сергий уляжется спать.

Ветер усилился, ковыль на пригорке пошел лохматыми волнами, в душном, раскаленном воздухе плыли терпкие ароматы полыни, горицвета и пижмы. Вдали погромыхивало. Матвейка решил уходить, опасаясь гнева святого отца, но тут на пригорок выскочил человек, хромая на правую ногу и неразборчиво крича на бегу. Слова доносились обрывками:

– …ры!..ары!..есь!

Матвейка с удивлением узнал полудурошного пастуха Веньку. Чего это он? Венька, дурачок тихий и неопасный, от коров своих ни на шаг. На прошлой неделе Матвейка подглядывал за бабами, полоскающими белье. Мимо проходил по чистой случайности, ну и задержался чутка. Уж больно волнительно зрелище вспотевших, раскрасневшихся баб. Хохочут, брызгаются, а как мелькнет белая коленка или краешек бедра, то аж сердце биться перестает. Так вот, бабы судачили, дескать, Венька с коровенками своими блудни блудит. Тьфу, срам какой, о таком и думать грешно…

Венька бежал, взбивая облака мелкой пыли и истошно вопя:

– …ары!..есь!

Следом за пастухом на гребень выметнулись всадники на тонконогих конях. Три, четыре, шесть. Солнце рассыпало искры по железным шлемам и наконечникам копий. Один вскинул руки, и Матвейке показалось, что незнакомец машет приветливо. Хотел ответить, но Венька споткнулся и рухнул плашмя, ткнулся в землю лицом, из спины торчала стрела. Пастушок приподнялся и из последних сил выкрикнул слово страшное, как удар ножом в потроха:

– Татары!

Матвейка попятился, едва не упав. Откуда здесь, под Саратовом, нехристи? Всадники сорвались с пригорка, и число их росло. Матвейка взвизгнул испуганным зайцем и кинулся без оглядки, подобрав полы подрясника, мешающего бежать. В спину ударил пронзительный крик и улюлюкающие боевые кличи:

– Хурран! Алла! Алла-илляла!

Матвейка сиганул через плетень, ворвался на околицу, придерживая скуфью на голове и истошно вопя:

– Татары! Татары!

Кинулся к церкви. Мысль пришла неожиданно ясная – на колокольню, ударить в набат, предупредить людей в поле и на селе. Может, кто и успеет спастись.

Идущая с колодца баба побелела и охнула. Ведра брякнули на землю, плеснула вода. Матвейка пронесся мимо, слыша дикие крики и нарастающий перестук копыт за спиной. Пронзительно свистнуло, царапнуло щеку, в стену избы с глухим стуком вонзилась стрела и загудела рассерженно, не отыскав живую, теплую плоть.

Навстречу семенил старик Прохор, по вечерам собиравший деревенскую ребятню и рассказывавший о стрелецкой службе, о турецкой войне, о славном князе-победителе Григории Ромодановском и кровавой Бужинской сече. Старик шел, опираясь на клюку и волоча за собою топор.

– Беги, дед! – заорал Матвейка, поравнявшись со стариком.

– Отродясь от поганых не бегал, – Прохор ощерил голые десны. – А ты давай, малец, тикай, я их долго не удержу.

Матвейка охнул и помчался к церковным дверям. Грудь вздымалась, кололо в боку. Он заполошно обернулся. Прохор замер на середине улицы, с трудом подняв тяжелый топор. Из пыльного облака вынеслись темные силуэты и покрытые клочьями пены, оскаленные конские рты.

– Алла! Алла-илляла!

Несущийся первым смуглый горбоносый воин на гнедом жеребце хищно ощерился, коротко махнув саблей сплеча. Седобородая голова покатилась срубленным кочаном. Прохор повалился в траву, брызгая кровью из шеи; татарская лава, ворвавшаяся в село, мутным потоком обтекала мертвое тело по сторонам.

Матвейка дернулся к храму и понял, что не успеет. Всадники в кольчугах, шлемах и безрукавках мехом наружу растекались по улицам. Один прыгнул прямо с седла, подмял окаменевшую от ужаса бабу с ведрами. Село стремительно наполнялось визгом и криками. Сопротивления не было. Мужики в поле, а если б и дома были, землепашец кочевнику в битве не ровня. Татарин с малых лет воинскому искусству обучен, тем и живет.

Покрытые пылью всадники уже мелькали возле церковной ограды, и Матвейка, подвывая от страха, влетел в ближайшую избу, выбив плечом хлипкую дверь и едва не врезавшись в девку лет двенадцати с орущим младенцем в руках. Девчонка ползала на коленях по полу. Вот дура! Делать, что ли, больше нечего? Матвейка лихорадочно заметался в поисках убежища. Сундук, набитый тряпьем, был маловат, на полатях разом найдут. В печку? Матвейка, сдавленно матерясь, полез на шесток.

– Дяденька, дяденька монах, – тихонечко дернули за подрясник.

– Уйди, – Матвейка отпихнулся ногой, хотел нырнуть в черную топку, но на мгновение обернулся и утробно сглотнул. Девчонка склонилась над узким лазом в темном углу, едва различимым среди устилавшей пол подгнившей соломы.

Упрашивать Матвейку было не надо. Он вихрем слетел с шестка, нырнул в дыру, ободрав плечи и лоб, и оказался в узкой, неглубокой могиле, пахнущей плесенью и землей. Возле лица мелькнули худенькие икры, девка соскочила следом, положила младенца, легла и осторожно закрыла люк в потайную дыру. Снизошла чернильная тьма, напоенная густой, омертвляющей тишиной. Девчонка и ребенок пропали, словно и не было их, растворились призраками во мраке. Матвейка задергался и засипел, лишившись и слуха, и зрения; руки зашарили по шершавым стенкам, заскребли потолок, набранный из тонких жердей.

– Ты потише, дяденька монах, – прошептали из темноты, и Матвейка обмяк, услыхав человеческий голос. Вроде в могиле, да не один. – А в печку зря ты полез, тятенька сказывал, татары по первости ищут в печах. Потому укрывище и соорудил, – девочка надрывно вздохнула. – Вот и пригодилось. А теперь молчок.

Матвейка мысленно возблагодарил Боженьку и башковитого девчонкиного отца. Хитрый мужик. Полы в избах отродясь земляные, поди догадайся, что яма вырыта и настилом прикрыта. Вдруг тем и спасемся? Темнота, поначалу казавшаяся кромешной, на деле обернулась сизоватой, липнущей пеленой. Свет узкими лучиками проникал из щели в стенке шириной меньше пальца и длиною в ладонь. В сумраке угадывалась фигура замершей девочки. Младенец, наверху оравший как резаный, внизу, слава тебе Господи, замолчал.

В избе грохнуло, что-то разбилось. Матвейка сжался, услышав шаги и чужую, гортанную речь. Татары расшвыривали вещи, переворачивали кадушки, ругались между собой. Сейчас размечут солому, отыщут лаз и… Матвейку заколотило. Нет ничего хуже татарского плена, это всякому живущему рядом с Диким полем известно. Угонят в туретчину, и больше не видать родной стороны, а горя хлебнешь такого, что не приведи Бог. Татары бьют не щадя, клеймят железом, отсекают уши и рвут ноздри ради потехи, скопом насилуют баб. Слухи ходили один другого жутчей. Еремей Сытин, приезжий купец, сказывал, будто мужикам вырезают глаза. Без глаз не сбежишь, а гребцу на галере зрение ни к чему, все равно дольше года не проживешь. Так и ведь слепота не самое страшное, татарва поганая – чик – в магометанскую веру обратит, тогда не только тело погибнет, тут и душе несчастной конец.

Тяжелые шаги замерли над Матвейкой, и парень сжался в упругий комок. Сердце колотилось о ребра перепуганным воробьем, волосы поднялись дыбом. Попали как куры в ощип…

Татары перебросились парой фраз, шаги стали удаляться и вовсе затихли. Матвейка утробно сглотнул и едва не разрыдался от пережитого ужаса. Напряжение отпустило, руки и ноги задергало судорогой. Хотелось пошевелиться, но Матвейка терпел, боясь, что татары вернутся и смуглый черноволосый воин достанет его из укрывища и с диким хохотом вырежет очи. От паскудных мыслей глаза нестерпимо заболели и зачесались.

Сквозь настил доносились еле различимые крики и приглушенные вопли. Матвейка поежился, в красках представив творящееся в селе. Татарский набег как пожар в степи – быстрый, опустошительный, и горе всякому попавшемуся на пути. Надежда, слабая, робкая, затеплилась в Матвейкином сердце. Решил для себя – если останется жив, точно в монахи уйдет и за бабами подглядывать больше не будет. И Бога в свидетели призвал.

Потрескивание примешалось исподволь, мгновенно сменившись нарастающим гулом. Матвейка прислушался.

– Это чего? – тихонечко спросила девчонка из темноты.

– Не знаю, – признался Матвейка и тут же почуял запах дымка. Его затрясло. Избу подожгли!

– Горим! – ахнула девка, и, вторя ей, заканючил растревоженный малец.

– Открывай! – Матвейка попытался протиснуться к лазу. Лучше в плен, на галеры и в рудники, чем живьем погореть. Гудение над головой напоминало рой озлобленных пчел.

– Татары на улице, – всхлипнула девочка. Дым, затекающий в убежище через невидимые щели, начинал есть глаза. – Тут продушек есть, авось не задохнемся.

Девка закашлялась и прижалась ртом к крохотному отверстию, насмешливо подмигивающему светом уходящего дня. Матвейка хапнул дыма и скорчился, в горле першило, кружилась туманная голова, хлынули слезы. Воздуху, воздуху!

– Терь ты подыши, дядька монах.

Матвейка пополз боком, сам не зная куда, отпихиваясь ногами от стенки и подминая под себя упругое и живое. Девка со стоном заворочалась под ним, уступая место. Перед глазами нависла сизая едкая пелена, он ослеп, подавился утробным кашлем и плачем, зашарил руками, заплутав в яме две сажени на полторы и начиная паниковать. Продрал глаза, увидел светлое пятнышко и припал к дырке, захлебываясь соплями и горькой слюной. Воздух был горячий, с привкусом сажи. Глотал и надышаться не мог, пытаясь пальцами и изодранным в кровь языком расширить узкую щель.

– Дядька, дядька, х-хватит. П-пусти, – взмолилась девчонка.

Матвейка не откликнулся, насмерть прилип.

– Дядька, – в спину заколотили маленькие кулачки. – Дяденька.

Мольбы девочки прерывались сипением, удары слабели, превратившись в толчки, а потом и вовсе затихнув. Матвейка поплыл в жаркой, дымящейся полутьме. Теряя сознание, он услышал раскат грома и шум пролившегося дождя.

В себя пришел с криком, мокрый насквозь, отхаркивая черную жижу на грудь. «Господи, неужели живой? Девка где?» – пронзила страшная мысль. Из спасительной прорехи лился скудный, умирающий свет. Под задницей хлюпало, руки наткнулись на мягкое.

– Эй, слышишь меня? – жалобно спросил Матвейка.

Ответа не было. Он вскинулся и ударил руками, надеясь, что изба не рухнула и не завалила убежище. Настил вылетел с треском, обрушив поток мутной воды и серое, набрякшее небо. Соломенная крыша сгорела, наверху топорщились ребра обожженных стропил. Девочка лежала рядом с открытым в немом крике ртом, прижимая сверток с мертвым ребенком к груди.

Матвейка заорал, рывком выбрался из скудельни и, оскальзываясь, побежал подальше от того, что натворил. Из одного царства мертвых в другое. Луговое дымилось, укутанное секущими нитями косого дождя. Улица превратилась в болото из грязи, копоти и кровавой воды. Сиротливо торчали обгорелые избы, у колодца подвывал, умирая, разрубленный почти надвое пес. Серый пар расплывался туманом, звонко щелкали прибитые ливнем уголья, раздувая на ветру оранжевые глаза. Матвейка свалился на колени и проблевался. Утерся рукавом и, шатаясь, побрел к церкви, с чавканьем волоча ноги по жирному месиву.

Церковь встретила сумраком и следами погрома. Поганые расшвыряли убранство, изрубили нехитрую утварь, опрокинули купель для крещения. Глумясь, осквернили дерьмищем алтарь. Ненависть, ненависть, ненависть. Безумная, ненасытная, вечная.

Матвейка услышал сдавленный хрип, поднял глаза и попятился, едва не упав. Поверх фрески со Спасителем висел обнаженный отец Сергий, широко раскинув руки, за плечи, локти и запястья, прибитые ржавыми гвоздями к стене. Голова со слипшимися седыми волосами упала на грудь. Старик был еще жив: тело мелко подрагивало, на разбитых губах надувались кровавые пузыри.

– Отче! – Матвейка ухватился за гвоздь, потянул изо всех сил.

– Ты, Матвейка? Значит, живой, – священник открыл затуманенные болью глаза. – Не трожь, не осилишь. А мне все одно смерть.

– Да как же, как же… – Матвейка обнял сухое, костистое тело, сотрясаясь в рыданиях. – Отче, не оставляй!

Сергий затих. Мертвый священник и мертвая церковь. Разоренная земля без надежды на возрождение. Наказание Божье за наши грехи. Матвейка выбрел на улицу и завыл, упав на четвереньки в маслянистую грязь. Одинокий, напуганный, обезумевший. Казалось, что хуже быть уже не могло.

Матвейка ошибся. В оглушительном раскате грома и отсветах ветвящихся молний дождь породил неясные тени. Они приближались. Августовский вечер вместо грозовой свежести смердел кровью, копотью и дерьмом. Заскулив побитым щенком, Матвейка попятился, елозя костлявым задом по грязной жиже. Тени следовали за ним. От страха перехватило дух, закололо в сердце. Отползая от страшных теней, он крепко приложился головой о стену церкви и заверещал от ужаса. Выблеснула молния; в ее свете Матвейке показалось, что тени метнулись в его сторону, сжимая в руках узкие полоски стали.

– Не надо! – закричал он, выставив перед собой дрожащие ладони. Глаза сами собой зажмурились в ожидании удара.

– Ну чего орешь? – спросил по-русски незнакомый голос. – Не татары мы.

С трудом разлепив веки, Матвейка увидел перед собой две мужские фигуры. Не басурмане – свои, православные. Переведя дух, Матвейка сел, подогнув под себя ноги. С головой накрыла волна стыда: за то, что одурел от страха и вывалялся в грязи.

– Живые есть еще кто?

Матвейка мотнул головой:

– Н-не знаю… Я…

Перед глазами тут же всплыли картинки: лаз в тесное подполье, пожар, девка с младенцем… Мягкое тело со свертком в руках среди пепелища… Грех он взял на душу, грех тяжкий, страшный. Такой, что не искупить, не отмолить, хоть лоб перед иконами расшиби.

– Схоронился, значит? – договорил за него мужик. – Добро.

Матвейка разглядел пришлых людей. Оба бородатые, в промокших до нитки кафтанах, штанах и сапогах, за кушаки заткнуты рукояти ножей и жуткого вида кистени. У старшего на лице широкий рубленый шрам, наполовину скрытый густой бородой. Второй, парень лет восемнадцати, имел неуловимое сходство с первым. Взгляд у младшего был недобрый, с прищуром.

– Кто такой? – спросил старший.

– М-матвейка я. Преображенского монастыря послушник.

– Попенок никонианский! – с непонятной злобой процедил младший.

– Окстись! – приструнил его старший. – Я Прокл, а это Савва. Сколько татар было – не ведаешь?

Матвейка покачал головой. Может, сотня, а может, всего два десятка. У страха глаза велики, да и много ли надо на одну деревню?

– Пойдем, отец, – сплюнув в жидкую грязь, Савва тронул спутника за плечо. – Сколько бы их ни было – все наши.

Прокл, подумав, кивнул. Сунув руку за пазуху, мужик достал три медяка и бросил Матвейке.

– Держи. Поутру вертайся в монастырь – здесь пропадешь.

Мужики повернулись и шагнули в темноту. Какое-то время Матвейка глядел им вослед, пока не почувствовал, как холодная ладонь страха коснулась груди, сжав сердце. До монастыря без малого тридцать верст, да и доберется ли он туда по разоренной земле, ежечасно рискуя наткнуться на татарский разъезд? Пережидать ночь в мертвом селе среди трупов и обугленных изб хотелось еще меньше, чем возвращаться в Саратов. А если и нет вовсе Саратова? Если сожгли?

Савва и Прокл растворились в дожде. Матвейка бросился следом, увязая в грязи и спотыкаясь о трупы сельчан. Услышав за спиной торопливые шаги и хлюпанье луж, мужики остановились.

– Ну чего еще? – проронил Савва, положив руку на рукоять кистеня.

– Возьмите с собой, Христом Богом прошу! – взмолился Матвейка. – Боязно одному.

– На кой ты нам сдался?

– Пускай идет, – разрешил Прокл. – Толку от него мало, но и вред никакой. А в пути кто знает, что может приключиться? Авось душу свою спасет, и Бог его к себе на небесах приблизит.

Слова Прокла о Боге и душе показались Матвейке странными, но думать о том было недосуг. Как бы не передумали мужики!

– А я, а я… а татары! – он заполошно взмахнул руками. – Как налетят! Давай рубить! А отца Сергия в церкви распяли!

– Туда и дорога, – фыркнул Савва.

– Уймись, – обрезал Прокл и хмуро глянул Матвейке в глаза. – Людишек побили, угнали в полон, а ты, значит, живой?

– Живой, – смешался Матвейка. Надо же, от нехристей утек, а ставят в укор. – Я везучий!

– Везучий, хрен сучий, – ухмыльнулся в бороду Прокл. – Мы вон тоже везучие. Поехали в Хвалынск за товаром, до Никольского не добрались, слух тревожный прошел – татары с Вороны-реки набегом пришли, уж вроде под Саратовом видели. Вернулись, а от деревни пепелище одно, домашних с собой увели: супругу Авдотью, дочь Марию и Савки, сына мово, молодую жену, Евдокию, уволокли. А она на сносях, вскорости должна разродиться. От домов головешки одни. Жить-то ради чего? Вот и идем за погаными, своих вызволять.

Матвейка поперхнулся. Из огня да в полымя угодил! Думал от татар подальше сбежать, а оказалось, прямиком в руки к ним приплывет. И осторожно спросил:

– Пешим конного-то разве догнать?

– Два дня наверстали, – откликнулся Прокл. – Татарин полоном и добычей оброс, а мы налегке. Бог даст, завтра к вечеру и догоним.

– Вдвоем на орду? – взвился Матвейка. – Да то верная смерть!

– Все умрем. И почему вдвоем? Трое теперича нас, ты вон глянь, какой богатырь. Неужели не хочешь за землю русскую постоять?

– Дюже хочу, – соврал Матвейка, подумывая сигануть в степь. – Я бы им показал! Только мало нас! В Саратов надо бежать, там солдаты, пушки, казаки! Им с татарами и воевать!

– Ты дурак? – фыркнул, не выдержав, Савва. – Оглянись, много видишь солдат? Вон там, в ковыле, не пушка стоит? А, нет, показалось. У татар на то и расчет: пока войско соберется да решит, чего делать, поганые за Дон успеют уйти, а там ищи ветра в поле. Если сами родных не освободим, никто не освободит. Понял?

– Понял, – кивнул Матвейка, вжимая голову в плечи. Освободители выискались, ну-ну. Для себя твердо решил – при первой возможности деру задать, пусть сами геройствуют, нам такого не надо. Эх, если б попалось на дороге какое село! В степь, где среди безликих каменных идолов рыскали призраки, утекать было боязно. Кто его знает, что поджидало там, в стремительно густеющей темноте. Дождь кончился, грозовые тучи иссякли и ползли худыми, рваными лохмами. Огромное, багровое от пролитой крови солнце свалилось за край. От прогретой за день земли поднимался летучий, белесый туман.

– Заночуем, иначе во мраке след потеряем, – сказал Прокл, и по намокшему ковылю соскользнул в неприметную балку. – Завтра день трудный, выспаться надо.

Выбрав место посуше, мужики чинно расселись. На расстеленной льняной тряпице появилась ржаная коврига, жирная сушеная рыбина с пастью, полной мелких зубов, луковицы и несколько подтекающих сладким соком пареных реп. Матвейка, не жравший с заутрени, утробно сглотнул.

– На тебя не припасено, – ощерился Савва.

– Брюхо сводит, – пожаловался Матвейка.

– Не замай парня, – велел сыну Прокл. – С нас не убудет.

Бородатый отрезал скрой хлеба ножом на себя, прижимая краюху к груди, отломил рыбий хвост, подумав, добавил луковку и кинул Матвейке, словно приблудному псу. А тот и рад, хоть бы и в свиное корыто плеснули бурды. Жизнь приучила нос от подачек не воротить. Курочка по зернышку клюет и сыта бывает. Он потянул еду в рот и тут же осекся, увидев, как нахмурился Прокл.

– Молитву перед трапезой не читаешь? – подозрительно спросил бородач.

– Забыл! – признался Матвейка.

– «Забыл», – передразнил Прокл. – Истинно святой отец наш Стефан говорил: вера у вас бесовская, оттого миру погибель и есть. Я читать буду, а ты шепотом повторяй.

Прокл низким, грудным голосом прочитал «Отче наш». Матвейка старательно шевелил губами. Вдруг не угодишь, и жрать не дадут, экие скопидомы.

– Боже, милостив буде мне грешному.

Создавый мя, Господи, и помилуй мя.

Без числа согреших, Господи, помилуй и прости мя грешнаго. Аминь.

Прокл закончил благоговейно и нараспев, и оба они, и отец, и сын, к вящему Матвейкиному ужасу, размашисто перекрестились двумя перстами. Матвейка и раньше догадывался, что по жизни ему не везло, но оказаться в степи с двумя раскольниками было уже чересчур. Во угораздило! Связался с еретиками, от святой церкви отлученными и проклятыми во веки веков. За такое батогами могут до смерти засечь, и поди докажи, кто виноват, а кто нет. Царь Петр раскольникам послабление дал, вот они и вылезли из тайных скитов, пошли народ мутить и на восстание подбивать. Матвейку пробил колючий озноб.

– Ты вроде голодный, – прищурился Прокл.

– Уж больно молитва хорошая, о Боге задумался, – заискивающе улыбнулся Матвейка и захрустел горькой луковкой. Оставалось одно – бежать, куда ноги поволокут. Якшаться с еретиками – самый лютый из всех лютейших грехов. За такое анафема и в ад прямиком, к бесам на раскаленную сковороду.

На небе высыпали блеклые звезды, темнота окутала землю, растеклась по оврагам и ямам. Раскольники улеглись на подстеленные зипуны и захрапели. Матвейка выждал немного и, цепляясь за траву, потянулся из балки наверх. В висках застучала вскипевшая кровь, рот пересох. Сейчас змеей в заросли – и стрекача…

– Ты куда? – окликнул Прокл.

– До ветру, – у Матвейки чуть сердце не вырвалось из груди.

– Здесь пруди, неча шлёндать.

Матвейка едва не расплакался. До свободы осталась пара вершков. Он поднял голову из овражка и оглянулся вокруг. В степи колыхалась непроглядная чернь, тоскливо и обреченно выло волчье, окоем тлел пламенем далеких пожарищ. Матвейка сполз обратно и свернулся калачиком, чувствуя на губах соленый привкус пролитых слез. Было жалко себя, отца Сергия, убитых и полоненных людей. Смерть позади и смерть впереди. Глаза закрылись сами собой.

Во сне мертвая девочка предлагала ему подышать.

Наутро позавтракали остатками позднего ужина, сопроводив трапезу молитвой. Матвейка торопливо пробубнил положенные слова и перекрестился, сложив пальцы щепотью. От крепкого подзатыльника тут же заискрило в глазах.

– Ты чего, дядька? – обиженно протянул Матвейка. В носу защипало, и он чуть не расплакался.

– А за трехперстье, – ответил Прокл. – Сказано: в трехперстье сидит Кика-бес, и кто так крестится – Богу кукиш показывает.

Матвейка надулся, но промолчал. Брать грех на душу и креститься двумя перстами он не хотел, но и голова тоже не чугунная – всякий раз подзатыльники получать! Оставалось надеяться, что однажды раскольники зазеваются, и он задаст от них стрекача. А там поминай как звали!

После завтрака пошли по татарскому следу. Размокший от дождя, взбитый сотнями лошадиных копыт шлях уводил на полдень, в сторону владений крымского хана.

– Глубокие следы, – сказал Прокл. – Добычи взяли много, идут медленно. Бог даст – скоро нагоним.

Матвейка плелся за раскольниками, воровато поглядывая по сторонам. Вокруг до самого горизонта тянулась ровная степь с редкими горбами курганов. Ни сбежать, ни схорониться – в два счета нагонят. И что-то подсказывало, что подзатыльником он тогда не отделается.

К середине дня солнце стало нещадно припекать макушку. Во рту пересохло, но воды не давали, а просить Матвейка не решился. Заныли ноги, непривычные к долгой ходьбе.

– Глянь!

Возглас идущего впереди Саввы заставил Матвейку встрепенуться. В четверти версты от них виднелся холмик, черным пятном проступающий сквозь степной ковыль. Отец и сын пошли быстрее, заозирались, положив руки на кистени. Матвейка побрел следом, чувствуя, как в душе нарастает ощущение чего-то нехорошего.

На полпути Матвейка замер, осознав свою ошибку. То, что он принял за холмик, оказалось трупом в почерневшей от грязи одежде. Затряслись поджилки, сердце заходило ходуном. На заплетающихся ногах он подошел ближе, опасливо поглядывая из-за Прокловой спины.

– Не боись, не укусит, – поддел его Савва.

В притоптанной конскими копытами траве лежал мертвяк: мужик с перекошенным измученным лицом и ввалившимися щеками. Раззявленный рот был забит комьями рыхлой земли. Скрюченные пальцы мертвеца напоминали Матвейке когти хищной птицы, готовые вонзиться в добычу.

– Свят, свят, свят! – прошептал он, осенив себя крестом. На сей раз Прокл не пенял ему на трехперстье.

– Из полона? – спросил Савва.

– Скорей всего, – ответил Прокл. – Идти дальше не мог или вступился за кого не ко времени. Вот ему татары земли в глотку и набили. Себе на потеху, пленникам для устрашения.

Матвейка как завороженный смотрел на труп. Над посиневшим лицом вились крупные зеленые мухи. Одна села покойнику на лоб, поползла вниз, на помутневший зрачок. Матвейку затрясло. Рот наполнился горьким.

– Эй, вставай! – Савва тряхнул его за плечо, вывел из забытья. – Неча рассиживать.

Матвейка молча поднялся, не отрывая взгляда от несчастного.

– Сымай с него портки и рубаху. Да поживей.

– К-как? – поразился Матвейка. – С покойника?

– С него, родимого. Больше никто не подаст.

– Покойнику без надобности, а тебе нужней, – объяснил Прокл. – В поповском подряснике далеко не уйдешь.

Пришлось повиноваться. Скинув с себя драный подрясник, он приблизился к мертвяку, потянул за край рубахи. Снимать одежду с одеревеневшего трупа было тяжело, но раскольники только посмеивались, глядя на его мучения.

Когда Матвейка наконец управился с переодеванием, они продолжили путь. Татарский след вел дальше на юг, в сторону Кубани и Крыма. Погибший в Луговом дед Прохор как-то говорил, что этой дорогой степняки издавна ходили в набеги на Русскую землю, жгли деревни, брали добычу. Русские цари возвели на границе со степью много крепостей, но сейчас, когда царь Петр осьмнадцатый год воевал со свеями, солдат и казаков в них было мало. Оттого, видно, и продвинулись татары так далеко, никем не остановленные.

К вечеру следы привели в деревеньку, скрытую за пригорком. В небо поднимался дымок, примешивая в привычный степной аромат резкий запах гари. Точно так же пахло в Луговом после набега. Смертью, мокрой псиной и палеными волосами. Поднявшись на пригорок, они увидели сожженные избы и тела убитых сельчан. Орда прошла сквозь деревню, оставив после себя пепел и кровавые лужи.

– Пошли, что ли? – сказал Прокл.

На окраине села они наткнулись на первый труп: женщины, не слишком старой, но и не настолько молодой, чтобы кто-то из степняков захотел взять ее себе. Чуть дальше – парень, пришпиленный копьем к побуревшей от крови земле. Еще поодаль – старик и бабка, изрубленные саблями. Матвейка почувствовал, что начал привыкать к страшному зрелищу. Поджилки почти не тряслись, сердчишко билось лишь чуть сильнее прежнего. «Душа зачерствела!» – с тоской подумал он, оглядывая тела убитых крестьян.

Одинокий колодец на окраине разоренной деревни напомнил о том, что ему дико хотелось пить. Облизнув пересохшие губы, Матвейка глянул в сторону раскольников. Савва с Проклом бродили по пепелищу словно призраки, изредка переворачивая изрубленных татарами и вглядываясь в мертвые лица. Матвейка поежился и прибавил ходу.

– Эй! Куда пошел? – раздался за спиной голос Прокла.

– Ага, с вас-то, еретиков, не допросишься, – чуть слышно пробурчал он, заглядывая в колодезное нутро.

Увиденное тут же заставило его отшатнуться. Голова закружилась, к горлу подступил горький рвотный комок.

Колодец был забит малыми детьми. От раздутых трупиков шел удушливый, раздирающий ноздри смрад. Над головой жужжали вездесущие мухи.

– Нагляделся? – подбежав, Прокл схватил его за шиворот и хорошенько тряхнул. Матвейка болтался в его руках тряпичной куклой.

– Я же говорил – не ходи! – ярился раскольник. – Чего полез?

Матвейка собирался ответить, когда сзади, со стороны обугленных изб, послышалось странное мычание. Прокл тоже замолчал, прислушиваясь. Мычание повторилось.

В выползшем из-за угла чудище Матвейка не сразу узнал женщину. Нагая, покрытая коркой из грязи и засохшей крови, она скулила и выла, глядя на них провалами вырезанных глаз. В разорванном рту виднелся почерневший обрубок языка. Услышав голоса, она поползла в их сторону, жалобно подвывая.

Матвейка торопливо отвернулся, не в силах выдержать такое зрелище. Савва с Проклом не выказали никаких чувств, словно вид изуродованной женщины нисколько не тронул их.

– Помочь бы ей, – сказал он, стараясь не глядеть на несчастную. – Пожалуйста!

Раскольники молчали.

– Помилосердствуйте! – заканючил Матвейка, силясь разжалобить. Он не знал, что они будут делать с изувеченной женщиной, но оставлять ее здесь, обрекая на мучительную смерть от ран и голода, Матвейка не хотел.

– Савва, – коротко бросил Прокл.

Кивнув отцу, Савва подошел к несчастной и одним взмахом перехватил ей горло ножом.

– Ты чего? – поперхнулся Матвейка. – Это же… Как же…

Савва зыркнул недобро.

– Помилосердствовали, – отрезал Прокл. – Вдоволь намучилась, а теперь воссядет одесную Христа в Царствии Небесном. Уходим.

Не оглядываясь, раскольники двинулись дальше. Матвейка остался на месте. Внутри клокотало, он глубоко, с присвистом задышал. Кровь прилила к лицу. Догнал еретиков в два прыжка, дернул Савву и закричал прямо в лицо:

– Она… она, значит, в Царствие Небесное, а ты, убивец, куда? – и тут же упал, сбитый ударом под дых.

С перекошенным от злости лицом Савва навис над ним, ударил ногой в бочину. Резкая боль заставила Матвейку скорчиться и засипеть. Савва хотел ударить еще, но передумал: сплюнул под ноги и отошел.

– А ты его не суди, попенок, – сказал Прокл. – Али сам без греха?

Матвейка втянул голову в плечи. Взгляд Прокла, пристальный и насмешливый, прожигал насквозь, проникая глубоко в душу. Возможно ли, что еретик про девку с ребенком узнал? Ведь нет на Матвейке иного греха, не считая украденных из подаяний копеечек и срамных мыслей про баб. Так то и не грехи вовсе – так, мелкие прегрешения. А если Прокл колдун-чародей? Не зря раскольников раньше заживо жгли, любому ведомо, учение их сатанинское, а книжечки богохульственные.

– Ну так есть грехи, а? – повторил Прокл.

– Е-есть, – заикнулся Матвейка.

– Вот хайло и закрой. Молодой ты, да и дурак, никонианской ересью околпаченный. Корчишься червяком в нужнике, в дерьме плаваешь и этому рад. Нынче все с великим грехом, как истинную веру православную предали. Глаза разуй – земля кровью исходит, дождь с небес черный льет, народишко язвами покрывается и гниет, нехристи бичом божьим изводят народ, царские слуги последнее тянут из мужика, заживо шкуру дерут. Не осталось на свете ни справедливости, ни добра. Матери детей продают, блуд кругом и разврат, людей русских в немцев кроят, бороды сбривать велят и в платье иноземное переодевывают. В тыща шестьсот шестьдесят шестом году от Христова Рождения погибла Святая Русь, воцарился Антихрист, и врата райские закрылись на ключ. Теперь что грешник великий, что праведник, едино в пекло, в огонь и котлы.

От страшных картин у Матвейки перехватило дыхание. Он промычал:

– Не тако оно, не тако…

– Тако. Одно зло на миру, – ощерился Прокл. – Отныне дорога в Царствие Небесное выстлана костями и кровушкой полита по примеру первых святых: через боль и муки великие к спасению грешной души. Ибо сказано Иоанном Златоустом: «Ты же, слыша о железной решетке, имеющей вид лестницы, вспомни о мысленной лествице, виденной патриархом Иаковом, которая простиралась от земли до неба; по той нисходили ангелы, а по этой восходили мученики; на той и другой стоит Господь». Кто смерть мученическую за веру принял, перед тем райские врата сам Христос распахнет. Ищешь спасения – от Антихриста отрекись и двумя перстами крестись.

Напуганный словами Прокла, Матвейка не сразу понял, что тот понуждает его перейти в их веру.

– Ну! Давай крестись, как отцы с дедами крестились!

Матвейка, трясясь осиновым листом, потянул руку ко лбу и попытался схитрить:

– А какая разница, двумя, тремя? Богу едино.

– Брехня никонская, – резко сказал Прокл. – Сатана нашептал, а ты повторил. С малого попущения все зло и растет. Сегодня три перста вместо двух, завтра заповеди повелят нарушать, а послезавтра мужика с мужиком в церкви станут венчать.

– Не бывать тому! – отшатнулся Матвейка.

– И о трех перстах так говорили, а теперича ниче, прижилось, – усмехнулся раскольник. – «Стоглавый собор» при царе Иоанне всех, кто не двуперстием крестится, анафеме предал. Сто лет не прошло, а вот оно, троеперстие, дьявольский знак. Крестись, как истинной верой положено.

– Иначе пальцы лишние отрежу, останется два, – вкрадчиво проговорил Савва.

Матвейка жалобно заскулил, отпрянул назад. Спасения не было. Или поганиться еретичным знамением, или верная смерть. Для раскольников человека что муху убить. Ради чего две души невинные в подполье сгубил? Или это наказанье и есть?

Савва с Проклом замерли, вглядываясь Матвейке за спину. Он повернулся, размазал грязные слезы по морде и обомлел. В ковыльном море плыли два всадника. До них оставалось саженей тридцать, и Матвейка рассмотрел бородатые, совсем непохожие на татарские лица, высокие меховые шапки и длинные пики в руках. Казаки, как есть казаки! В Саратове навидался этого лихого и опасного народа. Отвел Господь беду! Дуля вам, раскольнички, а не Матвейкина простая душа! От поганых ушел, а теперича и от самого Сатаны!

Матвейка вскочил и опрометью бросился к казакам. Его никто не преследовал.

– Свой я, свой! – Матвейка, мельтеша руками как угорелый, добежал до всадников и на радостях бросился целовать пыльный сапог казака в рваном кафтане, отделанном бордовой парчой. От запаха конского пота щипало глаза.

– Ну буде, буде, сапог до дыры иссосешь, – выдернул ногу казак и подмигнул второму. – Видал, Куприян, по-царски встречают!

– Он тебя, Михайла, видать, за отца опознал, – хохотнул Куприян. – Эй, паря, а вроде эт я с твоей матушкой на сеновале грешил?

– Шутите, дядя? – Матвейка по-дурацки заулыбался.

– Шутю, – осклабился Куприян и полоснул нагайкой. Слепящая боль стеганула спину и опалила лицо. Матвейка хлопнулся на колени, закрыл голову руками и истошно завыл, увидев на ладонях свежую кровь.

– Вставай, смердячья душа! – велел Михайла. – К дружкам топай, дурканешь, шкуру спущу.

– Не дружки они мне, – заскулил Матвейка, зажимая рассеченную щеку.

– Разберемся. – Михайла тронул пегого жеребца.

Раскольники не бросились наутек, от конного разве в степи убежишь? Встали спина к спине, достали кистени.

– Видал? – хохотнул Михайла. – Во времечко наступило, лапотники – и те при оружии!

– Эй, а ну не балуй, – Куприян вытащил пистоль и прицелился. – Железяки бросайте!

Матвейка ждал от раскольников бессмысленного сопротивления, яростной схватки, и прогадал. Прокл шепнул сыну на ухо, и кистени полетели в траву.

– Сдаемся.

– Ну то-то. Вяжи их, Михайла.

– А этого?

– А в этом угрозы, как в котенке малом.

Матвейке стало обидно, и он, не понимая, что происходит, сбивчиво затараторил:

– Дяденьки, тут татары близко, в Дикое поле с полоном идут. Надо войско собрать и ударить по ним!

– Ага, так и сделаем. – Михайла спрыгнул с седла и пошел к раскольникам, на ходу разматывая веревку.

– Извиняй, сынок, – сказал Савве Прокл. – Видать не судьба.

– Как Бог дал, батюшка. Зато как мечталось, вместе в Христовы палаты войдем.

Прокл перекрестил сына. Михайла замер, глянул подозрительно и сказал:

– А ну еще покрестись.

Прокл перекрестился размашисто.

– Истинной веры держитесь? – ахнул Михайла.

– Древлеправославные мы, – горделиво откликнулся Прокл.

– От дела! – Михайла бросил веревку и перекрестился двуперстием. – Ты глянь, Куприян!

У Матвейки подкосились ноги. Куда ни плюнь, всюду еретики, пристают, как репьи к бродячему псу! Да что же это такое?

– Бежим от Антихриста, – пояснил Прокл. – Ищем землю обетованную, подальше от никонских собак и новых порядков срамных.

– И правильно, браты! – Куприян опустил пистоль. – Мы вон давно утекли и красиво живем.

– Станица рядом?

– Выше бери, – подбоченился Куприян. – Орда! Хан Гирей за Кубанью землицу нам в вечное владение дал, отныне служим ему. С ногайским мурзой в набег и пришли.

– С татарами? – удивился Прокл.

– Татары нам братья, – пояснил Михайла. – Враг у нас общий – Москва и антихрист Петрушка. Булавинский бунт не забыли? Славно погуляли тогда, покуражились, всласть перевешали царских подпевашек и холуев. А как разгромили нас, пришлось уходить с женками и детьми. Петруша, ненавистью к православной вере кипя, нас бы ни в жисть не простил. Отныне на москалей у нас ого какой зуб. В энтот раз славно русаков пощипали, долго кровью будут харкать.

Матвейку трясло. Как это, казаки вместе с нехристями татарскими на Русскую землю разбоем пришли? Истинно, еретики-раскольники, враги лютые, ненавистью и злобой кипящие. Жаль, не перебили их всех в свое время, не срубили гадине ядовитой башку.

– Ты прости меня, паря, – обратился Михайла к Матвейке. – Сгоряча саданул, не признал за свово.

Матвейка растерялся.

– Никонский выродок он, – пояснил Прокл. – С собой ведем, хотели туркам продать.

– А я и смотрю – рожа мерзкая, – Михайла замахнулся рукояткой нагайки, но не ударил. – Повезло вам с нами, татарский разъезд бы мигом в лоскуты порубал. Орда близко, три загона возле Черного ручья собрались, полтыщи татар, нас, некрасовцев, сотня, да полону несчитано. До утра будем поджидать остальных.

– Спаси Господи! До своих добрались! – Прокл, униженно кланяясь, ткнулся лицом в гриву Куприянова коня. – Уже и не чаялись.

Матвейка часто, с присвистом задышал. Сволочи! Так и знал, никаких родных они спасать не идут! Татарам продались, суки! А может, и вовсе лазутчики…

Михайла наклонился за оружием, и тут до того безучастный Савва прыгнул мягко и плавно, словно огромная кошка, выхватил из рукава нож и без замаха вонзил лезвие казаку в левый бок. Прокл резко дернул Куприяна за ногу, вырвал из седла, шмякнул о землю, вбил колено в лицо и вызверился на обмершего Матвейку:

– Коней держи, дура!

Михайла сучил ногами в расплывающейся кровавой луже, Куприяна поставили на колени, и Прокл ласково попросил:

– Отвечай, соколик, далече ли до Черного ручья, кто у вас атаман и есть ли заветное слово, чтобы разъезды пройти?

Куприян выхаркал багровые сгустки и осколки зубов и прохрипел:

– Хера я вам расскажу! Иуды, будьте вы прокляты!

– Железом надо прижечь, – задумчиво сказал Савва.

– Жги, мразь, пытай, – Куприян выкатил бешеные глаза. – Мне боль, что ласковая жена.

– Много знаешь о боли? – Савва медленно стащил кафтан. Матвейку качнуло. Спина раскольника бугрилась вздутыми синими шрамами заживших и свежих, с треснувшей коркой, сочащихся гноем рубцов. Следы плетки или бича. На груди и животе цвели кошмарные бутоны ожогов, плоть сморщилась и усохла. Глаза Саввы застыли. – Я покажу тебе настоящую боль.

Савва оказался прав: некрасовец Куприян не знал, что такое боль. Раскольники пыточное дело ведали крепко – язык предателя-казака развязался быстро. Про все рассказал Куприян: про дорогу до Черного ручья, про атамана и про слово заветное. Ничего не утаил. В неглубокой промоине на поживу стервятникам остался кусок окровавленного, скулящего мяса. Если Матвейка и раньше боялся раскольников, то теперь звериной жестокостью они внушали безысходный, панический страх. Не люди – демоны.

Раскольники взяли коней с оружием, нахлобучили на головы казацкие шапки и стали неотличимы от настоящих некрасовцев. Прокл взял Матвейку на свою лошадь, но, когда впереди показалась узкая лента степной речушки, ссадил обратно на землю.

– Лагерь должен быть скоро, дальше пехом пойдешь. Мы тебя в полон взяли, идем татарам продавать, а пленников верхом не катают за здорово живешь.

Делать нечего – поплелся Матвейка дальше пешком. Вроде недалеко осталось, а все равно обида взяла: свои-то ноги раскольники поберегли! А ну как не две версты впереди, а поболе? Солнце поднялось высоко, и Матвейка взмок от пота. Давно не мытое тело отчаянно чесалось, ноги немилосердно ныли. Казацкие кони под Саввой и Проклом недобро косились и тихонько похрапывали, то ли чуя на спинах чужаков, то ли потешаясь над ним, пешим.

По пути отец и сын думали, как пробраться в лагерь. Поначалу решили отвлечь татар огнем: подпалить степь да пробраться к пленникам, пока в лагере будет царить неразбериха. Но от этой затеи пришлось отказаться – ветер дул со стороны лагеря и меняться не желал. Тут как бы самим не сгореть! А Матвейка снова почувствовал, как у него затряслись руки, сердце заколотило о ребра, и чем ближе был татарский стан – тем сильнее. Вдруг раскусят их татары да порубят на куски? Или того хуже – схватят и бросят к остальным? Что тогда?

– Пришли, – прервал мысли возглас Прокла. – Вон он, лагерь, – в излучине.

Матвейка пригляделся. Издали стойбище Орды угадывалось по огням походных костров, слившихся в дымное зарево. Когда подошли ближе, Матвейка расслышал приглушенный шум множества голосов, смешанных с конским ржанием, бряканьем железа и мычанием коров. Хотя день подходил к концу, в лагере царило оживление. Между раскинутых шатров туда-сюда сновали фигурки, таскавшие к центру лагеря бревна и вязанки хвороста. Бил барабан, протяжно выла зурна. От костров одуряюще тянуло вареным мясом.

– Праздник, что ли, какой? – вполголоса спросил Савва.

Прокл не ответил, хмуро разглядывая непонятное действо. Несколько бревен вкопали в землю, обложили сухими ветками. Раздался взрыв хохота, и басурмане побежали вглубь лагеря, в сторону балки, где, по словам Куприяна, держали пленников.

– Вот тебе и праздник, – сказал Прокл, когда татары вернулись обратно, волоча на веревках с дюжину изможденных мужчин и женщин. Пленники шли понуро, но безропотно, словно смирившись со своей участью. – Тешиться будут, собаки. Кровь христианскую лить.

Матвейка скрипнул зубами. Вновь накатила волна страха, холодного, жуткого, пробиравшего до печенок. Стиснув пальцы в кулаки, он сосредоточился на том, чтобы не выказать своего трепета перед раскольниками. Проклу и Савве, похоже, страх был вовсе неведом.

Пленников привели на освещенную площадку в центре лагеря, посадили на землю. Выбрали троих и потащили к столбам. Под кучами хвороста несмело занялся огонек.

– Так мы и проберемся к полону, пока нехристи потешаются. – Прокл махнул рукой в сторону балки. – Охраны там вряд ли много – управимся.

– Дай руки свяжу, чтоб взаправду было, – проворчал Савва, спутывая ремнем Матвейкины запястья. – Ты у нас пленник – не забыл?

– Не забыл! – окрысился Матвейка. – Вы совсем дураки? Куда лезете? Сцапают нас!

– На все Божья воля, – откликнулся Прокл. – Тут на десяток верст вокруг нет никого, кроме татарвы и некрасовцев-казаков. Некого им бояться, на то и расчет.

На линии постов их дважды окликнули, требуя назваться, и Матвейка всякий раз обмирал. Но Прокл называл заветное слово, и преграды им не чинили. Более никто не обращал внимания на двух конных и одного пешего, неторопливо бредущих через поле в сторону балки, скрытой между пологих холмов. С двух сторон помаргивали костерки сторожей. Вроде невелика охрана, а большего и не надо, кругом конные разъезды дозоры несут. За полоном особо не следили, деваться в степи некуда, а обессиленный далеко не уйдешь, татары догонят, заживо шкуру сдерут.

«Бог не выдаст нехристям на поживу! – убеждал себя Матвейка. – Найдем раскольничьих сродственников, а потом…»

Истошный крик со стороны лагеря прервал его мысли. Тут же раздался взрыв хохота, барабаны задали плясовой ритм. В нервном огне костров пляшущие фигурки казались чертями, устроившими богомерзкий шабаш – точь-в-точь как на фресках в церквушке села Лугового! Впотьмах, средь костров, метались длинные кривые тени, наводя на Матвейку мрачную жуть.

Когда они подошли к балке, дежурившие наверху казаки-охранники оживились.

– Кто такие? – гаркнул сверху хриплый бас. – Чего надо?

– Помогай Бог, браты! – откликнулся Прокл. – Мы из сотни Лукьяна Рваного, в темноте от своих отбились. Вот, добавочек привели! В степи изловили.

Прокл саданул Матвейку в плечо. Матвейка боли не чуял, замерев на краю. Внизу в призрачном лунном свете колыхался и стонал людской океан. От края до края сотни, тысячи полонян. Словно всю Русь согнали в пропитанную горем и муками яму посреди бескрайней дикой степи. Сторожей было трое: два угрюмых лохматых мужика, одетых в смесь русской и татарской одежды, третий – парнишка лет двенадцати с чумазым лицом. От них тянуло потом, кислой брагой и овечьими шкурами.

– Экая срань, – казак со сломанным и криво сросшимся носом брезгливо скривился при виде добычи. – В байрак пихайте, к остальным, я руки не буду марать.

– А татарове чего расшумелись? – кивнул за спину Прокл.

– Потеха у них, – завистливо сказал второй, огромный, с длиннющими руками казак. – Что ни вечер, бабенок молоденьких насилят ночь напролет. Некоторых даже и до смерти. А мы ясырь пасем, в душу ети! – казак зло сплюнул под ноги.

– Так идите, – предложил Прокл. – Мы посторожим, не убудет.

– С чего добрый такой? – прищурился здоровяк.

– Свой интерес, – подмигнул Прокл. – Наша сотня с припасами только к рассвету причапает, а у нас ни жрать, ни выпить, вот бы и пристали к вашим харчам.

– А глядишь, полоняночек выберем посмазливше и убежим, – обронил в пустоту Савва.

Казаки уставились недобро, а потом кривоносый расхохотался, хлопая руками по бедрам.

– Ах-ах, забавный ты паря!

– Сбегут! – заухал громила. Парнишка-казак улыбнулся краешком рта. Напряжение спало.

– Ну лады, – подмигнул кривоносый. – Дело плевое, главно не спать, атаман с проверкой придет, всыпет плетей, он строгой у нас. В кувшине сивуха, в котомке хлеб и мясо сушеное. Чем богаты. Вернемся, бараний бок принесем. Леонтий, остаешься при них.

Казаки, похохатывая, скрылись в густой темноте. Шаги стихли. Со стороны татарских костров доносились душераздирающие вопли и разбойничий свист.

– Не взяли Леонтий, тебя? – подтрунил Савва. – Мал по бабам ходить?

– Не очень-то и хотелось, – окрысился парень. – Мне до баб дела нет, я москалей резать пришел.

– Ух молодец, – одобрил Прокл.

– Москали, бесовы дети, в том годе батьку сгубили. Мщу теперича за него.

– И как?

– Да никак! Хотел одного рубануть, да дядька Илья не велел, сказал, за полоном пришли, живьем надо брать! – вспылил Леонтий, воровато огляделся и прошептал: – Я удумал чего. Пока дядьки нет, в яму спущусь и хоть одного зарежу, можно, нет?

– Отчего нельзя? Давай, а мы поглядим.

– Правда?

– А чего сволочей этих жалеть? – приободрил Савва. – Только батьке-покойничку сначала поклон передай.

Раскольник накинул на шею опешившему казачонку веревочную петлю. Мальчишка захрипел, выкатил глаза, руки зашарили по удавке, ноги рыли песок. Когда он обмяк, Савва опустил дергающееся тело рядом с костром. Судороги затихли. Казалось, парень прилег отдохнуть. Луна щерилась безобразной призрачной маской с небес.

– Теперь быстро, – шепнул на ухо Прокл. Путы упали с Матвейкиных рук. Раскольники пошли по краешку балки, теряясь во тьме.

– Авдотья! Авдотья Чагина! – позвал Прокл.

Матвейка сжался, представив, как услышат татары, сбегутся, и пропадет он ни за ломаный грош.

– Евдокия! – вторил отцу Савва. – Евдокия, голуба моя!

Людское море на дне балки заволновалось, понеслись стоны и тихий, сдавленный шепоток.

– Нету таких, – откликнулся мужской голос.

– Чагиных не видали?

– А вы кто?

– Мимохожие, – Прокл двинулся дальше, вызывая своих. Матвейка шел сзади, постоянно оглядываясь. В ночи мерещились подбирающиеся татары с кривыми ножами в зубах. Одолели саженей сто, прежде чем из балки откликнулись:

– Проклушка?

– Авдотья! – Прокл с Саввой коршунами бросились вниз, осыпая песок. Матвейка следом. Его приняла и укутала покрывалом сизая, мертвящая темнота. Чернели скорченные человеческие фигуры. Нахлынула волна обреченного ужаса и смрад множества грязных людей. Кошмарный аромат мочи, дерьма и спекшейся крови, оседающий на губах. Пленники лежали вповалку, обессиленные дальней дорогой. Ад, истинный Ад на земле, как Прокл и сказал.

– Пить, пить!

Матвейке вцепились в ногу, он шарахнулся в сторону и едва не упал. В лунном свете корчился тощий мужик с разбитым в кашу лицом.

– Пить!

– Нету, миленький, нету. – Матвейка с силой выдернул ногу и бросился за раскольниками, больше всего боясь потеряться среди толпы живых мертвецов.

– Авдотья! – Прокл обнял невысокую полную женщину, зарылся бородой в грудь.

– Батюшка! – к ним припала девушка, худенькая словно тростинка.

– Живые, – ахнул Прокл. – Евдокия где?

– С нами. – Авдотья отступила. К склону оврага привалилась черная фигура.

– Евдоха! – Савва упал на колени перед женой.

Прокл целовал супругу и дочь. Матвейка переминался с ноги на ногу, глупо улыбаясь во тьму. От воссоединившейся семьи веяло любовью и тихим, умиротворяющим счастьем. Тем, что обычно не выставляется напоказ. Голова пошла кругом, в удачу не верилось. Вот тебе и еретики. Глубоко в сердце затеплилась робкая надежда. В Орду пробрались, бабенок сыскали, татар не спужались, авось получится своим ходом уйти. Вокруг шевелились пленники, кто-то плакал, слышались обрывки молитв.

– Пришли, родименькие, пришли, – зачастила Авдотья. – Мы и не чаялись.

– Да я уж молодуху было нашел, да Савка сопли распустил, пришлось идти выручать, – откликнулся Прокл. – Нюню несчастную на погибель отцу родила.

«Нюня», на Матвейкиных глазах резавший людей как скотину, ворковал над женой.

– Уходить не пора? – Матвейка тронул Прокла за рукав. Неужто не понимают, светает рано, по темке надо подальше утечь.

– Погодь, – отмахнулся раскольник, словно от комара. – Не мешай. Готовьтесь, бабоньки, спасемся, как верой святого Стефана заведено.

Евдокия поднялась, стеная и охая, Савва заботливо поддержал. Она отдышалась и тихо сказала, гладя круглый, надутый живот:

– Толкается ужо, беспокойный, весь в отца. – Евдокия перекрестилась.

– Душа непорочная, нерожденная, вознесется прямиками к Христу, – нежно прошептал Савва и губами нашел губы жены. Матвейка пропустил в гнилой темноте быстрый, сильный удар.

– Спаси Господи, – Евдокия охнула и подломилась на обмякших ногах. Из широкой раны в животе толчками плеснула черная кровь, заливая Савву, застывшего с ножом в повисшей руке.

Матвейка подавился от ужаса и засипел, волосы на затылке зашевелились. Он попятился, не чувствуя, что идет по живым. Прокл, с меловым в лунном свете лицом, похожий на древнего демона, одним взмахом перерезал горло жене. Дочка Мария даже не дернулась, ожидая участи с покорной обреченностью и кривой, жутковатой улыбкой. В ее глазах застыла непроглядная тьма. Спустя мгновение она упала на мертвую мать. Прокл зашатался, из груди вырвался надрывный, плачущий вой.

– Спи, голубушка, спи, я иду за тобой. – Савва тяжело, через силу поднялся. – Благослови, батюшка, на подвиг мученический.

От охрипшего, незнакомого голоса Прокла Матвейку затрясло.

– Если же скажут тебе: «Куда нам идти?», то скажи им: так говорит Господь: кто обречен на смерть, иди на смерть, – слова Прокла упали проклятием. – Как порешили, так и делай, сынок. Слава Отцу, и Сыну, и Святому Духу. И ныне, и присно, и во веки веков. Аминь. Господи, помилуй, Господи, помилуй. Господи, благослови.

Нож Саввы вошел отцу в живот и, хлюпая, пополз вверх, вспарывая грудину. Прокл ухнул, оперся на сына и ударил Савву лезвием под кадык. Они рухнули рядом. Савва умер, а Прокл, кряхтя и постанывая, сел и привалился спиною к жене.

Из Матвейки словно вырвали жилу, ноги не слушались, он сделал пару шагов, рухнул на колени и беспомощно забормотал, дурея от медного запаха пролитой крови:

– Вы… вы… вы чего наделали, сволочи?

– Тихо, – Прокл скрипнул зубами, залитый кровью с головы до ног. Своей, жены, дочери, сына. В темноте жутко белели вытаращенные глаза. – Помру вскорости я.

– И подыхай, сукин сын! – Матвейка ударил раскольника в грудь.

Прокл закашлялся густой, вязкой жижей, пустив пену по бороде.

– В Аду мы, парень. Я тебе говорил. Теперь видишь и сам. А из Ада выход един – через муки великие, паче чем Исус претерпел. Так вера наша гласит.

В Матвейкиной голове возникли образы недавнего прошлого: отец-игумен читает перед монастырской братией «Двунадесять ересей» – перечень учений еретических, после церковного раскола появившихся. Иные из них отрицали поповство и верили, что Сатана уже поработил грешную землю; потому, кроме как через муки земные, в Царство Небесное никому хода нет.

– Не вера то, ересь! – запальчиво крикнул он.

– То попы говорят, Антихристу запродавшиеся. – Прокл зажал выползающие из брюха кишки. – Только мы, дети святого Стефана Кинешемского, истину попранную храним. Обманут народишко, оттого и души заблудшие. Тьма во тьме. А свет один – страданием смыть любые грехи. Не исповедью: Богу пустые слова не нужны, Господь сына своего на пытки обрек, на искупление через смерть, так и нам завещал. Только мученику открыто Царство Небесное. Оттого и порешили семьи свои, не дали на чужбине пропасть. Стоят родные перед воротами Рая, меня дожидаются. Иду я, миленькие, иду…

– Вы же спасти их хотели! – Матвейка расплакался.

– Вот и спасли. – Прокл закрыл глаза. – От плена и бесчестья на чужбине. В смерти спасение. Милостива она. Слаще татарского рабства в тысячу раз.

– Не думал ты ни жену, ни дочь вызволять, – страшная догадка опалила Матвейку огнем. – А я уши развесил.

– Молодой ты, ума не нажил еще, – закашлялся Прокл. – Неужто верил, будто девиц красных из беды вызволим и домой привезем? Дурак. Жизнь – не сказка тебе. От татар не уйти. До засечной черты тридцать верст по голой степи. Потому дорога наша в один конец и легла.

– Меня притащили пошто? – заскулил Матвейка.

Раскольник не ответил. Тяжелая голова свалилась на плечо, ладони разжались, из широкой раны выпал ком окровавленных потрохов. Прокл умер с добродушной и умиротворенной улыбкой. Там, наверху, его ждали жена, дети, сноха и неродившийся внук.

Матвейка сидел, пялясь на остывающих в темноте мертвецов. Мысли кружили неистовый хоровод. Пришло осознание – должен был Матвейка принять гибель вместе с батюшкой Сергием, в поруганной татарами церкви. Такова Божья воля была. Ослушался Матвейка, верой был слаб, загубил вместо себя две живые души. Радовался, дурак. Только Господа не обмануть. Послал он Матвейке двух святых, а может, и ангелов, открыл, как из царства Антихриста в Царствие Небесное по лестнице мученической взойти.

– Добрый человек.

Матвейка очнулся рывком, вернулся в Ад на земле. Рядом, залитая призрачным лунным светом, сидела полонянка с распущенными, косматыми волосами. Лицо заплыло синяками, превратив глаза в узкие щелочки, свезенный нос хлюпал на середине правой щеки. Поверх голого, грязного тела накинута вшивая тряпка.

– Ребеночек у меня, Игнатушка, – с трудом шевеля расплющенными губами, сказала она, протянув воняющий падалью черный комок.

Матвейка разучился дышать. Дите давно было мертво, распухло на жаре и начало гнить. Жуткие подробности скрыла спасительная угрюмая темнота.

– Спит он, тс-с, – баба приложила палец к беззубому рту. – Давно спит, не надо будить, плохо тут. Снасилили крепко татары меня, порвали нутро, больно, моченьки нет. Смерти хотела, и услыхал Боженька молитвы мои. – Она приблизилась вплотную и горячо прошептала: – Ты убей меня, благодетель, избавь от жизни проклятой, от рабства и поругания на чужбине.

Матвейка замер. Слова застряли в горле смрадным комком. Ей не нужно было его утешение. Ни ей, ни другим. Полоняне ползли и брели к нему, заключая в круг из обреченных тел, умоляюще протянутых рук и безумных, сверкающих глаз.

– Благодетель!

– Милостивец!

– Родненький, помоги!

– Спаси за ради Христа!

– Убей!

– Освободи!

– Мы бы и сами, да грех. А товарищи твои другие, и ты другой. Не иначе, Господь вас послал. – Женщина облизнулась, показав изжеванный черный язык.

Матвейка смотрел на нее и видел девку из Лугового, задохнувшуюся в яме с мальцом на руках. Ту он сгубил, а эту спасет, эту и многих других. Таков промысел Божий, вот зачем дарованы Матвейке несколько лишних деньков. Свет истинной веры снизошел на него. Степь как плаха, полоняне как исповедники, кровь раскольников как святая вода. Искупление за грехи. Войско из мучеников, рука об руку в Рай. Туда, где нет горя, нет боли, нет страданий, где навеки сломаны и сожжены пыточные кресты. «И сказал Господь: кто обречен на смерть, иди на смерть».

«Жди нас, Господи!» – Матвейка улыбнулся звездному небу, перекрестился двуперстием и нащупал в темноте липкую от крови рукоятку ножа…

Максим Кабир

И наступила…

Когда Арбенин заговорил – заговорил совсем не из той части комнаты, в которой находился, – присутствующие умолкли. Воцарилась почтительная пауза. И Арбенин окаменел, лишь дымок вился над его ореховой трубкой да потрескивал табак. Цепкие, но сейчас – растерянные глаза вперились в угол, в точку, где обосновался звуковой фантом. Гости застыли, приготовившись аплодировать в финале представления. Француз, впутавший Арбенина в эту авантюру, шевелил навощёнными усами, как голенастый и пузатый таракан. Валики вращались, из раструба лилась речь. Фонограф зачитывал отрывок из «Анны Карениной»:

«Да, на чем я остановилась? На том, что я не могу придумать положения, в котором жизнь не была бы мученьем, что все мы созданы затем, чтобы мучаться, и что мы все знаем это и все придумываем средства, как бы обмануть себя».

Встревоженный Арбенин слушал запись. Слушал собственный голос со стороны, и разрекламированное чудо казалось скверной. Да! Голос, прославивший знаменитого чтеца, был искажен и осквернен. Зловеще потрескивали гласные, шуршали шипящие, как клубки гадюк внутри чертовой шарманки. Француз улыбался, ожидая восторгов. Но Арбенину хотелось заткнуть уши, рявкнуть: «Довольно!» Своим настоящим, не изувеченным голосом.

А валики крутились, как средневековый пыточный инструмент, перевирая интонации. Публика понимающе кивала. Никто из них – даже Анна – не слышал омерзительной фальши. Побледневший чтец испугался, что это будет длиться вечно. Что, хотя он надиктовал полстранички, аудиодвойник прочтет всего Толстого. Бедный Лев Николаевич! Бедный Арбенин Лев Федорович!

Обученные попугаи, перекривляющие учителей, звучали человечнее го́лоса, похищенного творением Эдисона!

– Достаточно, – сказал кто-то.

Верно, нашелся здесь достойный господин с разумом и слухом.

Гости повернулись к Арбенину. До него дошло, что суховатый приказ выплюнул он сам, не признав своего голоса. Вот к чему приводят дьявольские фокусы.

– Вам не понравилось? – спросил, пряча усмешку, француз. Он говорил монотонно, на одной высоте, не смягчая слова, отчего в вопросе поселился сохатый лось.

Арбенин ощущал себя голым. Ограбленным и расщепленным. Неспешно, собираясь с мыслями, он постучал трубкой о пепельницу.

– В Лондоне, – ответил он, посмаковал, скорректировал темп, – в Лондоне я видел чревовещателя с мертвой обезьянкой. Губы его были сомкнуты, но слова – шутки и скабрезные анекдоты – доносились из пасти чучела. Тот трюк впечатлил меня сильнее, господа. Анна, – он протянул молодой супруге руку. Слуги заторопились, подавая трости и салопы.

Уходя, Арбенин бросил раздраженный взор на фонограф. Этот вампир мог высосать жизнь из голосов лучших певцов.

– Что на тебя нашло? – спросила Анна в подъезде.

Голос жены был светлым, дневным, в противовес его вечернему баритону. Гармоничное колебание связок позволяло словам скользить, как конькобежцы скользят по льду. По-детски прозрачный, идущий вразрез с полной грудью, голос Анны всегда успокаивал Арбенина.

Они вышли под снегопад.

– Что, если все это заговорит?

– Что? – удивилась Анна.

– Это все! Город! Рекламные вывески! Фаэтоны! Газеты! Галдеж отовсюду! Купи! Возьми! Найми! Воюй! Ешь!

– Ты перегибаешь палку, Лев.

– Пока эта палка безмолвствует! – сострил Арбенин мрачно. – А в каком-нибудь двадцать пятом веке забубнят палки, камни, книги!

Фантазия нарисовала далекое будущее, летающие поезда над алмазным городом, и те новые петербуржцы включают серебристые приборы, чтобы услышать голоса мертвецов, и его, Арбенина, голос!

На проспекте мать чахоточным кваканьем отчитывала визгливое дитя. Гундосил дворник, метя мостовую. В шорохе метлы чудились механические нотки.

– Тебя должно это радовать. Голоса уже путешествуют по железным проволокам. «Русские ведомости» писали, наш соотечественник, Голубицкий…

Арбенин перебил:

– Ах, позволь моему голосу оставаться моим!

Он резко замер и повторил: «Моим!»

Получалось «мим». Точно что-то полое задребезжало фанерными стенками, точно гитара упала плашмя. Он поводил языком по деснам, выискивая потерявшуюся «о», нашел и отчеканил:

– Моим!

– Да поняла я. – Анна махнула извозчику. Арбенин представил вдруг, как с губ молодой жены срывается мужской бас и как гнедая лошадь лепечет, словно ребенок.

Дома он сказал, цокая вилкой по фаянсу:

– Я чувствовал себя композитором, чью музыку играет бездарный оболтус, и в этой грубой игре выявляются все недостатки произведения.

– Ты никак не успокоишься, – вздохнула Анна. – Твоя декламация была прекрасной. Я не услышала разницу.

Звонкие согласные когда-то влюбили Арбенина в юную Аннушку. Но сегодня и они не утешали. Напряжение скорректировало фонацию.

– Вот как? – Он стукнул вилкой. Зеленый горошек вновь улизнул от зубцов. – Вот как? Следует, и в жизни я скрежещу и пускаю петуха?

– Ты несправедлив к себе. И раз уж на то пошло, к бедному французу.

– Бедный француз! С’est un abruti! Singe sale! Клянусь же, мертвая обезьяна…

Он запнулся. Вилка дрогнула в пальцах.

– Что еще? – вскинула брови Анна.

– Что-то не так.

Арбенин задышал, короткие и частые интервалы выбрасывали воздух из легких:

– О-о-о. Коловорот. Молоко. Ты слышишь?

– Что? – простонала Анна.

– Буква «о». Она изменилась. Стала пустой.

– Пустая буква?

– Да, черт дери! «О» – пустая буква, как дырочка в речи. Озеро. Оно.

– Лев, твое «о» такое же, как было с утра. Твой голос безупречен.

Горошек сбежал за пределы тарелки, окончательно разъярив.

Лежа на перинах, Арбенин выпускал в потолок долгое «о» и дегустировал результат.

– Протухла. Испортилась. Она невкусна!

– Милый. – Анна взяла со столика кипу фотокарточек: афиши с завтрашним Пушкинским концертом. Арбенин позировал, попыхивая трубкой. – Если я пририсую твоему портрету рога, отрастут ли они в действительности?

– Что? Боже, нет. Надеюсь, никакой из твоих поступков не приделает мне рога.

– Так почему же ты рассуждаешь как дикарь, послушав запись своего голоса? Индейцы и северные племена боялись, что фотографические камеры похитят их души.

– Это другое. Ну как же так? Друг-о-о-е. Дыра! Отверстие!

– Mutter Gottes!

Ему приснился француз, продающий на рынке буквы «а» и «о». Арбенин кричал, что это его собственность и никто не имеет права наживаться на ворованных гласных, но вместо четких претензий изо рта валились комья словесной каши.

Днем Арбенин посетил Ивана Чародетского, старого петербуржского педагога. Чародетский преподавал технику речи и основы ораторского искусства. Выпалывал сорняки московского аканья из огорода румяного мальчишки, будущего актера. Мальчишка читал Жуковского:

– Занялся от страха дух. Вдруг в него влетает слух. Тихий, легкий шепот…

– Боги! – патетично воскликнул педагог. – Не нужно мелодекламировать. Не нужно пучить глаза, певческий стиль уродует балладу.

Арбенин ностальгически улыбнулся, вспомнив уроки Ивана Игнатьевича и как сам вырабатывал ясность голоса. Шесть слогов в секунду, сто с лишним слов в минуту…

– Читайте, – велел Чародетский ученику, и вынырнул с Арбениным в коридор. – Друг сердечный, чему обязан вашим визитом?

Арбенин рассказал смущаясь. Заметил неуместное вибрато, укротил.

Чародетский смотрел на бывшего ученика, как врач на пациента, даже трогал себя под веком, точно поправлял несуществующий монокль. Нижний грудной регистр педагога выстраивал доверительную атмосферу.

– Помилуйте, Лева! Голос не ткань, чтобы издырявливаться. Ваш – благороден, холен и чист.

– Верно, я переволновался, – признал Арбенин, – этот глупый фонограф! Словно спирит вызвал мой собственный призрак из загробного мира!

Они поболтали немного, и Чародетский вернулся в класс. Арбенин потоптался, слушая, как старается мальчишка:

– Темно в зеркале. Кругом мертвое молчанье.

«Как же не ткань? – спросил себя Арбенин. – Как же не ткань?»

Анна приехала к театру в платье из синего бархата, похожем на меццо-сопрано. Шепот интимен, богат модуляциями. В противовес, гардеробщик говорил, будто стекло крошил челюстями.

– Пушкин-с? Послушаем-с.

Придаточные слоги вились, как лысые крысиные хвосты за тельцами слов.

Зал был полон. В шесть Арбенин вышел на подмостки, поклонился и начал без предисловий и размусоливания:

– На берегу пустынных волн стоял он, дум великих полн. И вдаль глядел. Пред ним широко река неслася; бедный челн…

Что-то не так. Ох, проклятые «о»! В черепной коробке скрежетали цилиндры и вращались барабаны, игла корябала по канавкам, мембрана вибрировала, перевирая текст.

– Отсель грозить мы будем шведу! Здесь будет город заложен.

Уже лучше. Опытный чтец управлял мелодикой текста. Дирижировал акцентами. Повышал интонацию, взвивался до пуанты, и ставил точку.

– Люблю тебя, Петра творенье…

Вот снова. Бездонная яма посреди «творенья», меж «в» и «р». Разлом в береговом граните Невы. Отсутствие фрагмента в чугунной ограде.

«Что же это? – ужаснулся чтец. – Фальшивинка на фальшивинке!»

Строфы выбивались из строя, распухали, бухли, загустевали до киселя, до жирных сливок. «Т» толкалось в резцы тараном, норовя выбить зубы. На «ч» язык, чавкая, прилипал к нёбу.

Взор суетливо забегал по зрителям. Никто не видел. Никто не понимал. Разве что Анна уловила смену эмоций, смятение, но не сметану, коей стало журчащее молоко пушкинских строк.

– Красуйся, град Петров, и стой…

Искажение звукового ландшафта!

– Неколебимо, как Россия!

Тремоло! Простолюдин, потехи ради напяливший одежды принца!

Он дочитал, едва живой от стыда. Ковылял среди почитателей и друзей. Руки хлопали по плечам: «Браво!», «Как обычно, великолепно!».

– Тебе нехорошо? – участливо спросила Анна.

Он ответил хрипло:

– Мигрень. Езжай домой. Я прогуляюсь.

И это его тембр, насыщенный обертонами? Эта вот неуправляемая дрянь с назальными согласными, где был объемный баритон?

Он брел по набережной в потемках. Прохожие гнусавили, каркали, откашливали, ударения рассыпались просом в произвольных точках. Фыркали кони: лабиодентальные фонемы казались надсадными плевками. Полушепот женщин пронизывала вульгарная двусмысленность, городовой говорил, будто сиську сосал.

Арбенин ускорил шаг. За решетками сада звучали голоса, притушенные, как газовые рожки. Чуть тлели в темноте, пахли дымом и шкварками. Фон из астматического сипа. Пошленькое сопрано инженю. Под дых – вилами фальцета!

Акустика города была балаганной безумной какофонией, визгом, шепелявым картавым старческим заикающимся козлогласованием, город замедлял ритм, чтобы припустить галопом. Эти частые модуляции вне логики, но с эхом, с тенями, с отзвуками, как страшные кометы, вспахивали улицы, изрыгались из перекошенного рта.

Арбенин понял, что бормочет себе под нос, читает «Всадника» фонарям и сфинксам. И чем дольше читает, тем тоньше становится речь, а в ней черные дыры, и видно уже, что там, под голосом. А там тьма. В гортани, за связками – беззвездная тьма.

В понедельник он говорил с собой и истрепал букву «ю».

Во вторник спазм голосовой щели проделал отверстие в «а».

Чародетский покачал головой: «Четкая дикция. Ваш голосовой аппарат в порядке!»

Буква «к»! Буква «р»! Вечером в среду «л» и «э». Зараза распространялась, пожирая акустические сигналы. Живое, немыслимое, темное тыкалось изнутри в тонюсенькие стенки речи. Костная коробка черепа выдавала фальцет.

Анна умоляла навестить врача. Он вскочил из-за стола, опрокидывая бокалы. Вскричал, сглатывая слоги:

– Ты слепа и глуха! Что-то пробует вылезти из моего голоса, сначала из гласных, теперь отовсюду!

– Да послушай себя! – вскричала Анна.

– Я слушаю! Оно свербит! Скребется, путь ищет, и, когда я говорю, оно вытекает в наш мир, да как же ты не поймешь! Оно подчинило себе даже паузы! Обычный поток речи состоит из сорока процентов пауз, и это хуже, чем говорить без умолку!

– Кто – оно? Кто, скажи?! – женский голосок требовал защиты.

Арбенин схватился за горло, словно жаждал придушить себя.

– Я осознал, когда фонограф говорил голосом мертвеца! Несчастная женщина носит в чреве мертвого младенца, а я носил труп голоса, и труп гнил, черви копошились в звуках! Я не могу найти иного сравнения – это акустические черви, пожирающие голос!

Глухой крик оборвался чахоточным фырканьем. Воздух шипел в гортани, грудь вздымалась и опадала.

– Врача! – ахнула Анна.

Три дня Арбенин безмолвствовал, мертвенно-бледный на бирюзовых перинах. Лоб пылал. Приходил к постели провинциальный говорок. Приходил глухой бас. Приходило придыхание. Голос жены струился, окутывал, окуривал голубым дымом.

Он думал о немоте. О червях, которые съедят последнюю букву и примутся за другие звуки. За стук сердца. За пульсацию крови в ушах и оглушительные хлопки ресниц. Черви съедят легкие, съедят веки, черви наполнят грудную клетку холодным скользким месивом.

Арбенин попытался подняться, но рухнул на подушки.

Пожалуйста!

Поажлуйста!

Поалжуйста!

«Ж» ползло по немому крику, как жирная муха. Жадные рты глодали.

Тук-тук-тук, – скандировало сердце.

Тук-тук.

Тук.

Анна влетела в спальню, роняя пузырьки с лекарствами.

Муж сидел в кровати, голый по пояс. Мышцы брюшного пресса казались гамаком, на котором скачут невидимые дети, диафрагма и межреберные мускулы ходили ходуном. Зрачки Арбенина закатились, глаза остекленели, челюсть отвисла до ключиц. Он напоминал дохлую обезьяну в руках чревовещателя. Он вопил на одной долгой страшной ноте. Изо рта, из черного зева, дул пустынный ветер, зловонный сирокко, гасивший свечи, жаркий поток вони, запах гнили, дохлятины, старой крови, мертвых слов.

– Иисусе! – закричала Анна, и огромные когти разорвали на куски имя ее бога. Потому что из темноты за голосовыми связками явились падальщики, потому что черви съели все, и наступила

Благодарности

Спасибо за помощь и поддержку людям, без которых эта книга никогда бы не нашла своих читателей.

Координатор:

Ирина Парфенова

Автор идеи, организатор:

М. С. Парфенов

Редакторы («Астрель-СПб»):

Ирина Епифанова

Александр Прокопович

Медиасеть Horror Web:

horrorzone.ru (Зона Ужасов)

darkermagazine.ru (DARKER)

russorosso.ru (RussoRosso)

Примечания

1

Отдел по работе с изъятым и конфискованным имуществом.

Content

Самая страшная книга 2020
Сборник рассказов

Привет читатель! Я хочу сыграть с тобой в игру

Максим Кабир Исцеление

Парфенов М. С. Сюрприз

Иван Белов Взгляд бездны

Юлия Лихачёва Аномалия

Станислав Романов Куйва

Ирина Черкашина Семь ступеней в ад

Вадим Громов Шарик

Оксана Ветловская Яр

Елена Щетинина, Максим Кабир, Дмитрий Костюкевич Выкройка

Артем Гаямов Бинго

Дмитрий Лазарев Грешники

1. Иезекиль. Теперь

2. Андрей. Тогда

3. Иезекиль. Теперь

4. Андрей. Тогда

5. Иезекиль. Теперь

6. Андрей. Тогда

7. Иезекиль. Теперь

8. Единый. Теперь и всегда

Павел Дывыденко Доставка

Сергей Цветков Домофон

1

2

3

4

5

6

7

8

Дмитрий Козлов Вызов

Анатолий Уманский Кровавые мальчики

2004

2004

1989

2004

1991

2004

1991

2004

1991

2004

1992

2004

2019

Оксана Ветловская Земля медузы

Михаил Закавряшин Настенька

Игорь Кременцов Большая стирка

Вадим Громов Подарки

Елена Щетинина Мать сырой земли

Кирилл Малеев, Иван Белов Идущие в Рай

Максим Кабир И наступила…

Благодарности

Примечания