Кэрол Лумис

Уоррен Баффетт. Танцуя к богатству!

Carol J. Loomis

Tap Dancing to Work: Warren Buffett on Practically Everything, 1966–2013

© 2012 Time Inc.

© 1995 Microsoft Corp.

© Penguin 2013

© Тиликанова Д. Д., перевод на русский язык, 2019

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

* * *

Моей семье: Джону Р., Барбаре, Тому, Джону Т. и Грэйсону; Марку, Стефи, Дженни и Бену…

и той часто навязчивой, но неизменно интересной части моей жизни, которая занимает почти пятьдесят девять лет, – Fortune.

Предисловие

Из-за того, что я уже давно являюсь основным автором статей об Уоррене Баффетте в журнале Fortune, который десятилетиями писал о нем подробнее, чем любая другая бизнес-публикация, меня часто спрашивали, не хочу ли я пойти дальше и написать биографию Баффетта. Я всегда отвечала «нет», без тени сомнения, полагая, что писатель, который также является и хорошим другом объекта написания, не может стать хорошим биографом. Я и на самом деле на протяжении более 40 лет была очень близким другом Баффетта, почти столько же – акционером его компании Berkshire Hathaway, и тридцать пять – бесплатным редактором его ежегодного письма акционерам. Все эти факты отражены в моих статьях о Баффетте, просто чтобы информировать читателя, что это действительно так. Но они не являются солидной базой для широкомасштабной личной и профессиональной биографии, которая предполагает приличную дистанцию между писателем и объектом. Отсутствие этой дистанции и решило вопрос. Но потом я осознала: то огромное количество статей о Баффетте, которые мы опубликовали в Fortune, уже своего рода бизнес-биография – и они отлично подходят для книги. И вот она перед вами под названием «Танцуя на работу (название книги)», и это описание, которое Баффетт часто употреблял по отношению к чувству любви, с которым он управляет Berkshire. Эта книга – коллекция, собранная по большей части в хронологическом порядке всех наших крупных статей об Уоррене (и нескольких коротких попроще, например «Родственники ли Джимми и Уоррен Баффетт?»). К каждой из крупных статей я написала введение или комментарий – в общей сложности примерно к сорока из них. В этих введениях объясняется, к примеру, что особенно важно в этой статье, какие из прогнозов Уоррена Баффетта не подтвердились или что он сейчас думает о той или иной публикации. В общем и целом материал книги рассказывает приличную часть истории: сорок шесть лет – важный период времени не только для Баффетта, но и в целом для экономики США, с которой он настолько успешно работал. («Хм-м, сорок шесть лет, – скорее всего, сказал бы Баффетт, – приличное количество – это почти одна пятая часть истории существования самих Штатов».) Статьи и отрывки из этой книги были по большей части написаны мной и примерно сорока другими репортерами журнала Fortune (включая троих – Джона Хьюи, Рика Киркланда и Энд Серуэра, которые впоследствии стали старшими редакторами, а Джон пошел еще выше и заработал себе должность главного редактора корпорации Times). Но одним из авторов является также и сам Баффетт, который написал две важные статьи специально для нашего журнала, а также содержащие его мысли части ежегодного письма акционерам, которые мы переработали в статьи. Также здесь представлена работа широко известного бизнес-писателя Билла Гейтса. Содержание книги очень разнообразное, так же как и авторы публикаций. При работе над книгой мы сильно старались не повторяться слишком часто, а когда повторялись, я обычно редактировала эту часть. На самом деле убрать повторения было очень просто, потому что Уоррен постоянно занимался все новыми вещами. К моменту, когда вы закончите эту книгу, вы узнаете всю траекторию бизнес-жизни Баффетта. Самая первая статья, в которой он упоминался, была написана в 1966 году. Только одно предложение в истории, которую я написала о другом человеке (Альфреде Уинслоу Джонсе), было написано про Баффетта, а еще я неправильно написала «Баффет» – с одной «т». Я попытаюсь, хотя бы немного, извиниться за это, сказав, что за пределами Омахи (где несколько инвесторов хорошо знали Баффетта потому, что он делал их богатыми) в 1966 году его никто еще не знал. Перенесемся в начало 1980-х – и увидим, что он не сильно продвинулся. В 1983 году Fortune нанял свободного репортера Эндрю Тобиаса, чтобы написать статью о письмах Баффетта акционерам (см. страницу 53), и до этого Тобиас никогда не слышал об этом парне. Это значит, что Тобиас пропустил большую статью, которую Уоррен написал для журнала в 1977 году (см. страницу 21) и по поводу которой он все еще получает письма. Середина книги, которая начинается с моей статьи, опубликованной в 1988 году «История Уоррена Баффетта», описывает, как он добавил вторую профессию, бизнес-менеджмент, к своей старой – профессии инвестора, – и потом, конечно, он сделал так, что Berkshire Hathaway стала играть огромную роль в истории корпоративной Америки. Немногие люди осознают, насколько незначительной компания была раньше. В 1965 году, когда Уоррен стал ею управлять, Berkshire была всего лишь производителем текстиля в Новой Англии, слишком маленькой, чтобы попасть в список Fortune 500. К 2011 году, однако, она значилась в этом списке под 7-м номером. Это расстановка по доходам, что и является основным критерием в списке Fortune 500. По рыночной стоимости, что является, по мнению Баффетта, более высоким достижением, Berkshire была под номером 9.

«Требуется 20 лет, чтобы создать репутацию, и 5 минут, чтобы ее разрушить. Вы будете относиться к делам по-другому, если подумаете об этом».

И все это случилось в пределах жизни одного человека, которая, конечно, еще не закончилась. Последние годы, о которых рассказывается в книге, завершают, так сказать, путь Баффетта, который уходит за пределы инвестирования в филантропию. Для этого шага ему не потребовалось изобретать философию. Он никогда не был приверженцем передачи большого богатства по наследству (см. страницу 81), и почти все его деньги всегда предназначались на благотворительные цели. Но он всегда полагал, что его жена, Сьюзи, которая была на два года его младше, проживет дольше него и именно она будет жертвовать его деньги. Потом Сьюзи умерла от сердечного приступа в 2004 году, и бремя благотворительности вернулось тяжкой ношей на плечи Уоррена. Таким образом, в 2006 году он заявил в своем обращении, что он начнет жертвовать свои деньги без промедлений, а в 2010 году он сделал следующий шаг вместе с Биллом и Мелиндой Гейтс, создав «Клятву дарения». Fortune каждый раз первым освещал новости в главных статьях, которые появятся ближе к концу этой книги. Можно вытащить этого человека из инвестирования, но инвестирование из него – никогда, определенно. Последняя статья в этой книге – переписанное письмо Уоррена акционерам в его ежегодном отчете за 2011 год – объясняет три типа инвестирования и тот тип, который предпочитает он. Ничего особенно удивительного в его выборе нет, но новая доза инвестиционных советов Баффетта по мере того, как вы заканчиваете читать эту книгу, никогда не повредит. Составление этой книги провело меня снова по моему собственному пути в Fortune (c 1954-го и по сей день) и через бесконечные напоминания писать фамилию Баффетт через две «т». И, что более важно, это было продолжительное и приятное напоминание об инвестиционном и деловом гении Баффетта, о его творческом подходе и – не последнее качество из этого списка – последовательности мышления. Друг известного писателя Уильяма Бакли сделал заявление о нем, которое я здесь перефразирую. Fortune, и мне в том числе, повезло стоять бок о бок с Уорреном Баффеттом по мере того, как он становился Уорреном Баффеттом.

От автора. Джонс, с которым никто не сравнится

Может быть, странно начинать книгу об одном человеке – Уоррене Баффетте – с отрывка о другом – Альфреде Уинслоу Джонсе. Но эта статья 1966 года о Джонсе заслуживает вашего внимания. Начну с того, что впервые, когда в журнале Fortune упоминается имя Баффетта, хотя, к нашему стыду, мы неправильно написали его фамилию – «Баффет», с одной «т». Я допустила эту ошибку: искренне ваша Кэрол Лумис, редактор этой книги и автор многих статей, включенных в нее, в том числе и нижеследующей. Позже мой муж, Джон Лумис, на тот момент менеджер по продажам компании, занимающейся безопасностью организаций, встретил Баффетта, который вскоре позвонил мне лично и вместо ругани пошутил насчет ошибки в имени. Потом они с женой, Сьюзи, пригласили нас с Джоном на обед здесь, в Нью-Йорке, что положило начало дружбе, которая с течением времени, можно сказать, и привела к этой книге.

Вторая отличительная черта статьи в том, что она довольно широко представила миру А. У. Джонса и его концепт хедж-фондов. Нельзя сказать, что Джонс был первым на Уолл-стрит, кто создал нечто подобное: Бенджамин Грэм, например, еще раньше управлял партнерской фирмой, которая использовала стратегии хеджирования. Но стремительный успех Джонса был откровением для большинства читателей Fortune. Статья стала жить своей жизнью, став неофициальным подтверждением рабочей теории для многих людей, поспешивших организовать свои фонды по тому же принципу, как и Джонс. Работы о хедж-фондах почти всегда ссылаются на ту самую статью как на краеугольный камень в развитии индустрии.

Тот, кто внимательно ее читал, заметит неуверенность уже в первом же предложении: «Есть причины полагать…» – едва ли это можно назвать громким заявлением. Причина тому – неполнота моих знаний о том, как поживают другие частные инвесторы. Работая над материалом, я изучила отчеты частного инвестора А. W. Jones & Co., у которого были лучшие показатели, однако одного источника точно недостаточно для подготовки всесторонней статьи.

Если бы отчеты Buffett Partnership Ltd. из Омахи тогда были у нас в руках, сравнение компаний Баффетта и Джонса стало бы интересным, но едва ли однозначным. У нас на руках имелись десятилетние отчеты компании, но товарищество Buffett Partnership вело свои отчеты по календарным годам, и на тот момент их было только девять. Что касается пятилетних отчетов, A. W. Jones & Co. закончила свой финансовый 1965 год в мае и за этот период получила 325 % прибыли. Buffett Partnership завершила свой финансовый 1965 год в декабре и получила 334 %.

Но истории и пути этих двух человек скоро разошлись: как мы узнаем из следующей статьи, Баффетт закрыл свое товарищество, а Джонс продолжил деятельность, но впоследствии из-за роста фондовой биржи начались трудности и у него, и у остальных хедж-фондов.

Кэрол Лумис

Апрель 1966 года

Есть причины полагать, что самый профессиональный инвестиционный менеджер на сегодняшний день – это тихий, редко появляющийся на публике человек по имени Альфред Уинслоу Джонс. Немногие бизнесмены слышали о нем, хотя некоторые, вероятно, могут вспомнить его статьи в журнале Fortune; он был нашим штатным корреспондентом в начале 40-х годов. Как бы то ни было, показатели его прибыли на бирже за последние годы сделали его одним из чудес Уолл-стрит – а еще сделали миллионерами нескольких его инвесторов. За пять лет, которые закончились в прошлом мае, 31-го числа (по завершении финансового 1965 года), Джонс получил 325 процентов прибыли на вложенные инвестиции. Фонд Fidelity Trend Fund, который показывал лучшие результаты среди всех инвестиционных фондов за последние годы, получил «всего» 225 процентов. Если считать десятилетний период, закончившийся в мае, Джонс получил 670 процентов прибыли; Dreyfus Fund, лидер среди инвестиционных фондов, который существует в этом бизнесе на протяжении того же десятилетия, заработал 358 процентов прибыли.

Инструмент, который использует Джонс, это не инвестиционный фонд, а коммандитное товарищество. Джонс руководит двумя такими товариществами, у которых немного различаются инвестиционные цели. В обоих случаях, однако, в основе лежит одна инвестиционная стратегия: капитал фонда одновременно максимально используется и «хеджируется». Максимально эффективное использование получается благодаря тому факту, что фонд использует кредитное плечо; «хеджирование» обеспечивается шортами – короткими позициями, которые всегда есть в портфеле фонда. В каждом из двух фондов около шестидесяти инвесторов, и их инвестиции в среднем у каждого сейчас приближаются к сумме примерно в $460 тысяч.

Благодаря достижениям Джонса возникло большое количество других хедж-фондов. За последние два года двое главных партнеров Джонса ушли из компании и основали свои коммандитные товарищества. Одно известно как City Associates (его капитал составляет около $17,5 миллиона), а второе как Fairfield Partners ($14 миллионов) – и у обоих выдающиеся показатели.

В этом месяце новое товарищество, Fleschner Becker Associates, войдет в бизнес хедж-фондов; его управляющие – это брокеры Уолл-стрит, которые работали с Джонсом несколько последних лет. Кроме этих есть множество других хедж-фондов, которые действуют на менее масштабном уровне.

Кроме того, небольшая брокерская фирма под названием L. Hubshman & Co., которая тоже работала с Джонсом, отвергла модель товарищества и основала инвестиционную компанию открытого типа (то есть совместный фонд), который будет инвестировать средства также по принципу хедж-фонда. Остается только наблюдать, можно ли использовать технику Джонса в регулируемой инвестиционной компании настолько же эффективно, как в частном товариществе. Тем не менее действия Hubshman Fund создали новую возможность большому количеству инвесторов получить свою долю в сфере хедж-фондов.

На протяжении большей части своей жизни Джонс, которому сейчас шестьдесят пять, был больше заинтересован в социологии и журналистике, чем в игре на бирже. В 1938 голу он решил получить степень доктора социологии в Колумбийском университете. Во время написания диссертации он работал директором Колумбийского института Прикладного социального анализа, и главной темой его исследований стали классовые различия в США. Этот проект лег в основу его докторской диссертации, опубликованной под названием «Жизнь, Свобода и Собственность» (два года назад ее переиздала корпорация Octagon Books). Журнал Fortune попросил Джонса сократить диссертацию до размеров статьи (в феврале 1941 года) и предложил ему должность журналиста. На протяжении следующих пяти лет (некоторое время он работал в Time) он писал статьи о таких далеких от финансовой темы вещах, как Атлантические конвои, фермерские кооперативы и подготовительные школы для мальчиков. Джонс ушел из корпорации Time в 1946 году, но в марте 1949 года вернулся в качестве независимого журналиста на страницы журнала Fortune со статьей «Тенденции прогнозирования», в которой говорилось о различных «технических» подходах к бирже.

Благодаря исследованиям для этой статьи он понял, что может зарабатывать на бирже, и в начале 1949 года вместе с четырьмя друзьями создал полное товарищество A. W. Jones & Co. Их начальный капитал составлял $100 тысяч, из которых $40 тысяч принадлежали Джонсу. За первый год доход на этот капитал приблизился к удовлетворительному показателю в 17,3 %, и это было только начало. Начальный капитал не весь остался в товариществе, но если бы остался, то сегодня составил бы $4 920 789 (без вычета налогов участников товарищества).

В первые годы Джонс экспериментировал с различными инвестиционными подходами, включая идею хеджирования, которая была фактически его собственной. И впоследствии он все больше внимания уделял оптимизации и разработке этой новой технологии.

В результате концепт хеджирования позволил Джонсу зарабатывать деньги одновременно как на растущих, так и на падающих акциях и также частично защищал его от неверной оценки общей тенденции на бирже. Он предполагал, что рассудительные инвесторы захотят защитить хотя бы часть своего капитала от подобных ошибок. Большинство инвесторов в качестве защиты используют денежные резервы или облигации, Джонс же использует короткие продажи без покрытия или шорты.

Тем инвесторам, которые смотрят на короткие продажи с подозрением, Джонс просто говорит, что использует «спекулятивные техники для консервативных результатов». В качестве иллюстрации Джонс противопоставляет свои методы с методами, которые используют другие инвесторы. Скажем, у них есть $100 тысяч, и они решают инвестировать $80 тысяч из них в акции, а все остальное – в «безопасные» облигации. Джонс же использует эти $100 тысяч, чтобы взять в кредит, например, еще $50 тысяч. (Согласно текущему гарантийному депозиту в 70 %, он не может занять эти деньги на покупку котирующихся акций; однако может занять даже больше $50 тысяч на покупку конвертируемых облигаций и некотирующихся акций.) Из общего числа – $150 тысяч – он может вложить $110 тысяч в те акции, которые ему понравятся, и быстро продать без покрытия акций на сумму в $40 тысяч те акции, которые, по его мнению, переоценены. В итоге у него остается $40 тысяч хеджированной длинной позиции – то есть в противовес короткой позиции – и оставшиеся $70 тысяч полностью незащищенных.

«Общая причина низких цен – пессимизм. Мы ведем бизнес в такой среде не из-за самого пессимизма. Просто нам нравятся цены, которые он образует. Удачные возможности для инвестирования появляются, когда процветающие компании неожиданно оказываются в затруднительных ситуациях, что приводит к падению стоимости их акций».

Эта цифра представляет собой 70 % его первоначального капитала, и Джонс, таким образом, описывает свой риск как 70 %. (На практике же есть дополнительные затруднения: Джонс изменяет конкретное количество долларов в подсчетах на некоторые отдельные акции, цены на которые имеют более переменчивый характер, и, таким образом, они сопровождаются большим риском. Каждая акция в портфеле Джонса обозначена коэффициентом обращаемости – например, у акций Syntex он составляет 6,61, у Kerr-McGee – 1,72, и количество инвестируемых в них долларов увеличивается в соответствии с этими факторами. Добавленные доллары тогда используются, чтобы обозначить риск.) По методам оценки Джонса более традиционный инвестор, который вложил $20 тысяч в облигации, не занимает и не осуществляет короткие продажи, имеет риски в 80 %. Если вся биржа просядет на 10 % и все акции двух его портфелей, соответственно, упадут в цене, Джонс покроет свои расходы хеджированной частью своего портфеля и потеряет меньше на своей нехеджированной позиции – $7 тысяч вместо $8 тысяч, – чем другой инвестор. Если все акции поднимутся на 10 %, Джонс заработает меньше, чем другой инвестор.

Проблема, однако, в том, что нужно купить акции, которые поднимутся в цене больше, чем в среднем на бирже, и сыграть на понижение акциями, которые поднимутся меньше, чем в среднем на бирже (или, на самом деле, упадут в цене). Если ему это удастся, то успех будет максимальным, потому что он использует не только часть собственного капитала, а 150 % от него. Главное преимущество хеджевого концепта, таким образом, в том, что короткая позиция инвестора позволяет ему действовать в долгой позиции максимально агрессивно.

Способности Джонса предсказывать движения биржи оказались не такими уж выдающимися. В начале 1962 года он держал вклады своих инвесторов на позиции высокого риска в 140 %. По мере того как биржа росла, он постепенно увеличивал короткие позиции, но не настолько быстро, как это было необходимо. Его убытки той весной были значительными, но финансовый год инвесторы в итоге завершили с небольшими убытками (это единственный убыточный год за всю историю Джонса). Далее, после обвала цен, он стал более пессимистичным и поэтому сначала не получал прибыль от восстановления биржи. В прошлом году, когда это произошло, Джонс довольно агрессивно торговал во время снижения в мае – июне, а потом стал осторожничать как раз к тому времени, когда начались большие гонки. По мере того как цены росли в августе, Джонс на самом деле перешел на риск в минус 18 % – то есть его короткие позиции превысили длинные, и нехеджированные короткие позиции составили 18 % капитала всего товарищества.

Несмотря на просчеты относительно направления рынка, выбор Джонсом отдельных акций, в общем-то, был блестящим. Когда он наконец-то стал более напористо играть осенью, у него был приличный запас «правильных» акций – например, Syntex, National Video, Fairchild Camera, некоторых авиакомпаний. К концу февраля он увеличил объем прибыли за финансовый год на 38 % в одном фонде и на 31 % в другом, по сравнению с увеличением (включая дивиденды) на 6 % индекса Доу – Джонса.

Любой оператор хедж-фонда объяснит, что, несмотря на важность концепта хеджирования («он нужен мне, просто чтобы спать по ночам», – говорит один из них), истинный секрет его успеха – это способность получать верную информацию об акциях и уметь быстро действовать согласно этой информации. Товарищеская форма организации помогает во всех смыслах, и стоит подробно рассмотреть расстановку сил Джонса.

Джонс изменил форму организации, товарищество с неограниченной ответственностью стало коммандитным товариществом в 1952 году. Так Джонс смог предоставить место в организации нескольким друзьям, которые на тот момент очень хотели, чтобы он управлял их деньгами. Новым партнерам позволили принять участие на условиях, что они могут забрать свои деньги из товарищества, или вложить туда еще, только в конце каждого финансового года. Этот договор все еще существует. Более того, Джонс и другие полные партнеры должны получить в качестве компенсации 20 % любого дохода (после удержания убытков от продаж), реализованного на деньги коммандитных партнеров. Эта договоренность стандартна во всех хедж-фондах, да и идея изначально принадлежала не Джонсу. Бенджамин Грэм, например, уже управлял обществом с ограниченной ответственностью по тем же принципам. На сегодняшний день существуют также фонды взаимного инвестирования – например, Oppenheimer Funds, Equity Fund, Leon B. Allen Fund, – в которых менеджерам платят на основании доходов, хотя и в меньшем объеме; Hubsh-man Fund ставит такие же условия.

Коммандитным партнерам, казалось бы, нет причин жаловаться на огромную прибыль, которую реализует Джонс. Эти сенсационные сравнительные показатели производительности отражают результаты коммандитных партнеров после отчисления части прибыли полным партнерам. Другими словами, эти цифры занижают истинное превосходство A. W. Jones & Co. над фондами Fidelity Trend и Dreyfus в совокупных показателях портфеля.

Нет ничего удивительного в том, что через несколько лет многие инвесторы захотели попасть в товарищества Джонса. Но так как они организованы как частные, незарегистрированные фонды, Джонс смог принять только по несколько дополнительных партнеров в каждом году, в основном тех инвесторов, которые являлись родственниками или близкими друзьями существующих партнеров.

На данный момент, однако, партнеры уже стали довольно неоднородной группой людей. Самая большая доля участия в коммандитном товариществе принадлежит Луису Е. Стивенсу, бизнесмену из Мехико (ранее – главный управляющий General Products S.A., химической компании), который вложил $2260 миллионов в одно из товариществ Джонса в начале этого финансового года. Еще одна крупная доля принадлежит А. Арли Синайко, врачу-терапевту по образованию, впоследствии ставшему профессиональным скульптором. Вместе со своей семьей он инвестировал примерно $2 миллиона в товарищества Джонса; большая часть этих денег представляет собой повышение стоимости активов инвестиционного портфеля. Некоторые представители семьи Ричардсон, владеющей Richardson-Merrel, включая президента компании, Смита Ричардсона-младшего, вложили деньги в товарищество, так же как и Луис Фишер, автор многих книг, включая «Жизнь Ленина», и Самюэль Стэйман, эксперт по игре в бридж. Стэйман, заработавший свое состояние преимущественно на продаже шерсти, также вложил деньги в два других крупных хедж-фонда, City Associates и Fairfield Partners, и в Buffet [так!] Partnership Ltd., товарищество с капиталом в $45 миллионов в Омахе, использующее принципы хеджирования в некоторых случаях, но в основном довольно успешно сосредоточенное на долгосрочном инвестировании. Другой выдающийся бизнесмен, работающий с хедж-фондами, – это Лоренс Тиш, президент Loew’s Theatres, и Maurice Perlstein, бывший президент компании Kellwood.

В общем и целом коммандитные акционеры Джонса держат в фонде $44 898 миллионов, по данным на первое июня. Из этого количества около $5 миллионов представляют собой инвестиции близких и родных десяти генеральных партнеров. Вдобавок к этому инвестиции самих генеральных партнеров, которые договорились держать все свои фонды в товариществе, составляют $5 миллионов долларов. Из этого числа около $2 миллиона принадлежат самому Джонсу. (Его двое детей, оба компаньоны-вкладчики, вложили в партнерство $2500 миллионов.) В общем, включая заработок на данный момент в текущем финансовом году, Джонс управляет капиталом общей стоимостью примерно в $70 миллионов. Даже учитывая заемный капитал, его оборот не больше, чем у среднего взаимного фонда.

Но вес капитала, с которым управляется Джонс на Уолл-стрит, в несколько раз усиливается тем, что, как и все операторы хедж-фондов, он щедрый генератор комиссий. Так у коротких продаж результатом бывают только краткосрочные заработки или потери, а операторы хедж-фондов покупают и продают их достаточно свободно. Точно так же, если Джонс несет потери в коротких продажах, ему легче принять возмещающий выигрыш на длинных позициях. В общем и целом хедж-фонды имеют высокую оборачиваемость портфеля.

Еще одна веская причина, по которой хедж-фонды считают естественным постоянно покупать и продавать акции, в том, что у них есть большие возможности, чем у большинства других фондов, получать мощный поток хороших, свежих идей об акциях от брокеров – и получать их почти моментально. Большинство взаимных фондов, в сущности, вынуждены отдавать большую часть (иногда до 90 %) в качестве комиссий брокерам, которые продают акции их фонда широкой публике. У них остаются очень узкие возможности комиссионных выплат тем фирмам, которые не занимаются продажей взаимных фондов, но зато отлично проводят биржевые исследования. Партнерские же фонды, с другой стороны, не выпускают акций на продажу и, таким образом, могут позволить себе платить щедрые комиссионные за исследования. В случае с Джонсом, эти деньги вообще движутся по кругу. Брокерская фирма Neuberger & Berman управляет практически всеми заказами Джонса, но удерживает только около 50 % генерируемых комиссионных; она посылает оставшиеся 50 % в форме так называемых «гив-ап» чеков конкретным брокерам, обозначенным Джонсом. Брокерская фирма, на которую Джонс полностью полагается в плане исследований, получает в среднем около $50 тысяч в виде чеков в год, из этих денег треть или даже больше будет выплачено продавцу, который вел счета и обеспечивал фонд хорошими инвестиционными идеями. Этот продавец, таким образом, и сам будет заинтересован в том, чтобы вовремя информировать Джонса.

Организация Джонса построена таким образом, что решения о покупках и продажах можно принять незамедлительно, без консультации комитета. В компании пять менеджеров портфеля, все они – генеральные партнеры, каждый из которых обладает свободой действий над определенным процентом партнерского капитала; в добавление к этому нескольким сторонним «советникам», один из которых – консультант по инвестированию, остальные – аналитики брокерских фирм или продавцы, даны в управление отдельные части капитала. Либо Джонс, либо его заместитель, Дональд Вудвард, видят каждый заказ прежде, чем он будет осуществлен, но вмешиваются, только когда им кажется, что партнерство перегружено данными акциями, – например, если некоторые из менеджеров портфеля покупают акции в одно и то же время или ставят себя в нежелательную рискованную позицию.

Все менеджеры портфеля скажут вам, что, учитывая долгосрочный тренд повышения рынка в длительной перспективе, самая сложная работа – выбирать хорошие акции для коротких продаж. Аналитики с Уолл-стрит обычно концентрируются на поисках обостренных ситуаций в корпорациях и лишь изредка подкидывают Джонсу многообещающие короткие позиции. В итоге он и другие менеджеры хедж-фондов обычно считают, что им повезло, если они сыграют в ноль на портфеле акций, проданных на понижение. В начале прошлого месяца Джонс играл на понижение с акциями около шестидесяти компаний, включая Korvette, Bristol-Myers, Admiral, и DuPont. Все крупные хедж-фонды играли на понижение акциями Control Data.

В последнее время Джонс все больше и больше путешествует и занимается благотворительными проектами, многие из которых финансируются его собственным «Фондом добровольной службы». Он принимал участие в нескольких полевых выездах Корпуса мира, и его собственный фонд сейчас поддерживает деятельность пяти молодых социальных работников из Индии в Америке, это в некотором роде «Корпус мира наоборот». Он также думает написать еще одну книгу – о том, что делать с нищетой в США.

Из статьи. «Тяжелые времена наступили для хедж-фондов»

После долгих лет получения огромных доходов, большая часть которых зарабатывалась на крайне спекулятивной бирже 1968 года, зарождающуюся индустрию хедж-фондов поразило жесткое снижение рынка. Стратегии хеджирования, которые должны были защитить средства, провалились. Большинство фондов потерпели убытки, некоторые пострадали от изъятия вкладчиками капитала, другие свернули свою деятельность.

Однако, в отличие от них, товарищество Buffett Partnership – про которое в этой статье есть небольшой отрывок – получило прибыль в 1969 году, как и уже много лет подряд. Фонд вырос до $100 миллионов активов компании (сравните с $160 миллионами, разделенными между двумя фондами под управлением А. У. Джонса).

Но Уоррен Баффетт, которому тогда было тридцать девять лет, едва ли радовался своему счастью. Он считал этот переизбыток спекуляций 1968 года немыслимым. «Это – биржа, которую я просто не могу понять», – говорил он. Он также предсказывал, что зарабатывать деньги на акциях в будущем станет гораздо сложнее. Итак, в 1969 году он объявил, что после тринадцати лет успешной деятельности он закроет Buffett Partnership в конце года.

Как раз с этого и начинаются те два абзаца из статьи, написанной про Баффетта, которые мы публикуем здесь. В этом отрывке также раскрываются выдающиеся показатели выручки, которую Баффетт принес своим коммандитным партнерам: объединенная ежегодная прибыль за тринадцать лет составила 23,8 %. «Валовые» показатели фонда – до того, как Баффетт забрал свою поощрительную компенсацию – были изначально еще более невероятными: полная ежегодная прибыль – 29,5 %, в сравнении с сопоставимым общим доходом индекса Доу – Джонса – 7,4 %. Баффетт и сам сколотил состояние на управлении товариществом – около $25 миллионов.

Причина, по которой Баффетт стремился закрыть товарищество, оказалась проста – чтобы не потерять деньги. И действительно, в последующие годы биржа переживала тяжелые времена, в особенности в 1973 и 1974 годах. Но купленные акции, конечно, продолжали десятилетиями щедро награждать своих инвесторов. К счастью для Баффетта – и для тех инвесторов, кто последовал за ним, – он оставался на бирже как исполнительный президент Berkshire Hathaway и основной инвестор избытка денежных средств компании.

Еще одна заявленная причина закрытия товарищества – то, что пришло время перестать копить деньги и сосредоточиться на других вещах, – просто канула в Лету. Не деньги двигали Баффеттом. По сей день он ведет довольно скромное существование. Сам процесс заработка денег был для него нескончаемой увлекательной игрой. Одна часть этой игры закончилась, когда он закрыл товарищество. И, когда принялся управлять Berkshire, началась другая.

Наступление 1970 года принесет с собой не только кончину определенных неуспешных хедж-фондов и приостановку деятельности других, но также обозначит ликвидацию одного из старейших, крупнейших и самых успешных в стране инвестиционных товариществ, Buffett Partnership из Омахи.

Назвать деятельность Баффетта хеджированием можно лишь отчасти, поскольку 39-летний Уоррен Э. Баффетт, генеральный партнер, принимает долевое участие в доходах коммандитных акционеров. (Это довольно необычная схема, так как коммандитные акционеры оставляют себе полностью только до 6 % ежегодного заработка; от суммы свыше этого Баффетт получает одну четвертую долю.) Во всем остальном он сильно отличается от обычных хедж-фондов тем фактом, что инвестирует почти исключительно в ситуации «долгосрочной ценности». Показатели Баффетта были исключительными. За тринадцать лет существования партнерства каждый год (включая 1969-й) был доходным, Баффетт обеспечил постоянный прирост средств инвесторов с ежегодной прибылью в 24 %.

Но сейчас, к безмерному сожалению его коммандитных партнеров, Баффетт выходит из игры. Причин у него на это несколько, включая его личное внутреннее ощущение, что время и деньги (он стал миллионером уже много раз) теперь должны быть направлены на другие цели, нежели просто заработок еще большего количества денег. Баффетт также считает, что все соки были выжаты из биржи и получать подобную прибыль в будущем станет гораздо труднее. В итоге он предложил своим инвесторам «пассивно» выйти из игры, инвестировав деньги товарищества не в акции, а скорее в муниципальные облигации.

Отрывок из статьи Кэрол Лумис

Январь 1970 года

Полный текст статьи «Тяжелые времена наступили для хедж-фондов» доступен на сайте fortune.com/buffettbook.

«Инфляция играет злую шутку с владельцами акций»

В эту книгу включены двенадцать статей, написанных самим Уорреном Баффеттом. Две из них он написал для журнала Fortune, и первая напечатана ниже. Остальные – два значительных выступления, которые Баффетт впоследствии переработал в статьи; важное письмо, которое написал конгрессмену; его благотворительное заявление и шесть выжимок из ежегодного письма акционерам Berkshire.

Ради этой статьи, которая открывает список из двенадцати работ Баффетта, главный и очень талантливый редактор Fortune Дэн Селигман поехал в Омаху, чтобы поговорить с Баффеттом о переработке его первого варианта. Селигман выяснил, что этот писатель, получающий доллар за статью, напрочь отказывается сократить ее и недоброжелательно относится к изменениям любого характера. В какой-то момент разочарованный Селигман позвонил старшему редактору Fortune Бобу Любару и предположил, что журналу, вероятно, не стоит публиковать статью совсем. Но Любар ответил, что считает статью стоящей и отказываться от ее публикации не следует.

Статья, которая в итоге вышла в печать – без сомнения, она содержит в себе, по крайней мере, несколько правок Селигмана, – послужила ярким примером того, насколько выдающимся является талант Баффетта размышлять над трудными проблемами. И по сей день эту статью многие помнят за многогранное, глубинное понимание вопроса. И сам Баффетт, и журнал Fortune все еще получают письма относительно нее с комментариями то об одном, то о другом аспекте.

Тем не менее Баффетт оказался неправ в нескольких смыслах. Прежде всего он (как и остальной мир бизнеса в целом) считал, что высокий уровень инфляции останется на том же уровне и будет дальше приносить инвесторам неприятности. Чего он не мог предвидеть – это появления решительного Пола Волкера, который занял кресло президента правления Федеральной резервной системы США в 1979 году и гениально справился с инфляцией.

Во-вторых, Баффетт неверно оценил курс налоговой ставки на прибыль предприятий, который, как он считал, вряд ли понизится. В реальности же снижение налога началось в 1979 году, предельная ставка снизилась – от 48 %, которые она составляла на момент написания статьи, до 35 % на сегодняшний день.

Это позволяет объяснить, почему Баффетт также ошибся в своем предположении, что рентабельность капитала крупнейших корпораций продолжит колебаться на отметке около 12 %. К 1981 году я писала статью под названием «Рентабельность разбивает потолок», в которой говорилось, что средняя прибыль компаний из списка Fortune 500 за последние пять лет – несмотря на высокий уровень инфляции – увеличилась в среднем до 14,8 %. Статья относила такой скачок к тому, что корпорации стали чуть больше применять заемный капитал, увеличили свою маржинальную прибыль до вычета налогов и что снизилась налоговая ставка.

Сегодня Баффетт говорит, что если бы капитализм работал идеально, конкуренция держала бы маржинальную прибыль на низком уровне. Тем не менее добавляет: «Тут уж ничего не скажешь – я был неправ в своих предположениях, особенно относительно налогов».

Однако он все еще убежден, что высокий уровень инфляции определенно играет злую шутку с владельцами акций, и приводит примеры тех лет, когда инфляция была не под контролем. До тех пор пока Волкер не нормировал инфляцию и не установил ее ниже 8 % в 1982 году, вспоминает Баффетт, инвесторы, которые покупали акции в 1977 году, страдали от однозначных потерь покупательской способности.

Кэрол Лумис

Уже давно не секрет, что акции, как и облигации, довольно плохо ведут себя в инфляционной среде. Мы существуем в такой среде в течение большей части последнего десятилетия, и это было действительно проблемное время для акций. Но причины проблем на бирже за этот период все еще не до конца понятны.

Нет никакой загадки в проблемах, с которыми сталкиваются держатели облигаций в эру инфляции. Когда ценность доллара падает месяц за месяцем, безопасность дохода и основных платежей, выраженная этими самыми долларами, будет под угрозой. И не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы четко это понимать.

Довольно долго считалось, что акции – нечто совсем иное. Долгие годы общепринятой истиной было то, что акции защищены от инфляции. Это предположение корнями уходило в тот факт, что акции не являются требованием и не относятся к доллару так, как облигации, они представляют собой владение компанией с производственными мощностями. Акции, как считали инвесторы, будут удерживать свою ценность в реальных единицах, и не важно, сколько политики напечатают денег.

Так почему же в итоге этого не случилось? Главная причина, по моему мнению, в том, что акции по своей экономической сущности очень схожи с облигациями.

Я знаю, что это мнение покажется эксцентричным многим инвесторам. Они тут же заметят, что дивиденды на облигацию фиксированы, тогда как доход на вложения в акционерный капитал может существенно различаться из года в год. И это действительно так. Но любой, кто исследует комплексную прибыль, которая была заработана компаниями в течение послевоенных лет, обнаружит нечто невероятное: прибыль от вложений в акционерный капитал на самом деле не слишком меняется с течением времени.

За первое десятилетие после войны, завершившееся в 1955 году, промышленный индекс Доу – Джонса имел средний ежегодный доход на акцию в 12,8 %. За второе десятилетие эта цифра снизилась до 10,1 %. В третье десятилетие составила 10,9 %. Данные более широкого круга компаний, входящих в список Fortune 500 (чья история начинается только в середине 50-х годов), показывают, в принципе, схожие результаты: 11,2 % за десятилетие с 1955 по 1965 год, и 11,8 % за следующее десятилетие, до 1975 года. Показатели за несколько исключительных лет были значительно выше (самый высокий показатель для списка Fortune 500 составил 14,1 % в 1974 году), или ниже (9,4 % в 1958 и 1970 годах), но за остальные годы, и в совокупности, доход на балансовую стоимость актива обычно колеблется рядом с уровнем в 12 %. Он не показывает никаких признаков заметного превышения этого уровня в инфляционные годы (или в годы стабильности цен, если уж на то пошло).

А теперь давайте подумаем об этих компаниях не как о списке акций, а как о продуктивных предприятиях. Давайте также предположим, что владельцы этих предприятий приобрели их по реальной величине капитала. В этом случае их собственный доход составил бы также около 12 %. А из-за того, что доход был настолько стабильным, мы можем, логически, считать его дивидендами.

«Я расскажу вам, как разбогатеть на Уолл-стрит: будьте осторожным, когда другие жадничают. Будьте жадными, когда другие осторожничают».

Конечно, в реальном мире те, кто инвестирует в акции, не просто покупают и держат их. Вместо этого многие пытаются перехитрить своих собратьев-инвесторов, чтобы максимизировать собственную долю заработка на доле предприятия. Эта беготня, очевидно бесплодная в сумме, не имеет никакого влияния на получение дивидендов, но уменьшает ту часть, которую получают инвесторы, так как здесь подключаются такие дополнительные расходы, как комиссия за консультацию и брокерские проценты. Выход на активный опционный рынок ничего не добавляет к продуктивности американских предприятий, но требует целого состава – тысяч человек, – чтобы укомплектовать это казино, и дополнительные расходы еще больше увеличиваются.

В реальном мире на самом деле у инвесторов обычно не получается купить акции по балансовой стоимости. Иногда удается закрыть сделку ниже балансовой стоимости; обычно, однако, приходится платить цену выше, и тогда еще больше нагрузки возлагается на эти 12 %. Я объясню подробнее это отношение позже. А пока давайте сосредоточимся на главном вопросе: по мере того как увеличивалась инфляция, рентабельность собственного капитала оставалась на том же уровне. По сути, те, кто покупает акционерные доли, получают ценную бумагу с обусловленной постоянной прибылью, так же как и те, кто покупает облигации.

Конечно, существуют определенные важные различия между формами акций и облигаций. Первоначальные облигации имеют свой срок действия. Может быть, придется долго ждать, но наступает момент, когда инвестор в облигации может пересмотреть условия своего контракта. Если текущий и предполагаемый уровень инфляции делает его старый договор по выплатам неадекватным, он может выйти из игры до тех пор, пока дивиденды, которые компания будет предлагать, снова не пробудят в нем интерес. Нечто подобное происходит в последние годы.

Акции, с другой стороны, бессрочны. Наступление срока их платежа – вечность. Инвесторы в акции довольствуются лишь тем доходом, который могут заработать американские корпорации. Если им судьбой предрешено зарабатывать 12 %, то именно с этим уровнем инвесторам придется научиться жить. Как группа, инвесторы акций не могут ни отказаться от прав, ни пересмотреть предложение. В общем и целом их обязательства только увеличиваются. Индивидуальные компании могут быть проданы или ликвидированы, корпорации могут перекупить собственные акции; в общем балансе же, однако, новый выпуск акций и нераспределенная прибыль гарантируют, что собственный капитал, закрытый в корпоративной системе, будет расти.

Итак, первый плюс достается форме облигаций. Сертификаты облигаций в итоге могут быть пересмотрены; «сертификаты» на капитал предприятия – нет. Конечно же, стоит отметить, что на долгий период времени сертификат на 12 % не будет нуждаться в каких-то исправлениях.

Существует еще одна крупная разница между стандартным набором облигаций и нашими новыми экзотическими 12 %-ными «сертификатами на капитал», предстающими перед нами на Уолл-стрит в облике сертификатов на акции.

Обычно инвестор в облигации получает полностью свой сертификат в форме наличных, и ему остается заново инвестировать их как можно выгоднее. Наш «сертификат на капитал» акционерного инвестора, наоборот, частично принадлежит компании и реинвестируется на том уровне, на котором компания зарабатывает на данный момент. Другими словами, возвращаясь обратно к нашей корпоративной вселенной, часть из 12 %, заработанных ежегодно, выплачивается дивидендами, а часть возвращается обратно в корпорацию, чтобы снова заработать 12 %.

Эта характеристика акций – реинвестирование части сертификата – может быть как хорошим признаком, так и плохим, в зависимости от сравнительной привлекательности этих 12 %.

В 50-х и в начале 60-х годов это было очень хорошей характеристикой. Облигации приносили только 3–4 % прибыли, так что право реинвестировать автоматически часть сертификата на капитал под 12 % было большой ценностью. Заметим, что инвесторы не только могли инвестировать собственные деньги и получить этот доход в 12 %. Цены на акции в тот период варьировались гораздо выше их учетной стоимости, и инвесторы были защищены повышенным тарифом, который пришлось заплатить, от прямого извлечения прибыли из лежащей в основе корпоративной вселенной, на каком бы уровне эта вселенная ни приносила доходы. Невозможно платить намного больше номинала за 12 %-ную облигацию и самому еще зарабатывать 12 %.

Но на нераспределенную прибыль инвесторы могут зарабатывать 12 %. В итоге нераспределенная прибыль позволила инвесторам покупать по учетной стоимости часть предприятия, которая в экономической среде, тогда существовавшей, стоила гораздо больше.

В сложившейся тогда ситуации очень мало можно было сказать насчет дивидендов в натуральной форме и очень много – насчет удержания прибыли. И действительно, чем больше денег можно было реинвестировать под ставку 12 %, тем ценнее инвесторы считали свою привилегию реинвестирования и тем больше были готовы платить за это. В начале 1960-х инвесторы с удовольствием платили самые высокие цены за акции электроэнергетических компаний, расположенных в развивающихся районах, зная, что у этих компаний есть возможность реинвестировать очень крупную часть своих доходов. Компании, чьи эксплуатационные условия диктовали большие выплаты наличных средств, котировались по ценам ниже.

Если бы во время этого периода первоклассные, не подлежащие досрочному погашению долгосрочные облигации с 12 %-ными сертификатами существовали, они продавались бы гораздо дороже номинальной стоимости. И если бы это были облигации с добавлением необычных характеристик, а именно, если бы большая часть выплат по сертификатам могла быть автоматически реинвестирована по номинальной стоимости в похожие облигации – выпуск обладал бы еще большей наценкой. В сущности, акции муниципальных компаний, задерживающие большинство заработков в компании, представляли собой именно такие ценные бумаги. Когда ставка реинвестирования в основном составляла 4 %, инвесторы были очень счастливы – и, конечно, также счастливо платили определенную цену.

Оглядываясь в прошлое, инвесторы в акции могут считать, что в период с 1946 по 1966 год им посчастливилось поймать поистине благодатную тройную волну.

Во-первых, они получали преимущество от лежащего в основе рынка корпоративной рентабельности капитала, которая была гораздо выше преобладающих размеров процентной ставки.

Во-вторых, важная часть этого дохода была реинвестирована по ставкам, которые в прочих случаях недостижимы.

В-третьих, у них была возможность возрастания оценочной стоимости базовых собственных средств, когда первые два преимущества стали широко известны. Эта третья особенность означала, что кроме базовых 12 % (или около того), заработанных корпорациями на своем собственном капитале, инвесторы получали бонус, так как промышленный индекс Доу – Джонса увеличивался в цене от 133 % балансовой стоимости в 1946 году до 220 % в 1966-м. Этот процесс прибавления наращивания цен временно позволил инвесторам достичь прибыли, которая превышала базовую прибыльность предприятий, в которые они вкладывали.

Эти райские условия в итоге «открыли для себя» в середине 1960-х многие крупные инвестиционные организации. Но как только эти финансовые слоны начали нападать друг на друга в погоне за акциями, мы вошли в эру усиливающейся инфляции и повышенных процентных ставок. Что довольно логично, процесс повышения цен пошел вспять. Повышение процентных ставок безжалостно снизило стоимость всех существующих инвестиций с фиксированными купонами. И по мере того, как курс долгосрочных корпоративных облигаций начал двигаться вверх (и в итоге достиг уровня в 10 %), прибыль на капитал компаний в 12 % и «привилегия» реинвестирования стали восприниматься совсем по-другому.

Акции, что, в общем-то, верно, считаются более рискованными бумагами, чем облигации. Хотя этот купон на долю капитала более-менее фиксирован относительно промежутка времени, он все же немного колеблется из года в год. На отношение инвесторов к будущему могут сильно повлиять эти первоначальные изменения, хотя часто это довольно ошибочно. Акции также являются более рискованными потому, что у них нет лимита по срокам платежей. (Даже у самого дружелюбного брокера не хватило бы мужества продавать облигации сроком на сто лет, даже если это были бы доступные и «безопасные» облигации.) Из-за дополнительного риска инвесторы, естественно, ожидают гораздо больший доход от акций, чем от облигаций, – 12 % прибыли на капитал, сравним с облигациями на 10 %, выпущенными в той же корпоративной среде – такие показатели не подходят под определение комфортных. По мере того как разброс цен уменьшается, инвесторы в акции начинают искать выход.

Конечно, как группа, они не могут выйти из игры. Они лишь могут создать большую активность на рынке, потерпеть солидные издержки и в итоге достичь снижения уровня оценочной стоимости, которая будет отражать меньшую привлекательность 12-%-ного купона на прибыль от капитала в условиях инфляции. Инвесторы в облигации пережили целый ряд потрясений за последнее десятилетие, обнаружив, что не существует никакой магии, прикрепленной ни к одному из видов дивидендов: при 6 %, при 8 % и даже при 10 % облигации все еще могут провалиться в цене. Инвесторы в акции, которые в общем и целом и не подозревают, что у них тоже есть «свидетельство на выплату процентов», все еще учатся на своих ошибках и продолжают набивать шишки.

Но должны ли мы считать, что 12 %-ное свидетельство на прибыль от акций неизменно? Существует ли такой закон, который говорит, что корпоративный доход от капитала компании нельзя скорректировать в большую сторону при постоянно увеличивающемся среднем уровне инфляции?

Конечно, подобного закона нет. С другой стороны, американские корпорации не могут увеличивать заработок только по желанию или указу. Чтобы увеличить прибыльность, нужно будет, чтобы компания достигла хотя бы одного из следующих пунктов:

1) увеличение оборота, то есть соотношения между продажами и общим количеством объектов имущества, используемых в бизнесе;

2) использование более дешевых заемных средств;

3) использование большего количества заемных средств;

4) понижение налога на прибыль;

5) более широкая эксплуатация рентабельности продаж.

И это все. Не существует других способов увеличить доходы на капитал компании. Давайте рассмотрим подробнее, что конкретно можно сделать.

Начнем с оборота средств. Три главные категории объектов имущества, которые стоит рассматривать для этого, – дебиторская задолженность, запасы и объекты основных средств, такие как заводы и техника.

Дебиторская задолженность увеличивается пропорционально увеличению продаж, вне зависимости от того, вызвано ли увеличение в долларовых продажах физическим объемом или инфляцией. Здесь нет никакой возможности улучшить что-либо.

«Намного лучше купить очень хорошую компанию по справедливой цене, чем покупать ничем не примечательную компанию по привлекательной цене».

Что касается объектов основных средств, ситуация не такая уж простая. На протяжении длительного времени, возможно, ожидалось, что тенденция по количеству объектов будет соответствовать тенденции показателей продаж. В короткий промежуток времени, однако, физическая скорость оборота может изменяться в ту или иную сторону из-за особого влияния определенных параметров – например, из-за ожидаемых издержек или факторов, сдерживающих рост.

Метод учета ценных бумаг, при котором первыми продаются бумаги, поступившие последними (или метод LIFO) служит для того, чтобы увеличить отчетный оборот в периоды инфляции. При использовании метода LIFO, если продажи в долларах увеличиваются из-за инфляции, показатели или остаются на том же уровне (если продажи по количеству не растут), или последуют за увеличением продаж в долларах (если продажи по количеству растут). В любом случае оборот доллара увеличится.

В начале 1970-х произошел заметный сдвиг по направлению к использованию корпорациями метода LIFO для ведения учета (который обладал эффектом уменьшения объявленной прибыли и налоговых выплат). Теперь кажется, что эта тенденция замедлилась. И все же существует большое количество компаний, действующих по методу LIFO, и немалая возможность того, что и другие станут пользоваться данной системой, – это обеспечит последующее увеличение отчетного оборота.

Что касается объектов основных средств, любое увеличение уровня инфляции, учитывая, что он влияет на все продукты одинаково, вначале будет обладать эффектом увеличения оборота. Это действительно так, потому что на продажах тут же будет сказываться новый ценовой уровень, в то время как счет основных средств будет отражать лишь небольшие изменения, то есть по мере того, как существующие объекты будут сниматься с эксплуатации и заменяться новыми, по новым ценам. Очевидно, что чем медленнее компания производит этот процесс замены, тем больше возрастет коэффициент оборачиваемости. Этот эффект заканчивается, однако, когда цикл замены производственных средств завершается. Предполагая, что уровень инфляции постоянный, продажи и объекты основных средств начнут подниматься в цене соответственно с уровнем инфляции.

Из вышесказанного понятно, что инфляция станет источником некоторого увеличения уровня оборота. Некоторые улучшения определенно возникнут из-за метода учета LIFO, некоторые будут возможны (если инфляция увеличивается) потому, что увеличение в продажах происходит быстрее, чем увеличение стоимости производственных активов. Но эти улучшения, скорее всего, будут довольно скромными и, вероятнее всего, не станут причиной значительного увеличения дохода на основной капитал. За десятилетие, с 1965 по 1975 год, несмотря на преимущественно увеличивающийся уровень инфляции и полномасштабное использование метода ведения счета LIFO, коэффициент оборачиваемости капитала компаний списка Fortune 500 увеличился совсем немного – с 1,18/1 до 1,29/1.

Привлечение более дешевого заемного капитала? Вряд ли. Высокий уровень инфляции позволяет кредитам выглядеть привлекательнее, но при этом они не становятся дешевле. Стремительный уровень инфляции создает быстрое увеличение потребностей в капитале; и заемщики по мере того, как становятся все более недоверчивыми к долгосрочным контрактам, будут более требовательными. Но даже если не последует увеличения процентных ставок, заемные средства окажутся дороже из-за того, что средняя цена задолженности в документации компании на данный момент меньше, чем будет цена ее замещения. А замещение ее будет необходимо, так как существующий долг все растет. В общем-то, получается, что грядущие изменения в стоимости заемных средств, кажется, окажут только отрицательный эффект на доход от основного капитала компании.

Использование большего количества заемных средств? Американский бизнес уже исчерпал большинство, если не все, возможности займов, которые когда-то были легкодоступны. Доказательства этому утверждению можно увидеть в другой статистике среди компаний Fortune 500: за двадцать лет, вплоть до 1975 года, доля капитала держателей акций в процентном соотношении активов упала в этих компаниях с 63 % до 50 %, а иногда и ниже. Другими словами, каждый доллар собственного капитала компании теперь закредитован гораздо сильнее, чем это было раньше.

Ирония финансовых требований, вызванных инфляцией, в том, что очень прибыльные компании – в общем-то, обладающие лучшей репутацией – требуют сравнительно немного заемного капитала. Но отстающим в плане доходности компаниям заемных средств достаточно не бывает. Кредиторы понимают эту проблему сейчас гораздо лучше, чем десятилетие назад – и, соответственно, не позволяют жадным до финансов низкодоходным предприятиям брать целую кучу кредитов.

Тем не менее, учитывая условия инфляции, многие корпорации, вероятно, в будущем обратятся к большему количеству заемных средств, как к средству стабилизации прибыли на основной капитал. Президенты компаний пойдут на этот шаг потому, что им потребуется просто огромное количество капитала – иногда лишь для того, чтобы поддерживать тот же физический объем бизнеса, – и они захотят получить его без сокращения дивидендов или дополнительного выпуска акций, которые из-за инфляции будут выглядеть отнюдь не привлекательно. Естественной реакцией компаний будет брать кредиты один за другим, практически вне зависимости от их стоимости. Они, скорее всего, будут вести себя как те энергетические компании, которые ругались с банками из-за одной восьмой ставки процента в 1960-х и радовались, если находили финансирование долга под 12 % уже в 1974 году.

Дополнительное кредитование по существующей процентной ставке, однако, будет менее выгодно для дохода на собственный капитал, чем дополнительное кредитование с 4 %-ной ставкой в начале 1960-х. Существует также проблема, что более высокие коэффициенты задолженности вызывают снижение уровня кредитоспособности, что создает дальнейшее увеличение стоимости кредита.

Так что это еще один способ, который можно добавить к вышеописанным, с помощью которого может возрасти цена заемных средств. В общем и целом более высокая цена кредитования уменьшает преимущества более масштабного кредитования.

Кроме того, американские корпорации закредитованы гораздо сильнее, чем это отражено в официальных балансовых сводках. У многих компаний есть огромные обязательства по пенсионному обеспечению, которые будут применяться к уровню оплаты труда, актуальному на тот момент, когда нынешние работники уйдут на пенсию. При низком уровне инфляции в 1955–1965 годах обязательства, вытекающие из подобных пенсионных планов, были довольно предсказуемы. Сегодня же никому на самом деле не известно, каковы будут обязательства компании. Но если инфляция будет оставаться на уровне около 7 % и в будущем, то двадцатипятилетний сотрудник, который сейчас зарабатывает $12 тысяч и повышение зарплаты которого будет лишь соответствовать расходам на проживание, будет зарабатывать $180 тысяч, когда выйдет на пенсию, в шестьдесят пять лет.

Конечно, в каждом ежегодном отчете присутствует очень точная цифра, которая заявлена как пенсионное обязательство. Если бы эти цифры были по-настоящему правдивыми, корпорация бы просто могла собрать эту сумму, добавить к ней существующие активы пенсионного фонда, передать всю сумму страховой компании, чтобы она подсчитала нынешние пенсионные обязательства корпорации. На практике же, как это ни прискорбно, невозможно найти страховую компанию, которая захочет даже выслушать предложение подобного рода.

Фактически любой финансовый директор в Америке испытал бы ужас от идеи выпустить облигацию «стоимости проживания» – не подлежащее досрочному погашению обязательство с сертификатом, привязанным к индексированию цен. Но через частную пенсионную систему корпоративная Америка на самом деле приняла на себя обязательства по огромной сумме долга, которые можно приравнять к подобной облигации.

Большее количество заемных средств, взятых посредством общепринятой кредитной системы или незарегистрированного индексируемого «пенсионного долга», акционерам стоит рассматривать со скептицизмом. Доход в 12 % от предприятия, которое свободно от долгов, гораздо выше по качеству по отношению к тому же доходу, достигнутому бизнесом, набравшему кредитов по самые уши. Это означает, что сегодняшняя прибыль на капитал в 12 % порой оказывается менее ценной, чем 12 %-ный доход двадцать лет назад.

Снижение корпоративного дохода на прибыль вряд ли произойдет. Инвесторы американских корпораций являются держателями акций, которые можно считать акциями класса D. Акции классов A, B и C представлены требованиями федерального, муниципального правительств и правительства штата на налог на прибыль предприятий. Эти «инвесторы» в действительности не имеют прав на активы компании; однако они получают большую часть заработка, включая заработок, генерируемый приращением собственного капитала, который становится результатом удержания части прибыли, принадлежащей акционерам класса D.

Еще одна очаровательная характеристика этих великолепных акций классов A, B и C в том, что доля корпоративного заработка на акцию может быть увеличена быстро, значительно и без дополнительных платежей. Это может произойти благодаря одностороннему голосованию любого из классов держателей акций, например благодаря решению конгресса в случае с акциями класса А. Ко всему прочему, можно добавить, что один из классов иногда может голосовать за увеличение своей доли в капитале бизнеса задним числом – как обнаружили, к своему разочарованию, компании, которые вели деятельность в Нью-Йорке в 1975 году. Когда бы инвесторы акций класса A, B или C ни решили проголосовать за присуждение себе большей части бизнеса, доля класса D – которая принадлежит обычным инвесторам – уменьшается.

Заглядывая вперед, неблагоразумно будет предполагать, что люди, контролирующие акции A, B и C, проголосуют за уменьшение собственной доли в долгосрочной перспективе. Акциям класса D, вероятно, будет сложно удерживать свою долю на прежнем уровне.

И, наконец, пятый из возможных источников увеличения прибыльности акций – это увеличение прибыли от основной деятельности. Вот здесь некоторые оптимисты могут надеяться достигнуть какого-нибудь выигрыша. Нет никаких доказательств, что надежды не оправдаются. Но в каждом долларе есть лишь 100 центов, и на этот доллар выставляется очень много требований прежде, чем можно посчитать остаточный доход до вычета налогов. Главные требования – это рабочая сила, сырье, энергия и различные налоги, не связанные с доходом. Сравнительная важность этих затрат едва ли снизится в наш век инфляции.

Недавние статистические показатели тем более не вселяют уверенность в том, что доходность вырастет в период инфляции. За десятилетие с 1955 по 1965 год, в период сравнительно низкой инфляции, производственные предприятия, отчет по которым ежеквартально составляет Федеральная торговая комиссия США, имели в среднем ежегодный коэффициент доходности от продаж 8,6 % до вычета налогов. За следующее десятилетие средний коэффициент доходности составил 8 %. Доходность снизилась, другими словами, несмотря на очень заметное увеличение уровня инфляции.

Если бы бизнесу удавалось основывать свои цены на стоимости возмещения, доходность тогда росла бы в периоды инфляции. Но правда в том, что большинство крупных компаний, несмотря на распространенное мнение об их господстве на рынке, просто не могут достичь улучшения в показателях. Учет стоимости возмещения почти всегда показывает, что заработки компаний заметно снизились за последнее десятилетие. Если в таких крупных индустриях, как добыча и переработка нефти, стали и алюминия, действительно присутствует то олигополистическое основание, которое им приписывают, можно лишь заключить, что их ценовая политика невероятно ограниченна.

Теперь у вас есть полное представление: пять факторов, которые могут улучшить прибыль на основной капитал, и ни один из них, как показывает глубокая аналитика, не может улучшить ее достаточно заметно в периоды высокого уровня инфляции. После размышлений над этим, может быть, вы будете более оптимистичными, чем я. Но помните, что средняя прибыль в размере 12 % держится на этой отметке уже долгое время.

Даже если вы согласитесь, что сертификат на 12 % дохода предприятия практически неизменен, все еще можно надеяться при этом хорошо существовать в будущем. Можно даже предположить, что так оно и будет. В конце концов, многие инвесторы неплохо жили в таких условиях довольно долгое время. Но вашими будущими доходами будут управлять три переменные: отношение между балансовой стоимостью и рыночной стоимостью, ставки налогообложения и уровень инфляции.

Давайте пройдемся с точки зрения арифметики по балансовой и рыночной стоимости. Если акции постоянно продаются по балансовой стоимости, все очень просто. Если балансовая стоимость акции $100 и средняя рыночная цена $100, то 12 %-ная прибыль от бизнеса принесет 12 %-ную прибыль инвестору (минус издержки, которые на данный момент мы проигнорируем). Если коэффициент прибыли дивидендов составляет 50 %, наш инвестор получит $6 дивидендами и далее $6 от увеличения балансовой стоимости бизнеса, которая будет, конечно, отражена в рыночной стоимости его фондов.

Если акция продается за 150 % от своей балансовой стоимости, картина меняется. Инвестор получит те же $6 дивидендов наличными, но теперь они будут представлять собой только 4 % дохода от вложенных $150. Балансовая стоимость бизнеса все равно поднимется на 6 % (до $106), и рыночная цена вклада инвестора, которая оценивается соответственно в 150 % от балансовой стоимости, также, соответственно, увеличится на 6 % (до $159). Но общая прибыль инвестора, то есть прибыль от повышения рыночной стоимости плюс дивиденды, будет составлять только 10 % по сравнению с 12 %, которые заработал бизнес.

Когда же инвестор покупает акции ниже балансовой стоимости, происходит обратный процесс. Например, если акции продаются по цене, составляющей 80 % от балансовой стоимости, тот же самый заработок и допущения по выплатам принесут 7,5 % от дивидендов ($6 за цену в $80) и 6 % от повышения рыночной цены – и общая прибыль составит 13,5 %. Другими словами, гораздо лучше покупать акции со скидкой, а не акции с надбавкой, как можно было бы предположить с точки зрения здравого смысла.

«Оглядываясь в прошлое, инвесторы в акции могут считать, что в период с 1946 по 1966 годы им посчастливилось поймать поистине благодатную тройную волну».

В послевоенные годы рыночная стоимость промышленного индекса Доу – Джонса была и ужасно низкой – 84 % от балансовой стоимости (в 1974 году) и довольно высокой – 232 % (в 1965-м); большую часть времени коэффициент был гораздо выше 100 %. (В начале нынешней весны он составлял около 110 %.)

Давайте предположим, что в будущем коэффициент будет равняться примерно 100 %, а значит, инвесторы в акции будут зарабатывать полных 12 %. По крайней мере, они могли бы заработать их до вычета налогов и до инфляции.

Насколько большую часть могут отнять налоги от этих 12 %? Логично будет предположить, что для частных инвесторов федеральные, местные и налоги штата на прибыль в среднем будут составлять около 50 % на дивиденды и 30 % – на доходы на капитал. Большая часть некрупных инвесторов смогут, вероятно, платить по несколько сниженной предельной ставке, а многие инвесторы с более крупными долями участия – по заметно более высокой. Согласно новому налоговому законодательству, инвестор с высоким уровнем дохода в городах, облагаемых большими налогами, может иметь предельную ставку на прибыль от капитала вплоть до 56 %.

Так что давайте возьмем 50 % и 30 % в качестве средней ставки для типичного представителя частных инвесторов. Давайте также предположим, в свете недавнего опыта, что корпорации, зарабатывающие 12 % на капитал компании, платят 5 % дивидендов наличными (2,5 % после уплаты налогов) и удерживают 7 %, и эти нераспределенные доходы вызывают соответствующий рост рыночной стоимости (4,9 % после уплаты 30 % налога). Прибыль, после вычета налогов, в таком случае будет 7,4 %. Вероятно, эту цифру можно округлить до 7 %, если отнести остальное к издержкам. Чтобы продвинуть наш тезис об акциях, рассматриваемых в качестве облигаций, еще на одну отметку вперед, можно сказать, что акции должны расцениваться частными лицами как эквивалент 7 % не подлежащей налогообложению вечной облигации.

Это приводит нас к ключевому вопросу: что станет с уровнем инфляции? Никто не знает ответа на этот вопрос, включая политиков, экономистов и ученых мужей государственного управления, которые полагали еще несколько лет назад, что уровни безработицы и инфляции среагируют как дрессированные собачки на небольшие усилия, приложенные то тут, то там.

По многим признакам, стабильных цен не ожидается: инфляция теперь повсеместна; влиятельнейшие группы нашего общества используют свои электоральные преимущества, чтобы переносить, а не решать экономические проблемы; открыто демонстрируется нежелание справляться даже с самыми насущными проблемами (например, энергетические проблемы и распространение ядерного оружия), если их вообще можно отложить; а политическая система награждает законодателей тем, что позволяет их переизбрать, если кажется, что действия политиков вызывают краткосрочные преимущества, несмотря на то что окончательный результат только осложнит проблему в долгосрочной перспективе.

Большинство людей, находящихся сейчас на политической арене, настроены решительно против инфляции и решительно за политику, которая ее вызывает, и это объяснимо. Однако такое биполярное расстройство не вызывает у законодателей тревоги по поводу их реальности; конгрессмены понимают, что их пенсия – в отличие от практически любой, выплачиваемой частным сектором – индексируется изменениями в соответствии с прожиточным уровнем после ухода со службы.

Обсуждения будущего уровня инфляции обычно ведутся в терминах тонкостей кредитно-денежной и налоговой политики. Это важные переменные в определении результата любого способа уравновешивания инфляции. Но как источник инфляция послевоенного времени – это проблема политическая, а не экономическая. Поведение человека, а не финансовой сферы, является ключом. И, когда самим политикам предстоит решить между победой на следующих выборах и следующим поколением, всем понятно, что обычно происходит.

Такая широкая генерализация не показывает точных цифр. Однако мне кажется достаточно возможным, что уровень инфляции будет около 7 % в ближайшем будущем. Я надеюсь, что это предсказание окажется ложным. И очень даже может быть. Предсказания обычно говорят нам больше о предсказателе, чем о будущем. Вы свободно можете посчитать свой собственный уровень инфляции в инвесторском уравнении. Но если вы предвидите в среднем инфляцию в 2–3 %, то смотрите на мир через другие, чем я, очки.

Итак, что мы имеем: 12 % до вычета налогов и действия инфляции; 7 % после вычета налогов и до действия инфляции; и, может быть, 0 % после вычета налогов и действия инфляции.

Едва ли это звучит как доходная формула, которую можно рекламировать на телевидении.

У обычного держателя акций будет больше долларов, но покупательская способность не увеличится. Долой мудрости Бена Франклина («сэкономленный пенни – заработанный пенни»), живите по принципам Милтона Фридмана («человек может с тем же успехом потреблять свой капитал, как и инвестировать его»).

Из подсчетов ясно, что инфляция – это гораздо более затратный налог, чем те, что введены нашими законодательными органами. Инфляционный налог имеет фантастическую способность просто поглощать капитал. Нет никакой разницы для вдовы со сбережениями под 5 % на сберегательном счету, платит ли она 100 % налога на прибыль на доход от процентов в период нулевой инфляции или не платит дохода на прибыль в то время, когда инфляция составляет 5 %. В том или ином случае с нее списывается налог таким образом, что не оставляет ей вообще никакого дохода. Любые деньги, которые она тратит, идут прямиком из ее капитала. Она бы посчитала возмутительным налог на прибыль, но кажется, не замечает, что 6 %-ная инфляция – его экономический эквивалент.

Если мои предположения относительно инфляции близки к верным, неутешительные результаты возникнут не из-за того, что цены упадут, а, несмотря на тот факт, из-за того, что цены повысятся. При уровне примерно 920 пунктов в прошлом месяце индекс Доу поднялся на 55 пунктов относительно показателя, который составлял десять лет назад. Но если учесть инфляцию, Доу упал почти на 345 пунктов – с 865 до 520. И примерно половина выручки Доу была удержана с их владельцев и реинвестирована для того, чтобы достичь даже этого результата.

В следующие десять лет индекс Доу мог бы увеличиться вдвое только при условии комбинации 12 %-ных сертификатов на прибыль от капитала, 40 %-ным коэффициентом выплаты дивидендов, нынешним коэффициентом в 110 % рыночной стоимости по отношению к балансовой стоимости. И с инфляцией в 7 % инвесторы, которые продали бы на отметке в 1800, будут гораздо беднее, чем сегодня, после выплаты налогов на увеличение стоимости активов.

Я уже слышу реакцию некоторых инвесторов на эти пессимистичные мысли. Можно предположить, что, каковы бы ни были сложности, принесенные новой эрой инвестирования, они каким-то образом придумают, как получить превосходные результаты лично для себя. Их успех самый неправдоподобный. И в совокупности рынка, он, конечно, невозможен. Если вы считаете, что можете быстренько покупать и продавать акции, чтобы выиграть борьбу с инфляционным налогом, я хотел бы быть вашим брокером – но не вашим партнером.

Даже так называемые свободные от уплаты налога инвесторы, такие как пенсионные фонды и университетские благотворительные фонды, не скроются от уплаты инфляционного налога. Если мое предположение о 7 %-ном инфляционном уровне верно, заведующий финансовым отделом колледжа должен расценивать первые 7 %, заработанные в каждом году, просто как восстановление покупательской способности фонда. Благотворительные фонды не зарабатывают ничего до тех пор, пока они не будут зарабатывать быстрее, чем крутится инфляционная мельница. При инфляции в 7 % и, скажем, общем доходе от инвестиций в 8 % организации, которые считают, что они свободны от налогов, на самом деле платят налог на доходы в 87,5 %.

К сожалению, главные проблемы, вызванные высоким уровнем инфляции, влияют больше не на инвесторов, а на общество в целом. Доход от инвестиций – это маленькая порция национального дохода, и если реальный доход на душу населения мог бы расти здоровыми темпами при нулевых доходах на реальные инвестиции, социальная справедливость только выиграла бы от этого.

Рыночная экономика создает несколько неравномерный доход для ее участников. Правильное использование голосовых связок, анатомической структуры, физической силы или моральных сил вызывает появление целых кип квитанций (акции, облигации и другие формы капитала) на получение будущего общего национального объема продукции. Правильный выбор предков точно так же может повлиять на пожизненную поставку таких квитанций сразу после рождения. Если даже из-за нулевого реального инвестиционного дохода большая часть национального объема продукции перейдет от подобных держателей акций к равным образом важным и трудолюбивым гражданам, у которых нет таланта зарабатывать на бирже, это вряд ли оскорбит равноправный мир – скорее, станет Божественным Вмешательством.

Но потенциал для реального улучшения благосостояния работников за счет зажиточных держателей акций незначителен. Оплата труда работникам уже в общем и целом в двадцать шесть раз больше выплачиваемых дивидендов, и многие из этих дивидендов сейчас идут в пенсионные фонды, некоммерческие организации, такие, как университеты, а также частным инвесторам, которые далеко не зажиточны. При таких условиях, если сейчас мы передадим все дивиденды зажиточных держателей акций на зарплаты – а это мы сможем сделать только один раз, как убить корову (или, если вам так больше нравится, свинью), – мы увеличим реальные зарплаты на меньшую сумму, чем раньше приобретали от роста экономики за один год.

Тем не менее уменьшение выплат хорошо обеспеченным людям через влияние инфляции на инвестиции даже не обеспечит материала для помощи на короткий срок тем, кто не так хорошо обеспечен. Их экономическое благополучие будет улучшаться или ухудшаться вместе с общим влиянием инфляции на экономику. И это влияние вряд ли будет положительным.

Крупная прибыль в реальном капитале, инвестированном в современные объекты предприятий, должна обеспечить крупную прибыль в экономическом благополучии. Большая доступность рабочих рук, большие потребительские запросы и большие обещания от правительства не приведут ни к чему, кроме как к большой неудовлетворенности из-за отсутствия непрерывного создания и использования дорогих неликвидных активов во всей индустрии. Это уравнение, которое понимают русские, а еще Рокфеллеры. И именно его с невероятным успехом применили в Восточной Германии и Японии. Высокий уровень накопления капитала позволил этим странам достичь успехов в уровне жизни населения со скоростью, сильно превышающей нашу, несмотря на то, как мы гордимся успехами в области энергетики.

Чтобы понять влияние инфляции на реальное накопление капитала, необходимо немного расчетов. Вернемся ненадолго к 12 %-ной прибыли на собственный капитал компании. Такой заработок может быть заявлен после обесценивания, которое предположительно позволит произвести замещение производственных мощностей – если этот завод и оборудование можно будет купить в будущем по ценам, примерно равным изначальной стоимости.

Давайте предположим, что примерно половина заработка выплачивается дивидендами, оставляя 6 % от собственного капитала компании доступными для финансирования будущего роста. Если инфляция низкая – скажем, 2 %, – то по большей части рост будет реальным ростом фактической производительности. При подобных условиях, на 2 % больше нужно будет инвестировать в требования об уплате, в товарно-материальные запасы и в основные средства на следующий год, просто чтобы повторить фактическую производительность этого года – оставив 4 % на вложения в активы для производства большего количества физических товаров. 2 % финансируют иллюзорный рост в долларовом эквиваленте, отражающий инфляцию, и оставшиеся 4 % финансируют реальный рост. Если рост популяции составляет 1 %, то 4 %-ная прибыль в фактической производительности переходит в 3 %-ную прибыль в чистом доходе на душу населения. Это очень грубое описание того, что раньше происходило в нашей экономике.

Теперь предположим уровень инфляции в 7 % и посчитаем, что осталось для роста в реальном выражении после финансирования обязательного инфляционного компонента. И ответ: ничего, – если порядок распределения дивидендов и соотношение собственных и заемных средств не изменятся. После выплаты половины из заработанных 12 %, остаются те же самые 6 %, но они полностью уходят на обеспечение дополнительных денег, которые нужны, чтобы поддерживать прошлогодний физический объем бизнеса.

«Фактически любой финансовый директор в Америке испытал бы ужас от идеи выпустить облигацию «стоимостью проживания» – не подлежащее досрочному погашению обязательство с сертификатом, привязанным к индексированию цен».

Многие компании, сталкиваясь с отсутствием реальных заработков для финансирования физического расширения бизнеса после нормальной выплаты дивидендов, начинают импровизировать. Как, спросят они себя, мы можем перестать платить или уменьшить дивиденды, не рискуя навлечь на себя гнев акционеров? У меня хорошие новости: для них уже имеется готовый набор сценариев.

В последние годы у компаний энергетической индустрии было очень мало или вообще не было возможностей выплаты дивидендов. Или, скорее, они могли выплачивать дивиденды лишь в том случае, если инвесторы соглашались покупать для них акции. В 1975 году электроэнергетические компании выплатили дивиденды по обыкновенным акциям в размере $3,3 миллиарда и попросили инвесторов вернуть $3,4 миллиарда. Конечно, они убедили акционеров оплатить для них кое-что, чтобы не приобрести репутацию, как у Con Ed. Con Ed, хотелось бы напомнить, была достаточно недальновидной компанией и в 1974 году просто сказала своим акционерам, что у нее нет денег, чтобы выплачивать дивиденды. Такая откровенность повлекла за собой катастрофу в рыночной нише.

Чем яростнее энергетическая компания пытается вывернуться из ситуации – возможно, даже увеличивает ежеквартальные дивиденды, а потом просит акционеров (старых и новых) вернуть им деньги обратно. Другими словами, компания выпускает новую акцию. Эта процедура направляет огромное количество капитала сборщикам налогов и солидные суммы – страховым агентам. Все, однако, кажется, остаются в хорошем расположении духа (особенно страховые агенты).

Вдохновленные таким успехом, некоторые компании запланировали и дальнейшие сокращения. В этом случае компания декларирует дивиденд, акционер платит налог, и – вуаля! – выпускается большее количество акций. Наличные не ходят по рукам, хотя Налоговая служба США, как всегда, вмешивается и настаивает на том, чтобы операцию рассматривали так, словно операция была произведена с наличными.

Компания AT&T, например, учредила программу реинвестирования дивидендов в 1973 году. Справедливости ради стоит отметить: считалось, что эта компания действует в интересах акционеров, и использование этой программы, учитывая традиционные финансовые методы, вероятно, считалось полностью приемлемым. Но содержание программы – это просто история наподобие «Алисы в Стране чудес».

В 1976 году AT&T заплатила $2,3 миллиарда дивидендов в виде наличных двум миллионам девятистам тысячам владельцев простых акций. В конце года шестьсот сорок восемь тысяч акционеров (это число увеличилось, в прошлом году их было шестьсот одна тысяча) реинвестировали $432 миллиона (а в прошлом году – $327 миллионов) в дополнительные акции, выпущенные напрямую компанией.

Просто, веселья ради, давайте предположим, что все акционеры AT&T в итоге вошли в эту программу. В этом случае никаких наличных вообще не будет отправлено акционерам, точно так же, как когда Con Ed не выплатила дивиденды. Однако каждый из двух миллионов девятисот тысяч владельцев будет уведомлен, что он должен заплатить налог на доходы с его акций нераспределенной прибыли, которую в тот год назвали «дивидендом». Предположив, что «дивиденды» в общем и целом составили $2,3 миллиарда, как в 1976 году, и что акционеры заплатили средний налог в 30 %, они в итоге, как любезно с их стороны, заплатят почти $700 миллионов Налоговой службе США. Представьте себе счастье акционеров при таких условиях, если совет директоров решит удвоить дивиденды.

Можно ожидать и последующего замаскированного уменьшения выплат по мере того, как бизнес будет бороться с проблемой накопления реального капитала. Но откладывание выплат акционерам на какое-то время не полностью решит эту проблему. Из-за комбинации 7 % инфляции и 12 % дохода уменьшится поток корпоративного капитала, доступного для финансирования реального роста.

И, таким образом, из-за того, что общепринятые методы накопления капитала не будут работать в условиях инфляции, наше правительство все больше и больше будет пытаться влиять на вливание капитала в индустрию, и это будет либо безуспешно, как в Англии, либо успешно, как в Японии. Необходимой культурной и исторической основы для успешного партнерства правительства, бизнеса и рабочих в японском стиле у нас нет. Если нам повезет, то мы не пойдем по тому пути, по которому пошла Англия, где все сегменты экономики дрались над разделением общего пирога вместо того, чтобы использовать свою энергию для его увеличения.

В общей сложности, однако, кажется вероятным, что по истечении некоторого времени мы услышим гораздо больше о недостатке финансирования, стагфляции и неспособности частного сектора обеспечивать свои нужды.

Май 1977 года

Уоррен Баффетт

Дополнение: к статье в боковой колонке прилагалось объяснение того, кто такой Баффетт – вот насколько неизвестным он был в 1977 году. Большинство деталей, включенных в описание, теперь широко известны, и мы не будем повторять их здесь. Но мы укажем, что активы Баффетта в Berkshire тогда составляли $35 миллионов, а его доля в Blue Chip Stamps – почти $10 миллионов, – и обе эти компании были также активными инвесторами. Так почему же был задан логичный вопрос в последнем абзаце этого описания, человек, который настолько пессимистично отзывается об акциях, столькими владеет? «Отчасти это привычка, – ответил Баффетт. – Отчасти потому, что владение акциями означает владение бизнесом. А владеть бизнесом гораздо интереснее, чем золотом или фермерским хозяйством. Кроме того, акции, вероятно, все же лучшая из всех худших альтернатив в эру инфляции – по крайней мере, если уж вы покупаете их по соответствующей цене».

Кэрол Лумис

Маленький колледж достигает больших успехов в инвестиционных играх

Невероятный успех благотворительного фонда Гриннеллского колледжа, которому поспособствовал Баффетт, был неизвестен широкой публике до тех пор, пока журнал Fortune не опубликовал эту статью. История описывает важный компонент этого успеха, нелогичную покупку Гриннеллом в 1976 году телевизионной станции в Дейтоне, и заканчивается мыслью Баффетта, что это может оказаться замечательным приобретением, которое полезно оставить у себя. Но цены на станции продолжали повышаться, и через очень короткое время Баффетт решил, что Гриннеллскому колледжу пришло время продать ее. Станцию, которую купили всего за четыре года до этого за $12,9 миллиона (и только $2 миллиона заплатили наличными, остальное составлял заем без права оборота), продали издательскому тресту Херста в 1980 году за $50 миллионов.

Джозеф Розенфилд, который убедил Баффетта вступить в совет директоров Гриннелла, активно участвовал в жизни любимого колледжа до самой своей смерти в 2000 году. Баффетт оставался активным членом правления до 1987 года и бессрочным членом правления до 2011 года.

Он, однако, питал некоторые сомнения по поводу своей роли в совете. Больше всего его волновало то, что, несмотря на огромные прибыли, которые он и Розенфилд принесли фонду пожертвований Гриннелла – увеличив его более чем в шестьдесят раз, – по сути, ничего в колледже не изменилось. Сегодня Баффетт говорит: «Это было отличное учебное заведение, где учились тысяча двести студентов, когда в его фонде пожертвований было $8 миллионов, и так и осталось отличным учебным заведением, где училась тысяча двести студентов, когда в его фонде пожертвований стало $500 миллионов».

Современное состояние Гриннеллского колледжа: в 2011–2012 годах в нем числилось около одной тысячи шестисот студентов, и фонд пожертвований составлял около $1,5 миллиарда.

Кэрол Лумис

Гриннеллский колледж всегда был несколько странным. Его кампус расположен на самом краю типичных фермерских полей средней Айовы, где самое высокое здание в городе – это зернохранилище, и ожидается, что колледж будет делать упор на важность животноводства и сельского хозяйства и не станет церемониться с гуманитарными науками. Но только не Гриннелл. Он предлагает своим примерно одной тысяче двумстам студентам интенсивное, традиционное расписание, основанное на таких столпах, как история колониальной Америки, поэзия Джона Милтона и введение в квантовую теорию. Таким образом, он заработал репутацию одного из лучших в Америке гуманитарных колледжей.

Но Гриннелл удивителен еще и по другой причине.

Небольшое учебное заведение настолько грамотно управляло своим фондом пожертвований, что количество средств фонда удвоилось за последние пять лет до $37,5 миллиона – и это еще по самым консервативным оценкам. Если все активы пересчитать согласно их истинной рыночной стоимости, общая стоимость составит около $60 миллионов. Новые вклады в фонд составляют только около $5,4 миллиона.

Фонд вырос в основном из-за удорожания его активов. Даже если использовать консервативную оценку, ясно, что повышение стоимости – вместе с доходом – принесли фонду общий среднегодовой доход в 16,2 % за последние пять лет.

В тот же период фонды пожертвований колледжей и университетов по стране в целом показали отвратительные результаты. Средний ежегодный доход ста пятидесяти фондов пожертвований, за которыми следила компания A. G. Becker, за этот пятилетний период составил мизерные 1,7 %.

Чтобы достичь подобных результатов, Гриннелл применил такие инвестиционные стратегии и осмелился вложиться в такие предприятия, которых образовательные учреждения обычно избегают. Например, вместо того чтобы осторожно раскладывать яйца в различные общепринятые корзинки на фондовой бирже и на рынке облигаций, Гриннелл без колебаний сложил много яиц в одну или две корзинки и играл в азартные игры на бирже на спекулятивной основе. Самым необычным и драматическим шагом для фонда была покупка коммерческой телестанции за $12,9 миллиона.

Члены совета фонда Гриннелла, в отличие от членов совета многих других университетов, не передали фонд под ежедневный контроль банка, или стороннего портфельного менеджера, или даже профессионального внутреннего менеджера. Они намеренно оставили его в своих руках, или, что более точно, передали дела своему финансовому комитету – в частности, двум членам комитета, которые хорошо зарекомендовали себя для этой работы и до этого уже заработали себе состояние. Первый – это Джозеф Розенфилд из Де-Мойна, бывший юрист-консультант и активный инвестор, который когда-то был президентом Younkers Brothers, процветающей сети универмагов, работающих в пяти штатах Среднего Запада.

Второй ключевой член комитета – это Уоррен Э. Баффетт. Баффетт достиг выдающейся славы как инвестор из Омахи, который грамотно использовал небольшие доли капитала своей семьи и друзей в инвестиционном товариществе. Показатели ежегодного прироста были просто невероятными – 29,5 % в течение тринадцатилетнего периода, а капитал вырос до $100 миллионов к тому моменту, когда Баффетт ликвидировал его и распределил доход в 1969 году. Через свои активы он все еще контролирует значительное количество компаний, включая финансовые учреждения и газеты.

Когда Розенфилд, выпускник 1925 года, стал членом правления фонда в 1941 году, активы фонда составляли всего около $1 миллиона; в эту цифру входили несколько ферм, которые университету были переданы по наследству, и $250 тысяч в ценных бумагах. Первый золотой дождь вылился на них в начале 1950-х, когда колледжу досталось недвижимое имущество общей стоимостью в $5 миллионов от нефтяника Фреда Дарби. Вторая удача последовала в начале шестидесятых, когда Фонд Форда пообещал: если Гриннелл сможет заработать самостоятельно $4 миллиона, туда будет вложено еще $2 миллиона. Гриннелл заработал эти деньги, с учетом $400 тысяч, которые Джо Розенфилд пожертвовал из своего кармана.

Розенфилд продолжал делать вложения в колледж, и большинство его пожертвований были размещены в особом денежном пуле внутри фонда, который стал известен как Фонд Д. Ф. Розенфилда. Именно из этого фонда Уоррен Баффетт, чтобы пойти на ограниченные риски, взял небольшое количество денег, которые все равно не принесли бы много прибыли, если бы их оставили в традиционных облигациях и акциях высшего класса. Эти два инвестора были невероятно успешными. Гипотетическая доля в фонде могла бы быть увеличена где-то в восемнадцать раз в последние пятнадцать лет.

Фонд Розенфилда сделал свою первую невероятно успешную инвестицию десять лет назад. Роберт Н. Нойс, один из основателей Fairchild Semiconductor, также был членом правления и выпускником колледжа (когда-то он был студентом-хулиганом, и как-то его поймали на краже свиньи с соседней фермы для ночного барбекю). Розенфилд и другой член совета, чикагский прокурор Сэмюэль Р. Розенталь, были достаточно дальновидны, чтобы распознать гений Нойса, и решили, что его можно применить для работы в колледже. «Мы сказали Бобу, когда он стал заниматься своим бизнесом, что колледж хочет его часть», – вспоминает Розенфилд. Итак, когда Нойс оставил Fairchild в 1968 году, чтобы основать Intel, компанию, которая будет делать крохотные полупроводниковые чипы для компьютеров, он предоставил колледжу возможность купить конвертируемые облигации Intel общей стоимостью в $300 тысяч. Розенталь и Розенфилд вложили по $100 тысяч; последняя треть была вложена из Фонда Розенфилда. По мере того как Intel процветала, инвестиции колледжа выросли примерно в сорок шесть раз. Благотворительный фонд конвертировал облигации и с течением времени продал большую часть акций Intel с прибылью около $12 миллионов; еще ему принадлежит около тридцать семи тысяч акций рыночной стоимостью около $2 миллионов.

Баффетт не является выпускником Гриннелла. Он посещал Уортонскую школу бизнеса и Университет Небраски по программе бакалавриата и позже получил степень магистра экономики Бизнес-школы Колумбийского университета. Его убедили стать членом совета Гриннелла только благодаря Розенфилду, с которым он познакомился через общих друзей. Хотя разница между ними в возрасте составляет целое поколение – Розенфилду семьдесят четыре, а Баффетту – сорок восемь, они очень близки. Итак, в 1968 году, по просьбе Розенфилда, Баффетт вступил в совет. «Джо – такой человек, которому просто невозможно отказать», – размышляет Баффетт. «Начнем с того, что он единственный из всех, кого я знаю, который только жертвует из своего чистого собственного капитала. Другие отдают на благотворительность только то, что не подлежит обложению налогом». Два бизнесмена часто консультируются друг с другом, а иногда и с другими членами финансового комитета – особенно с председателем, тридцативосьмилетним Томом Хатчинсоном, консультантом по инвестированию из Де-Мойна, – но очень редко со всеми тридцатью двумя членами совета. Баффетт – одиночка, ему трудно сидеть на встречах комитета, которые длятся целый день и проводятся три раза в год в библиотеке Гриннелла, он очень нетерпелив во время этих заседаний.

Инвестиционные стратегии Баффетта и Розенфилда похожи, но один с большим энтузиазмом хватается за идею, чем другой. Во время покупки акций Intel, например, Баффетт держался в стороне. «Я не был против, – объясняет он. – Я просто ничего не понимаю в бизнесе полупроводниковых чипов и предпочитаю не связываться с бизнесом, который не могу понять, который не сможет понять моя сестра».

В душе Баффетт – последователь Бенджамина Грэма, под руководством которого учился в Колумбийском университете, и, по сути, верит в то, что нужно просто искать недооцененные рынком компании и по максимуму в них инвестировать. Баффетт на самом деле продвигает философию Грэма еще дальше, чем сам автор, так как Грэм был готов продавать акции, когда цена поднималась до уровня, по его мнению, совпадающего с их истинной стоимостью.

«Большинство людей, находящихся сейчас на политической арене, настроены решительно против инфляции и решительно за политику, которая ее вызывает».

Баффетт предпочитает покупать акции, которые хочет оставить себе на неопределенный срок.

Сейчас его определение идеальной возможности – это купить бизнес, заявленная цена которого составляет $1 миллион, который на самом деле стоит $2 миллиона и будет стоить $4 миллиона через пять лет. Такие ситуации, как он сам признает, довольно сложно найти. «Хороших идей не так-то много, – говорит он, – и слишком многого мы и не делаем».

Баффетт нашел волшебную возможность для Гриннелла почти случайно, в 1976 году. Во время конференции по газетной экономике в Новом Орлеане Томас С. Мерфи, председатель Capital Cities Communications и друг Баффетта, упомянул при нем за завтраком, что корпорация Avco продает свои телевизионные станции. Баффетт заинтересовался бы покупкой станции для себя или для Berkshire Hathaway, компании, которую он контролирует, если бы не возможный конфликт интересов. Berkshire Hathaway владеет 12 % акций компании Washington Post. Любой инвестор может владеть только пятью телевизионными станциями (семью, если по крайней мере две из них менее привлекательные радиостанции). Компания Washington Post уже владеет четырьмя высокочастотными станциями. Здесь все понятно, даже несмотря на то, что акции Berkshire в Washington Post – акции без права голоса, правительство зачислит покупку станции Avco Баффеттом или Berkshire на счет Washington Post, используя последнее доступное место в Post, если можно так выразиться. Он уже хотел совсем отказаться от этой идеи, когда во время телефонного разговора с Розенфилдом ему внезапно пришло в голову, что телевизионная станция станет отличным приобретением для Гриннелла. Из-за проблем с наличными Avco была готова избавиться от станции, и, таким образом, Гриннелл, скорее всего, мог приобрести как раз такой недооцененный актив, которые обычно признает Баффетт. Нельзя сказать, что подобной практики не было – чтобы колледж владел телевизионной станцией. (Ведущая коммерческая телевизионная станция в Новом Орлеане – это подразделение Чикагского университета Лойолы.) Но выйти на рынок и заявить свою цену на станцию – было необычным решением для колледжа.

Совет одобрил идею, но возникло столько задержек из-за обсуждения финансирования покупки, что Гриннелл потерял возможность приоритетного выбора, а именно станции Avco в Цинциннати, которую корпорация Multimedia приобрела за $16 миллионов. (Гриннеллу удалось смягчить горечь разочарования, он тут же приобрел акций Multimedia на $315 тысяч, которые с тех пор утроились в цене.) Во второй раз Баффетт выбрал целью станцию Avco в Дэйтоне и решил просто двигаться вперед, а о финансировании беспокоиться позже. Он предложил $12,9 миллиона за станцию WLWD-TV 2, компаньона NBC. Эта цена представляла собой около двух с половиной валовых доходов станции – не слишком щедрое предложение, учитывая тот факт, что станции часто продают по крайней мере по цене в три раза больше ее дохода. Но в Avco приняли предложение.

Станция, находящаяся в переделанном ринге для роликов прямо рядом с границей города Дэйтон, в Морене, штат Огайо, – это вторая станция из трех, представленных на рынке. Гриннелл изменил буквы в названии на WDTN и сформировал отдельную компанию, Grinnell Communications, чтобы ей управлять. (Компания платит корпоративный налог на прибыль, так же как если бы она принадлежала коммерческому, а не образовательному учреждению.) Grinnell Communications инвестировала около $1,3 миллиона в модернизацию, включая $750 тысяч на увеличение в два раза высоты телевышки, что позволило увеличить аудиторию. Управление станцией, однако, за последнее время принесло небольшие проблемы. Рэй В. Колье, который был генеральным менеджером станции под началом Avco, остался на посту, чтобы управлять ею и под началом Гриннелла, и хотя совет директоров из шести человек состоит в основном из членов совета Гриннелла, они оставили Колье и его команду практически без присмотра.

Так как станция была в конечном счете профинансирована, Фонд Розенфилда обеспечил $2 миллиона собственного капитала, и Гриннелл занял еще $11 миллионов, половину – от сторонних заемщиков и половину – из самого фонда. Стоит отметить один важнейший аспект этой инвестиции – впечатляющее увеличение стоимости актива. Телевизионные станции на самых топовых пятидесяти рынках (Дэйтон, на сорок шестой позиции) продаются в последнее время за сумму, равную четырем годовым доходам. Доход от WDTN ожидается около $9 миллионов в этом году, а значит, рыночная ее стоимость будет составлять около $35 миллионов – это почти в три раза больше, чем колледж заплатил за нее.

Ценность станции сильно занижена в записях Гриннелла. Изначально $2 миллиона инвестиций в капитал показаны по данной стоимости, а еще примерно $5 миллионов долга, все еще принадлежащего фонду. (Некоторая часть долга уже уплачена.) Эти $7 миллионов стали бы гораздо большей суммой, если бы WDTN оценивалась по реальной цене – но рыночная стоимость станции уменьшается из-за долга сторонним инвесторам в $4,7 миллиона. Капитал фонда тогда был бы ближе к $60 миллионам, а не $37,5 миллиона, как Гриннелл это оценивает.

Баффетт считает, что нет причины, по которой крупные университеты с огромными капиталами нельзя адаптировать к той же стратегии, которую он применил в Гриннелле, ограничив инвестиционный портфель относительно небольшим количеством назначения вкладов. Она определенно открывает великолепные возможности. Что, если бы Гарвард смог выкупить компанию American Broadcasting Co в начале 1978 года, когда ее рыночная ценность составляла около $700 миллионов – половину фонда Гарварда. Насколько бы ни была экстравагантна эта идея, инвестиции суммой в $700 миллионов в компанию ABC едва ли принесли бы Гарварду вложения в телевещание, пропорциональные тем, что получил Гриннелл.

Едва ли какой-нибудь крупный колледж будет действовать так же смело, как это сделал Гриннелл. На самом деле даже некоторые из членов правления Гриннелла начинают волноваться по поводу дисбаланса инвестиционного портфеля. Как ни парадоксально, чем больше WDTN увеличивается в стоимости, тем больше они волнуются. Их дискомфорт довольно понятен. Станция сейчас оценивается где-то в половину реального размера фонда пожертвований, и еще вопрос, предусмотрительно ли им создавать такую концентрацию средств. «Я просто представляю, что будет, если цена станции начнет снижаться, – говорит один из членов совета Гриннелла, – студенты смогут выдвинуть групповой иск против нас, заявляя, что стоимость их обучения была бы ниже, если бы мы продали эту станцию».

Баффетт говорит, что если члены правления хотят продать станцию уже сейчас, то у них есть полное право на это. Однако вполне ясно, что он бы проголосовал против подобной продажи, по крайней мере на данный момент. «Я всегда пересматриваю свою оценку, – говорит он и делает паузу. – Но это – невероятно ценный актив». Когда Баффетт смотрит вперед, он видит не возможность подачи судебного иска, а несколько иные вероятности. Он видит учебное заведение, которое владеет, вероятно, кластером бизнеса, стоящим в двадцать раз больше, чем его текущий бюджет. При 5 % реального дохода на эту инвестицию колледж вечно будет финансироваться этим фондом: а это, грубо говоря, означает практическое отсутствие оплаты за обучение.

18 декабря 1978 года

Ли Смит

Джеймс Паттерсон (автор бестселлеров, один из самых высокооплачиваемых и продаваемых писателей в мире по версии журнала Forbes), Стив Кейс (America Online), Мартин Ротблатт, Уоррен Баффетт, Крейг Вентер (один из лидеров в расшифровке генома человека), Рэй Далио (миллиардер, основатель инвестиционной компании Bridgewater Associates), Сэнди Вейл и Джек Уэлч на торжественном вечере, посвященном 100-летию Forbes. 19 сентября 2017 г.

Пожертвования акционеров Berkshire

Отходя от хронологического формата, которого по большей части мы придерживаемся в этой книге, далее приводим две статьи, связанные между собой по смыслу. Первая, 1981 года, описывает инновационный метод управления Баффетта, с помощью которого инвесторы Berkshire могли сами решать, каким благотворительным организациям жертвовать деньги. Вторая, опубликованная на двадцать два года позже, рассказывает о решении Баффетта закрыть эту программу потому, что она разозлила противников абортов, считающих, что программа тяготела к организациям, выступающим за аборты.

Их раздражение определенно было основано не на количестве благотворительных организаций, которые получали пожертвования: среди них в 2002 году, например, было семьсот девяносто учебных заведений и четыреста тридцать семь церквей и синагог. Докладывая об этих цифрах в своем письме председателю компании, Баффетт также упомянул проблему абортов и заявил, что, по его мнению, инвесторы Berkshire были, вероятно, на обеих сторонах баррикад, примерно в одинаковых с населением Америки пропорциях. Но и Баффетт и его покойная первая жена Сьюзи, а также вице-президент Berkshire, Чарли Мангер, еще один очень крупный акционер, были известны своими взглядами в поддержку абортов. Итак, борцы «за жизнь» предположили, что благотворительные организации, роста которых они не хотели видеть – такие как Planned Parenthood (Американская федерация планирования семьи), – получали непропорционально большую долю от общих пожертвований. (Но пожертвования Баффетта, скажем, в организацию Planned Parenthood, прошли бы через Фонд Баффетта, директором которого являюсь я.)

Мнение борцов «за жизнь» не волновало Баффетта, когда их ярость была направлена в основном на него и Мангера. Но потом она стала отражаться на дочерней компании Berkshire, Pampered Chef, и ее независимых «консультантах» – в основном домохозяйках, – которые продавали кухонную утварь. Баффетту казалось несправедливым, что эти женщины должны терять свои средства к существованию из-за программ пожертвования, так что он их закрыл.

За свою двадцатидвухлетнюю историю программа – своего рода «благотворительный дивиденд» – распределила $197 миллионов и удовлетворяла большинство акционеров. С закрытием программы многие инвесторы Berkshire, без сомнения, увеличили свои личные благотворительные пожертвования. Однако, по всей видимости, этот факт не смог полностью возместить отсутствие пожертвований от Berkshire, и что в общем и целом взносы акционеров на благотворительность, таким образом, уменьшились.

Кэрол Лумис

Теперь акционеры выбирают благотворительные организации

Как бы немыслимо это ни звучало, крупные корпорации обычно лишают своих акционеров права решать, на какие благотворительные цели компании выделяют деньги. Именно менеджмент компании решает, куда пойдет большая часть суммы. Сотрудники иногда могут вставить свое слово, с помощью все более популярных планов соразмерного увеличения пожертвований. Но владельцы – по крайней мере, большая часть – лишены права выбора.

Такая несправедливость по отношению к людям, которые владеют основным капиталом, давно волновала Уоррена Э. Баффетта, выдающегося инвестора и президента корпорации Berkshire Hathaway. Так что в предыдущем месяце Баффетт предоставил акционерам Berkshire Hathaway право пожертвовать около $2 миллионов колледжам, церквям, музеям, социальным агентствам и другим некоммерческим организациям по их собственному выбору.

«Я бы не хотел, чтобы акционеры выписывали чеки благотворительным организациям, которые они выбрали, с моего банковского счета, – говорит он. – Так что считаю, что неприемлемо и мне выписывать чеки с их корпоративного банковского аккаунта для благотворительных организаций по моему выбору». Баффетт считает, что большинство топ-менеджеров корпораций инстинктивно жертвуют в те организации, которые оказывают поддержку им и коллегам.

Баффетт, которому исполнилось пятьдесят один год, – это менеджер, который всегда идет собственным путем. Сразу по окончании колледжа он организовал партнерство с друзьями и родственниками и заработал $100 тысяч. Добавляя время от времени новый капитал, он в итоге увеличил стоимость фонда до $100 миллионов на бирже. В 1965 году он взял под свой контроль и реорганизовал Berkshire Hathaway, компанию, которая контролирует, среди прочих, See’s Candies, Blue Chip Stamps и с десяток страховых компаний. Она также владеет 5 % компании General Foods и 13 % компании Washington Post. Доходы соразмерны – $53 миллиона, или $51,72 за акцию в прошлом году. В настоящее время вне биржи акции продаются где-то по $500 за акцию. Berkshire Hathaway не выплачивала дивиденды с 1967 года, но чистая стоимость активов компании росла в среднем на 20 % в год. Несмотря на все это богатство, компания сравнительно немного жертвовала на благотворительность – примерно $200 тысяч в год. Это чуть больше 0,2 % от размера прибыли 80-х годов до вычета налога, вообще в американских компаниях эта цифра составляет в среднем 1 %.

Баффетт был так скуп потому, что не знал, как улучшить методы выбора получателей благотворительных средств, которые использовали другие крупные корпорации. Новая методика, по его мнению, одновременно и честная, и практичная. Схема имитирует работу закрытых обществ, которые опрашивают своих акционеров о предпочтениях. Но вместо того, чтобы опросить десяток-другой акционеров, Баффетту приходится иметь дело с одной тысячей пятьюстами человек.

В этом месяце голосование проходит по почте. Общее количество акций достигает примерно миллиона, и каждая акция дает своему владельцу право выделить два доллара на благотворительность. Акционер с одной тысячей акций, другими словами, может дать компании указания, куда направить $2 тысячи. Самые важные акционеры, однако, не должны будут голосовать. Баффетт и его жена владеют 47 % компании и смогут выделить $935 тысяч своему любимому благотворительному фонду. Деньги пойдут изначально в Фонд Баффетта, основанный пятнадцать лет назад, а через него – организациям, пропагандирующим контроль рождаемости.

У плана Баффетта есть и налоговые преимущества. Berkshire Hathaway могла бы платить акционерам дивиденды, которые они, в свою очередь, жертвовали бы на благотворительность. Но прежде, чем прибыль распределяется акционерам, она облагается налогом. Корпоративные благотворительные пожертвования же, наоборот, считаются расходами на бизнес и не подлежат обложению налогом. Так что теперь из каждого доллара, который покидает пределы Berkshire Hathaway, большая часть идет на благотворительность и меньшая – в налоговые органы.

На первый взгляд, план Баффетта влечет за собой целый ураган бумажек, в которых полностью зароются все четыре работника в офисе его компании в Омахе. Акционеры Баффетта пришлют бланки с названиями и адресами благотворительных фондов в количестве до трех штук, которые должны будут получить взносы. Если назначенный получатель не пользуется льготами по правилам Налоговой службы США, сотрудники Баффетта запросят доказательства благотворительной деятельности. (То, что может показаться очевидной благотворительностью для вдовы из деревни Уиннетка, может быть не так очевидно для Баффетта.)

Сотрудникам также нужно будет проверить количество акций, которыми владеет акционер, выписать чеки и разослать их вместе с заметками, поясняющими, что пожертвования были сделаны согласно запросу акционера. Каждый акционер должен подтвердить, что пожертвование не выполняет никаких других сделанных им поручений, иначе Налоговая служба может расценить эти деньги как дивиденды и, соответственно, увеличить налогообложение Berkshire Hathaway. Несмотря на все эти сложности, Баффетт говорит, что бумажная работа вряд ли будет больше, чем шквал письменных мнений акционеров во время ежегодной встречи. «Если же я окажусь не прав, – говорит он, – то буду сам работать тут по субботам и воскресеньям».

Пожертвования, сделанные под именами акционеров, уменьшат чистый доход Berkshire Hathaway на $1 миллион или больше. (Предполагая налоговую ставку в 46 %, предположительный эффект от пожертвований в $2 миллиона – прибыль после уплаты налога снизится на $1080 миллионов.) Но не все деньги в итоге пойдут на благотворительность. По акциям, которые удерживаются для клиентов брокерских фирм и других учреждений, невозможно проголосовать, некоторые люди не потрудятся проголосовать или предпочтут, чтобы деньги не шли на благотворительность. Эти нераспределенные доходы вернутся в компанию.

После измерения мгновенной реакции Баффетт оценивает, что примерно 85 % акционеров откликнутся. «В них много энтузиазма, – говорит он. – Я знаю одну пожилую женщину, которая очень религиозна, но у нее не так много собственного дохода, и она может отдавать только по пять долларов в месяц церкви. У нее есть несколько наших акций, так что теперь она сможет отдавать по $60–70 в месяц».

«Акции, вероятно, все же лучшая из всех худших альтернатив в эру инфляций».

План Баффетта очень похож и даже менее проблематичен, чем предложение Роберта А. Спроулла, президента Рочестерского университета, придумавшего схему, по которой акционер мог внести пожертвование почти в два раза больше его дивидендов без каких-либо дополнительных затрат для кого-либо – кроме Министерства финансов США. Акционер должен сказать компании, что он отказывается от, скажем, трех четвертей дивидендных выплат в $100, если компания пошлет эти деньги, плюс налог на доход, который она бы заплатила за эти деньги, в Красный Крест, Университету Рочестера или в любой другой благотворительный фонд. Как подсчитал Спроулл, корпорацию, которая платит 46 % налогов от своего заработка, не должно заботить, посылает ли она $185 на благотворительность до вычисления налогов или дивиденды в $100 акционеру и $85 правительству.

Насколько бы план Спроулла ни был гениален, это нелегально. Сенатор Дэниэл Патрик Мойнихэн пытается убедить конгресс легализовать план, но вряд ли у него получится, учитывая нынешние страхи перед дефицитом средств. Более того, корпорации, кажется, довольно равнодушно относятся к этой идее. AT&T, например, убеждена, что идея очень схожа с системой, при которой акционеры могут автоматически реинвестировать дивиденды в акции. Только в 1980 году Ma Bell получила почти $1 миллиард через реинвестирование дивидендов.

Введут ли другие компании в употребление план Баффетта, пока остается неясным. Во многих корпорациях акционеров гораздо больше, чем в Berkshire Hathaway, но у них также, предположительно, больше штат, который может справляться с бумажной работой. Несколько корпораций, которым журнал Fortune объяснил суть идеи, посчитали ее довольно изобретательной, но высказали опасения. Один менеджер по благотворительным взносам побоялся отрицательной реакции акционеров на направление денег корпорации религиозным организациям, куда определенно и уйдет довольно большая часть денег Berkshire Hathaway, согласно плану Баффетта. (Церкви получают почти половину всех пожертвований, сделанных частными лицами.) Чтобы избежать противоречивых ситуаций, большая часть корпораций жертвует только нерелигиозным организациям.

Berkshire Hathaway – необычная компания, для которой в особенности подходит план Баффетта. Баффетт говорит, что у них нет важных корпоративных целей, которых можно было бы достигнуть, направив $2 миллиона на благотворительность по выбору менеджмента, а не по выбору акционеров. У других корпораций такие цели есть. Компании, которые нанимают инженеров, жертвуют деньги учебным заведениям, выпускающим инженеров, в надежде стимулировать разработки и привлечь выпускников. Нефтяные компании жертвуют деньги на некоммерческое телевидение, чтобы убедить людей в общем и законодателей в особенности, что они – ответственные граждане, а не просто собиратели неприлично высоких доходов.

Однако многие компании могут с успехом последовать примеру Berkshire Hathaway – особенно компании с мощным доходом, без проблем со связями с общественностью и широким благотворительным порывом. У Баффетта были хорошие идеи для благотворительности и раньше. Несколько лет назад он посоветовал Гриннеллскому колледжу в Айове инвестировать некоторое количество капитала из благотворительного фонда на покупку телевизионной станции, что было нестандартным решением для учебного заведения. Гриннелл купил станцию в Дэйтоне за $12,9 миллиона и продал за $50 миллионов два месяца назад. Так что, если Баффетт идет куда-то своей дорогой, стоит обратить внимание, в какую сторону он направляется.

30 ноября 1981 года

Ли Смит

Berkshire отказывается от пожертвований

Уоррена Баффетта часто критиковали в прошлом за поддержку позиции «за выбор» в вопросе абортов, но это никогда не влияло на благотворительные отчисления Berkshire Hathaway – по крайней мере, пока не появилась Синди Кулон, 34-летняя мать-домохозяйка из города Пеория в Аризоне. Теперь, в результате ее кампании против пожертвований в поддержку «за выбор», самый влиятельный человек в бизнесе свернул целую благотворительную программу Berkshire, через которую было распределено почти $200 миллионов за два последних десятилетия в самые различные учреждения, от учебных заведений до некоммерческих групп, находящихся по обе стороны дебатов относительно абортов.

Необычная программа – ее можно назвать «благотворительным дивидендом» – позволяла акционерам Berkshire посылать по $18 на каждую акцию ежегодно в благотворительные организации – до трех различных – по их выбору. Некоторые акционеры, включая и Баффетта, использовали механизм через его фонд для пожертвований организациям «за выбор», таким как Planned Parenthood. (Редактор-консультант журнала Fortune Кэрол Лумис – директор фонда Баффетта.)

События начали разворачиваться этой зимой из-за госпожи Кулон, матери троих детей, которая работала в продажах в компании Pampered Chef с доходностью в $740 миллионов, которую недавно приобрела Berkshire. Около семидесяти тысяч фрилансеров-консультантов продают кухонную утварь с помощью организации небольших вечеринок, которые проводят в домах у людей. Кулон говорит, что ее привлекала компания Pampered Chef потому, что, по ее мнению, компания разделяет христианские, семейные ценности. В декларации миссии сказано, например, что цель компании – вдохновлять людей «развивать данные им Богом таланты».

Но Кулон была разочарована, когда узнала, что покупка холдингом Berkshire компании Pampered Chef означает, что какое-то количество прибыли, которую она принесет, пойдет в поддержку организаций «за выбор». Она написала петицию, в которой попросила Berkshire и Баффетта прекратить пожертвования подобным организациям, и сто человек, члены ее семьи и друзья, в январе подписали ходатайство. Организации «за жизнь», такие как Life Decisions International, начали публиковать петицию.

Президент Pampered Chef, Дорис Кристофер, сначала написала консультантам в своем обращении в апреле, что хотя «мои личные убеждения и противоречат убеждениям Уоррена Баффетта… я не имею никакого права просить его о чем-то или в чем-то обвинять». Но ее сообщение не ослабило сопротивление. Консультанты стали отказываться от работы, рассказывает Кулон, а клиенты – жаловаться. (Кулон оценивает, что сторонников петиции было «меньше тысячи».) К концу июня давление стало невыносимым, и Кристофер «пришла к Уоррену с тяжелым сердцем», по словам из ее электронного письма, написанного консультантам. «Его сильно беспокоило, что благотворительные пожертвования Berkshire Hathaway вызывают у вас такие сложности». Третьего июля Berkshire объявила о закрытии благотворительной программы.

До этого года Berkshire была невосприимчива к подобному давлению. Активисты позиции «за жизнь» пикетировали их ежегодные встречи и объявили бойкот на долгие годы. В прошлом году предложение акционерам отменить благотворительную программу было отвергнуто большинством, 97 % участников проголосовали против. И сам Баффетт защищал программу в ежегодном отчете Berkshire за 2001 год, заявив, что компания «не осуществляет никаких пожертвований, кроме тех, что были определены акционерами», которые, «вероятно, находятся на обеих сторонах вопроса абортирования в тех же пропорциях, что и все население Америки».

Так почему же Berkshire закрыла программу сейчас? В заявлении компании было указано, что «ее действия теперь приносят ущерб» не только подконтрольным компаниям, но также и отдельным личностям. Совет директоров был готов понести определенный ущерб от бойкотов в прошлом, потому что убытки от них просто растворялись в гигантской корпорации, но теперь это влияло на консультантов Pampered Chef, которые не имели никакого отношения к политике Berkshire.

Кулон же, в свою очередь, «просто в восторге от данного решения». Но она утверждает, что не успокоится до тех пор, пока человек, которого называет не иначе как «мистер Баффетт», не перестанет жертвовать организациям, выступающим «за выбор». «Теперь, – говорит Кулон, – мне стоит сосредоточиться на нем».

11 августа 2003 года

Николас Варшавер

Письма председателя совета директоров Баффетта

Баффетт писал письма для ежегодного отчета Berkshire Hathaway еще с 1966 года. Но десять лет спустя он вошел в состав Государственной комиссии по ценным бумагам и фондовому рынку, которая изучала, как компании могут улучшить свои связи с акционерами, и к ежегодному отчету 1977 года Баффетт был готов внести некоторые новшества в собственное ежегодное письмо. Изменения происходили постепенно. К началу 1980-х, однако, его письма выделялись своим интеллектуальным наполнением, юмором и индивидуальностью и начали привлекать внимание широкой публики.

Журнал Fortune решил опубликовать статью – составленную наподобие рецензии на книгу – об этих письмах. Я была не слишком логичным кандидатом на должность автора, потому что приближалось время публикации ежегодного отчета 1977 года, и Баффетт, с которым мы были на тот момент друзьями уже десять лет, попросил меня высказать свое мнение и внести правки в его почти оконченное письмо. Я помню, что сказала поменять определенный артикль на неопределенный. С тех пор я и стала его постоянным редактором на безвозмездной основе. Я признаюсь, что правок я вношу теперь гораздо больше по сравнению с обращением 1977 года, но порядок действий никогда не меняется: Баффетт пишет, я редактирую (и, как это ни прискорбно, иногда теряю аргументы, как построить предложение).

Я отказалась от статьи в 1983 году, и журнал Fortune обратился к стороннему автору, Эндрю Тобиасу, который едва не согласился работать на журнал несколькими годами ранее (и нам же хуже, что не согласился), но вместо этого стал писать книги (например, The Only Investment Guide You’ll Ever Need) и статьи в качестве свободного автора. Тобиас говорит, что когда редактор Fortune позвонил ему с предложением написать статью, он никогда до этого не слышал о Баффетте, у которого был, как ему сказали, «практически культ последователей». Тогда Тобиас решил написать статью – получилась она гораздо больше, чем рецензия на книгу, – в которой определенно передал свой собственный юмор и индивидуальность.

Неужели он так и не купил акции Berkshire, которые на тот момент стоили $1000 за акцию (а сейчас – около $130 тысяч)? Тобиас отвечает: «Я постоянно говорю людям, что Berkshire был моей самой плохой инвестицией, – потому, что я ее не сделал. Если бы я только взял те $1500, которые, как я помню, Fortune заплатил мне за статью, добавил еще немного и купил две акции – что ж…» Тобиас тогда считал, по его словам, что акции стоили немного больше, чем должны были, и если бы они упали в цене, он бы купил. Он вспоминает, что думал то же самое, когда акции стоили $10 тысяч и $30 тысяч.

Однако утешительно то, что Тобиас и Баффетт стали хорошими друзьями, и вместе их свели не только разговоры об этой статье, но и также обоюдный интерес к поддержке кандидатов Демократической партии.

Кэрол Лумис

Акционеры Berkshire Hathaway теперь ждут двух вещей от ежегодного отчета компании: хороших новостей (балансовая стоимость увеличилась с $19 до $737 за акцию за последние восемнадцать лет) и нестандартного письма председателя совета директоров Уоррена Баффетта (который занял эту должность восемнадцать лет назад). На самом деле письмо практически и есть сам ежегодный отчет Berkshire Hathaway.

Акционеры не получают ни фотографий, ни разноцветной печати, ни шрифтов с тиснением, ни графиков, ни столбиков, – ни даже логотипа. Выглядит оно как ежегодный отчет компании, которая находится на грани провала, вот только у Berkshire Hathaway, страховой организации с приличными активами в нескольких других индустриях, дела идут просто великолепно; и при цене в $955 за акцию, которая шесть лет назад стоила $85, компания и не думает разоряться.

Ежегодные отчеты обычно читаются следующим образом: бросить взгляд на мнение автора, потом проверить финансовые результаты и посмотреть иллюстративный материал. Письмо председателя? Не тратьте время. Однако письма Уоррена Баффетта настолько интересные, что давно привлекли внимание самых искушенных. Они даже просят иногда прислать копию! Компания собрала полный сборник последних пяти писем, чтобы удовлетворить этот спрос.

«Они великолепны», – говорит Леон Леви из компании Odyssey Partners, который и сам не последняя фигура на Уолл-стрит, и далее вспоминает абзац в последнем письме, который больше всего его рассмешил. В нем Баффетт говорит, что не хотел бы иметь ни одной акции, которые люди покупали в 1982 году. «На большинство этих приобретений, – пишет Баффетт, – повлиял не интеллект менеджеров, а их азарт. Волнение от погони ослепило охотников, и они не учли последствий успешной охоты. Тут кажется уместным замечание Паскаля: «Я внезапно понял, что все неудачи человечества происходят потому, что люди не способны тихонько сидеть в одной комнате». (Ваш председатель и так слишком часто выходил из комнаты и едва не стал победителем в гонке безрассудных приобретений 1982 года. Глядя в ретроспективе, можно сказать, что самым большим достижением года был провал одной из сделок по причинам, которые мы могли контролировать. Если бы все получилось, эта транзакция потребовала бы невероятного количества времени и энергии, и все это за очень неопределенную возможность дохода. Если бы мы приложили графики к этому отчету, проиллюстрировав благоприятные развития в бизнесе за прошлый год, две пустые страницы, отражающие эту неудачную сделку, были бы подходящей картинкой.)».

«Мне очень нравится», – широко улыбается Леви.

Баффетт говорит, что старается говорить с акционерами так, словно они – его партнеры. «Я просто представляю, что у меня есть очень умный партнер, который отсутствовал целый год, и его нужно посвятить в то, что произошло в компании за это время». Он также учитывает, что состав его примерно двух тысяч акционеров не слишком меняется. «Вместо того чтобы повторять одно и то же каждый год, – говорит он, – я поднимаю темы, которые улучшат их образованность». Он явно наслаждается составлением этих писем, которые теперь растягиваются почти на двенадцать печатных страниц и становятся только длиннее с каждым годом. (Другой крайности, вероятно, достиг в прошлом году банкир из Висконсина, Джек Пуэличер, генеральный директор Marshall & Ilsley, чье письмо полностью выглядит так: «1982 год был для нашей компании очень хорошим. В какой-то степени благодаря удаче; в какой-то степени – благодаря хорошему планированию и управлению. Мы надеемся, что вам понравятся цифры и картинки».)

«Во время покупки акций Intel Баффетт держался в стороне: «Я просто предпочитаю не связываться с бизнесом, который не могу понять».

Внимание Баффетта к ежегодным письмам увеличилось благодаря тому, что он входил в состав комитета Комиссии по ценным бумагам и биржам, сформированного в 1976 году, чтобы изучать предоставление публикуемой отчетности. (Комитет выпустил документ в одну тысячу двести страниц, из которого следовало, что система информирования была целесообразна.) Бывший член Комиссии по ценным бумагам и биржам А. А. Соммер-младший, который был председателем комитета – и акционером Berkshire Hathaway, – говорит, что группа чувствовала, что такие письма очень важны. Учитывая это, он добавляет: «Письма Уоррена – уникальны. Очень немногие исполнительные директора обладают таким же умом, как Уоррен. Просто невозможно требовать подобного раскрытия вопросов от всех исполнительных директоров».

Высказывает ли Баффетт свое мнение по каким-то необщепринятым темам в своих письмах? Ответ: да, он рассматривает свои ошибки.

«В текстильном бизнесе выдался еще один очень плохой год», – отчитался он в 1977 году. (Когда Баффетт впервые вступил на пост директора Berkshire Hathaway в 1965 году, компания только это из себя и представляла – Нью-Бэдфорд, Массачусетс, изготовитель текстиля.) «Мы ошибочно предполагали лучшие результаты в последние два года. Со многими сложностями мы столкнулись в основном из-за состояния индустрии, но некоторые из проблем создали себе сами».

«Мы продолжаем искать способы расширять страховые операции, – писал он своим акционерам в 1979 году, – но не стоит сразу испытывать необузданную радость. Некоторые из усилий по распространению – в основном предпринятые вашим председателем – принесли отнюдь не блестящие результаты, а другие стали откровенными провалами, которые дорого нам обошлись».

Баффетт преуменьшает гениальность собственных усилий, но, как гордый тренер, подчеркивает ее в своих игроках. Berkshire Hathaway владеет большой частью GEICO, компании по страхованию автомобилей, и в отношении нее пишет: «Джек Бирн и Билл Снайдер успешно придерживаются самых трудных человеческих целей – не усложняют жизнь и помнят, для чего вообще занимаются своей работой».

И о руководителе дочерней компании, недавно почившем в возрасте восьмидесяти одного года: «Наш опыт был в том, что менеджер, управляющий уже довольно дорогостоящей компанией, часто невероятно ловко находит новые способы потратить деньги, когда менеджер очень экономно ведущей дела компании обычно находит дополнительные способы сокращать расходы, даже когда они и так гораздо ниже, чем у конкурентов. Никто не демонстрировал эту последнюю способность лучше, чем Гин Абегг».

Тут и там возникают сентиментальные нотки, и хотя Баффетт порой говорит что-то легкомысленное о компании Washington Post, для которой он разносил газеты, когда ему было тринадцать лет, или о GEICO, которая впервые привлекла его внимание, когда Баффетту исполнилось двадцать, нужно помнить, что активы Berkshire в первой компании поднялись в цене с $11 миллионов до $103 миллионов, а во второй – с $47 миллионов до $310 миллионов менее чем за десять лет. Так что он может говорить что хочет.

К счастью, он говорит это с хорошим чувством юмора. «Характерно опрометчивым поступком, – пишет он, – было расширение нашего головного офиса до двухсот пятидесяти двух квадратных метров (17 %), что случайно совпало с подписанием нового договора аренды на пять лет». Головной офис – в Омахе – является рабочим местом для Баффетта и еще пяти человек. («Компактная организация позволяет нам тратить время на управление бизнесом, а не на управление друг другом».)

Большинство писем президентов или председателей описывают, как хорошо идут дела при их управлении, рассчитывая, что акционеры поверят. Баффетт акцентирует внимание на негативных моментах, зная, что они, наоборот, не поверят.

В самом последнем докладе, сразу после замечания, что в течение последних восемнадцати лет увеличение учтенной стоимости Berkshire Hathaway представляет собой 22 % среднего ежегодного прироста, он добавляет: «Вы можете быть уверены, что этот процент уменьшится в будущем. Геометрические прогрессии в итоге сами себе бросают якоря». (Конечно же, он прав. Такой же уровень роста в течение еще восемнадцати лет означал бы рост учетной стоимости активов до $22 миллиардов, и, еще через восемнадцать лет, почти до $1 миллиона за акцию. Даже, когда он заявил номинальную прибыль портфеля Berkshire Hathaway – до 40 % в 1982 году, был настолько осторожен, что сначала учел те налоги, которые будут уплачены, если подобный доход будет достигнут.

Определенно, легко быть скромным и самокритичным, когда любой дурак видит, насколько ты великолепен. Может быть, некоторых конкурентов Баффетта немного раздражает то, что в письмах рассматриваются не только его собственные показатели и ошибки, но и действия всех портфельных менеджеров США. «Существуют доказательства, – пишет он, – что несколько крупных страховых компаний стали допускать неясности в расчетах и предпринимать действия, которые маскируют заметное ухудшение в их основополагающем бизнесе. В страховании, как и везде, реакция слабого управления на слабую деятельность компании – это слабая бухгалтерия». Он постоянно повторяет: очень многие менеджеры пренебрежительно относятся к правам акционеров.

Хорошо известны корпоративные менеджеры, которые героически дают отпор очень щедрым тендерным предложениям. Чуть более снисходительно воспринимаются те менеджеры, которые платят слишком много за рост за счет слияния. «Менеджеры, которые хотят расширить свои владения за счет владельцев, – иронично попрекает Баффетт, – лучше бы задумались над карьерой в правительстве». Это даже хуже, по его мнению, чем приобретения с помощью акций, потому что акции эквайера часто продаются на рынке со скидкой от их истинной стоимости. «Эквайер тем не менее принимает условия сделки и использует недооцененную валюту [свои акции], чтобы заплатить полную цену за собственность… Дружелюбные инвестиционные банкиры убедят его в правильности его действий. (Не спрашивайте у парикмахера, нужна ли вам стрижка.)».

В свете огромной добавочной стоимости, которая налагается на покупку всей компании, стратегия у Баффетта только одна – частичное приобретение. Там, где председатель другой компании будет предлагать цену в $48 за акцию компании, чьи акции еще вчера продавались по $25, Баффетт довольствуется тем, что тихонько покупает по $25. «По-настоящему мы радуемся, – соглашается он, – когда получается купить 100 % бизнеса за хорошую цену, но это невероятно сложно сделать. Итак, в итоге Berkshire Hathaway среди многих других активов владеет приличной долей Blue Chip Stamps (60 %), GEICO (35 %), General Foods (4 %), лакомым металлургическим предприятием Handy & Harman (17 %), R. J. Reynolds (2.7 %), Inter-public (15 %), Ogilvy & Mather (9 %), Time Inc., корпорацией, которая публикует журнал Fortune (2,7 %), а также корпорацией Washington Post (13 %).

Объявленная прибыль Berkshire Hathaway включает долю заработка в Blue Chip Stamps, с которой она производит слияние, и только доход от дивидендов других компаний в своем инвестиционном портфеле. Так что Баффетт должен каждый год напоминать своим акционерам, что объявленная прибыль исключает крупную порцию истинной доходности. «Но я не критикую бухгалтерские процедуры», – спешит добавить он.

«Мы бы не хотели изобретать новую систему. Стоит просто упомянуть, что и менеджеры, и инвесторы должны понимать, подсчет цифр – это начало, а не конец оценки бизнеса».

Сокрушаясь по поводу сложностей бухгалтерского учета, он вспоминает, что «индейцы яномамо используют в счете только три цифры: один, два и больше, чем два. Может быть, придет их время».

Из-за возрастающей важности неучтенных активов компании Баффетт считает, что для акционеров наиболее неуместно оценивать результаты деятельности Berkshire по соотношению объявленной прибыли и собственного капитала, как до недавнего времени он советовал. Но потом добавляет: вам стоит аккуратно относиться к таким заявлениям. Мерки редко отбрасываются, когда показывают положительные показатели. Но когда результаты ухудшаются, большинство менеджеров предпочитают изменять мерки, а не самих себя. Менеджерам, которые столкнулись с ухудшениями показателей, более гибкая система измерений часто представляется более перспективной: достаточно просто выстрелить стрелой результатов бизнеса в пустую мишень, а потом аккуратно нарисовать центр там, куда стрела попала. Мы в общем и целом метим в заранее установленные, долгосрочные и небольшие мишени.

Одна из мишеней, которые он считает абсолютно невпечатляющими, – это широкая огласка «рекордного заработка». «В конце концов, – объясняет он, – даже абсолютно пассивный сберегательный счет будет производить стабильное увеличение процентного дохода каждый год благодаря наращению процента».

Неудивительно, что Баффетт активно защищает права акционеров: в свои пятьдесят два года он давно является профессиональным акционером. Он и его жена владеют в Berkshire Hathaway акциями, по недавним подсчетам, общей стоимостью в $460 миллионов, а Berkshire Hathaway сама по себе владеет огромным количеством акций.

Автор книги Supermoney Джордж Гудмен обозначает Баффетта «просто выдающимся инвестиционным менеджером своего поколения», ни одна компания которого, кроме товарищества, организованного в 1956 году (и предусмотрительно и логично закрытого в 1969 году) не достигала общего ежегодного прироста в 31 % годовых. «Еще невероятнее то, – пишет Гудмен, – что он сделал это, пользуясь философией другого поколения… чистые принципы Бенджамина Грэма, применяемые с абсолютным постоянством». Ныне покойный Бенджамин Грэм является еще и автором книги «Разумный инвестор», которую продолжают перепечатывать с 1949 года. Баффетт выбрал Грэма себе в учителя (и через много лет Грэм попросил Баффетта помочь с проверкой его книги).

Хотя мнения Грэма и Баффетта не сходились абсолютно во всем, их общая позиция была в том, что покупать активы необходимо настолько дешево, чтобы с течением времени они в любом случае принесли прибыль. Этот подход требует хладнокровия и упорной работы. «Рынок, так же как и Бог, – пишет Баффетт, – помогает тем, кто помогает сам себе. Но, в отличие от Господа, рынок не прощает тех, кто не ведает, что творит».

Стратегия частичного приобретения Баффетта имеет смысл, когда компании продаются в нише рынка с солидной скидкой от истинной стоимости действующего бизнеса, а не когда сама биржа, как это периодически и происходит, прыгает до небес. В 1972 году компания Avon и остальные распродавали акции общей стоимостью в шестьдесят раз дороже прибыли, и тогда у Berkshire было только 15 % портфеля в акционерном капитале по сравнению с 80 % в конце 1982 года.

«В 1972 году было столько же отличных компаний, сколько и в 1982 году, – пишет он, – но цены, которые диктовала биржа на эти компании в 1972 году, были абсурдными». Если биржа продолжит расти, предупреждает он, «способность Berkshire использовать эффективно капитал в позициях частичного владения будет снижена или пропадет совсем. Уже сейчас мы видим ранние признаки этой проблемы». (Черт – снова цены растут.)

Одна проблема, к которой обращаются все письма Баффетта, – это состояние индустрии страхования имущества / страхования от несчастных случаев – его ключевой бизнес. «По большому счету за последние сто лет, – пишет он, – большая часть индустрии работала в пределах законной полуадминистрируемой системы цен, которой покровительствовали законодатели в сфере страхования. Хотя ценовая конкуренция существовала, она не была широко распространена среди наиболее крупных компаний». Дни джентльментства, по словам Баффетта, прошли. «Хотя частично старая структура и осталась… но, согласно новым подрядам компании, не отказывается от использования цены как главного конкурентного оружия. На самом деле, они стараются использовать ее как можно чаще. В итоге клиенты поняли, что страхование – это бизнес не с одной ценой у всех. Они этого уже не забудут».

План Баффетта заключается в том, чтобы снизить объем продаж, пока не возникнет какое-нибудь потрясение, благодаря которому установятся цены.

«Лучше быть уверенным в хорошем результате, чем надеяться на отличный».

В каждом последующем письме он все менее уверен насчет перспектив текстильной промышленности – товарный бизнес, требующий больших капиталовложений, в котором периоды плотных поставок и, следовательно, приличных цен, появляются только изредка (и потом длятся только «несколько мгновений»). Из лояльности к своим сотрудникам, однако, и, возможно, из-за определенной ностальгии по корням Berkshire, Баффетт пока отказывается покинуть этот бизнес. Такое поведение кажется пренебрежительностью к интересам акционеров Berkshire – вот только учитывая, что он владеет 47 % акций компании, Баффетт может набрать большинство голосов за эту политику, или любую другую, практически самостоятельно. Но, несмотря на это, он уверяет своих акционеров, что не планирует в будущем вкладываться в этот вид бизнеса.

Среди финальных заметок в письмах Баффетта прямая классификация того, какие компании он разыскивает. Там много рассказывается о том, как действует Уоррен Баффетт. Berkshire Hathaway, пишет Баффетт, ищет крупные и простые компании («если в них много технологий, мы это просто не поймем») с постоянной прибылью, небольшим количеством заемных средств, крепкой системой менеджмента («мы этого обеспечить не сможем») и приемлемой ценой («мы не хотим тратить наше время, да и время продавца, на обсуждения, даже предварительные, когда цена неизвестна»). «Мы не собираемся участвовать в невыгодных сделках. Мы можем обещать полную конфиденциальность и очень быстрый ответ относительно возможной заинтересованности – обычно в течение пяти минут».

Писать интересные письма председателя очень легко, если вы – председатель с интересными идеями. Баффетт действует в своем, свежем стиле, как в бизнесе, так и в публицистике.

22 августа 1983 года

Эндрю Тобиас

Из статьи. «Можно ли обыграть биржу?»

Гипотеза об эффективности рынка (или сокращенно EMH), как эта статья проницательно рассказывает, выносит постулат, что «биржу невозможно обыграть простым смертным». Всем, кто верит в EMH, тем не менее, история Баффетта, на протяжении долгого времени очень успешно подбирающего акции, была, по самой меньшей мере, противоречивой. Обычная реакция верующих – считать Баффетта просто удачливым человеком, невероятно, просто до чертиков удачливым.

Однако по мере того, как слава Баффетта росла, его в итоге стали считать скорее «аномалией», инвестором, чьи грандиозные результаты просто невозможно было объяснить простой удачей. Такое развитие событий не испугало журналиста из Fortune Дэна Селигмана, автора этой статьи. Моего наставника и очень близкого друга Селигмана в интеллектуальном смысле привлекала EMH – что он и показывает в этой статье, – и Селигман очень хотел бы, чтобы статья оказалась правильной. Но чувство справедливости и восприятие новостей подсказали ему, что во всем этом кроется интересная, не рассказанная никем история, и он решил ее написать.

Мы не стали печатать здесь всю статью, только ее начало и боковую заметку, в которой описывается Баффетт и трое его давних друзей – Чарли Мангер, ныне покойные Билл Руане и Уолтер Шлосс. Полный текст статьи доступен на сайте (см. ниже); но знайте, что она, по сути, описывает древние убеждения, так как EMH в общем и целом была признана несостоятельной.

К этой статье было приложено важное послесловие: в мае 1984 года Колумбийский университет провел дебаты по вопросу EMH, в которых участвовал Баффетт и хорошо известный академик бизнес-школы Гарвардского университета, профессор в сфере финансов Рочестерского университета Майкл Дженсен. Дженсен, который говорил первым, выразил свою ярую приверженность EMH, привел убедительные причины и потом закончил точной ссылкой на статью в журнале Fortune, которая, как он выразился, была «прекрасным анализом» EMH. Но было бы неправильно, возражал Дженсен, полагать, что исключительные инвестиционные показатели Баффетта и его друзей были, без сомнения, обусловлены их мастерством. Статистически, сказал он, приводя в пример вероятность подбрасывания монеты, результаты могли быть такими же и благодаря удаче.

Не совсем – ответил Баффетт, поняв, что ему предоставили повод начать тот самый спор, который он и планировал развязать. Кроме себя и инвесторов, указанных выше, Баффетт добавил еще пять «любителей подкидывать монетку» и назвал эту группу из девяти человек «Суперинвесторами из деревушки Грэм & Додсвиль». Все эти девять человек, объяснил он, описав каждого, имели общего «интеллектуального отца», известного инвестора и писателя Бена Грэма, который верил, что инвесторы должны искать несоответствия между ценой бизнеса и ценой отдельных частей этого бизнеса на рынке.

Эти девять инвесторов, однако, сказал Баффетт, достигли своих показателей разными способами, притом что в их портфелях редко попадались одни и те же акции. Другими словами, они были постоянными жителями одной «интеллектуальной деревеньки», но различались тем, как вели свою деятельность. Называть их невероятные результаты «удачей», сказал Баффетт, было бы просто абсурдным.

Я присутствовала на этих дебатах и чувствовала, что Баффетт убедительно выступил лучше Дженсена, и подобное заключение об этом мероприятии сделали практически все. Баффетт и сам чувствует, что из всех устных или письменных презентаций, которые он давал, эта была самой логически обоснованной, а значит, и самой лучшей (эссе «Суперинвесторы из деревушки Грэм & Додсвиль» можно найти в Интернете).

Кэрол Лумис

Большинство людей, интересующихся биржей, попадают в одну из трех категорий:

1) академические ученые, сомневающиеся, что кто-то вообще действительно знает, как действовать на бирже;

2) профессиональные инвесторы, которые с негодованием отрицают этот взгляд на вещи;

3) инвесторы-любители, которые также верят, что с биржей можно совладать, но не понимают, насколько противоречиво это заключение.

Я очень долго был партизаном первой группы и до последнего года или около того предполагал, что это дело не может вызвать никаких сомнений.

Казалось, что профессора построили убедительные доводы в пользу так называемой гипотезы эффективного рынка (EMH). Если вы считаете эту гипотезу буквальным описанием реального мира, то согласны с утверждением, что биржу нельзя обыграть простым смертным. Вопрос: насколько EMH близка к реальности? Произведя повторные исследования основных доводов в бизнес-школах, а также взглянув на некоторые последние исследования, которые противоречат ей на первый взгляд, в итоге могу ответить, что EMH невероятно полезна для понимания биржи – но при этом сомневаюсь, что она настолько близка к реальности, как я ранее предполагал. Кажется абсолютно ясным, что некоторые крупнейшие инвесторы систематически обыгрывают биржу.

Как и многих других приверженцев EMH, меня потрясло распространение этих аномалий – этот термин предпочитали профессора, говоря о новостях с биржи, которые, кажется, ставят гипотезу в тупик.

«Задача инвестора – по разумной цене приобрести долю компании, чья деятельность понятна и чьи доходы будут существенно увеличиваться через 5–20 лет».

Одна волнующая профессоров аномалия – это невероятные показатели, которых достигли определенные широко популярные инвесторы. Показатели одной группы тесно сотрудничающих инвесторов, из которых Уоррен Баффетт – самый известный, указаны ниже. Баффетт очень хорошо осознает, насколько его инвестиционные показатели не соответствуют гипотезе эффективности рынка. Он считает, что существуют пригодные для использования «ниши неэффективности» на бирже, и уже несколько раз приводил аргументы в пользу этого мнения в своих выступлениях на бизнес-факультете Стэнфорда, в Консультативном совете которого состоит. Во время разговора на совете профессор Уильям Ф. Шарп из Стэнфорда, одна из академических звезд факультета и автор популярного учебника, который надежно подтверждает правильность EMH, однажды назвал Баффетта «явлением пяти отклонений». На жаргоне бизнес-факультета это преувеличение обозначает, что его инвестиционные показатели можно считать квадратичными отклонениями, которые выше средних показателей в пять раз. Если это действительно правда – хоть никто и не утверждает, что так оно и есть, – это бы означало, что, согласно теории вероятностей, существует только один шанс из трех миллионов пятисот тысяч, что собранные воедино инвестиционные показатели будут такими, как у Баффетта.

26 декабря 1983 года

Выдержка и колонка из статьи Дэниэля Селигмана

Замахиваться стоит только на 100 %-ный результат

В принципе, как утверждает гипотеза эффективного рынка, никто не может систематически обыгрывать биржу. В применении гипотезы EMH по отношению к Уоррену Баффетту, Чарльзу Мангеру, Уильяму Руане и Уолтеру Шлоссу есть три сложности: 1) они показали лучшие результаты, чем биржа в течение долгих периодов; 2) им это удавалось как при падающем, так и при повышающемся рынке, так что нельзя сказать, что их большая прибыль – это просто отражение большего риска; 3) все действуют по стратегии, отражающей идеи покойного Бенджамина Грэма, так что сложно смотреть на их результаты как на случайные события. Баффетт, Руане и Шлосс учились под руководством Грэма, и на всех четверых повлиял его классический «Анализ ценных бумаг», написанный вместе с Дэвидом Л. Доддом и впервые опубликованный в 1934 году. Ключевая идея Грэма: ищите компании, которые по какой-либо причине недооценены, и держите их акции столько, сколько необходимо, пока биржа не обнаружит их ценность. Очевидно, что такие компании сложно найти. Как говорит Баффетт: «Приходится ждать стопроцентного варианта». Идеальный пример того, что можно в итоге получить благодаря ожиданию: компания Washington Post. В 1974 году ее ценность на рынке оценивалась в $80 миллионов, но при этом одни только ее телевизионные станции стоили больше. Теперь ее рыночная цена около $1 миллиарда, а компания Баффетта Berkshire Hathaway владеет 13 % акций.

Баффетт сам формально не участвовал в бизнесе управления инвестициями с 1969 года, когда распустил товарищество Buffett Partnership после практически четырнадцати лет успешной работы. Одна из причин ликвидации товарищества: Баффетт перестал находить недооцененные бумаги. Во время его существования средняя ежегодная прибыль товарищества составляла 29,5 % по сравнению с 8,2 % индекса S&P 500. (Как и нижеприведенные цифры, эти исходят из расчета ежегодной реинвестиции дивидендов.)

Товарищество Чарльза Мангера (Wheeler Munger & Co.) существовало с 1962 по 1975 год. У него была средняя прибыль в 19,8 % по сравнению с 5,3 % рыночного индекса S&P 500. Билл Руане управляет невероятно успешным фондом Sequoia Fund, который впервые был представлен широкой публике в июле 1970 года и с тех пор ежегодный средний доход его составлял 18,6 % по сравнению с 10,6 % индекса S&P 500. Sequoia сейчас располагает активами общей стоимостью в $333 миллиона и приостановила продажи акций новым инвесторам, потому что, как говорит Руане, «деньги стали поступать быстрее, чем мне – приходить идеи».

Частное партнерство, которым управляет Уолтер Шлосс [с 1956 года], имело средний доход в 21,3 % по сравнению с 8,7 % индекса S&P. В последнем сентиментальном письме своим партнерам Шлосс упоминает Грэма и его «Анализ ценных бумаг», который «помог многим из нас на этом тернистом пути».

Колонка Дэниэля Селигмана

Полный текст статьи «Можно ли обыграть биржу?» доступен на сайте fortune.com/buffettbook.

Уоррен Баффетт в выставочном зале CenturyLink Center в Омахе, «примеряет» шорты Berky, сделанные одной из принадлежащих его холдингу компаний. 6 мая 2017 г.

Баффетт и Capital Cities/ABC

Приобретение компании American Broadcasting Cos. компанией Capital Cities Communications в 1985 году и участие Berkshire в этой сделке было комбинацией и инвестицией, которая нравилась Баффетту с самого начала, особенно потому, что это позволило принять участие в бизнесе вместе с его давним другом, президентом правления Cap Cities Томасом Мерфи. Эта сделка не разочаровала его: Cap Cities/ABC расцвела пышным цветом, и в 1996 году была куплена компанией Walt Disney, притом что Berkshire увеличила более чем в четыре раза свои первоначальные вложения. Вот четыре отрывка экспертов Fortune, которые описывают ключевые моменты этой сделки.

Кэрол Лумис

Из статьи. «Удачный ход Capital Cities»

Баффетт говорит о Мерфи: «Я думаю, он лучший менеджер в США». Будучи и сам далеко не плохим менеджером, Баффетт доверил приличную часть своего состояния в руки Мерфи. Баффетт помог произвести дружеское приобретение, согласившись купить около 18 % акций сливающейся компании Capital Cities/ABC, за $518 миллионов. Что еще более невероятно, Баффетт согласился принимать решения вместе с менеджментом в течение одиннадцати лет – при условии, что либо Мерфи, либо [президент Даниэль] Берк будут стоять во главе, – и принял строгие ограничения свободно покупать и продавать акции.

15 апреля 1985 года

Отрывок из статьи Стрэдфорда Шермана

Из статьи. «Немыслимая плата за объединение»

Сталкиваясь с повышающимися гонорарами [инвестиционных банкиров], некоторые главы корпораций решают свои проблемы самостоятельно… Те, у кого получается это сделать, обычно являются финансистами с выдающимся талантом грамотно оценивать сделки… [Один из них] столкнул лицом к лицу двух самых известных игроков Уолл-стрит. Уоррен Баффетт в прошлом марте выступил от имени Capital Cities Communications в попытке приобрести American Broadcasting Cos. [Он] начал переговоры, и помогал ему в этом юрист, специалист по слиянию компаний, Мартин Липтон, из юридической компании Wachtell, Lipton, Rosen & Katz. За столом переговоров сидели Брюс Вассерштейн, соруководитель отдела банка First Boston по операциям слияния и поглощения компаний, и специалист по слияниям Джозеф Флом из юридической компании Skadden, Arps, Slate, Meagher & Flom.

По мере того как стороны приближались к соглашению, профессиональные организаторы сделок требовали больших привилегий. «Баффетт настолько умен, – припоминает Вассерштейн, – что надо быть чрезвычайно осторожным, чтобы тебя не ободрали до нитки». Как говорит организатор сделки, они с Фломом требовали, чтобы Cap Cities сделало свое предложение о покупке наличными для ABC с помощью пакета акций; но Баффетт, которого не стоило подгонять, закрыл сделку, лишь подкинув небольшую мелочь – несколько купонов на дивиденды, которые увеличили ценность сделки, может, на 3 %. Баффетт отказался комментировать.

20 января 1986 года

Питер Петре

Из статьи. «История компании «Time Warner» изнутри»

В середине восьмидесятых [исполнительный директор корпорации Time Д. Ричард Монро увидел способ решить] все свои большие проблемы: пройти через приобретение или слияние с другим медиагигантом…

Осенью 1988 года на арене появился Уоррен Баффетт со своими друзьями из Capital Cities/ABC, в которой он был крупнейшим инвестором. Монро и [президент Time Николас Д. «Ник», Николас Мл.] встретился с Баффеттом и исполнительным директором Cap Cities Томасом Мерфи и президентом Даниэлем Берком. Переговоры продолжались до декабря до тех пор, пока, по словам Николаса, Мерфи не упомянул, что при любой сделке должно быть на одного директора больше от Cap Cities, чем от Time. Монро сказал Мерфи, своему хорошему другу: «Спасибо большое, но Time Inc не продается». Источник из Cap Cities утверждает, что эти двое не смогли договориться о том, кто будет главным.

Time уже давали отпор Баффетту и раньше. В 1984 году он неформально спросил Монро о приобретении до 10 % акций Time, – достаточно, чтобы спугнуть спекулянтов. Обычная практика Баффетта с крупными долями участия в капитале – это держать акции у себя долгие годы и даже десятилетия, став доверенным членом правления и советником. Но когда Монро вынес кандидатуру Баффетта на обозрение совета правления Time, директора, к сожалению для Морно, отговорили его от дальнейшего рассмотрения.

20 ноября 1989 года

Билл Сапорито

Из статьи. «Баффетт выражает Disney свое высочайшее одобрение»

Только что приехавший из Омахи, чтобы доставить почту лично, председатель Berkshire Hathaway Уоррен Баффетт широким шагом вошел в офис Harris Trust в центре Манхэттена 5 марта и передал два конверта сотруднику компании. В первом конверте лежала часть акций из суммы $2,5 миллиарда, $20 миллионов акций Capital Cities/ABC, которыми владела компания Berkshire, которые были доставлены покупателю компании, корпорации Walt Disney. Во втором запечатанном конверте с надписью «Не открывать до 4.30 вечера 7 марта» лежало пожелание Баффетта, которое держалось в секрете даже от менеджмента Disney и Cap Cities, относительно оплаты содержимого конверта номер 1. Как и у любого другого акционера Cap Cities, у Баффетта был выбор – взять стандартный пакет, который включал в себя акции Disney плюс наличные, или запросить все количество либо акциями, либо наличными.

Так что же все-таки было в конверте? Выразив Disney свое высочайшее одобрение, Баффетт попросил только их акции. В разговоре с исполнительным директором Disney Майклом Айснером позже, 7-го числа, Баффетт сказал, что сделал компании и ее президенту высочайший комплимент тем, что доверил им деньги Berkshire. Айснер уверил Баффетта, что он будет стараться не подорвать его доверия…

В ежегодном отчете Berkshire 1995 года с отметкой «послать немедленно» Баффетт признается, что вспоминает тот момент как инвестиционное преступление. В Disney его привлекли в 1966 году фильмотека студии, быстрорастущий бизнес тематических парков и просто бросовая цена акций – рыночная стоимость целой компании была меньше $90 миллионов; Баффетт инвестировал большую долю денег своего товарищества Buffett Partnership в акции с ценой, подстроенной под дробление – 31 цент за акцию. Акции недавно продавались по $65 – но остался ли Баффетт до конца в деле? Нет. Он продал их в 1967 году по 48 центов за акцию. «Ну что ж, – говорит Баффетт, определенно передернувшись, – хорошо вернуться назад в компанию».

1 апреля 1996 года

Кэрол Лумис

Заметка редактора: Вернулся он не надолго. Какое-то время Баффетту действительно нравился Disney, он даже докупал акции к и без того большой доле в Disney, которую получила Berkshire, когда закрыла сделку. Но потом Disney стал переживать беспорядки в структуре управления – Фрэнк Уэллс умер, а Майкл Овиц так и не стал хорошим руководителем, – и Баффетт перестал ценить эту инвестицию. К 1999 году Berkshire полностью избавилась от доли в Disney.

Полные тексты всех статей о Cap Cities, откуда взяты отрывки, доступны на сайте fortune.com/buffettbook.

Из статьи. «Обыграть биржу, выкупив акции»

Изучив последние тенденции выкупа акций, эксперты журнала Fortune обнаружили, что большие преимущества достались акционерам компаний, покупающих в крупных размерах собственные акции.

Эта статья также представила много мнений «за» и «против» о выкупе акций, некоторые из них принадлежат Баффетту. Он тогда, как и сейчас, был фанатом менеджеров, покупавших акции по правильным причинам – потому, что акции были недооценены. И наоборот, он всегда пренебрежительно относился к тем менеджерам, которые покупали потому, что пытались поддержать цену своих акций или воспрепятствовать влиянию биржевого опциона, благодаря которому большое количество новых акций выходит на рынок. «Единственная причина для компании выкупать собственные акции, – часто говорил Баффетт, – если они продаются дешевле, чем стоят на самом деле».

Мнение Баффетта относительно выкупа акций иногда ставит смущающие или даже возмутительные вопросы на ежегодных встречах Berkshire, потому что создается ощущение, что он не делает того, о чем проповедует. Почему, спрашивают акционеры, Berkshire сама не выкупала акции, когда они были недооценены? В 2009 году, когда у Баффетта снова спросили об этом, ему также процитировали собственную статью, напомнив о словах, что биржа снизит цену на компании, которые должны выкупать обратно свои акции, но не делают этого.

С течением лет Баффетт отвечал по-разному. В дни интернет-бума, когда Berkshire считалась старомодной компанией и ее акции снижались почти до $40 тысяч, Баффетт признал, что в прошлом он иногда «ошибался», не производя выкуп акций. «Моя оценка стоимости Berkshire, – писал он в ежегодном письме акционерам 1999 года, – была на тот момент либо слишком консервативна, либо я был слишком увлечен альтернативными использованиями средств». Тогда Баффетт использовал свое ежегодное письмо, чтобы получить возможность обратного выкупа акций. Он сказал, что после того, как у акционеров будет шанс прочитать его объяснение и разобраться в этом вопросе, Berkshire примет предложения акционеров, которые захотят продать акции.

И что произошло? Ничего, Berkshire не стала покупать акции. Баффетт говорит, что в тех немногих предложениях, которые поступили, запрашивались цены, которые она была не готова заплатить.

После этого события сомнительной важности Баффетт не раз говорил, что решение Berkshire скупать акции было бы неконструктивным. Суть в том, что из-за заявления компании, что она готова скупать свои акции (а объявление будет необходимо, по его словам), цена акций быстро взлетит, и это сделает акции больше непривлекательными для покупки. Другими словами – это уже мои слова, определенно не его, – если Уоррен Баффетт, гений в распознании недооцененных акций, увидел, что акции Berkshire настолько дешевые, что их стоит покупать, тут же поднимутся в цене и перестанут быть дешевыми.

«Определенно, легко быть скромным и самокритичным, когда любой дурак видит, насколько ты великолепен».

Окончательное доказательство этого предположения произошло 26 сентября 2011 года, когда учетная стоимость обыкновенных акций Berkshire класса А была около $96,9 тысячи, и в какие-то дни они опускались в цене ниже $100 тысяч. Баффетт объявил тогда, что совет директоров Berkshire уполномочил компанию покупать акции – классов A или B – по цене не выше 10 % балансовой стоимости. За один день акции подпрыгнули в цене гораздо больше лимита Баффетта, и, по всей вероятности, Berkshire не могла себе позволить купить любые акции. Но некоторые акционеры тем не менее, сделали предложение в пределах ценовой зоны Баффетта. Berkshire выкупила 98 акций класса A и 802 000 класса B общей стоимостью примерно в $67 миллионов – а это карманная мелочь для компании, которая, вероятно, заплатила бы миллиарды за покупку.

Единственная мораль из этой истории: если акции Berkshire опустятся ближе к оценочной стоимости компании (цифра, которая меняется каждый день, конечно же), Баффетт, без сомнения, опять посчитает их дешевыми. Здесь из статьи 1985 года приводится несколько абзацев о Баффетте.

Кэрол Лумис

«[Один] из энтузиастов выкупа акций – Уоррен Э. Баффетт, известный как инвестор из Омахи. Компания, которую он контролирует, собирается купить 18 % акций Capital Cities в сделке с ABC [когда Cap Cities купила компанию ABC], и это станет его крупнейшей инвестицией. Но сейчас его четвертый по размеру актив простых акций – в корпорациях, которые, так же как Cap Cities, выкупили заметное количество своих акций: GEICO, General Foods, Exxon и Washington Post. Инвестировать в Exxon Баффетт начал только после того, как компания стала приобретать свои акции в 1983 году. «Самая веская причина, по которой я вложился в компанию, – говорит Баффетт, – в том, что менеджмент осознал ценность собственных акций и мудро поступил, защищая интересы своих акционеров, выкупив акции». И наоборот, Баффетт продал акции определенных компаний потому, что они не скупали собственные акции.

На самом деле он убежден, что рынок будет снижать цену компаний, которые должны были выкупать свои акции и не сделали этого, растратив деньги по мелочам, на приобретение компаний или на другие инвестиции гораздо меньшей ценности. Естественным результатом, по его словам, будет добавочная норма прибыли в ценах компаний, которые выкупили собственные акции, потому что инвесторы расценивают выкуп как знак того, что менеджмент намерен постоянно действовать в интересах акционеров. «Все менеджеры говорят, что они действуют в интересах акционеров, – замечает он, – но как инвестору вам следовало бы проверить это утверждение на детекторе лжи. Если детектора не оказалось под рукой, понять, что менеджмент ориентирован на интересы акционеров – с условием, что акции компании недооценены, – можно по выкупу акций. Это – лучшая замена детектору лжи».

29 апреля 1985 года

Отрывок из статьи Кэрол Лумис

Полный текст статьи «Обыграть биржу, выкупив акции» доступен на сайте fortune.com/buffettbook.

Посмотрите, кто купил облигации Whoops!

К середине 1980-х репутация Баффетта выросла до такого уровня, что каждое его инвестиционное действие становилось новостью – и в начале 1985 года для многих стала откровением покупка компанией Berkshire бумаг, бывших объектом насмешек всех инвесторов и на инвесторском сленге известных под названием Whoops (сленг для обозначения акций компании WPPSS – Washington Public Power Supply System. – Прим. перев.).

В своем письме председателя в ежегодном отчете Berkshire за 1985 год, опубликованном за несколько дней до того, как вышла эта статья, Баффетт приложил все усилия, чтобы объяснить и эти нетрадиционные инвестиции, и довольно прозаические моменты (что надо остерегаться инфляции, например), которые обычно входят в покупку облигаций. Инвесторы, на что делает упор Баффетт, должны думать о ценах облигаций – или, точнее, неверной оценке, которую нужно постараться заметить и использовать. Как говорится в письме, «мы с Чарли [Мангером] обсудили риски на момент, когда покупали облигации по цене, которую заплатила Berkshire (а она гораздо ниже, чем нынешняя цена), и они были сравнительно больше, чем возмещение убытков в перспективе выгоды».

В этом письме Баффетт также еще раз высказал свое мнение, изложенное во многих его ежегодных отчетах, – о покупке бизнесов полностью или в «частях», которые и представляют собой акции (а иногда и облигации). Он писал: «Мы понимаем, что если сможем купить маленькие части бизнесов с хорошей основополагающей экономикой за часть от истинной стоимости реального бизнеса за акцию, дела у нас, скорее всего, будут идти хорошо».

Так и получилось в деле с облигациями Whoops. В совокупности, Berkshire купила облигации стоимостью в $260 миллионов и впоследствии владела разным их количеством с 1983 года до начала 1990-х. Из этой инвестиции Berkshire извлекла не облагаемый налогом доход в $263 миллиона и со временем, при продаже акций, еще получила зарегистрированное увеличение капитала в $68 миллионов.

Кэрол Лумис

Уоррен Баффетт приобрел репутацию одного из самых успешных инвесторов Америки и часто поражал Уолл-стрит смелыми, неожиданными действиями. В последнее время он производит их просто каждые две недели. Совсем недавно он сыграл важнейшую роль в деле приобретения компании American Broadcasting Cos компанией Capital Cities Communications. Этот пятидесятичетырехлетний председатель корпорации Berkshire Hathaway из Омахи опять придумал нечто поразительное. Баффетт рассказал в своем ежегодном отчете Berkshire Hathaway, что потратил $139 миллионов, чтобы купить долгосрочные облигации, выпущенные Washington Public Power Supply System – WPPSS – печально известным агентством по строительству ядерного объекта в штате Вашингтон, которое прекратило выдачу дивидендов по облигациям в $2,25 миллиарда в 1983 году и получило прозвище Whoops.

Муниципальная корпорация, состоящая из пригородных и районных коммунальных служб, WPPSS, начала постройку пяти крупных ядерных электростанций в 1970-х. Баффетт не купил облигации, по которым был объявлен дефолт, выпущенные, чтобы финансировать ядерные энергоблоки 4-й и 5-й. WPPSS свернула эти два проекта еще на ранних сроках постройки после того, как стоимость поднялась гораздо выше заложенного бюджета, и стало понятно, что регион переоценил необходимость в электроэнергии. Облигации Баффетта привязаны к энергоблокам 1, 2 и 3-му. Они продолжали приносить прибыль потому, что в отличие от облигаций для блоков 4 и 5, были профинансированы региональным федеральным агентством энергоснабжения.

Пока что Баффетт, кажется, снова одержал победу. Потому что он начал покупать облигации практически сразу после того, как широко обсуждаемый дефолт вызвал падение цены всех облигаций WPPSS, Баффетт ухватил облигации с привлекательным текущим ежегодным доходом в 16,3 % без необходимости уплаты налогов – что принесло ежегодную прибыль на его инвестиции в $22,7 миллиона. Кроме того, его облигации на 1, 2 и 3-й блоки поднялись в цене примерно на 13 % к концу 1984 года.

И все же предприятие WPPSS – это нестандартное решение для Баффетта. Хотя Berkshire Hathaway, страховой, розничный и информационный конгломерат, владеет приличным количеством облигаций, стратегия Баффетта в том, чтобы покупать акции компаний, стоимость которых, по его мнению, недооценена биржей. Покупка WPPSS – более рискованное предприятие, как он спешит заверить. Только один из трех ядерных реакторов, финансируемых облигациями, начал работать; работа двух других была прекращена потому, что их мощность не понадобится до середины 1990-х. Из-за консервации оборудования возникают вопросы относительно долгосрочной финансовой стабильности WPPSS. Инвесторы, владеющие облигациями, которые подверглись дефолту, и другие стороны уже подали несколько десятков заявлений в суд на WPPSS, и процентные платежи могут быть приостановлены. Баффетт даже предупреждает акционеров, что существует «очень небольшой риск, что в этот «бизнес» не стоит вкладывать деньги еще год-другой».

Но сам Баффетт не кажется обеспокоенным подобным исходом. Также он не осуждает себя и не ожидает, что его будет осуждать кто-то на основании инвестиционных решений; считаются только общие результаты. А результаты, которые показывал Баффетт, были ошеломляющими. Он владеет 41 % компании Berkshire Hathaway и сейчас управляет более чем $1,7 миллиарда инвестиций компании. Акции Berkshire Hathaway, которые продавались за $40 десять лет назад, теперь господствуют на рынке по цене около $1,8 тысячи.

«По мере того, как слава Баффетта росла, его в итоге стали считать «аномалией».

Присев на диван в своем скромном офисе, гениальный уроженец Небраски сравнивает инвестиции в WPPSS с другими нестандартными действиями, которые он предпринимал за долгие годы практики, и самое заметное – это его покупка акций American Express сразу после истории 1963 года с участием афериста Тино де Анджелиса. Дело, которое стало известно под названием «скандал с растительным маслом», состояло в том, что теневая дочерняя организация-склад компании American Express выдавала квитанции на крупное количество хлопкового и соевого масла, которых в итоге, как оказалось, не существовало. Хотя многие на Уолл-стрит боялись, что из-за этого скандала American Express обанкротится, Баффетт и некоторые его партнеры воспользовались шансом и купили 5 % акций компании по цене огромной распродажи. В итоге надежность American Express оказалась гораздо больше, чем изначально предполагалось, цена акций взлетела до небес, и противоречивые действия Баффетта принесли хорошие доходы. «Правильными такие действия оказываются не только потому, что они непопулярны, – говорит Баффетт с усмешкой, – это хороший пруд, где можно поживиться. Вы слишком рассчитываете на радостное единодушие Уолл-стрит».

WPPSS – это рай для тех, кто действует вопреки тенденциям. Держатели облигаций блоков 1, 2 и 3 только что пережили леденящие душу юридические претензии. Они получили свои дивиденды потому, что Бонневильское управление энергетики федерального правительства, которое продает гидроэлектроэнергию городам и предприятиям по всему Северо-Западу, выделила часть своего дохода, чтобы заплатить акционерам 1, 2 и 3-го блоков. Городок Спрингфилд в штате Орегон, который принял на себя обязательства покупать энергию ядерных проектов WPPSS, попросил суды рассмотреть это решение, потому, что налогоплательщики сомневались в его легальности. В феврале апелляционный суд США в Сан-Франциско позволил и далее решать вопрос подобным образом.

Возможны и дальнейшие судебные разбирательства по этому вопросу, и другие сопутствующие неприятности. Чтобы поддерживать выплату дивидендов, у управления энергетики должен быть надежный денежный поток, который частично зависит от адекватной работы станций, энергию которых он продает. Да и на продажу всех киловатт вряд ли можно рассчитывать. Металлургические предприятия, главные индустриальные потребители энергии в регионе, терпят убытки из-за зарубежной конкуренции, и управлению энергетики пришлось снизить расценки, чтобы они могли и далее существовать. Есть и другая причина волнения акционеров 1, 2 и 3-го блоков. Суд может постановить, что акционеры 4-го и 5-го блоков имеют право на часть доходов, полученных у управления на 1, 2 и 3-м блоках. Те, кто наблюдает за WPPSS, называют текущее разделение между двумя классами акционеров китайской стеной. Самое опасное для акционеров 1, 2 и 3-го блоков – это вероятность объявления WPPSS себя банкротом. Так как ни одна государственная организация подобного размера не становилась банкротом в США, невозможно предположить, как облигации 1, 2 и 3-го блоков будут в таком случае выплачены.

Учитывая все эти неопределенности, многие специалисты по муниципальным облигациям советовали клиентам держаться подальше от WPPSS. Эксперт по облигациям с Западного побережья сравнивает инвестиции в WPPSS с колонной войск, пересекавших северную Атлантику во время Второй мировой. «Вы можете быть уверены, что какие-то выстрелы будут направлены в вашу сторону, – говорит он. – Но не знаете, попадет ли в вас что-нибудь». Два крупнейших агентства по оценке облигаций на Уолл-стрит – Moody’s и Standard & Poor’s – отказались оценивать облигации WPPSS 1, 2 и 3-го блоков.

Однако другие эксперты по облигациям разделяют энтузиазм Баффетта по поводу высокой доходности WPPSS. По словам Роберта Адлера, вице-президента отделения муниципальных облигаций в Shearson Lehman Brothers: «Они не являются высококачественными и высоконадежными облигациями, но покупка их может сработать для отдельных людей, которые понимают риски». (Оказывается, American Express, владеющая Shearson Lehman, менее напористая. В 1984 году дочерняя страховая фирма American Express распродала облигаций WPPSS 1, 2 и 3-го блока общей стоимостью в $76 миллионов.) Говард Ситцер, управляющий исследованиями муниципальных облигаций в Thomson McKinnon Securities, рекомендует облигации WPPSS 1, 2 и 3-го блоков. Аргументом он приводит то, что Боннвильское управление энергетики, которое имело огромный доход в $2,7 миллиарда в 1984 году, сможет покрыть примерно $570 миллионов выплат дивидендов по WPPSS, хотя бы какое-то время. Ситцер также не видит большой вероятности в банкротстве WPPSS.

Позиция Баффетта неизменна – его решение о покупке акций WPPSS, как и все другие инвестиционные решения, было принято только после трезвого анализа базовой ценности. Он указывает, например, на то, что заработок после уплаты налогов на его облигации обычно предполагал бы инвестиции по крайней мере в два раза больше. Прежде чем ввязываться в сделку, рассказывает Баффетт, он тщательно исследовал потенциальные риски.

«Мы не делаем выводы, основываясь на рейтингах, – добавляет Баффетт. – Если бы мы хотели, чтобы Moody’s и Standard & Poor’s управляли нашими финансами, мы бы отдали их в распоряжение этих компаний».

Баффетт добавляет с гордостью, что в центральном офисе в Омахе нет компьютеров, и его анализы основаны не на электронных расчетах. Он говорит: «Мы читаем – вот и все».

Баффетт не говорит, купил ли больше облигаций WPPSS или уменьшил свои активы с конца прошлого года. Его обязательство инвестировать $517,5 миллиона в ABC не предполагает продажу облигаций WPPSS, чтобы собрать деньги. Он может обратиться к денежному потоку компании и ликвидным активам или воспользоваться своей приличной кредитоспособностью. Berkshire Hathaway также имеет в активе крупные доли информационных компаний, включая 4 % корпорации Time, издающей журнал Fortune, – и Государственный комитет по телевидению, радиовещанию и связи может заставить компанию продать эти доли при условии инвестирования в ABC.

Баффетт говорит, что случаев купить облигации в будущем будет еще немало. Он уверен, что дефицит федерального бюджета приведет к гораздо большей инфляции и резкому повышению размеров процентной ставки – катастрофическая ситуация для держателей облигаций. «Учитывая неуправляемую инфляцию, – говорит Баффетт, – вы покупаете обычные обои».

Хотя в последнее время Баффетт часто появляется в новостях, он не так уж часто инвестирует. «Проблема в том, что ко мне не приходит пятьдесят великих идей в год, – говорит он. – Можно считать везением, если появляется по крайней мере одна или две». Но когда Баффетт действительно решается на покупку – действует по-крупному. В последнем ежегодном отчете Баффетт предупреждает акционеров, что слишком большие ставки на несколько идей все-таки приносят плохой годовой доход периодически. Может это и правда, хотя до сих пор его акционерам жаловаться было не на что.

29 апреля 1985 года

Кеннет Либич

Из статьи. «А теперь послушай»

«Наша чистая прибыль в течение года составила $613,6 миллиона, или 48,2 %. Очень символично, что приближение кометы Галлея совпало с таким процентным увеличением; ни одного из подобных явлений я больше в своей жизни не увижу».

– Уоррен Э. Баффетт, пятьдесят пять лет, председатель совета директоров Berkshire Hathaway, в ежегодном отчете компании за 1985 год.

Заметка редактора: на самом деле Баффетт был неправ: прибыль через тринадцать лет, в 1998 году, была немного выше – 48,3 %, хотя и без кометы Галлея. Но в своем письме 1998 года Баффетт принизил это достижение, говоря, что большая часть выручки была получена благодаря тому, что Berkshire в течение года выпускала акции для приобретения компаний (в основном NetJets и General Re), и при этом их акции продавались гораздо выше своей балансовой стоимости.

Конечно, это не было случайностью, что Баффетт выпускал акции Berkshire в год, когда их цена по отношению к более важному индикатору, фактической стоимости, также была высокой. Он посчитал бы преступным продавать акции Berkshire по дешевке, если можно так выразиться.

28 апреля 1986 года

Из статьи. «Стоит ли все оставлять детям?»

Благодаря этой истории Уоррен Баффетт оказался на обложке Fortune в первый раз (определенно, не в последний). Тогда Баффетт был только одним из главных действующих лиц длинной статьи, которая также включала в себя много второстепенных ролей, где все – богатые люди. Так что мы просто выделили абзацы про Баффетта, включая те, с которых начиналась статья.

Негативные взгляды Баффетта на передачу большого наследства детям – мнение, давно известное мне, – послужили причиной для этой истории. Конечно, недостатка в людях, пожелавших говорить на эту тему, по воспоминаниям писателя Рика Киркланда (который позже стал шеф-редактором Fortune), не было. Его статья задела читателей за живое. Как сказал председатель Федеральной резервной системы Пол Волкер, увидев редактора Fortune на одной из вечеринок в Вашингтоне: «Все говорят о вашей статье». Даже сегодня, через четверть века после того, как статья была опубликована, Баффетту задают вопросы о ней – как будто, говорит он, читатели ее вырезали и сохранили. Его дочь, Сьюзи (самая старшая из троих детей Баффетта, еще у него два сына, Говард и Питер), вероятно, получает вопросы даже чаще, из-за одной истории, описанной в статье. Сьюзи говорит, что люди, которых она встречает, все еще спрашивают ее недоверчиво: «Он не дал бы тебе денег на ремонт кухни?»

Баффетт считал тогда, что «несколько сотен тысяч долларов», может быть, уместно оставить детям. Даже сейчас он скорее склоняется к лагерю бережливых людей. Но с течением времени инфляция и его собственные умозаключения изменили мнение Баффетта о том, что его дети должны получить, и привели к переосмыслению – в большую сторону – тех ранних мыслей о «нескольких сотнях тысяч долларов».

Долгие годы он публично не заявлял, к чему его привели размышления. Но на одном из званых ужинов в 2010 году в Нью-Йорке среди небольшой группы богатых людей Баффетт произвел фурор, впервые озвучив, что его дети получили к тому моменту и еще получат после его смерти. Он сказал, что, когда его первая жена Сьюзи умерла в 2004 году, согласно ее завещанию, каждый из трех детей получил по $10 миллионов и что в его завещании, которое он совсем недавно переписал, указано, что каждый получит еще по $15 миллионов.

Для троих детей Баффетта тем не менее это в общей сложности $75 миллионов, то есть миллиОНОВ. Его же состояние, как он утверждал, приближалось к $50 миллиАРДАМ. Очевидно, он все еще верит, что не стоит оставлять детям все свое состояние.

Также он не собирается передавать управление Berkshire Hathaway детям, хотя этот вопрос имеет нюансы. Считая, что член его семьи сможет лучше всего сохранить культуру компании, Баффетт надеется, что старший сын Говард сменит его на посту председателя совета директоров Berkshire, когда такая необходимость возникнет. Но активное управление компанией не будет осуществляться членами его семьи.

Ко всему этому существует оговорка, связанная с филантропией. В 1999 году, задолго до смерти Сьюзен Баффетт, они с Уорреном сподвигли своих детей заняться благотворительностью, дав каждому по $10 миллионов для организации собственных фондов. Позже, в качестве дополнительного бонуса, в какой-то степени обеспеченного завещанием Сьюзи, в каждый из фондов родители отдали более чем по $100 миллионов. Потом произошло событие, которое сын миллиардера и писатель Питер Баффетт (статья о нем далее) назвал «Большим Взрывом». Это было невероятное заявление Уоррена Баффетта в 2006 году (сделанное в статье журнала Fortune), что он постепенно распределит большую часть своего состояния между пятью фондами, три из которых находятся под управлением его детей. С тех пор каждый из этих трех фондов получил огромное количество акций общей стоимостью около $400 миллионов на момент дарения.

Ставки повысились 30 августа 2012 года, когда Баффетт, праздновавший свое 82-летие в тот день, заявил, что впредь удвоит количество акций, которые отдает фондам под управлением его детей. Изменение цены акций Berkshire определит цену взносов. Но легко представить, что общая сумма подарка, с самого первоначального «Большого Взрыва» и до его измененного варианта в 2012 году, достигнет $2 миллиардов на каждый фонд, а может быть, и намного больше. (Статья из Fortune, в которой раскрываются благотворительные планы Баффетта, находится далее на страницах этой книги.)

Кэрол Лумис

Статья начинается следующим образом:

Уоррен Баффетт, которому сейчас пятьдесят шесть лет, гений, председатель и управляющий Berkshire Hathaway, невероятно успешной холдинговой компании, владеет по крайней мере $1,5 миллиарда. Но не торопитесь завидовать трем его детям. Баффетт не считает, что передавать большое богатство по наследству – это мудрое решение, он планирует отдать большую часть денег благотворительному фонду. Оплатив учебу своей дочери и двух сыновей в колледже, инвестор из Омахи довольствуется тем, что дарит им по несколько тысяч долларов на Рождество. По словам его тридцатитрехлетней дочери Сьюзан: «Если я выпишу моему отцу чек на $20, он его обналичит».

Баффетт лишает своих детей состояния не потому, что они его промотают, растратят, и не потому, что они отказываются заниматься семейным бизнесом, – это традиционные причины, по которым богатые родители отказываются передавать по наследству деньги. По его словам: «Мои дети сами найдут свое место в этом мире, и они знают, я буду на их стороне, чем бы они ни решили заняться». Но Баффетт считает, что обеспечивать своих наследников «на всю жизнь запасом продовольствия только потому, что они родились в правильной семье», может вредно сказаться на них и будет антисоциальным актом. Для него идеальное количество денег, которое можно оставить детям, – «достаточно, чтобы они чувствовали, что могут заниматься чем угодно, но не столько, чтобы могли позволить себе не заниматься ничем. Для выпускника колледжа, считает Баффетт, «несколько сотен тысяч долларов» – это очень даже неплохо.

«Покупайте акции только тех компаний, чья продукция нравится вам лично».

Сколько стоит оставить детям? Споры относительно этого вопроса – типично американская одержимость. В основном в нашем мире традиция и закон диктуют, что дети, если только они не совершили какого-то чудовищного преступления, автоматически получают большую часть богатства своих родителей, когда те умирают. Только Британия и ее колонии (все это – страны общего права) предоставляют владельцам собственности право оставить своим детям то, что они захотят.

Как говорится в середине статьи:

Некоторые богатые личности спорят, что если не оставить деньги детям – это тоже может вызвать проблемы. По словам одного: «Если ребенок видит все богатство своего отца и у него вроде бы есть часть, но слишком уж маленькая, просто нельзя не думать, что в итоге у ребенка возникнет чувство обиды». Сьюзан Баффетт, которая работает в Вашингтоне секретарем-референтом редактора журнала U.S. News & World Report и замужем за адвокатом, отстаивающим общественные интересы, признает, что порой бывает довольно тяжело переносить позицию отца. «Мой отец – один из самых честных, принципиальных и хороших людей, которых я знаю, – говорит она, – и по большому счету я согласна с ним. Но это немного странно, когда ты знаешь, что большинство родителей покупают что-то для своих детей и для этого нужна лишь небольшая сумма денег – чтобы сделать ремонт на кухне, например, но не чтобы валяться на пляже шесть месяцев. Он принципиально не даст нам этих денег. Всю мою жизнь отец учил нас. Что ж, я чувствую, что выучила урок. Но в определенный момент можно и остановиться».

И далее в статье:

Уоррен Баффетт спорит, что большинство правообладателей должны перестать держать управление любимыми компаниями в пределах семьи; он предполагает, что текущее не семейное управление компанией Berkshire будет продолжаться и после того, как его не станет. Он допускает, что иногда наследник может быть самым подходящим кандидатом для управления компанией, но считает, что такие шансы невелики. По словам Баффетта: «Может ли кто-нибудь сказать, что лучший способ набрать чемпионскую олимпийскую команду – это выбрать сыновей и дочерей тех, кто выигрывал медали двадцать лет назад? Ставить кого-то на руководящую должность только потому, что его родитель достиг чего-то, – это сумасшедший способ конкурировать в обществе».

29 сентября 1986 года

Отрывки из статьи Ричарда И. Киркланда-младшего

Полный текст статьи «Стоит ли все оставлять детям?» доступен на сайте fortune.com/buffettbook.

Наберите Б-А-Ф-Ф-Е-Т-Т для слияния компаний

В одной из самых необычных реклам, когда-либо публиковавшихся в журнале Wall Street Journal, 56-летний Уоррен Э. Баффетт, председатель правления корпорации Berkshire Hathaway, объявил, что хочет купить бизнес стоимостью $100 миллионов или более до 31 декабря 1986 года. «У нас есть деньги, – написано в рекламе, занимающей почти всю страницу и стоящей $47 тысяч, – и мы можем действовать с невероятной скоростью. Если у вас появился хоть какой-то возможный интерес, звоните сейчас».

Причина таких быстрых действий – это закон о налогах, который вступит в силу 1 января. Резкое увеличение федеральной ставки налога на доход от прироста капитала для частных инвесторов с 20 % до 28 % уже само по себе настораживает. Баффетт предупреждает, что владельцы бизнесов, возможно, будут платить около 52,5 % налога на доход от прироста капитала, если будут ждать продажи бизнеса до 31 декабря. Он вывел эту цифру, учитывая новый налог на доход от прироста капитала в 34 %, которые корпорации должны платить при продаже бизнеса, и 28 %, которые акционеры должны платить за оставшийся прирост капитала. По словам Баффетта: «У многих компаний есть причины поторопиться».

Однако прежде чем вы кинетесь к своим телефонам, он предупреждает, что не любое потенциальное приобретение подойдет. Компания должна иметь «по крайней мере $10 миллионов выручки после уплаты налогов, а предпочтительно и больше», – согласно рекламе, компания должна также отличаться хорошей рентабельностью капитала, отсутствием долга или небольшим процентом использования заемного капитала и наличием хорошей системы управления. Она также должна заниматься простым бизнесом: «Если в бизнесе много технологий, мы его просто не поймем».

22 декабря 1986 года

Из секции «Новостные тренды»

Заметка редактора: желающих не было.

Опасения по поводу индексных фьючерсов

В середине октября 1987 года целую неделю на бирже продолжались жестокие торги, кульминацией которых стал Черный понедельник, девятнадцатое, когда промышленный индекс Доу – Джонса упал на 22,6 %. Причины обвала биржи попали под яростное расследование, и внимание участников сосредоточилось на роли, которую сыграл производный инструмент, индексные фьючерсы S&P, трейдинг которых был разрешен всего лишь несколько лет назад. В особенности рассматривались инвестиционные организации, следующие стратегии «страхования портфельных активов», которые много раз играли на понижение индексных фьючерсов S&P, и их действия вовлекали другие инвестиционные организации, которые делали то же самое, увеличивая панику на бирже.

Итак, наступило время – и веская причина для журнала Fortune – опубликовать письмо, которое Баффетт написал несколькими годами ранее, в 1982-м, конгрессмену Джону Дингеллу-младшему, на тот момент председателю подкомитета по наблюдению и расследованию. Конгресс в том году обсуждал, стоит ли позволять Чикагской товарной бирже торговать фьючерсными контрактами, привязанными к уровню биржевых индексов. Дингелл выступал против этого плана, и, как выяснилось, Баффетт тоже. Эти двое знали друг друга немного, потому что многими годами ранее их отцы, оба конгрессмены, были друзьями, хотя Говард Баффетт (по прозвищу R-Nebraska) был архиконсервативным, а Джон Дингелл-старший (по прозвищу D-Michigan) являлся полной противоположностью. Несмотря на эту предысторию, Дингелл-младший попросил в письме Баффетта-младшего объяснить, почему он считает, что трейдинг индексными фьючерсами – это плохая идея. Баффетт закончил свое логически построенное письмо: «Нам не нужны ни люди, играющие в азартные игры с второстепенными инструментами, идентифицируемыми с биржей в нашей стране, ни брокеры, которые подстрекают их делать это».

Дингелл и Баффетт оказались, конечно, на проигравшей стороне этого спора.

Торговля фьючерсами S&P началась в апреле 1982 года и, вопреки кризисам, таким как кризис 1987 года, быстро стала популярной. Контракты двадцатью годами позже были заменены электронными потомками, фьючерсами S&P E-mini, которыми спекулянты, быстро ставшие королями контрактов, могли торговать в небольших количествах. Когда произошел «Молниеносный обвал» в мае 2010 года, испугав многих инвесторов, контракты E-mini послужили причиной большой части этого обвала.

Ниже приведено письмо, которое Баффетт послал конгрессмену Дингеллу в 1982 году.

Кэрол Лумис

Я пишу это письмо, чтобы дать комментарий по поводу вероятных источников трейдинговой активности, которая будет развивать любой фьючерсный рынок, включающий биржевые индексы. Моя квалификация по этому вопросу велика – около тридцати лет практики в различных аспектах инвестиционного бизнеса, включая несколько лет на должности менеджера по продажам ценных бумаг. Последние двадцать пять лет я был финансовым аналитиком и на данный момент имею в единоличной собственности портфель ценных бумаг общей стоимостью в $600 миллионов.

Невозможно верно предсказать, что произойдет на инвестиционном или спекулятивном рынке, и стоит осторожно относиться к тем людям, которые утверждают что-то со всей точностью. Я считаю, что следующие пункты представляют собой разумные ожидания:

1. Большую роль могут сыграть фьючерсные контракты на базе фондовых индексов в качестве помощи уменьшения рисков истинных инвесторов. Инвестор может сделать довольно логичный вывод и распознать недооцененные активы, но также заключить, что у него нет никакой возможности предугадать краткосрочные движения биржи. Такую точку зрения я отстаиваю в собственной деятельности в области инвестиционного менеджмента. Такой инвестор, возможно, захочет обнулить колебания цен на рынке, и возможность продажи без покрытия репрезентативных индексов предоставит ему шанс сделать именно это. Можно предположить, что инвестор с $10 миллионами недооцененных активов и постоянной короткой позицией в $10 миллионов в индексных фьючерсах достигнет чистого дохода или издержек, которые будут определяться исключительно его способностями в выборе конкретных ценных бумаг. Он может не волноваться, что его результат погубят – или вообще окажут какое-нибудь влияние – колебания основного рынка. Из-за того что сюда уже включены издержки – а также из-за того, что большинство инвесторов считает, что в долгосрочной перспективе, цены на акции в общем будут расти, – я думаю, существует сравнительно небольшое количество профессиональных инвесторов, которые будут действовать в подобной, постоянно хеджированной манере. Но я также считаю, что это рациональный способ поведения, и немногие профессионалы, которые хотят постоянно находиться в «рыночно-нейтральной» позиции в своем отношении и поведении, будут делать именно так.

2. Как уже было замечено, я вижу логичную стратегию по снижению рисков, которая включает в себя короткие продажи фьючерсных контрактов. И я не могу привести пример подобных инвестиций или стратегий хеджирования в долгосрочной перспективе. По определению, тем не менее по максимуму 50 % фьючерсных сделок можно заключить с ожиданиями по снижению риска, и не менее чем в 50 % случаях игра на повышение будет строиться в манере подчеркивания риска или в азартной манере.

3. Действительный баланс будет невероятно отличаться от этого максимального разделения 50/50 между снижением риска и его усилением. Стремление к азартным играм всегда увеличивается из-за большого приза при маленькой плате за вход, не важно, насколько малыми могут быть реальные шансы на выигрыш. Вот почему казино Лас-Вегаса рекламируют большие джекпоты, а государственные лотереи печатают большие заголовки с крупными призами. Что касается ценных бумаг, не слишком дальновидные люди соблазняются по тому же самому принципу в различных случаях, включая:

«Если вы не собираетесь владеть акцией 10 лет, то нет смысла приобретать и на 10 минут».

а) копеечные акции, которые производятся промоутерами именно потому, что ловят в западню самых наивных – создают мечты об огромных доходах, хоть и являются катастрофой с точки зрения реального группового результата,

б) низкое дополнительное резервное обязательство, через которое финансовый опыт можно отнести к более крупному инвестированию, хотя достигается это с помощью сравнительно низких ставок.

4. У нас было немало опыта на начальном этапе истории, когда соотношение высоких общих инвестиционных обязательств и низкого первоначального взноса привело к проблемам. Самым известным примером, конечно, является бум на бирже в конце 1920-х, который сопровождался и акцентировал увеличение маржи на 10 %. Здравые умы, соответственно, решили, что спекуляции с такой небольшой маржой – не в интересах общества и вместо помощи рынкам долгосрочного капитала, в длительной перспективе, только наносят вред. Соответственно, было введено регулирование этого соотношения и стало постоянной частью инвестиционного мира. Спекуляции индексами биржи с гарантийным депозитом в 10 % – это, конечно, просто путь в обход маржинального обеспечения, и они будут тут же расценены как таковые игроками по всей стране.

5. Брокерам, конечно, нравятся новые трейдинговые инструменты. Их энтузиазм обычно прямо пропорционален количеству ожидаемой активности. И чем большее активности на рынке, тем больше стоимость услуг для широкой публики и тем большее количество денег останется в среде брокеров. По мере завершения каждого контракта единственный возможный результат в том, что проигравший платит победителю. Так как казино (фьючерсный рынок и поддерживающий его актерский состав брокеров) получает свою долю каждый раз, когда происходит одна из этих транзакций, вы можете быть уверены, что у него будет и впредь большой интерес в обеспечении большого количества проигравших и победителей. Но не стоит забывать, что для игроков это «игра с отрицательной суммой» в чистом виде. Потери и заработки уравновешиваются еще до дополнительных затрат; после них чистые убытки довольно значимы. На самом деле, если только эти потери не слишком уж значительны, казино будет стараться завершать операции, так как чистые убытки игроков составляют единственный источник дохода казино. Этот аспект «отрицательной суммы» является противоположностью инвестиций в обычные акции, которые являлись «игрой с положительной суммой» долгие годы просто потому, что лежащие в основе компании в целом заработали приличные суммы денег, которые в конце концов принесли выгоду своим владельцам, акционерам.

6. Согласно моим суждениям, очень большая часть – вероятно, по меньшей мере 95 %, а может быть, и гораздо больше – активности, сгенерированной этими контрактами, будет просто азартной игрой по своей природе. Получится так, что люди будут ставить на краткосрочные движения биржи и смогут сделать довольно крупные ставки с довольно небольшими суммами. Их будут подстрекать на это брокеры, стремящиеся к быстрому обороту капитала своих клиентов – ведь это лучшее, что может случиться с брокером с точки зрения его личного дохода. Большая сумма денег останется как раз благодаря этим 95 %, так как казино отхватит свой кусок с каждой транзакции.

7. В долгосрочной перспективе преимущественно азартные инвестиционные игры, которые идентифицируются с традиционными рынками капиталов и высокий процент которых подвергается дополнительным затратам, не принесут пользы рынкам капитала. Даже несмотря на то что люди, участвующие в таких азартных играх, не инвесторы и покупают на самом деле совсем не акции, они будут считать свой опыт работы с биржей плохим. И после того, как они предстанут перед самой плохой стороной рынка капитала, в будущем критически будут относиться к рынкам капитала в целом. Определенно, так и было после предыдущих волн спекуляции. Вы можете спросить: может, брокерская индустрия не достаточно мудра, чтобы позаботиться о собственных долгосрочных интересах? История показывает, что брокеры обычно недальновидны (взять хотя бы конец шестидесятых); они часто чувствовали себя самыми счастливыми, когда вели себя глупее всего. И многие брокеры гораздо больше волнуются по поводу того, сколько заработают в этом месяце, чем выиграют ли их клиенты – или, в данном случае, индустрия ценных бумаг – в долгосрочной перспективе.

Нам не нужны люди, играющие в азартные игры с второстепенными инструментами, идентифицируемыми с биржей в нашей стране, и брокеры, которые подстрекают их делать это. Но нам нужны инвесторы и советники, которые будут ориентироваться на долгосрочные перспективы предприятия и инвестировать соответственно. Нам нужно умное распоряжение инвестиционным капиталом, а не выигрыш азартных игроков на рынке. Стремление мудро действовать в просоциальном секторе рынка капитала все уменьшается благодаря активным и будоражащим казино, которые работают примерно на той же арене, используют немного похожий язык и обслуживаются той же рабочей силой.

В добавление ко всему, активность с низкой маржой в эквивалентах акций противоречит публичной политике, как заключено в требовании о маржинальном обеспечении. Хотя индексные фьючерсы имеют небольшие преимущества для профессиональных инвесторов в плане хеджирования на бирже, суммарный эффект крупномасштабных фьючерсных рынков в индексах акций, скорее всего, будет очень убыточным для покупающей ценные бумаги широкой публики и, таким образом, в долгосрочной перспективе для рынков капитала в общем.

7 декабря 1987 года

Письмо с предупреждением, отправленное Уорреном Баффеттом конгрессмену Джону Дингеллу-младшему

История Уоррена Баффетта: взгляд изнутри

В этой статье изложено немного больше, чем знает большинство. В течение двадцати лет нашей дружбы с Уорреном Баффеттом я стала акционером Berkshire Hathaway, а потом, чуть позже, редактором его ежегодного письма акционерам на безвозмездной основе. За это время я написала всего несколько абзацев про Баффетта в журнале Fortune. Действительно, его репутация существенно росла, и я предлагала издательству некоторые истории о Баффетте – например, статьи о Гриннелле и облигациях Whoops. Но их авторами были другие журналисты, и меня это полностью устраивало.

В начале 1988 года, однако, главный редактор Fortune Маршалл Лоэб позвал меня в свой офис и дал установку действовать без промедления. Он сказал, что настало время написать полную историю Баффетта. «Вы можете написать ее, – сказал он, зная, что я хорошо знакома с Баффеттом, – или я поручу это кому-нибудь другому».

После долгого дня раздумий я приняла решение написать статью самостоятельно. Я знала, что это было правильно в интересах читателей Fortune, которые получили бы правдивую информацию из первых рук, потому что я хорошо понимала мир Баффетта. Но, естественно, им нужно было также знать, что я была другом Баффетта, акционером Berkshire и редактором его ежегодного письма. Все эти факты отмечены в статье и с тех пор постоянно фигурировали и в других статьях, которые я написала о Баффетте.

Время, которое выбрал Маршалл для этой статьи, было идеальным. Моя статья рассказала уникальную историю, до сих пор остававшуюся малоизвестной: как Баффетт, выдающийся инвестор, также оказался Баффеттом – выдающимся бизнесменом и менеджером. В этой сфере значительную роль советника играл его замечательный друг Чарли Мангер. Едва ли люди, далекие от этого мира, понимают, насколько важными фигурами являются эти двое в становлении финансовой империи Berkshire.

Кэрол Лумис

Уоррен Баффетт, председатель Berkshire Hathaway, называет конгломерат своим холстом, и когда выйдет его ежегодный отчет, мир тут же узнает, какую именно картину легендарный инвестор нарисовал в этом беспокойном 1987 году. Анонс: как произведение искусства этот год не был похож на раннего Баффетта. Акционеры Berkshire – в чье число, как хочется счастливо заявить, я уже давно вхожу – записали в этом году на свой счет $464 миллиона чистого дохода, что составило не менее 19,5 % прироста. Это немного ниже среднего ежегодного показателя в 23,1 %, которого Баффетт достигал с тех пор, как взял компанию под управление двадцать три года назад. Но в год, когда многие профессиональные инвесторы просто теряли свое состояние, этот последний пример работы Баффетта должен быть расценен как шедевр.

Ежегодный отчет, который его читатели всегда перечитывают в поисках откровений Баффетта в том, чем он занимался на рынке ценных бумаг, будет заключать в себя две особые новости.

Во-первых, Баффетт купил для Berkshire подлежащие погашению конвертируемые привилегированные акции корпорации Salomon общей стоимостью в $700 миллионов до падения рынка в октябре и дает понять в своем письме председателю, что он твердо поддерживает председателя инвестиционного банка Джона Гатфреунда. Это должно положить конец постоянным слухам о ссоре между ними.

Во-вторых, Баффетт признается, что Berkshire начала покупать краткосрочные облигации Texaco в прошлом году после того, как компания обанкротилась, в тот момент, когда многие инвесторы старались отделаться от этих облигаций. В конце года у Berkshire был нереализованный доход в ценных бумагах Texaco. Но оба актива, и этот холдинг, и привилегированные акции Salomon (которые, как Баффетт считает, стоили около $685 миллионов в конце года), продаются по цене, записанной в бухгалтерских книгах Berkshire, и они не стали примечательными событиями, как утверждают записи компании 1987 года.

За этими показателями – за Баффеттом, на самом деле – стоит история с двумя сторонами медали, которая была рассказана только с одной стороны. Большая часть бизнес-мира знает Уоррена Баффетта как инвестора. Волшебник из Омахи; гений выбора акций, которому удалось из $9800, большая часть которых – это деньги, накопленные, пока он работал разносчиком газет, вырастить профессиональные активы чистой стоимостью на данный момент более $1,6 миллиона. Это человек, чьи великолепные долгосрочные инвестиционные показатели все сложнее и сложнее объяснить как везение большому лагерю поклонников теории эффективного рынка.

Баффетт был определенно не в своей тарелке в 1987 году. Более двух лет он говорил, что не может найти акции с адекватной ценой для Berkshire, и 19 октября Баффетт вышел на биржу в полном вооружении, не владея практически ни одной обыкновенной акцией, кроме акций трех компаний, которые, как он считает, являются постоянными участниками портфеля Berkshire. Все три компании, хотя заметно ухудшили свои показатели во время обвала рынка, все равно выделялись на протяжении всего года: GEICO, компания по страхованию автомобилей, увеличила прибыль на 12 %; Washington Post – на 20 %; Capital Cities/ABC – на 29 %.

Очень неплохо для Баффетта-инвестора. Но еще одна важная его функция в работе в Berkshire – это Баффетт-бизнесмен, покупатель и менеджер компании, человек, чьи навыки далеко не широкоизвестны. В итоге этот парень полирует оружие, пока Баффетт-инвестор бросает бомбы. В 1987 году наступление Berkshire было хорошо сбалансировано: инвестор производил $249 миллионов (после поправки на налоги) в реализованной и нереализованной прибыли; бизнесмен создавал $215 миллионов за вычетом налогов прибыли от основной деятельности из стабильных бизнесов Berkshire, в общем и целом получалось $464 миллиона. Прибыль от основной деятельности была больше, чем чистый доход индекса Доу – Джонса, или Pillsbury, или Corning Glass Works.

Акции машины, с помощью которой она производилась – Berkshire, стоили около $12 в 1965 году, когда Баффетт взял ее под свой контроль. Цена достигла пика в $4200 в 1987-м и совсем недавно составила около $3100. Мудрый и прямолинейный Баффетт, которому сейчас пятьдесят семь лет, владеет 42 % компании; его жена, Сьюзан, которой пятьдесят пять, еще 3 %. Berkshire получила более $2 миллиардов дохода в 1987 году и, вероятно, выйдет примерно на тридцатое место в ежегодном списке крупнейших компаний Fortune с различными спектрами услуг, а эти составляющие в Berkshire довольно странные.

В центре деятельности компании лежат страховые операции от несчастных случаев и страхование имущества, составленные несколькими другими неизвестными компаниями (такими как National Indemnity), и они формируют «флот», который инвестирует Баффетт. Кроме страхования Berkshire владеет еще довольно крупными бизнесами, которые Баффетт постепенно приобрел и называет их «Священная семерка». Это компании: Buffalo News; Fechheimer Brothers, производитель и поставщик униформы из Цинциннати; Nebraska Furniture Mart, розничный магазин, продающий больше мебели для дома, чем любой другой магазин страны; See’s Candies, крупнейший производитель и магазин конфет в Калифорнии; и три организации, которые вошли в компанию, когда Berkshire купила Scott & Fetzer of Cleveland в 1986 году: World Book, Kirby vacuum cleaners, а также компанию с различными направлениями деятельности, которая выпускает промышленные товары такие как компрессоры и паяльные лампы.

Разношерстная команда, да, но в своем ежегодном отчете 1987 года Баффетт-бизнесмен выходит из тени, чтобы указать, насколько хороши эти предприятия и их менеджеры. Если бы вся «Священная семерка» действовала как единый бизнес в 1987 году, по его словам, она бы располагала около $175 миллионами собственных средств, платила бы только чистых $2 миллиона отчислений и заработала, за вычетом налогов, $100 миллионов. Это прибыль на собственный капитал порядка 57 %, и это исключительные цифры. Как говорит Баффетт: «Вообще крайне редко можно увидеть такой процент прироста и невероятно редко – в крупных компаниях разнородного бизнеса с номинальным заемным капиталом».

Один из профессоров бизнес-школы храбро пытался несколько лет назад увязать гипотезу эффективного рынка с успехом Баффетта в инвестировании, назвав его «событием пяти квадратичных отклонений» – статистическое отклонение, настолько редкое, что практически никогда не случается. Что касается покупки и управления целыми компаниями, он может точно так же быть феноменом в равной степени необычайным. Он подходит к приобретениям с той же проницательностью и дисциплиной, с которой подходит к инвестированию. Как менеджер он не принимает во внимание форму и общепринятые убеждения и придерживается принципов бизнеса, которые называет «простыми, древними и немногочисленными».

Дочерние компании Berkshire, например, никогда не теряют видения своей цели. По словам Баффетта: «Если мы садимся на центральную линию, чтобы проехать из Нью-Йорка в Чикаго, то не будем выходить в Алтуне, чтобы проехать объездным путем. И здесь мы также следуем логике. Но то, чем мы занимаемся, не выходит за пределы чьей-либо компетенции. По поводу управления я думаю то же самое, что и по поводу инвестирования: необязательно делать нечто невероятное, чтобы получить невероятные результаты».

Мой опыт в написании статей об обоих Баффеттах, инвесторе и бизнесмене, довольно необычен. Кроме того, что я состояла в штате этого журнала тридцать с лишним лет, более двадцати я была другом Баффетта. Я редактирую его ежегодный отчет и поэтому знаю, что там будет написано. Я восхищаюсь Баффеттом. В этой статье, как раз потому, что она была написана его другом, вы можете увидеть две вещи: внутренний взгляд на то, как Уоррен Баффетт действует, и не совсем полная объективность.

Но вот вам неопровержимый факт: невероятные умственные способности Баффетта проявляются во всем, чем он занимается. Майкл Голдберг, в возрасте сорока одного года, управляет страховыми операциями Berkshire и занимает соседний с Баффеттом офис в Омахе.

«Самые успешные люди – это те, кто делают свое любимое дело».

Он считает, что видел немало умных людей в общеобразовательной школе в Бронксе, но они все углубляются в математику и физику. Интеллектуальная сила Баффетта полностью сосредоточена на бизнесе, который он любит и о котором знает невероятно много. По словам Голдберга: «Он постоянно проверяет все, что слышит: не противоречиво ли это, правдоподобно ли, или это неправда? У него в голове модель целого мира. Компьютер в его голове сравнивает каждый новый факт со всем, в чем когда-либо у него был опыт, со всем, что он знает – и выдает: а что это значит для нас? Для Berkshire, имеется в виду. Баффетт лично владеет некоторым количеством акций, но не слишком волнуется по поводу них. Он говорит: «Мое эго накрепко связано с Berkshire. В этом нет никаких сомнений».

Встречаясь с ним, большинство людей едва ли видят свидетельство какого-либо эго вообще. Баффетт довольно приземленный, он выглядит очень просто, как обычный солидный человек со Среднего Запада – как частный сыщик, например, может смешаться с любой толпой, – и абсолютно не придирчив к тому, что касается одежды. Он обожает McDonald’s и колу с вишневым вкусом и не любит пафосные вечеринки и пустую болтовню. Но при определенных обстоятельствах бывает очень компанейским и даже играет на публику: этой весной на встрече руководства Cap Cities Баффетт надел униформу Армии спасения, протрубил в рог и исполнил песню для председателя компании Томаса Мерфи «У меня есть такой друг, Мерфи» («What a friend I have in Murphy») собственного сочинения.

Иногда, особенно в беседах на интеллектуальные темы, Баффетт говорит очень быстро и много, будто пытаясь не отстать от компьютера в своей голове. Когда он был молод, то очень боялся публичных выступлений. Баффетт заставил себя пройти курсы Дейла Карнеги, где, по его словам, было множество других людей, в равной степени жалких.

Сегодня он легко произносит речи напрямую, из головы, – никаких написанных речей, никаких заметок – и легко вплетает в выступление нескончаемый поток остроумия, примеров и аналогий (за которые профессиональный писатель продал бы душу).

В работе Баффетт не позволяет сложности мышления мешать формированию очень простого взгляда на жизнь. Это ключевая черта Баффетта, инвестора и бизнесмена, – он смотрит на владение бизнесом одинаково. Инвестор видит шанс купить части бизнеса на бирже по цене, ниже фактической ценности – а именно, ниже цены, которую рациональный покупатель заплатил бы за владение полным учреждением. Менеджер видит возможность купить целый бизнес не больше чем за фактическую стоимость.

Те покупки, которые нужны Баффетту, можно очень просто описать: «хороший бизнес». Для него это, в частности, означает взаимодействие с сильными франшизами, доходы на капитал выше среднего, сравнительно небольшую необходимость инвестирования в капитал и способность тем не менее обеспечивать наличные. Этот список может показаться очевидным и простым. Но находить и покупать такой бизнес непросто; Баффетт сравнивает охоту на подобный бизнес с тем, чтобы загнать «редкого и очень быстро бегающего слона». Он избегает отклонений от своих строгих критериев. Каждая компания из «Священной семерки» обладает характеристиками хорошего бизнеса. Так же, как и компании, акциями которых владеет Баффетт, такие как GEICO, Washington Post и Cap Cities.

В своем ежегодном отчете Баффетт регулярно хвалит менеджеров всех этих компаний, большая часть которых соперничают с ним – если это вообще возможно – в своей убежденности, что работа – это весело. Баффетт искренне желает, чтобы они оставались фанатиками своего дела.

«Великолепный бизнес управляется великолепными людьми» – вот точное описание той сцены, на которую он хочет смотреть как исполнительный директор.

Баффетт считает, что за годы инвестирования самыми большими ошибками были ситуации, когда он не покупал акции определенных хороших бизнесов только потому, что ему не понравилось качество менеджмента. «Я был бы более богат, если бы доверял самому бизнесу», – говорит Баффетт. Так что в акциях, которые он иногда приобретал, хотя и не в бизнесе, которым напрямую владеет, он изредка прятал зубы и снисходительно относился к определенной глупости менеджмента. Несколько лет назад, когда он владел большим количеством акций, чем сейчас, Баффетт жаловался другу на абсурдность ежегодного отчета, который только что прочитал, описывая содержание как вводящее в заблуждение и служащее нуждам только менеджмента, «а этого достаточно, чтобы меня стошнило». Его друг сказал: «И все же у тебя есть их акции». Баффетт ответил: «Я хочу иметь долю в настолько хорошем бизнесе, где даже чайники могут заработать деньги».

Естественно, хороший бизнес не обходится дешево, особенно сегодня, когда целый мир осознает его главные черты. Но Баффетт, невероятно проницательный покупатель, просто не будет переплачивать и достаточно терпелив в ожидании возможностей. Он регулярно делает рекламу в своем ежегодном отчете, объясняя, какие виды бизнеса хотел бы приобрести. «Для правильного бизнеса и правильных людей мы можем обеспечить хороший кров», – говорит он. Один человек, как раз правильного типа, по имени Хельдман прочитал это и в 1986 году предложил Баффетту бизнес по продаже униформы, Fechheimer. Прибыль бизнеса составляла всего лишь $6 миллионов, что было заметно меньше суммы, которую Баффетт считает идеальной. Но Хельдман оказался именно таким менеджером, которого он искал, – приятным, талантливым, честным, целеустремленным, так что Баффетт приобрел компанию и очень рад, что сделал это.

В покупке по крайней мере одного из бизнесов, Buffalo News, Баффетт был особенно дальновиден. Обе компании – Washington Post и Chicago Tribune – отклонили предложение компании, когда ее выставили на продажу в 1977 году, вероятно, разочарованные тем, что это была вечерняя газета – что считалось уже вымирающим видом. Газета Buffalo News также публиковалась шесть дней в неделю, без воскресного выпуска, не приносила постоянного дохода и к тому же уступала семидневному изданию Courier-Express. Но Buffalo News выигрывала у соперника в течение недели, и Баффетт заключил, что газета имеет все шансы на развитие, если сделает воскресный выпуск.

Купив газету за $32,5 миллиона, он тут же начал публиковать газету и по воскресеньям. Специальное предварительное предложение подписчикам и рекламщикам от Buffalo News стало поводом для Courier-Express внести иск о нарушении антитрестового законодательства, который был отклонен. Обе газеты в течение долгих лет продолжали терять деньги – и в 1982 году Courier-Express сдалась и закрылась. За последний год Buffalo News, как процветающая монопольная газета, заработала $39 миллионов производственной прибыли до вычета налогов и определенно сделала это не из-за ограничения редакционного материала. Газета публикует одну страницу новостей на каждую страницу рекламы, и такие пропорции не соблюдает ни одна другая процветающая газета подобного размера или крупнее. Из-за того что Баффетт любит журналистику – и говорит, что если бы не стал инвестором, то, скорее всего, выбрал бы карьеру журналиста, – Buffalo News, вероятно, его любимое приобретение.

Странность жесткой фокусировки Баффетта на хорошем бизнесе в том, что он довольно поздно пришел к этой философии после пары десятилетий несколько непонятных действий, и при этом ему все равно удавалось заработать приличное количество денег. Еще ребенком, когда он жил в Омахе, он был не по годам развит и увлечен всем, что имело отношение к цифрам и деньгам. Его отец, Говард Баффетт, биржевой брокер, которым сын восхищался, с любовью называл его «Метеором». Он буквально выучил наизусть библиотечную книгу «Тысяча способов заработать тысячу долларов», предаваясь мечтам о взвешивающих устройствах для денег. Он представлял, что начнет с одной-единственной машины и потом увеличит их количество до тысяч – и станет самым молодым миллионером в мире. В пресвитерианской церкви он подсчитал срок жизни композиторов гимнов, пытаясь разобраться, принесло ли им религиозное призвание дополнительные годы жизни (его заключение: нет). Когда ему было одиннадцать лет, они с другом ударились в более воодушевляющую деятельность, выпустив буклет про скачки под названием «Выбор конюха».

Он подумал об акциях. Баффетт впервые зарегистрировался на бирже, когда ему было восемь лет, купил первую акцию (привилегированные акции Cities Service) в одиннадцать и продолжил экспериментировать с различными методами трейдинга. Он был техническим аналитиком в подростковом возрасте какое-то время, рыночным тактиком. В 1943 году семья переехала в Вашингтон, после победы Говарда Баффетта на выборах в конгресс. Очень скучая по Омахе, молодой Уоррен однажды убежал из дома и катастрофически плохо учился какое-то время в средней школе даже по математике, несмотря на природный дар. Только когда отец пригрозил, что заставит Уоррена бросить прибыльное и излюбленное газетное дело, его оценки улучшились. Окончив старшую школу в шестнадцать лет, Баффетт проучился два года в Пенсильванском университете, потом перевелся в Университет Небраски. В начале 1950-х, когда он учился на последнем курсе, Баффетт прочитал только что вышедшую книгу Бенджамина Грэма «Умный инвестор». Книга вдохновляла читателя обращать внимание на внутреннюю стоимость компаний и инвестировать в «коэффициент безопасности», и для Баффетта это имело огромный смысл. И по сей день привкус идеологии Грэма есть в единственном основном правиле инвестирования Баффетта: «Первое правило – не проигрывать. Второе правило – не забывать первое правило».

Летом 1950 года, подав заявление на бизнес-факультет Гарварда, Баффетт сел на поезд в Чикаго и поехал на собеседование с местным выпускником. Этот представитель высшего образования, по словам Баффетта, смотрел на «худого девятнадцатилетнего мальчишку, который выглядел на шестнадцать и имел социальную позицию двенадцатилетнего». Через десять минут интервью закончилось, а одновременно с ним и перспективы Баффетта поступить в Гарвард. Отказ был болезненным. Но теперь Баффетт считает, что это было самым удачным поворотом событий, который когда-либо происходил в его жизни, потому что по возвращении в Омаху он узнал, что Бенджамин Грэм преподавал на бизнес-факультете Колумбийского университета, и тут же – и на этот раз успешно – подал заявление туда. Еще одним студентом в группе Грэма был Уильям Руэйн, который сегодня управляет фондом с лучшими показателями Sequoia Fund и является одним из самых близких друзей Баффетта. Руэйн говорит, что какое-то интеллектуальное электричество ощущалось между Грэмом и Баффеттом с самого начала, и остальные в классе были в основном зрителями.

В конце учебного года Баффетт предложил поработать на инвестиционную компанию Грэма Graham-Newman просто бесплатно. «Но Бен, – сказал Баффетт, – сделал обычный расчет ценности относительно стоимости и отказался». Баффетту так и не удалось получить работу у Грэма до 1954 года, когда он начал работать на Graham-Newman в качестве «мастера на все руки» и продолжил обучаться у своего наставника инвестиционным методикам.

По сути, Грэм искал «сделки», которые описал как акции, которые можно купить за не более чем две трети стоимости собственного оборотного капитала. Большинство компаний, как он рассчитал, могут быть ликвидированы по меньшей мере по цене их собственного оборотного капитала; так что покупка за еще меньшую стоимость создавала необходимый запас безопасности. Сегодня немногие акции соответствуют стандартам Грэма; в начале 1950-х, наоборот, многие соответствовали.

Баффетт вернулся в Омаху в 1956 году в возрасте двадцати пяти лет, воодушевленный теориями Грэма и готовый приняться за работу, которая в итоге сделала его богатым и знаменитым. Собрав $105 тысяч в фондах коммандитного товарищества у нескольких членов семьи и друзей, он основал товарищество Buffett Partnership. Экономика товарищества была проста: коммандитные партнеры забирали полностью 6 % прибыли от своих вкладов и получали 75 % прибыли, полученной сверх этого; Баффетт, как генеральный партнер, получал оставшиеся 25 %. Товарищество показало впечатляющие результаты с самого начала, и по мере того, как слухи о способностях этого молодого человека распространялись, все новые партнеры присоединялись и приносили деньги.

Когда Баффетт в 1969 году решил закрыть товарищество, разочаровавшись в рынке, который становился все более спекулятивным, он управлял уже $100 миллионами, из которых $25 миллионов были его собственными, и большая часть этих денег – доля от прибыли товарищества. За тринадцать лет существования партнерства он приумножил свои фонды со средним ежегодным показателем прироста в 29,5 %. Эти показатели предвосхищали его работу в Berkshire: 23,1 %. Показатели компании Berkshire поистине невероятны из-за того, что он получал огромные доходы на собственный капитал компании, удерживая 100 % прибыли – Berkshire не платит дивиденды. Это означает, что ему пришлось находить инвестиционные русла для быстро возрастающего количества денег. Капитал компании на конец года составил $2,8 миллиарда – впечатляющая цифра, которая выросла невероятными темпами.

«Достаточно изменить немного курс, и встречный ветер станет попутным. Продолжай работать, и солнце, слепившее глаза, будет светить тебе в спину. Не так важно откуда ты начинаешь жизнь, важно, куда ты ее направляешь».

Несмотря на впечатляющие показатели товарищества, Баффетт теперь считает, что тогда делал свою работу гораздо хуже, чем мог бы. В его ежегодном отчете за 1987 год Баффетт оплакивает двадцать потраченных впустую лет, период, включая все время существования партнерства, во время которого искал выгодные сделки – и, как ни прискорбно, «имел неудачу находить некоторые». Наказанием, говорит Баффетт, было «образование в экономике производителей ограниченных линий сельскохозяйственного оборудования, второсортных универмагов и производителей текстиля Новой Англии». Компанией, производившей сельскохозяйственное оборудование, была Dempster Mill Manufacturing из Небраски; универмагом – Hochschild Kohn из Балтимора, а производителем текстиля – сама Berkshire Hathaway.

Buffett Partnership быстро купило и продало акции Dempster и Hochschild Kohn в 1960-х. Компания купила контрольный пакет акций Berkshire Hathaway, текстильного бизнеса, примерно за $11 миллионов, ставшего долговременной проблемой. Баффетт корпел над этим бизнесом в течение двадцати лет, порицая необразованность, которая привела его в индустриальное болото подкладочного материала для мужских костюмов. Здесь он был лишь еще одним производителем товаров народного потребления, не имея никакого преимущества перед другими компаниями. Периодически Баффетт объяснял в своем ежегодном отчете, почему оставался в бизнесе при такой плохой экономике. Это производство, по его словам, было основным местом работы в Нью-Бедфорде, штат Массачусетс; менеджеры компании были честны с ним и оказались такими же мудрыми, как менеджеры его успешных бизнесов; его действия были обоснованны. Но в конце концов, в 1985 году, Баффетт закрыл компанию, не желая заниматься инвестированием капитала, которое было бы необходимо, если бы Баффетт решил оставаться в этом сильно разочаровавшем его бизнесе.

Несколькими годами ранее в своем ежегодном отчете Баффетт написал строчку, которая стала популярной: «Лишь за некоторыми исключениями, если менеджер с блистательной репутацией берется за бизнес с плохой фундаментальной экономикой, репутация бизнеса остается неизменной». Эмоциональная окраска этого высказывания прекрасно подходит в качестве реквиема опыту Баффетта в текстильном бизнесе. По его собственному мнению, это не просто случай, когда сравнительно небольшое капиталовложение принесло не те плоды, что ожидалось. Подсчитав, сколько Berkshire могла бы заработать, если бы Баффетт не сделал ставку на текстильную промышленность, он говорит, что эта ошибка могла стоить компании около $500 миллионов.

Изредка, во время этих впустую потраченных лет, Баффетту попадался хороший бизнес, и, словно зачарованный необычной работой, он инвестировал огромные суммы в эти возможности. В 1951 году, когда он инвестировал только собственные деньги и в основном придерживался таких «выгодных сделок», как Timely Clothes и Des Moines Railway, Баффетта заинтересовала компания GEICO, чья низкая цена размещения ценных бумаг и возможность собрать лучший состав страхователей, чем другие страховые организации, дали ему ключевое преимущество. Хотя компания не соответствовала математическим подсчетам Грэма, Баффетт вложил $10 тысяч – около двух третей собственного капитала – в акции GEICO.

Через год он продал акции с прибылью в 50 % и не покупал их вплоть до 1976 года. К тому моменту GEICO стала во много раз крупнее, но стояла на грани банкротства потому, что неправильно рассчитала судебные издержки и установила слишком низкие цены. Баффетт думал, однако, что конкурентное преимущество компании осталось неприкосновенным и что только что назначенный исполнительный директор, Джон Дж. Бирн, мог, вероятно, восстановить финансовое здоровье компании. За пять лет Баффетт инвестировал $45 миллионов в GEICO. Бирн добросовестно выполнял свою работу, став близким другом Баффетта, и часто искал его совета. GEICO сегодня – это звезда в индустрии, и доля Berkshire в компании стоит $800 миллионов.

В другой раз, в 1964 году, во время управления Buffett Partnership, Баффетт купил большое количество акций American Express во время так называемого «скандала с растительным маслом». Было обнаружено, что дочернее предприятие Amexco, которое выписывало акты приема-передачи на товар, сертифицировало огромное количество масла, которого не существовало на самом деле. В самом худшем сценарии компания American Express могла бы остаться после этого кризиса без собственного капитала. Акции компании сильно упали в цене. Бен Грэм пренебрег бы акциями потому, что, по его определению, сделка не подразумевала никакого коэффициента безопасности. Но Баффетт получил доступ к франшизам, включенным в платежную карту компании и бизнесам, связанным с дорожными чеками, и заключил, что эти активы смогут удержать American Express на плаву во время любого шторма. У Баффетта было неписаное правило в то время, что он вкладывает не более 25 % денег партнерства в ценные бумаги одного вида. Он нарушил это правило с American Express, вложив 40 % средств, что составляло $13 миллионов. Примерно через два года он продал бумаги с доходом в $20 миллионов.

Баффетт считает, что его подманил, подтолкнул и подстегнул к пониманию хорошего бизнеса, как бизнеса устойчивого, а не изменчивого, Чарльз Т. Мангер, которому сейчас шестьдесят четыре года. Сейчас он вице-президент Berkshire, Баффетт постоянно упоминает его как «Чарли» во всех своих ежегодных отчетах. В корпоративной системе США вице-президент часто не считается слишком важной персоной. Определенно, это не так для Berkshire Hathaway.

Умственные способности Мангера, вероятно, сравнимы со способностями Баффетта, эти двое могут разговаривать на равных. Они, однако, различаются политическими взглядами: Мангер – традиционный республиканец, Баффетт – финансово-консервативный демократ, – и манерой поведения. Хотя иногда это и проскальзывает в ежегодном отчете, Баффетт проявляет невероятную тактичность, если критикует кого-либо лично. Мангер может быть предельно откровенным. В прошлом году на ежегодной встрече Wesco, кредитной компании из Калифорнии, 80 % которой принадлежит Berkshire, Мангер сказал о себе: «За всю жизнь никто ни разу не обвинял меня в робости. И хотя человечность – это черта, которой я восхищаюсь, кажется, я ею несколько обделен».

Как и Баффетт, Мангер родился в Омахе, но знакомы бизнесмены не с детства. Получив эквивалент высшего образования в авиационных войсках и окончив Гарвардский юридический факультет, Мангер поехал в Лос-Анджелес, где основал юридическую фирму, теперь известную как Munger Tolles & Olson. Приехав погостить в Омаху в 1959 году, Мангер посетил званый ужин, на котором присутствовал и Баффетт. Мангер слышал рассказы об этом двадцатидевятилетнем парне, который выделялся в инвестиционной жизни Омахи, и был готов не особо впечатляться. Однако был сражен наповал интеллектом Баффетта. «Я должен сказать, – говорит Мангер, – что практически сразу распознал, насколько выдающейся личностью является Баффетт».

Баффетт начал действовать как проповедник собственной религии. Он был убежден, что юриспруденция – медленная дорожка к богатству, и начал доказывать, что Мангеру стоит бросить практику и начать собственное инвестиционное товарищество. Наконец, в 1962 году, Мангер сделал этот шаг, хотя и обезопасил свои ставки, все же оставив часть бизнеса в сфере права. Его товарищество было гораздо меньше, чем товарищество Баффетта, более высококонцентрированное и гораздо более нестабильное. Тем не менее за тринадцатилетнюю историю компании, продолжавшуюся до 1975 года, Мангер достиг ежегодного составного прироста прибыли в 19,8 %. Его богатство увеличилось, как и предсказывал Баффетт: среди других активов он владел почти 2 % акций Berkshire, стоимость которых недавно составила $70 миллионов.

Когда они встретились с Баффеттом, у Мангера уже было сформированное и четкое мнение о разнице между хорошим бизнесом и плохим. Он занимал должность директора в местном представительстве International Harvester в Бейкерсфилде и видел, насколько сложно было исправить посредственный по сути своей бизнес; урожденный житель Лос-Анджелеса, он наблюдал за процветанием Los Angeles Times; у него в голове не было никаких убеждений по поводу выгодных сделок, которые нужно было бы выкинуть оттуда. Так что в разговорах с Баффеттом Мангер акцентировал внимание на сильных сторонах хорошего бизнеса, и с течением времени Баффетт полностью принял его логику.

К 1972 году Blue Chip Stamps, дочерняя организация Berkshire, которая впоследствии произвела слияние с родительской компанией, заплатила в три раза больше балансовой стоимости за покупку компании See’s Candies, что послужило началом эры хорошего бизнеса.

«Чарли очень сильно меня изменил, – признается Баффетт. – Боже, если бы я слушал только Бена, я сейчас был бы гораздо беднее».

В прошлом году на званом ужине в Лос-Анджелесе один из присутствующих обратился к нему и просто спросил: «Скажи, какое качество является залогом твоего успеха?»

Вспоминая этот прекрасный момент позже, Мангер сказал: «Можно ли представить себе настолько великолепный вопрос? Итак, я посмотрел на это великолепное создание, с которым определенно надеюсь сидеть на каждом званом ужине, и сказал: «Я рационален. Вот в чем суть. Я рационален». Эта история имеет особенную важность потому, что рациональность – это качество, которое, по мнению Баффетта, определяет стиль его управления Berkshire – и качество, которого часто не хватает в других корпорациях.

В принципе, Баффетт считает, что как руководитель организации он обладает особыми компетенциями в вопросах: распределения капитала, ценовой политики в определенных случаях и анализа цифр, которые получает из операционных подразделений. «Уоррен просто умрет, если не получит ежемесячных показателей», – говорит Мангер. Пока цифры выглядят так, как и должны выглядеть, Баффетт не будет лезть в работу компаний, скорее позволит своим менеджерам вести бизнес так, как подсказывает им интеллект. Когда он говорит о том, какого рода компании желает приобрести, Баффетт всегда ставит условие: в них должен быть свой хороший менеджерский состав, потому что по его словам: «Мы не можем обеспечить управленческий состав, да и не будем». Он стремится к тому, чтобы на него работали талантливые люди. Большинство людей, которые управляют его операциями, достаточно богаты и могли бы отойти от дел. Что бы он ни писал и ни говорил, Баффетт каждый раз напоминает, что они все еще продолжают тяжело работать, – одна из самых великих наград его жизни.

Баффетт устанавливает заработную плату высшего менеджера действующей компании, но не играет никакой роли в компенсациях. Все менеджеры высшего звена получают оплату через систему вознаграждения, которую Баффетт тщательно разработал, чтобы достичь необходимой цели – более высокого чистого дохода в бизнесе, например, или снижения заемного капитала, или улучшения технического результата по страховым операциям и увеличения возможностей инвестирования Баффетта. Планы поощрения не имеют потолка. Таким образом, Майк Голдберг, менеджер страхового бизнеса, заработал $2,6 миллиона в 1986 году и $3,1 миллиона в прошлом году. С другой стороны, в 1983 и 1984 годах, когда страховой бизнес упал, он заработал только свою базовую ставку, которая примерно составляет $100 тысяч. Забегая вперед в управлении страховым бизнесом, который быстро снижается, Голдберг считает, что может вернуться снова к базовой оплате в 1990 году. Баффетт зарабатывает базовую ставку по всем определениям: $100 тысяч в год.

За эту цену он предлагает, без сомнения, лучший консалтинговый бизнес, какой только можно найти. Менеджеры действующих компаний могут позвонить ему в любое время по любому интересующему вопросу, и ни один не упустит возможности вытянуть из него просто энциклопедические знания о том, как работает бизнес. Стенфорд Липси, издатель Buffalo News, обычно разговаривает с Баффеттом один-два раза в неделю поздно вечером. Ральф Шей, председатель Scott Fetzer, говорит, что накапливает свои вопросы и связывается с Баффеттом каждую неделю-две. С семьей, которую Баффетт обычно называет «великолепные Бламкины», управляющие магазином мебели Nebraska Furniture Mart, он проводит обучение во время ужина, на который они собираются раз в несколько недель в одном из ресторанов Омахи. Бламкины обычно приходят в следующем составе: Луи, которому шестьдесят восемь, и его три сына: Рон, тридцати девяти лет, Ирв, тридцати пяти лет, и Стив, тридцати трех лет.

Глава семьи с женской стороны и председатель Furniture Mart – Роуз Бламкин, которая эмигрировала из России еще совсем молоденькой девушкой и открыла крошечный мебельный магазин, предлагающий минимальную цену за товар. Ее девиз: «Продавай дешево и говори правду». Она создала из него бизнес, который в прошлом году принес $140 миллионов в продажах. В свои девяносто четыре Роуз все еще работает семь дней в неделю в отделе ковров. Баффетт говорит в своем ежегодном отчете, что она определенно набирает скорость и «может легко достигнуть своего полного потенциала еще через пять или десять лет. Тем не менее я убедил совет директоров вычеркнуть из нашей политики обязательный выход на пенсию в сто лет». «И самое время, – добавляет он, – с каждым проходящим годом эта политика кажется мне все глупее».

«Баффетт регулярно хвалит менеджеров соперничающих с ним компаний в своей убежденности, что работа – это весело».

Он смеется, но Баффетт действительно считает, что возраст никак не влияет на способности менеджера. Вероятно потому, что обычно покупает бизнес с хорошим управлением и оставляет его на месте, он многие годы работал с большим количеством управляющих старшего поколения и высоко ценил их способности. «Боже – говорит он, – хорошие менеджеры – такая редкость, что я не могу позволить себе уволить их только потому, что к их годам добавилась еще одна единица». Луи Винсенти, который был председателем Wesco до самой своей смерти, в возрасте семидесяти девяти лет, раньше периодически спрашивал, не стоит ли ему обучать преемника. Баффетт отказывал ему с широкой улыбкой: «Скажи, Луи, как чувствует себя твоя мать?»

Компании в составе Berkshire не работают над сплоченностью коллектива. Нет встреч высшего руководящего состава всей компании, да и большинство действующих глав компаний не знают друг друга или, по самой большей мере, обменялись когда-то парой фраз. Баффетт никогда не бывал в компании Fechheimer в Цинциннати. Чарльз Чак Хаггинс, президент компании See’s, за те шестнадцать лет, в течение которых Berkshire владеет его компанией, никогда не был в Омахе.

Естественно, Баффетт не навязывает никакой системы управления главам действующих компаний, они вольны сами выбирать, насколько свободной или структурированной компанией управлять. Шей, которому сейчас шестьдесят три года, исполнительный директор Scott Fetzer (продажи которой за 1987 год составили $740 миллионов), является выпускником бизнес-факультета Гарварда, и использует полную обойму управленческих инструментов: подробные бюджеты, стратегическое планирование, ежегодные конклавы топ-менеджеров. Всего на расстоянии в несколько сотен километров, в компании Fechheimer (продажи за 1987 год составили $75 миллионов) Роберт Хельдман, шестидесяти девяти лет, и его брат Джордж, шестидесяти семи лет, заседают каждое утро в шумном конференц-зале и просматривают всю почту, которая приходит в главный офис. «Однако есть человек, который для нас распечатывает конверты», – говорит Боб Хельдман, не желая показаться экстремистом.

Последние из бизнесов, которые приобрела Berkshire, Scott Fetzer и Fechheimer, начинают привыкать к своему необычному начальнику из Омахи. Несколько лет назад, прежде чем продать компанию Berkshire, Шей пробовал произвести выкуп менеджмента, который сделал бы из Scott Fetzer, публичной компании, частную. Но в эту сделку вмешался Иван Боеский, и судьба компании стала неопределенной, и в то время Баффетт написал Шею письмо с некоторыми разъяснениями. Баффетт и Мангер встретились с Шеем во вторник в Чикаго, тут же сделали ему предложение, отбросив проверку правоспособности контрагентов – те самые нудные процедуры, которые обычно запрашивают компании-покупатели. Через неделю совет директоров Scott Fetzer одобрил продажу.

Шей считает этот эпизод прекрасной иллюстрацией отсутствия бюрократии, с которой он столкнулся при работе с Баффеттом. «Если я сам не мог владеть Scott Fetzer, это следующее по приоритетности решение» – по его мнению, это лучше, чем стать открытой акционерной компанией. В той жизни у него на плечах были бы инвестиционные фонды и совет директоров, который обычно бывает излишне осторожен, чтобы предпринимать какие-то серьезные действия. Самый лучший пример для Шея – это его нынешнее намерение децентрализовать организацию World Book Organization, которая была упрятана в Chicago’s Merchandise Mart. Старый совет директоров Шея, говорит он, вероятно, был бы против рисков реструктуризации; Баффетт дал ему зеленый свет. Шей также с усмешкой говорит, что Баффетт также решил текущую проблему с необходимостью применения наличных денег, которые Scott Fetzer, очень хороший бизнес, производил. «Теперь, – говорит Шей, – я просто отправляю деньги Уоррену».

Хельдманы в Fechheimer продали 80 % компании в 1981 году объединению венчурного капитала и, по наводке инвестиционного советника, вложили часть выручки в акции Berkshire Hathaway. Когда объединение венчурного капитала решило в 1985 году избавиться от акций, Боб Хельдман вспомнил позицию Баффетта относительно приобретений, которую он описал в своем ежегодном отчете, и переговорил с Berkshire о том, чтобы войти в круг их компаний. Хотя их отношения с венчурными капиталистами были благоприятными, Хельдманы откровенно ненавидели шесть встреч совета директоров в Нью-Йорке, которые обязаны были посещать ежегодно, и также расточительную стоимость этих встреч. Баффетт же, по словам Боба Хельдмана, «необыкновенный». «Есть ли такие вещи, которые Баффетту, по вашему мнению, стоит делать иначе?» – «Ну, – говорит Хельдман, – он никогда не критикует нас. Может быть, ему стоит это делать чаще». Баффетт негодует, узнав об этой жалобе: «Поверьте, если бы их нужно было критиковать, – что определенно не так, – так бы и было».

Баффетт, на самом деле, может быть очень строгим. Он вспоминает, как разозлился на начальство одного из оперативных подразделений несколько лет назад, когда они ввели новое трудосберегающее оборудование обработки данных, и тем не менее штат бухгалтерского отдела вырос с 16½ до 22½. Несмотря на свой расслабленный стиль управления, Баффетт знает о подобных показателях и сожалеет о них. Он считает, что существует определенное количество персонала для работы любой компании, плох бизнес или хорош, и очень нетерпелив к тратам, которых можно избежать, и к менеджерам, которые позволяют этим тратам произойти. Он говорит: «Когда я читаю о какой-либо компании, берущейся за программу оптимизации затрат, то понимаю, что эта компания, вероятно, по-настоящему не знает, в чем суть этих затрат. Кратковременные усилия в этом случае не работают. Поистине хороший менеджер не просыпается одним чудесным утром с мыслью, что наконец наступил тот день, когда нужно снизить затраты, – это было бы равносильно тому, что человек проснулся и решил тренироваться дышать».

Если критикуют Баффетта, что менеджеры делают лишь изредка, его обычно считают слишком рациональным и требовательным относительно показателей. Никто не может даже представить себе, что будет платить за маленький бизнес в зародышевом состоянии с возможным будущим, но без настоящего. Баффетт и Мангер просто наполнены радостью жизни, но даже не станут раздумывать, чтобы сделать произвольные капиталовложения – скажем, на помпезный офис, – которые не принесут им никаких экономических выгод. Так же, как и их инвесторы. По словам Баффетта: «У нас нет способностей для этого. Прежде всего, я думаю, можно сказать, что у нас очень развитое чувство собственного ограничения».

Однако они не проявляют скромность в ценах. Баффетт работает с главами обоих компаний See’s и Buffalo News в установлении цен и обычно действует довольно агрессивно. Исполнительный директор, по его словам, может внести перспективу в ценообразование, которую не может внести руководитель филиала: «У менеджера под руководством только один бизнес. Его формула говорит, что, если он установит цену немного ниже, это не так уж страшно. Но если он установит цену немного выше, то может испортить единственную важную вещь в своей жизни. И никто не знает, что случится из-за повышения цен. Для менеджера это все – просто русская рулетка. Для исполнительного директора, учитывая большое количество бизнесов в его жизни, это не так. Так что я считаю, что человек с большим опытом и отрывом от места действий должен устанавливать цены в определенных случаях».

Баффетт распространяет собственный опыт и на другой вид ценовой политики: установление премиум-ставок страховых взносов для договоров страхования с большими рисками, такими как страхование гражданской ответственности за причинение вреда вследствие недостатков товаров. Эта игра – с семи- и восьмизначными взносами, процентами вероятности и годами ожидания. Это игра, где цену устанавливает Баффетт, который обычно прикидывает все в голове и предлагает цену. У него нет калькулятора – «или компьютера, или счетов», по его словам – и он никогда не думал, что ему нужен любого вида математический костыль. Хотя эту точку зрения едва ли можно доказать, он, должно быть, единственный миллионер, который все еще платит налог на доходы физических лиц.

В своем офисе в Омахе он делает что хочет, ведет размеренную, спокойную жизнь, без какого-либо расписания. Вместе с начальником в главном офисе работают всего одиннадцать человек, и это слегка многовато, считает Баффетт. Работа в офисе налажена эффективно благодаря его помощнице Глэдис Кайзер, пятидесяти девяти лет, которая работает на Баффетта вот уже двадцать лет и которой он желает вечной жизни. «Если уж Глэдис не будет жить вечно, – говорит Баффетт, – я не уверен, что тоже хочу этого».

Он проводит много часов в своем офисе, читает, разговаривает по телефону, а в период с декабря по март мучительно раздумывает над своим ежегодным отчетом, успех которого – одно из важных достижений его жизни. И совсем не бывает угрюмым. «Когда я общаюсь с ним, – говорит Чак Хаггинс из See’s, – он всегда в хорошем настроении, всегда на позитиве». Но в общем и целом Баффетт в некотором роде одиночка в своем офисе и там склонен быть менее общительным и любезным, чем когда разговаривает по телефону с друзьями или управляющими подразделений. Мангер считает, что менеджерам было бы трудно физически находиться в одном с Баффеттом месте. «Он настолько умен и быстро мыслит, что люди, находящиеся вокруг него все время, чувствуют постоянное моральное давление, пытаясь держаться на уровне. Вам нужно быть очень сильной личностью, чтобы выжить в головном офисе». Голдберг, переживший подобное, говорит, что это нелегко. «Мне предоставилась возможность увидеть в действии человека, которому нельзя доверять. Отрицательная сторона в том, что как вообще можно считать неплохими свои способности после того, как вы провели некоторое время рядом с Баффеттом?»

«Баффетт начал действовать как проповедник собственной религии».

Когда Баффетт покупает акции, он часто прерывает другие телефонные разговоры, чтобы поговорить по трем прямым линиям, соединяющим его с брокерами. Но он напишет в новом годовом отчете, что не находил ничего, чем можно было бы заняться в последнее время на рынке. «Во время падения цен в октябре, – пишет он, – акции нескольких интересующих нас компаний упали в цене, но мы не успели осуществить значимых покупок прежде, чем они опять выросли в цене». В конце года у Berkshire не было позиций в акциях по цене выше $50 миллионов, кроме постоянных активов и спекулятивной позиции ценой в $78 миллионов в компании Allegis, которая радикально реструктурируется.

Некоторые из друзей Баффетта, с которыми он часто разговаривает по телефону и часто видится, являются исполнительными директорами, среди них Кэтрин Грэм из Washington Post и Мерфи из Cap Cities. Грэм полагалась на его советы годами. Она говорила: «Я работаю над тем, чтобы окончить школу бизнеса Баффетта». Баффетт считает, что Мерфи – самый лучший исполнительный директор в стране, но Мерфи также всегда ждет его совета. «Я говорю с Баффеттом обо всех важных аспектах моего бизнеса», – говорит Мерфи. «Он никогда не относится пессимистично, всегда поддерживает. У него невероятный интеллект и великолепная способность впитывать информацию. Знаете, мы все здесь должны быть довольно хорошими менеджерами, но его газета превосходит нашу».

Баффетт и сам считает, что его инвестиционные способности улучшились благодаря опыту в сфере бизнеса, и наоборот. «Инвестирование, – говорит он, – дает широкое представление о делах, которое вы не сможете получить напрямую. Как инвестор, вы учитесь, где могут поджидать сюрпризы – например, в розничной продаже, где бизнес может просто испариться. И если вы действительно хороший инвестор, то возвращаетесь и перенимаете пятьдесят лет опыта другого человека. Вы также учитесь распределению капитала. Вместо того чтобы наливать воду в одно ведро, понимаете, что вам могут предложить другие ведра».

«С другой стороны, – продолжает он, – можно ли объяснить рыбе, каково это – бродить по суше? Один день на земле стоит тысячи лет разговоров об этом, и один день управления бизнесом имеет точно такую же ценность. Управление бизнесом действительно заставляет тебя прочувствовать до самых кончиков волос, что это такое». Его суммарное суждение: «Это просто прекрасно – быть одновременно в двух лагерях».

11 апреля 1988 года

Кэрол Лумис

Уоррен Баффетт и генеральный директор Goldman Sachs Ллойд Бланкфейн рассказывают об инвестиционной инициативе Goldman в Детройте. В рамках программы финансирования малого бизнеса в этом штате Мичиган получил кредит в 20 млн долларов. 25 ноября 2013 г.

Баффетт и Salomon

Никто так и не снял фильм об отношениях Баффетта и Salomon Brothers. Хотя можно было бы. Его можно было бы даже назвать «Слишком крут для неудачи», хотя окончание было бы совсем иным, нежели окончание фильма, выпущенного в 2011 году.

Баффетт и сам прокомментировал в ежегодном отчете Berkshire 1997 года продажу Salomon компании Travelers (вскоре переименованной в Citigroup), и закончил одной из своих шуточек: «Оглядываясь назад, я могу считать свой опыт в Salomon одновременно захватывающим и поучающим, хотя в 1991–1992 годах чувствовал себя театральным критиком, который писал: «Я бы наслаждался пьесой, если бы у меня было более удачное место. Я сидел лицом к сцене».

В случае если вы не обращаете внимания на даты, когда начнете читать две статьи о Salomon, которые следуют далее, пожалуйста, обратите внимание, что они были опубликованы с разницей в девять лет. Первая из них, «Саломонова Мудрость», – колонка, которая была включена в статью «История Уоррена Баффетта: взгляд изнутри», которую вы только что прочитали. Небольшой рассказ описывает начало истории с Salomon: необычную инвестицию размером в $700 миллионов в компанию, которую Berkshire сделала в 1987 году.

Никто и помыслить не мог, что всего через несколько лет, особенно в период 1991–1992 годов, на который Баффетт ссылался в цитате сверху, – Salomon

a) попадет в серьезные неприятности за нелегальную торговлю казначейскими ценными бумагами;

б) Баффетту придется вмешаться, чтобы попытаться спасти компанию. Эти события описываются в статье «Дикие скачки Уоррена Баффетта в Salomon». Но эта статья, по необычным причинам, увидела свет лишь по прошествии многих лет. В самой статье в первых строках объясняется задержка публикации.

Когда читаешь историю 1997 года и понимаешь, насколько близко Salomon подошла к банкротству в 1991 году – по крайней мере, как Баффетт это видел – нельзя не вспомнить Lehman Brothers, которая многими годами позже все-таки стала банкротом. В статье о Salomon есть описание в одном предложении того хаоса, о котором эмоциональный Баффетт предупреждал, если фирму постигнет крах. В предложении говорится: «Он предсказал, что банкротство Salomon будет катастрофическим и сработает эффект домино мирового масштаба, наступит разорение финансовой системы, которая на данный момент существует в соответствии с ожиданиями моментальной оплаты».

Мы так и не проверим эту теорию о Salomon, потому что заявление Баффетта спасло фирму. Но это почти идеальное описание того, что произошло в 2008 году, когда обанкротилась Lehman.

Кэрол Лумис

Саломонова Мудрость

«У нас нет никаких предположений относительно направления будущей прибыльности банковских инвестиций, – пишет Уоррен Баффетт в ежегодном отчете Berkshire Hathaway 1987 года. – Однако есть глубокие сомнения по поводу способностей и верности принципам Джона Гатфреунда, исполнительного директора корпорации Salomon». Вместе с этим заявлением Баффетт озвучивает слухи, которые вот уже несколько месяцев кружили по Уолл-стрит, согласно которым он хочет, чтобы: а) Гатфреунд ушел с должности; б) кто-то, похожий на Уильяма Саймона, пришел.

Так как Баффетт следует политике не принимать поспешных решений против менеджмента компаний, в которые инвестирует, слухи были преувеличены. Но учитывая, что Баффетт вмешался в управление Salomon в прошлом году, стало понятно, что слухи начнут распространяться. 1 октября он вложил $700 миллионов компании Berkshire в привилегированные, конвертируемые, подлежащие погашению акции Salomon, что стало крупнейшей инвестицией. По акции идет выплата в 9 %, она конвертируется через три года в обычную акцию Salomon за $38, а если не конвертируется, то будет выплачена в течение пяти лет начиная с 1995 года. Проблема в $38. Акции Salomon стоили около $33, когда Баффетт заключил сделку. После 19 октября цена снизилась почти до $16, а недавно составила $23.

«Тренировка не приводит к идеальным результатам, она приводит к стабильным результатам».

Падение цены изменило восприятие действий Баффетта на Уолл-стрит. Изначально все считали, что он приобрел ценные бумаги, о которых можно лишь мечтать и которые стоят больше, чем он заплатил. Считалось, Salomon, запаниковала перед перспективами того, что агрессивный инвестор Рональд Перельман попытается взять компанию под свой контроль, и позволила Баффетту сделать это вместо него. После снижения цены, которое произошло во многом из-за нарушений и беспорядков в Salomon, все решили, что Баффетт купил барахло и тем самым поставил под удар свой авторитет инвестора.

Баффетт отмечает в своем ежегодном отчете, что экономика банковского инвестирования гораздо менее предсказуема, чем экономика большинства бизнесов, куда вложены его основные средства. Баффетт говорит, что это одна из причин, по которой он купил привилегированные, конвертируемые акции. Но, кажется, он спокоен относительно будущего: «У нас есть все основания полагать, что ведущий, высококачественный, растущий и поддерживающий котировки бизнес может в среднем приносить хороший доход на капитал. Если так, наше право на конвертацию в определенный момент станет важно». Кстати, добавляет Баффетт, он хотел бы приобрести больше привилегированных конвертируемых акций, похожих на акции Salomon, что звучит как безмятежность в квадрате.

Самый невероятный аспект инвестиций Баффетта в Salomon в том, что благодаря этому он оказывается в одной лодке с фирмами с Уолл-Стрит, чью излишнюю жадность порицал в прошлом. В своем ежегодном отчете 1982 года он высмеивал привычку банкиров давать клиентам лишь те советы, которые принесут им больший доход. «Не спрашивайте своего парикмахера, нужна ли вам прическа», – говорил он. Однако в отчете этого года он утверждает, что стрижки у Гатфреунда получаются гораздо лучше: Баффетт говорит, что во время общения с Гатфреундом наблюдал, как он дает советы клиентам не предпринимать шаги, которые они очень хотели бы предпринять, даже несмотря на то, что из-за этого Salomon теряла довольно крупные комиссионные.

«Было легко понять, почему Гатфреунд с распростертыми объятиями принял Уоррена Баффетта, Белого рыцаря. Гораздо сложнее понять, почему Баффетт захотел связываться с Salomon».

Заметим, что описание Баффеттом бизнеса, который ведет Salomon, не включает такие новомодные словечки с Уолл-стрит, как «торговый банкинг». Баффетт считает бридж-кредит, который ныне является повальным увлечением торгового банкинга и который дает зеленый свет выкупам компаний, финансируемым кредитами, опасным обязательством – долг настолько огромен, что почти равен собственному капиталу. Баффетт и его доверенное лицо Чарльз Мангер являются директорами Salomon и прекрасно могут воспрепятствовать тому, чтобы фирма выдавала промежуточные кредиты. Но Баффетт говорит: «Если Гатфреунд в итоге решит, что хочет этим заниматься, мы поддержим его. Мы не покупаем доли компаний, чтобы совершать в ней какие-то крупные изменения. Это не работает в инвестировании так же, как не работает в браке».

11 апреля 1988 года

Кэрол Лумис

Дикие скачки Уоррена Баффетта в Salomon

Болезненный и странный рассказ о промахах и ошибках, из-за которых компания Salomon оказалась на грани провала и произошел «самый важный день» в жизни Уоррена Баффетта.

Сэнфорд И. Вайль, 64-летний исполнительный директор, который руководит компанией Travelers Group, приближается к своему крупнейшему приобретению за всю историю – покупке корпорации Salomon за $9 миллиардов – в то время как знаменитая на Уолл-стрит личность, 67-летний Уоррен Э. Баффетт, продает долю в Salomon. Он пришел в компанию ровно десять лет назад, ранней осенью 1987 года, когда его компания Berkshire Hathaway стала крупнейшим акционером, и вступил в должность директора компании. Но это был детский лепет по сравнению с теми серьезными гонками, которые начались позже: Баффетт физически, эмоционально и реально решал проблемы компании Salomon на протяжении девяти месяцев в 1991 и 1992 годах, когда нелегальная торговля компании создала целый ураган последствий, из-за которого ему пришлось взять управление фирмой в свои руки. Хотя много уже было написано о Баффетте и Salomon, кое-что из того, что вы прочитаете здесь, публикуется впервые. Я друг Баффетта на протяжении около тридцати лет и очень долго являлась акционером Berkshire (хотя никогда не была акционером Salomon). Как его друг, я каждый год занимаюсь редактированием широко известного ежегодного обращения Баффетта, и мы уже давно размышляем о совместной работе над книгой про его бизнес-деятельность. Благодаря этому у меня было много возможностей узнать, как размышляет Баффетт. Некоторые моменты уже были изложены в статьях Fortune, например в статье и приложенной к ней заметке «Саломонова Мудрость». Но многое из того, что я узнала об опыте Баффетта в компании Salomon в 1991 году, было конфиденциальной информацией, которую он запретил разглашать потому, что Salomon одновременно пыталась снова встать на ноги и решить проблемы с законом. Позже, несмотря на то что эти экстренные ситуации разрешились и запрет можно было снять, не было никаких видимых причин излагать эту историю. Теперь из-за сделки с Travelers эта причина есть. К ней можно добавить еще одну: эта драматическая история 1991 года предупреждает нас о рисках, таящихся в финансовой системе, которая каждый день становится все более сложной.

Этот рассказ должен начинаться с мысли, что те десять месяцев, в течение которых Баффетт управлял Salomon, были сложными переменами в ритме его жизни. Уоррен Баффетт – исполнительный директор, который привык принимать, может быть, одно крупное инвестиционное решение в год, но из-за Salomon ему приходилось справляться с двадцатью пятью оперативными решениями в день. В эпицентре этих изменений стоял один-единственный день – который он назвал «самым важным днем моей жизни», – воскресенье, 18 августа 1991 года: когда Казначейство США впервые запретило Salomon предлагать более высокую цену на аукционе государственных ценных бумаг и потом, благодаря усилиям Баффетта, отменило запрет. За те четыре часа неопределенности, прошедшие между двумя этими событиями, Баффетт отчаянно старался не допустить трагедии, которая, как он видел, была готова разразиться. По мнению Баффетта, запрет ставил Salomon, компанию, которая на тот момент была оценена в $9 миллиардов, в положение, когда ей срочно надо было объявить себя банкротом. Что еще более важно, он считал в тот день и считает сейчас, что гибель Salomon потрясла бы мировую финансовую систему до основания.

То воскресенье, в августе, является отголоском сделки, произошедшей в другое воскресенье, 27 сентября 1987 года, когда Баффетт и Джон Гатфреунд, на тот момент председатель совета директоров и исполнительный директор Salomon, договорились, что Berkshire Hathaway купит привилегированные конвертируемые акции Salomon стоимостью в $700 миллионов, что составляло 12 % компании. Эта сделка помогла Гатфреунду не допустить, чтобы спекулянт Рональд Перельман захватил компанию, ведь казалось, что он был готов купить большую часть обыкновенных акций Salomon у определенных южноафриканских инвесторов, желавших их продать. С $700 миллионами от Berkshire, Гатфреунд мог заключить сделку, которая позволяла самой Salomon купить южноафриканские акции – соответственно, планы Перельмана рухнули.

Было легко понять, почему Гатфреунд с распростертыми объятиями принял Уоррена Баффетта, Белого рыцаря. Гораздо сложнее было понять, почему Баффетт захотел связываться с Salomon, и еще сложнее – почему доверил компании такую сумму, ведь $700 миллионов – самая крупная инвестиция, которую он вообще когда-либо вносил в одну компанию сразу. Многие годы Баффетт высмеивал инвестиционных банкиров, порицая их энтузиазм к сделкам, которые обеспечивали большую комиссию, но оказывались разочарованием для клиентов. Он также часто говорил о том, что хочет работать только с теми людьми, которые ему нравятся. А теперь он просто так отдал целые горы накопленных денег Berkshire и породнился в финансовом плане с толпой жующих сигары кутил, часто играющих не по правилам, которые быстро приобретают дурную славу в этом покере лжецов.

Несколько причин объясняют его поступок, но ни одна из них не является достаточно весомой в свете того, что последовало далее. Одна – в том, что у Баффетта были проблемы в течение пары лет с поиском акций, которые, по его мнению, продавались по разумной цене, так что он искал альтернативы с постоянным доходом. Вторая – в том, что предложение Salomon поступило от Джона Гатфреунда, которого Баффетт считал принципиальным, ориентированным на клиентов и не отличающимся жадностью, во всяком случае, когда тот работал в GEICO, где компания Баффетта была крупнейшим акционером (и которой теперь Berkshire владеет на 100 %). Баффетту нравился Гатфреунд – все еще нравится, на самом деле.

И третье объяснение – Баффетт просто считал, что условия сделки стоят того, чтобы на нее согласиться. По существу, конвертируемые привилегированные акции – это инвестиции с фиксированным доходом и прикрепленным к нему лотерейным билетом. В данном случае по бумаге выплачивалось 9 %, и ее можно было конвертировать через три года в обычную акцию Salomon по цене $38 за акцию – по сравнению с ценой в $30, за которую акции продавались. Если Баффетт решит не конвертировать акции, они должны быть выплачены в течение пяти лет начиная с 1995 года. Баффетту это казалось стоящим предложением. «Это, конечно, не тройная выгода, которую каждый хотел бы получить, – сказал он мне в 1987 году, – но может неплохо сработать».

«Риск приходит от незнания того, что вы делаете».

Для некоторых вдумчивых и дружащих с математикой людей в Salomon такая оценка могла бы показаться преуменьшением года. С самого первого дня думали они – и пусть это будет известно и прессе, – что Баффетт нажился на страхе Гатфреунда перед Перельманом и получил ценные бумаги мечты со слишком большими дивидендами, или слишком низкой ценой конвертации, или, соответственно, комбинацией обоих факторов. В течение нескольких последующих лет такого мнения и придерживалось большинство в компании Salomon, и несколько раз исполнительные директора компании (Гатфреунд, однако, не из их числа) обращались к Баффетту с предложениями выкупить привилегированные акции.

Честно говоря, Баффетту стоило бы рассматривать эти предложения более серьезно, если бы он знал, что впереди его ждет подорвавший бизнес и рассеявший доходы фирмы скандал, который разразился в августе 1991 года – и перевернул мир с ног на голову как для Salomon, так и для него самого.

Вот вам небольшая зарисовка: прежде, чем разразился кризис, Salomon была на пути к великолепному завершению финансового года, омраченного лишь расследованием Казначейства США относительно майского аукциона казначейских ценных бумаг, в котором Salomon, как считалось, могла совершить «короткое сжатие» (ситуация, когда покупатели ценных бумаг, играющие на понижение, вынуждены покупать акции по высокому курсу из опасения еще большего роста. – Прим. перев.). Несмотря на это щепетильное дельце, акции Salomon выросли до $37 за акцию, и эта цена была очень близка к цене, по которой мог конвертировать их Баффетт, $38.

Чтобы рассказать о последующих событиях, можно начать с приезда Баффетта в город Рино. Рино был именно тем местом, которое два исполнительных директора дочерних компаний Berkshire выбрали для ежегодного собрания с Баффеттом. Приехав в Рино днем во вторник, 8 августа, Баффетт заглянул в офис и узнал, что Джон Гатфреунд, который в тот момент возвращался из Лондона в Нью-Йорк, хотел поговорить с ним в тот вечер. В офисе Гатфреунда сказали, что вечером он будет на встрече с основной юридической компанией Salomon, Wachtell, Lipton, Rosen & Katz, и Баффетт согласился позвонить ему туда в 10.30 вечера по нью-йоркскому времени.

Поразмыслив над этим, Баффетт решил, что его не могут ждать плохие новости, раз уж Гатфреунд был не в Нью-Йорке, чтобы заниматься этим вопросом. Может быть, подумал он, Гатфреунд заключил сделку по продаже компании и ему нужно быстро добиться одобрения директоров. Направляясь на ужин на озеро Тахо, Баффетт, на самом деле, сказал своим коллегам, что, возможно, получит «хорошие новости» до окончания вечера – из чего можно заключить, что Баффетт был готов выйти из этой предположительно завидной сделки, в которую ввязался четырьмя годами ранее.

В назначенное время, оторвавшись от ужина, Баффетт пошел к таксофону, чтобы позвонить Гатфреунду. После небольшой задержки его соединили с президентом компании Salomon Томом Штраусом и штатным юристом компании Дональдом Фейерштайном, которые рассказали, что из-за изменений в планах Гатфреунда они введут Баффетта в курс дела относительно возникшей проблемы. В спокойной манере они сказали Баффетту, что по результатам расследования фирмой Wachtell Lipton, проведенного по заказу Salomon, стало известно, что двое трейдеров государственными ценными бумагами, включая лучшего представителя компании, руководителя подразделения Пола Мозера (этого имени Баффетт тогда не знал), нарушили регламент проведения аукциона Казначейства США несколько раз за 1990 и 1991 годы.

Мозер и его коллега, как рассказали Штраус и Фейерштайн, были сняты с должностей, и теперь компания готовилась известить о ситуации контролирующие органы и выпустить пресс-релиз. Фейерштайн прочитал набросок релиза Баффетту и добавил, что еще днем подробно обсудил все важные моменты с другим директором Salomon, Чарльзом Т. Мангером, вице-президентом Berkshire и товарищем Баффетта.

Пресс-релиз содержал лишь несколько подробностей о грехах Мозера. Но полная оценка его действий была опубликована в течение нескольких последующих дней, в которой изображался человек, пренебрегший правилами регламента аукциона Казначейства. Новое правило, вступившее в силу в 1990 году, не позволяло таким огромным компаниям, как Salomon, монополизировать рынок и провозглашало, что одна-единственная компания не могла выкупить более 35 % казначейских ценных бумаг, предложенных на одном аукционе. В декабре 1990 года и еще раз в феврале 1991 года Мозер просто ослушался этого правила, сначала предложив цену за разрешенные к выкупу для Salomon 355 ценных бумаг; а потом выкупил еще несколько бумаг для отдельных клиентов без их подтверждения; и, третье, просто записал те ценные бумаги, которые он выиграл от имени других участников, на собственный счет Salomon, не говоря клиентам ни слова обо всем этом действе. В итоге компания владела более 35 % ценных бумаг, заявленных на аукционе, а соответственно большей способностью монополизировать рынок.

Вокруг Баффетта, у платных телефонов, толпилось много народу, и в тот вечер вторника он не услышал большого количества деталей и не обнаружил в деловых тонах Штрауса и Фейерштайна причин слишком волноваться. Так что он вернулся к своему ужину.

И лишь в субботу, во время отдыха на северном острове в штате Миннесота, когда ему удалось связаться с Мангером, Баффетт почувствовал реальность проблемы. Мангер, юрист по образованию, остановил речь Фейерштайна, когда разговаривал с ним, чтобы уточнить, что Фейерштайн подразумевает под словами – используя выражения из списка основных тезисов, выделенных юристами для подобных разговоров, – «одна часть проблемы была известна еще в конце апреля». В письменном утверждении заявление стоит в пассивном залоге, и возникает очевидный вопрос: кто знал?

Мангер надавил на этот пункт и обнаружил, что Мозер, полагая, что скоро его разоблачат, сообщил о своих нарушениях на февральском аукционе начальнику Джону Меривезеру в конце апреля. Назвав поведение Мозера «угрожающим его карьере», Меривезер тут же пошел к Штраусу с этими новостями, и несколькими днями позже они организовали встречу с Штраусом, Гатфреундом и Фейерштайном, чтобы решить, что делать дальше.

Фейерштайн доложил всем, что действия Мозера были, вероятно, преступными, и группа заключила, что необходимо сообщить о случившемся в Федеральный резервный банк Нью-Йорка. Но тогда никто ничего не предпринял – ни в апреле, ни в мае, ни в июне или июле. Это было бездействие, которое Баффетт позже назвал «необъяснимым и непростительным», и это накалило кризис до предела.

Разговаривая с Баффеттом в ту субботу, Мангер назвал бездействие менеджмента ребячеством, и Баффетт сам повторил это, когда позже говорил о Штраусе и Фейерштайне. Он считает, что эти двое не предприняли никакой попытки четко проинформировать его о роли, сыгранной в этом беспорядке топ-менеджерами. Некоторые представители регламентирующих органов Salomon позже выразили похожую жалобу, утверждая, что им рассказали о проступке менеджмента в мягких, завуалированных терминах, которые не выражали сути.

Даже если и так, они все равно оставались в более выгодном положении, чем широкая публика, которая в пресс-релизе от 9 августа не узнала абсолютно ничего о том, что менеджмент вообще что-то знал об этом. В своем телефонном разговоре с Фейерштайном Мангер резко раскритиковал это упущение. Но Фейерштайн сказал, что менеджмент и адвокаты компании волновались, что слишком открытое разоблачение будет угрожать финансированию фирмы – ее способности ворочать миллиардами долларов краткосрочного долга, который причитался к оплате ежедневно. Так что план Salomon был в том, чтобы сказать его директорам и регламентирующим органам, что менеджмент знал о проступке Мозера, но избегать публичных заявлений об этом. Мангеру не нравилась эта тактика, он не считал подобное поведение ни честным, ни умным. Но, являясь экспертом по обеспечению средств, он смирился.

Когда они с Баффеттом разговаривали в субботу – однако при том, что статья про Salomon уже была напечатана крупными буквами на первой странице New York Times, они решили настоять на немедленном разоблачении всех фактов. В понедельник Мангер передал их весомое мнение близкому другу и советнику Гатфреунда, Мартину Липтону из фирмы Wachtell Lipton, и ему сказали, что этот вопрос будет обсуждаться на телефонном совете директоров, назначенном на среду после полудня. Баффетт тем временем разговаривал с Гатфреундом, который допускал, что весь вопрос мог повлиять лишь на несколько пунктов на бирже.

В среду на совете директоров управленцы услышали второй пресс-релиз, который включал три страницы подробной информации и прямое признание, что топ-менеджмент узнал о февральском нарушении Мозера еще в апреле. Но предложение, которое последовало, вызвало у директоров яростное недовольство. В нем было заявлено, что у менеджмента не получилось обратиться в регулирующие органы из-за давления других бизнесов. Баффетт, слушая это из Омахи, помнит, как назвал этот невероятно неубедительный довод нелепым. Объяснение в пресс-релизе было позже изменено на слова «из-за недостатка необходимого внимания к данной проблеме это решение не было применено незамедлительно», – еще один пример использования пассивного залога, не настолько неубедительное, но выражающее в полной мере отказ руководства принимать какую-либо вину на себя.

Еще одна ошибка произошла на совете директоров в ту среду, и это было скорее грубейшим упущением: неспособность Гатфреунда сказать совету, что за день до этого он получил письмо от Федерального резервного банка Нью-Йорка, содержание которого предвещало конец света для компании. Письмо было подписано исполнительным вице-президентом банка, но любой, читавший его, смог бы понять, что за ним стоит двухметровая фигура ирландской силы и характера, Геральда Корригана, президента банка. Корриган к тому моменту знал достаточно, чтобы его разозлили эти действия, учитывая его должность. В письме сообщалось, что нарушения на аукционе, которые допустила компания Salomon, ставят под сомнение их долгосрочные бизнес-отношения с Федеральным резервным банком, а также что банк серьезно обеспокоен неудачей менеджмента компании вовремя обнародовать информацию, которую они узнали о Мозере. Корриган попросил предоставить ему в течение десяти дней состоятельный доклад обо всех беспорядках, нарушениях и недосмотрах, о которых Salomon знала.

Только позже Баффетт узнал: Корриган ожидал, что письмо немедленно передадут директорам Salomon, которые, в свою очередь, должны были немедленно решить, что высшее руководство компании необходимо поменять. Когда директора не отреагировали, Корриган посчитал, что они открыто ему не повинуются – но, конечно, они просто-напросто ничего не знали. Баффетт не знал ни про какое письмо от Федерального резервного банка до тех пор, пока на следующей неделе не поговорил с Корриганом, и даже тогда Баффетт предположил, что Федеральный резервный банк просто отправил запрос на предоставление информации. Баффетт на самом деле так и не увидел письма до тех пор, пока через месяц не узнал, что Корриган конкретно ссылался на него на слушаниях в конгрессе.

По мнению Баффетта, тот факт, что Федеральный резервный банк считал, что письмо просто проигнорировали, лишь разжег ту ярость, с которой регулирующие органы набросились на Salomon через несколько дней. И без того, говорит Баффетт, Гатфреунд, Штраус и Фейерштайн слишком много жизненно важных проблем утаивали от совета директоров в предыдущие месяцы, ведя себя так, словно дела идут своим чередом. Но тот факт, что они не передали письма от Федерального резервного банка совету директоров, был, по его мнению, «атомной бомбой». Или, может быть, говорит он, подойдет более приземленное описание: «По понятным причинам, к тому моменту резервный банк посчитал, что директора согласились с менеджментом и решили плюнуть ему прямо в лицо».

Вы вполне логично можете спросить, что происходило с акциями Salomon, пока разворачивались все эти события. Они стремительно упали в цене примерно с $36 за акцию в пятницу до менее $27 за акцию в четверг, когда второй пресс-релиз просто взорвал рынок. Но акции были только отражением гораздо более серьезной проблемы, изъянов корпоративной финансовой структуры, которая к четвергу начала разваливаться, потому что доверие клиентов компании Salomon было подорвано. Для любой фирмы, торгующей ценными бумагами, было бы плохо потерять доверие всего мира. Но если фирма зависима от кредитов, особенно настолько, насколько была зависима Salomon, она не может допускать негативных изменений в восприятии. Баффетт сравнивает необходимость компании в доверии с жизненной необходимостью воздуха: когда нужный компонент присутствует, его даже не замечаешь. Замечаешь только его отсутствие.

К несчастью, разрушение доверия по отношению к компании все продолжалось. В августе 1991 года Salomon увеличила стоимость активов почти до $150 миллиардов (не считая, конечно, огромного количества внебалансовых активов) и находилась среди пяти крупнейших финансовых учреждений в США. Но на другой стороне балансовой отчетности числилось – вы готовы? – всего $4 миллиарда собственного капитала, и, кроме этого, существовал долг на среднесрочные векселя стоимостью около $16 миллиардов, банковский долг и коммерческие бумаги. Все это в сумме составляло около $20 миллиардов базового капитала, который поддерживал оставшиеся $130 миллиардов обязательств, большую часть которых составляли краткосрочные, с истечением срока в пределах шести месяцев.

«Ваша правота не зависит от согласия с вами других людей, вы правы потому, что верны ваши факты и правильны ваши аргументы – и только это доказывает вашу правоту».

Самый важный факт этих обязательств был в том, что кредитные организации, обслуживающие краткосрочные кредиты, всегда наготове: они не имеют никакого желания заработать лишнюю долю процентной ставки, если понимают, что их капитал, пусть и немного, находится под угрозой. Помахать у них перед носом сниженной процентной ставкой, на самом деле, – плохая идея, так как это заставляет их подозревать, что существует скрытая угроза. Более того, в отличие от коммерческих банков, эти кредиторы могут действовать в соответствии с правилами Федеральной корпорации страхования депозитов, или с доктриной «слишком крутой для провала», ведь компании, работающие с ценными бумагами, не имеют общего регулирующего органа, чье присутствие – это сам по себе сдерживающий фактор гонки.

Итак, с того четверга в Salomon начались гонки. Они начались с левого поля в виде инвесторов, которые хотели продать этому крупнейшему трейдеру и маркет-мейкеру, компании Salomon, ее собственные долговые ценные бумаги – в особенности среднесрочные векселя, на которые у компании были задолженности по выплате. Salomon создавала целый рынок этими ценными бумагами, но раньше никто не хотел их продавать. Теперь желающих заметно прибавилось. Трейдеры Salomon откликнулись, снизив цену, пытаясь остановить поток – до смерти желая даже, на самом деле, – потому что каждый выкуп векселей, который они совершали, снижал собственные средства банка, на которых держалась вся структура Salomon. Наконец, после того как трейдеры купили векселя на сумму около $700 миллионов, компания сделала невообразимое: она перестала торговать своими собственными ценными бумагами. Это остановило все движения по ним и на Уолл-стрит. Если уж Salomon не собиралась покупать свои собственные бумаги, определенно, никто другой тоже бы не стал.

В тот вечер четверга, когда многие газеты выпустили свои истории о невероятных событиях в Salomon – когда история вышла, уже никак не получится держать это в секрете, – Джон Гатфреунд и Том Штраус поговорили по телефону с Герри Корриганом. Проблемы поджидали их повсюду, и в разговоре Гатфреунд и Штраус ставили под сомнение свою способность продолжать управлять Salomon.

На следующее утро, в 6.45 по времени Омахи, Баффетта разбудил телефонный звонок. На линии были Гатфреунд, Штраус и Марти Липтон. Гатфреунд сказал, что они со Штраусом уходят в отставку, и встал вопрос о том, кто займет их место. Позже Гатфреунд признается, что попросил Баффетта занять его место. Баффетт считает, что он вызвался сам. Он ни в коем случае не стал бы принимать решения у себя дома и сказал, что позвонит в Нью-Йорк, когда доберется до офиса, находящегося в пяти минутах езды от дома. Добравшись туда, он посмотрел на только что пришедший факс статьи из утреннего выпуска New York Times, и заголовок на первой странице гласил: «Уолл-стрит видит серьезную угрозу для Salomon Bros; они боятся, что из-за ухода высшего руководства со своих постов уменьшится и количество клиентов». В 7.45 утра по времени Омахи он перезвонил в группу компаний Salomon и сказал, что примет управление компанией до тех пор, пока дела не наладятся.

До сих пор в газетах пишут, что он вступил в должность, чтобы защитить вклад Berkshire в $700 миллионов, но это невероятно упрощенная точка зрения. Конечно, Баффетт желал, чтобы его инвестиции были в безопасности. Но, кроме этого, он еще и являлся одним из директоров компании, которая по уши зарылась в проблемах, и, как далеко не все директора, он чувствовал обязательство перед всеми своими акционерами. С обязанностями исполнительного директора Berkshire Баффетт справлялся легко, и у него оставалось время одновременно разбираться с проблемами на втором фронте. За $1 в год, который он зарабатывал в Salomon, ему не нужно было тратить время, отрабатывая условия контракта о найме на работу. Он хорошо знал, что меняет свою жизнь, и далеко не в лучшую сторону. «Но кто-то должен был делать это, – сказал Баффетт тогда и говорил с тех пор всегда, – и я был логичным кандидатом».

В то пятничное утро Баффетт запланировал немедленно лететь в Нью-Йорк. Но совет Salomon попросил его остаться в офисе и подождать звонка от Корригана, а ждать пришлось довольно долго. Пока Баффетт ждал, биржа открылась – но торги акциями Salomon так и не начались. Потом раздался звонок от Корригана. Он был краток и сказал, что готов отвлечься немного на 10-дневный период теперь, когда Баффетт вступал в игру. До сих пор не увидев письма от Федерального резервного банка, Баффетт и понятия не имел, о чем говорил Корриган, но из контекста заключил, что резервный банк, должно быть, запрашивает информацию. Когда разговор закончился, Баффетт полетел в Нью-Йорк и прибыл туда около четырех часов вечера. К тому времени компания Salomon опубликовала новости, что Баффетт становится временным председателем совета директоров, а Нью-Йоркская биржа открыла торги акциями Salomon. После этого краткого сообщения торговля акциями оживилась, и они поднялись в цене на доллар, закрыв торги на отметке немного менее $28.

Личное расписание Баффетта в тот день включало в себя вечернюю встречу с Корриганом в офисе Федерального резервного банка, на которую Гатфреунд и Штраус тоже явились и оказались на совещании, абсолютно лишенном той атмосферы добродушности, которая обычно сопутствует Баффетту. Корриган с горечью заявил, что временные директора работали, по его мнению, из рук вон плохо; он предупредил Баффетта, что ему не стоит пытаться обходить Корригана, прося помощи у «друзей из Вашингтона»; и в наводящем ужас, но таинственном комментарии сказал Баффетту готовиться к любому развитию событий.

Потом он попросил Баффетта удалиться, чтобы поговорить лично с Гатфреундом и Штраусом, двумя людьми, которые долгое время были – здесь уже нужно использовать прошедшее время – его друзьями. Когда эти двое вышли, Гатфреунд сказал Баффетту, что Корриган эмоционально выразил личные сожаления о той роли, которую сыграл в окончании их карьеры. Гатфреунд, стоя до конца, со злостью отмахнулся от обсуждения этого инцидента в разговоре с Баффеттом, говоря, что не собирается позволять Корригану «отпускать его грехи». Сегодня Баффетт, вспоминая эти странные моменты, вспоминает и то, что Джордж Вашингтон плакал, когда подписывал смертный приговор майору Джону Андре, британскому шпиону. Но, как и Корриган, он подписал.

Для Баффетта же остаток пятницы и вся суббота ушли на принятие ключевых оперативных решений. Одно из них обязывало решить судьбу Джона Меривезера, который поспешил рассказать своим начальникам о нарушениях Мозера, когда узнал о них, но тогда, хотел того или нет, попал в паутину неразглашения информации. Марти Липтон, который часто появлялся на арене в дни этого кризиса, хотел, чтобы Меривезера уволили, как считали и многие другие члены управляющего комитета, цепляющиеся за все, что вообще могло спасти фирму.

Но Баффетт не был уверен, что можно будет честно уволить Меривезера, и продолжал призывать добиться более ясного понимания того, что по-настоящему произошло в апреле. Он получил некоторую информацию в субботу, когда два адвоката фирмы Wachtell Lipton потратили час с лишним, рассказывая Баффетту и выжившим членам управленческого комитета Salomon, что они узнали из расследования, которое началось еще в начале июля. Потом, уже вечером в субботу, вопрос о Меривезере стал уже неактуален, потому что он сам решил, что лучше всего будет уйти.

Но еще более важное решение оставалось за Баффеттом – определить, какой член исполнительной группы Salomon Brothers станет новым главой отдела по обращению с ценными бумагами, потерявшего двух начальников – Гатфреунда и Штрауса. Итак, в субботу в офисе Wachtell Lipton Баффетт поговорил с десятью членами управляющего комитета корпорации Salomon, спросив у каждого, кто из компании, по их мнению, был самым квалифицированным, чтобы управлять бизнесом. Подавляющее большинство назвали Дерика Могана, которому тогда было сорок три года, недавно вернувшегося из Токио, где он управлял отделением Salomon. Моган был назначен главой отдела банковских инвестиций. У Могана и самого был тактичный ответ на вопрос: «Думаю, если спросите многих директоров, кого они хотят видеть на этой должности, они ответят, что меня». Баффетт знал, что Гатфреунд также считал, выбор должен пасть на Могана. Итак, Баффетт определился именно в тот день. Но он решил не говорить пока ни Могану, ни всем остальным, потому что совету директоров Salomon – который собрался на экстренное совещание в 10 часов утра в воскресенье, 18 августа – необходимо было утвердить это решение, а для начала выбрать и самого Баффетта.

Даже если бы все законодательные органы ничего не предприняли за выходные, совет директоров все равно стал бы историческим событием. Но в субботу законодательные органы начали обратный отсчет для направленных в цель ракет. Они попали в офисы Salomon, в центр Манхэттена, около 10 часов утра в воскресенье, когда раздался телефонный звонок из Казначейства США. Оказалось, через несколько минут будет объявлено, что Salomon отстранена от участия в аукционах Казначейства как от своего имени, так и от имени клиентов.

Баффетт получил сообщение, когда разговаривал в небольшом конференц-зале с горсткой людей, включая Гатфреунда и Штрауса, которые должны были заявить о своем уходе с должностей на этой встрече. Трое мужчин тут же заключили, что из-за этих новостей Salomon не сможет дальше вести бизнес – не из-за экономических потерь, которые последуют из-за запрета Казначейства, но из-за того, что весь мир перефразирует новости в слоган: «Казначейство убивает Salomon. Более того, этот удар падет на компанию, которая и так с трудом справляется с кредитными проблемами и едва держится на плаву.

Да и к тому же у них не было времени что-то предпринять: уже распространились новости, что Баффетт появится в 14.30 на пресс-конференции, где его ждал вагон и маленькая тележка журналистов. Что еще хуже, тирания мирового рынка одолевала фирму. Японская биржа будет открыта поздно днем, потом лондонская и потом нью-йоркская. Плохие новости волной прокатятся от одной биржи к другой и обратно, всего лишь одним сообщением: репутация Salomon разрушена. В фирме, которая существует благодаря доверию клиентов, другие сообщения уже и не важны. Только это разрушило бы компанию.

Сидя в маленькой комнате, где они и узнали эти новости, Баффетт и остальные поспешили рассмотреть возможные варианты действий. Они видели три пути развития событий. Первый – это заставить Казначейство отменить или, по крайней мере, изменить запрет. Второй – это сохранять невозмутимый вид, бросаться уверенными заявлениями и надеяться, что весь мир поверит в этот фарс – или, другими словами, в эту ложь. Третье – ликвидировать фирму, объявив себя банкротом, надеяться уйти с честью, минимизировать урон и распределить средства равными долями среди кредиторов Salomon.

Первую стратегию отвергли почти сразу же, как только выдвинули на рассмотрение. Оставшиеся две были восприняты на равных. А значит, немедленно нужно было обратиться к адвокатам по банкротству. Была созвана команда из Wachtell Lipton, которая начала работать над решением вопроса, как огромная фирма, торгующая международными ценными бумагами, может объявить о банкротстве в воскресенье. Из-за этого, вероятно, потребуется оторвать какого-нибудь судью от просмотра бейсбольных матчей и поедания попкорна – но он может заподозрить, что неаккуратный наборщик текста добавил лишний ноль к цифре «$150 миллиардов», и, возможно, никогда не слышал о производных ценных бумагах, о выкупных соглашениях или о срыве поставок ценных бумаг. Короче говоря, объявить себя банкротом, если бы они выбрали это вариант, было бы кошмаром.

Лично для Баффетта это означало тоже кошмар. Его работой теперь было внесение радикальных изменений в компанию, и банкротство не оставило бы ему причин оставаться там: он пришел спасать Salomon, а не провожать ее в последний путь. Любой человек мог бы выполнить эту работу, говорил он себе.

Итак, в то воскресное утро Баффетт заключил, что откажется от должности, если директора примут решение о банкротстве. Однако он не обманывал себя насчет того фурора, который последует, так как знал, что его выход будет рассматриваться отрицательно – будут говорить, что он покинул тонущий корабль или, что еще хуже, стал самой причиной трагедии. Баффетт давно говорил своим детям, что всю жизнь можно потратить на построение репутации, но всего лишь пять минут могут ее подорвать. В то воскресенье он напоминал себе, что эти пять минут, возможно, скоро наступят.

Но это не помешало ему вложить огромное количество энергии в план А: добиться отмены запрета. Баффетт позвонил в Казначейство, а также поговорил один раз в тот день с председателем совета управляющих Федеральной резервной системы Аланом Гринспеном. Гатфреунду и Штраусу поручили найти Корригана, с которым, как всем известно, было тяжело связаться. Меривезер предложил также свою помощь, и ему дали задание дозвониться до Ричарда Бридена, председателя Комиссии по ценным бумагам и биржам. Это порыв оказался абсолютно бесполезным. Бриден, как только Меривезер связался с ним, сказал, что участвовал в принятии решения Казначейством, объявил компанию Salomon «прогнившей до основания» и сказал, что от него помощи не дождутся.

«Делайте дела с теми людьми, которые вам нравятся и которые разделяют ваши цели».

Со стороны Казначейства подвела логистика. Когда Баффетт попытался практически незамедлительно перезвонить официальным лицам Казначейства, которые сообщили ужасные вести, линия была занята. Телефонная компания согласилась разорвать звонок, но произошли путаница, ошибка и задержка. К тому времени как Баффетту наконец удалось дозвониться до пресс-секретаря Казначейства, заявление о запрете уже понеслось по всему миру.

Пресс-секретарь Казначейства тогда заставил секретаря Казначейства Николаса Брэди, находившегося в Саратога-Спрингс, штат Нью-Йорк, на скачках позвонить Баффетту. Эти два человека были хорошими знакомыми долгие годы, но едва ли могли представить себе, что будут по разные стороны баррикад этим воскресным утром. Дрожащим от эмоций и напряжения голосом Баффетт объяснил суть дела, рассказав секретарю, что Salomon не сможет справиться с запретом Казначейства, и это приведет к банкротству, к которому эксперты уже готовили бумаги. Баффетт подчеркнул исполинские размеры компании Salomon и мировое значение этого бизнеса. Он предсказал, что банкротство Salomon будет катастрофическим и вызовет эффект домино, который достигнет всемирных масштабов и посеет панику в финансовых системах, существующих на основе моментальных платежей.

Довольно сложно четко изложить сценарии конца света. Отвечая Баффетту, Брэди был дружелюбен и чуток, но предпочел считать, что этот разговор о банкротстве и финансовом крахе притянут за уши. Он и представить не мог, что Баффетт откажется от должности или не сможет руководить компанией. Брэди также прекрасно понимал, как обстоят дела: заявление опубликовано, и отменить его будет огромной проблемой.

Но, к огромному облегчению Баффетта, Брэди оставил диалог открытым. Он начал действовать, сделал несколько звонков и продолжал перезванивать после Баффетту. Одна из странных деталей того дня: Баффетт звонил с телефонного аппарата компании Salomon, который был запрограммирован не на громкий звонок – вместо этого на нем загоралась крошечная зеленая лампочка, когда от кого-либо поступал звонок. Гораздо дольше, чем хотел бы вспоминать, Баффетт глядел на телефон, ожидая, когда секретарь Казначейства зажжет эту лампочку.

Во время каждого звонка Баффетт старался разъяснить Брэди всю серьезность ситуации и собственное ощущение, что они несутся на поезде, который необходимо остановить – но все могло быть иначе, как только стало бы ясно, что это – случайность, которой нельзя позволить произойти. В определенный момент в разговоре с Брэди все переживания Баффетта и чувство тщетности вылились в одном предложении: «Ник, это самый важный день в моей жизни».

Брэди сказал: «Не волнуйся, Уоррен, мы это переживем». Но это совсем не значило, что он изменил свое мнение.

Чтобы что-то изменить, Корригану пришлось вмешаться в телефонные разговоры в тот день. Это был человек, который предупредил Баффетта готовиться к любому повороту событий и определил свою позицию, подписав запрет. Но теперь Корриган внимательно слушал Баффетта и начал проявлять доверие к его предсказаниям о банкротстве и личным планам уйти, если банкротство будет неизбежно. Корриган сказал Брэди и еще одному уполномоченному по телефону: «Мы лучше поговорим между собой».

Баффетт вернулся в комнату заседаний и стал ждать вместе с остальными директорами. Шестью этажами ниже более ста репортеров и фотографов, в том числе и автор этой статьи, собирались на пресс-конференцию, назначенную на 14.30. Вокруг зала заседаний бродили некоторые из управляющих директоров, с которыми Баффетт разговаривал в субботу, – их собрали потому, что одного из них должны были определить на должность оперативной главы Salomon.

Ровно в 14.30 Джером Пауэлл, заместитель секретаря Казначейства, позвонил Баффетту, чтобы прочитать заявление, с которым Казначейство было готово выступить. Это была практически половина выигрыша, а может быть, и две третьих. В заявлении говорилось, что запрет на участие Salomon в торгах в свою пользу снят, но запрет на торги от лица клиентов остается. «Так пойдет?» – спросил Пауэлл. «Я думаю, пойдет», – ответил Баффетт. Совет директоров тогда поспешил проголосовать за кандидатуру Баффетта на пост временного председателя правления корпорации Salomon, а Дерека Могана – директором и оперативной главой Salomon Brothers. Баффетт подошел к Могану и сказал: «Тебя выбрали», – и они вдвоем спустились на пресс-конференцию в 14.45.

Начало было неожиданным: «Я – Уоррен Баффетт, и сегодня днем меня выбрали временным председателем правления Salomon». Через несколько минут он уже зачитывал вслух только что опубликованное заявление Казначейства. Когда Баффетт закончил, с задних рядов аудитории раздались приглушенные аплодисменты и топот ног, когда работники корпорации побежали распространять по компании спасительные новости. Потом Баффетт перешел к ответам на вопросы, на что ушло два часа. «Как вы будете справляться с тем, что вам надо быть одновременно здесь и в Омахе?» – спросили его. И ответ не заставил себя ждать: «Мне мама бирочку на одежду пришила, так что я буду в порядке».

В понедельник в газетах не было ровным счетом ничего; они приняли и отмену, и сам запрет. Торговля акциями Salomon началась вовремя и велась согласно плану, цена упала где-то на полтора пункта.

Указывая на парадокс, Баффетт говорит сегодня, что весь этот эпизод с Казначейством, каким бы ни был изматывающим, вероятно, придал Salomon ускорение, которое никаким другим способом компания получить не могла. Отмена запрета, о которой было объявлено около 14.30, показала рынку, что этот всемогущий регулятивный орган, Казначейство, считал, что Salomon не так уж плоха. Если бы этого подтверждения не появилось, рынкам долгосрочного кредита в понедельник пришлось бы определять самим кредитоспособность компании, и кто знает, какие мысли пришли бы им на ум.

Но в итоге Salomon вернулась с выходных живой, и у нее было даже еще достаточно сил, чтобы прожить несколько невероятно сложных месяцев. За этот срок временный исполнительный директор снизил использование заемного капитала, заметно уменьшил балансовую задолженность, успел поспорить с банками по поводу денег, в которых Salomon так отчаянно нуждалась, и надеялся, что противоправные действия Мозера (стоившие ему почти четырех месяцев заключения, после признания вины в махинациях на аукционе Казначейства) не повлекут за собой обвинение самой компании в преступлении. В конце концов, компания заплатила $290 миллионов одновременно регулирующим органам и юристам для того, чтобы избавиться от всех проблем, что отражает содействие, которое оказал Баффетт.

В этом деле компании сильно помог юрист из Калифорнии, который часто работал с Berkshire, Роберт Денхам, и которого в итоге Баффетт пригласил в Salomon на полную ставку. Когда наступил май 1992 года, крупнейшие проблемы Salomon уже были под контролем, так что Баффетт вернулся в Омаху, а Денхам встал на его место как председатель правления Salomon и защитник интересов акционеров. Произведя продажу компании за акции Travelers на сумму в $9 миллиардов и распределив их среди акционеров, Денхам уйдет дальше в своей карьере в другую компанию.

А как насчет доли Berkshire в $9 миллиардов? Теперь она составляет $1,7 миллиарда, хотя некоторые акции Travelers, которые получит Berkshire, будут вверены держателям конвертируемых облигаций Berkshire. Об этих трудностях вы вряд ли захотите знать больше и не пожелаете глубоко анализировать другие акробатические трюки, которые проделывал Баффетт с акциями Salomon. Просто заметьте вот что: доля Salomon сейчас стоит около $81 в одной акции Travelers. При этом Berkshire владеет некоторым количеством акций Salomon, которые фирма купила в 1987 году по фактической цене в $38, и владеет другими акциями Salomon, купленными позже за среднюю цену около $48.

Короче говоря, как и сказал Баффетт еще в 1987 году, акции Salomon не «стали волшебным капиталовложением». С другой стороны, эту историю едва ли можно считать поражением. «Я бы сказал, что мы достигли кое-какой прибыли, – говорит Баффетт, – вот только сейчас счет у нас все-таки 2–0 не в нашу пользу».

И потом он философски подытоживает историю Salomon одним из своих любимых выражений: «Хорошо все, что кончается».

27 октября 1997 года

Кэрол Лумис

Из статьи. «А теперь послушай»

63-летний Уоррен Баффетт, председатель совета директоров Berkshire Hathaway, одного из крупных инвесторов корпорации Salomon, прокомментировал штраф и тюремное заключение Пола Мозера, из-за которого разразился скандал с казначейскими бумагами: «Мозер заплатит $30 тысяч, его приговорили к четырем месяцам тюремного заключения. Акционеры Salomon – включая меня – заплатили $290 миллионов, и я получил десять месяцев заключения на должности исполнительного директора».

10 января 1994 г.

Иронический комментарий Баффетта через два с половиной года после того, как разразился кризис в компании Salomon.

Специальное предложение для Небраски

Уоррен Баффетт, инвестор из Омахи, известный тем, что умеет получать невероятные результаты, делая обыкновенные вещи, теперь сделал невероятный трюк и получил обыкновенный результат. В письме акционерам Berkshire Hathaway, его любимого детища, Баффетт, которому пятьдесят восемь лет, объявил о планах перенести продажу акций компании с внебиржевого рынка ценных бумаг на Нью-Йоркскую фондовую биржу.

Это необычное решение, ведь биржа требует, чтобы компании, претендующие на регистрацию, имели по крайней мере две тысячи акционеров, которые владеют по крайней мере одним стандартным лотом в сто акций. Berkshire не соответствует этому требованию. Учитывая, что акции продаются примерно по $4,3 тысячи каждая, немногие люди могут позволить себе стандартный лот, и Berkshire имеет сравнительно небольшое количество находящихся в обращении акций – менее 3 % от стандартного числа среди компаний, числящихся на Нью-Йоркской бирже. Баффетт всегда отказывался от дробления акций – частично, чтобы воспрепятствовать спекуляциям – и вместо этого ждал, что биржа изменит правила, что совсем недавно и произошло. Теперь Berkshire Hathaway позволено торговать стандартными лотами из десяти акций. Как только комиссия по ценным бумагам одобрит это решение, Баффетт подаст бумаги на получение котировки.

Это решение принято не для того, чтобы увеличить и без того астрономическую цену акции. «На самом деле, – писал Баффетт своим инвесторам, – акции Berkshire должны продаваться, и мы надеемся, что будут продаваться на нью-йоркской бирже по ценам, сходным с теми, которыми он руководствовался на внебиржевом рынке ценных бумаг, учитывая похожие экономические условия». Его цель менее впечатляющая. Из-за того что разброс маркет-мейкеров в целом гораздо уже на нью-йоркской бирже, выходит немного дешевле вести торговлю ценными бумагами, выставленными на продажу там.

26 сентября 1988 года

Теренс Паре

Подсказка от Уоррена Баффетта: пришло время покупать акции Freddie Mac

В этой статье содержится истинная редкость: подсказка по поводу покупки акций от Баффетта. Причина, по которой подсказки так редко появляются, – Баффетт обычно не обсуждает те акции, которые покупает или продает. Но, как объясняет подпись под фотографией, он сделал исключение в этом случае потому, что Berkshire – владелец сберегательно-кредитной компании, которая раньше имела право покупать, – достигла максимального количества акций Freddie Mac, которыми может владеть.

Насколько эта подсказка оказалась хороша? Она была просто превосходной. Инвесторы, которые купили Freddie Mac в начале декабря 1988 года (когда выпуск Fortune от 19 декабря был уже у подписчиков), заплатили скорректированную в связи с дроблением акций цену в $4 за акцию. Если потом они держали акции десять лет – до декабря 1998 года, – то продали по цене около $60. Инвесторы, которые ждали подсказок от Баффетта, могли спокойно оставить их у себя на такой срок, потому что Berkshire держала почти все акции Freddie Mac – примерно $60 миллионов – на протяжении 1990-х.

Но в конце десятилетия Баффетт был готов продавать. В 2000 году, когда цена за акцию Freddie варьировалась от $37 до $70, Berkshire продала более 95 % своей доли, зарегистрировав большой прирост капитала примерно в $3 миллиарда. Продажи производились под завесой секретности, потому что Berkshire получила разрешение Комиссии по ценным бумагам и биржам не разглашать свою активность – а именно, компании разрешалось опускать любое упоминание о Freddie в так называемых 13-F filings (документах, подаваемых на внесение в реестр) – до тех пор, пока они не будут приняты. Как только это произошло, Berkshire внесла изменения в форму 13-F, и Баффетт подытожил в своем ежегодном отчете 2000 года, что акции Freddie, по большому счету, были проданы. Однако он не уточнял причину продажи.

Причины, однако, в итоге вскрылись из-за собственной неосторожности Freddie Mac. В 2003 году были обнародованы новости, что Freddie регулярно неверно докладывали о своих доходах, и придется повторно их подтверждать. К 2007 году законодательный орган, а именно офис по федеральному надзору за жилищными компаниями (OFHEO), пытался заставить Лиланда Брендсела, которого отстранили от должности исполнительного директора Freddie, отказаться от большой части его компенсации. Баффетта тогда вызвали в суд как свидетеля регулирующие органы, ожидавшие, что он – так оно и было – даст показания и расскажет, как продал акции в 2000 году из-за потери доверия к менеджменту Freddie.

Уточняя сказанное, Баффетт рассказал, как встречался с Брендселом несколько раз и обнаружил, что он неосмотрительно стремится к крупному приросту доходов – скажем, в 15 %. Подобных доходов у финансовых компаний обычно не бывает, сказал Баффетт, и те управленцы, которые стремятся к подобному, могут «брать цифры из головы». Компания Freddie также произвела крупную нетрадиционную инвестицию, которая не понравилась Баффетту, и он начал задумываться: в компании может происходить что-то, о чем он не знает. «На кухне никогда не бывает одного таракана», – сказал Баффетт. Регулирующие органы выиграли дело, и Брендсел был наказан, с него взыскали штраф общей суммой в $16 миллионов.

Оказывается, Баффетт мог бы и повременить с продажей акций Freddie, которыми владела Berkshire. Сильно поднявшись за время раздувания экономического пузыря на рынке недвижимости, Freddie плыла по течению – пережив продажу акций Berkshire, скандал с доходами компании и изменения в управлении – до октября 2007 года. Потом акции обрушились, став центральной катастрофой финансового кризиса. Недавно Freddie были копеечными акциями, продававшимися примерно по 25 центов.

Кэрол Лумис

Отличные инвестиционные возможности приходят, когда отличные компании окружены необычными условиями, из-за которых акции бывают неверно оценены.

Так глаголет пророк Уоррен Баффетт, председатель Berkshire Hathaway, который превосходно умеет выбирать акции. По его мнению, корпорация Federal Home Loan Mortgage, также известная как Freddie Mac, как раз является такой возможностью. Квазипубличная корпорация, как и ее древний собрат, Fannie Mae («Federal National Mortgage Association»), зарабатывает впечатляющие 23 % прибыли на первоначальный капитал и продается в восемь раз меньше реальной стоимости, как было оценено за 1988 год. Freddie Mac – это «просто невероятная возможность, – говорит Баффетт, – здесь и низкий показатель соотношения рыночной стоимости акции к прибыли на нее, притом что у компании замечательные показатели. Здесь и растущие доходы. Здесь и акции, которые рано или поздно станут гораздо более популярны среди инвесторов».

Дочерняя ссудо-кредитная компания Berkshire Hathaway владеет или заключила соглашения, чтобы купить акций Freddie Mac на $108 миллионов – максимально разрешенное количество. Многие друзья и коллеги Баффетта тоже вложили туда – включая Луиса Симпсона, вице-президента GEICO, и Уильяма Руане, председателя Sequoia Fund. Стоит ли обычному инвестору размышлять над тем, чтобы присоединяться к банде Баффетта? Коротко говоря, да.

Freddie Mac делает американскую мечту – владение домом – реальностью. Компания, которой конгресс выдал разрешение на учреждение в 1970 году, покупает жилищную ипотеку у кредиторов, защищая эту ипотеку от дефолта, упаковывает заем в ценные бумаги и продает их инвесторам, включая многие сберегательно-кредитные компании. С 1970 по 1987 год традиционный ипотечный рынок вырос по общесложным годовым показателям более чем на 13 %, и никогда не составлял менее 5,5 % в год. Неплохо, но бизнес уникален тем, что здесь практически отсутствует конкуренция. Fannie Mae – это единственный крупный соперник; главное отличие между ними в том, что Freddie перепродает буквально все свои ипотечные кредиты, а Fannie придерживает приличное их количество в компании.

«После завершения нашего корпоративного брака с Hochschild Kohn ощущения у меня были, как у парня из известной деревенской песни «Моя жена убежала с моим лучшим другом, и я все еще по нему скучаю».

Вместе эти компании, Freddie и Fannie, контролируют 90 % рынка. По словам Баффетта: «Лучше такого развития событий может быть только монополия». Будущее семейной дуополии Freddie – Fannie выглядит довольно вдохновляющим. Рынок будет расширяться в ближайшие годы. Сейчас только 33 % традиционного ипотечного рынка секьюритизировано, а значит, существует большой потенциал роста. Более того, у сберегательных учреждений скоро будет еще один мощный стимул покупать больше ценных бумаг, обеспеченных ипотечными кредитами. С 1990 года сберегательным банкам и кредитно-сберегательным компаниям, владеющим обычными ипотеками, будет необходимо удерживать гораздо большие денежные резервы, как обеспечение потерь по кредитам, чем если бы они владели диверсифицированным портфелем секьюритизированных ипотечных кредитов.

Из этих двух компаний Freddie, вероятно, лучшая ставка. За последнее десятилетие рентабельность собственного капитала компании выросла в среднем в два раза больше, чем рентабельность Fannie. Из-за того что менеджеры Freddie покупают только высококачественные кредиты, процент просроченных кредитов Freddie на стандартные ипотеки на одну семью с фиксированной ипотечной ставкой составляет всего 0,4 % от портфеля общей стоимостью в $230 миллиардов. При капиталовложениях примерно такого же объема просрочки по ипотекам Fannie составляют 1,1 %. Президент компании Лиланд Брендсел и другие менеджеры Freddie Mac минимизируют свою зависимость от скачков процентных ставок, которые травмируют ипотечные банки, увеличивая норму процента и одновременно уменьшая цену ипотеки на вторичном рынке. В балансовой ведомости Брендсел учитывает только ипотеку общей стоимостью в $15 миллиардов, в то время как в Fannie Mac числится $102 миллиарда.

У Freddie ниже подверженность риску увеличения процентных ставок, и это, может быть, и стало причиной, по которой Berkshire Hathaway не так давно продала акции Fannie и купила еще больше акций Freddie. По словам вице-президента Berkshire Hathaway Чарльза Мангера: «Я и придумать не могу более весомый комплимент акциям, чем купить все до единой, которые только возможно». По закону никто не имеет права владеть более чем 4 % акций Freddie Mac.

У акций Freddie Mac есть несколько особенностей. Во-первых, правильное название акции: «привилегированная и дающая право на участие в прибыли». Акционеры, владеющие привилегированными акциями, обычно получают фиксированные дивидендные выплаты, но акционеры Freddie получают первые $10 миллионов в год в дивидендах, и им гарантируется 90 % любой дальнейшей распределяемой прибыли. Вторая новинка для предполагаемого инвестора в том, что Freddie торгует на внебиржевом рынке акциями на основе условной консигнации до 3 января, когда компания будет представлена на Нью-Йоркской фондовой бирже. До сих пор правила Федерального совета банков жилищного кредита позволяли только заведениям, входящим в этот совет, покупать привилегированные акции потому, что они обеспечивали стартовый капитал Freddie. Совет решил отменить эти ограничения потому, что неликвидность, образовавшаяся из-за них, удерживала цену за акции на отметке гораздо ниже, чем они были бы оценены на свободном рынке. Это изменение должно принести $2 миллиарда страдающим от недостатка капитала сберегательно-кредитным компаниям.

Торговля акциями условной консигнации Freddie начнется в октябре. Большинству инвестиционных организаций либо только предстоит обнаружить все великолепие этих акций, либо они не смогут покупать их потому, что правила не позволяют им владеть акциями условной консигнации; инвестиционные фонды открытого типа и страховые компании редко держат подобные акции. Профессионалы, кажется, правят фондовым рынком, но с Freddie Mac, в кои-то веки, преимущества переходят к индивидуальным инвесторам. Есть еще бонус. Из-за того что нельзя сразу получить акции условной консигнации, вы можете оплатить 30 % сейчас, а остальное – потом. В этом случае вам не придется платить по счету до 10 января.

19 декабря 1988 года

Бретт Дьювал Фромсон

Топ-менеджеры Berkshire Hathaway и Билл Гейтс во время интервью для Fox Business Network. 8 мая 2017 г.

Что произошло во время игры в бридж?

Полный набор

Вдохновленная темой номера Fortune о миллиардере и игроке в покер Уоррене Баффетте, американская лига контрактного бриджа решила провести матч с командой Баффетта, в которую кроме него вошли еще пять крупных бизнесменов, и командой избранных народом политиков. Результат: бизнесмены – 54, политики – 39. Публика заплатила по сто долларов за билет, чтобы посмотреть Вашингтонский матч. Деньги пошли в образовательный фонд лиги и на программу «Чтение – основа образования». «Все играли хорошо», – сказал исполнительный директор CBS Лоренс Тиш, который был капитаном команды победителей. В его команде, помимо Баффетта, были также Алан Гринберг, председатель совета директоров Bear Stearns, брокерской фирмы, и Джимми Кейн, ее президент; Малколм Форбс, председатель журнала Forbes; Джордж Гиллеспи-третий, один из партнеров авторитетной юридической компании Cravath, Swaine & Moore. Конгрессмен Арлан Стангленд, капитан команды политиков, прокомментировал финальный счет: «Это никуда не годится».

5 июня 1989 года

Джулия Либлих

Восхождение Кейна

Президент компании Bear Stearns Джеймс Кейн несколько раз выигрывал национальные турниры по бриджу, но когда мужской журнал брал у него интервью по поводу этой игры, прямолинейный бизнесмен с Уолл-стрит не осознал, когда стоило пасовать. Господин М. спросил его о товарищах по команде – его начальнике, исполнительном директоре Bear Stearns и волшебнике-любителе Алане Гринберге, и остальных игроках [Тише, Форбсе, Гиллеспи и Баффетте, как упоминалось выше], – соревновавшихся в команде, которую назвали «Шесть боссов корпоративной Америки» (с англ. аббревиатура Corporate America’s Six Honchos – CASH – «наличные деньги»). Кейн не только раскритиковал своих партнеров («они не знают, что такое хороший игрок в бридж»), но и открыто заявил, что у женщин недостаточно эмоционального хладнокровия, чтобы быть лучшими игроками в бридж – или биржевыми маклерами. Под сильным давлением, сказал 52-летний Кейн, женщине, «вероятно, придется пройти в уборную и поплакать там». Эти слова принесли Bear Stearns судебные иски о половой дискриминации, включая иск от женщины-трейдера.

Кейн говорит, что цитаты M. были сфабрикованы, извращены или изъяты из контекста. В письме к сотрудникам Bear Stearns он писал: «Я искренне извиняюсь перед всеми за абсолютно неверное впечатление, которое излагает статья, и заверяю вас, что абсолютно не согласен с написанным в ней». Журналист Дункан Кристи говорит, что цитаты, записанные с аудиозаписи, были абсолютно точны.

Что нашло на Кейна? Юрист Джордж Гиллеспи благородно «признает себя виновным» в том, что он менее искусный игрок, чем его товарищ по команде. Но Кейн знает по крайней мере одного высококлассного игрока в бридж – женщину-тренера, 39-летнюю гранд-мастера Джуди Рэдин. Ее точка зрения: «Может быть, Джимми просто вошел в азарт. Он отличный парень, просто слишком напористый. Хотя до того, как вышла статья, сказал, что мне не понравится». Рэдин теперь должна подготовить свою команду для грядущего матча с командой британского парламента. Однако вряд ли премьер-министр Маргарет Тэтчер будет играть с ними.

15 января 1990 года

Алан Деутшман

Заметка редактора: американцы выиграли у британской палаты общин, но проиграли палате лордов.

Из статьи. «Как жить с миллиардом»

По словам Уоррена Баффетта, который все еще пашет по десять часов в день, несмотря на свои $3,6 миллиарда: «Я занимаюсь тем, чем больше всего хотел заниматься в жизни с тех пор, как мне исполнилось двадцать лет». По его словам, двигаться вперед ему помогает восхищение, которое вызывают коллеги по бизнесу. «Я сам решил работать с каждым из них. В итоге именно это оказывается главным фактором. Я не связываюсь с людьми, которые мне не нравятся и которыми не восхищаюсь. Вот в чем суть. Это все равно что вступить в брак с правильным человеком…»

Что касается личной благотворительности, Баффетт считает, что выбирать, на что пожертвовать деньги, сложнее, чем выбирать акции. «В акциях нужно искать очевидные критерии, и это легко сделать. Нужно постараться идентифицировать небольшие препятствия, через которые можно будет перешагнуть. Но когда попадаешь на арену благотворительности, то пытаешься бороться с проблемами, которые на протяжении всей человеческой истории были самыми труднопреодолимыми и неразрешимыми. Самые важные из них часто не перепрыгнешь и на коне». Регулирование численности населения и снижение ядерной угрозы – две цели, которые поддерживает фонд Баффетта. «Это настолько высокие препятствия, что им и края не видно. Действительно, они огромны».

Хотя Баффетт потратил на эти проблемы только от $10 до $15 миллионов, намеревается вложить гораздо больше. Вальдемар Нильсен, эксперт по благотворительным фондам и автор книги The Golden Donors, считает, что для Баффетта это даже не начало: «Он один из тех невероятно редких людей, которые являются не только выдающимися предпринимателями в бизнесе, но еще и выдающимися предпринимателями в сфере филантропии. Давно в мире не было подобных людей».

Фонд Баффетта получит почти все его акции после смерти. Он также не считает, что мудро будет ставить доверенным лицам жесткие рамки: «Это все равно что говорить им, куда инвестировать через десять лет после того, как я умру. Я скорее поставлю на должность умного, высококвалифицированного человека с хорошими намерениями, который будет смотреть на насущные проблемы открытыми глазами, а не моими глазами с того света. В управлении бизнесом я понял, что лучшие результаты приходят тогда, когда позволяешь первоклассным людям работать без жестких рамок. Просто будь рядом. Если вы молоды, то увидите, как это все сработает».

11 сентября 1989 года

Отрывки из статьи Алана Фарнхама

Заметка редактора: как описано в статье «Уоррен Баффетт жертвует», Баффетт изменил свое намерение отдать большую часть денег в фонд Баффетта после того, как его первая жена Сьюзан, в честь которой теперь назван фонд, умерла в 2004 году. Вместо этого он постепенно жертвует большую часть состояния в фонд Билла и Мелинды Гейтс.

Полный текст статьи «Как жить с миллиардом» доступен на сайте fortune.com/buffettbook.

Из статьи. «А теперь послушай»

Уоррен Баффетт, 59-летний инвестор-миллиардер и председатель Berkshire Hathaway, комментирует, почему он занял $400 миллионов и вложил деньги в казначейские ценные бумаги: «Лучшее время покупать активы порой появляется тогда, когда найти деньги сложнее всего».

23 октября 1989 года

Уоррен Баффетт на премьере «Секретного досье» в Вашингтоне. 14 декабря 2017 г.

С заглавием, мимо которого практически невозможно было пройти, первая статья в этом собрании 1989 года содержала несколько мудрых советов от Баффетта и описание двенадцати молодых менеджеров по денежным операциям, которые, по мнению автора статьи Бретта Фромсона, обладали интересными талантами, сравнимыми с талантами Баффетта.

Как оказалось, интуиция не подвела Фромсона. Более чем через двадцать лет после публикации статьи девять из двенадцати менеджеров, упомянутых в ней, все еще были хорошо известны инвестиционному миру: Джеймс Чанос; Джим и Карен Крамер (которые на тот момент были женаты, а сейчас развелись); Глен Гринберг наряду со своим на тот момент партнером Джоном Шапиро (они разошлись в 2009 году); Сет Кларман; Эдди Ламперт; Рич Перри и Майкл Прайс. Что касается остальных – Джон Констебл руководит успешной компанией по управлению денежными средствами в пригороде Филадельфии; Рэнди Апдайк, волк-одиночка из Fromson, возникший из ниоткуда, управляет инвестиционным товариществом в Сан-Валли; и Том Суини, который был фонд-менеджером из Fidelity, когда статья была написана, ныне ушел из сферы профессионального инвестирования.

Эта книга о Баффетте, так что мы берем лишь отрывок о нем из истории, не перепечатывая профили двенадцати менеджеров. Но полная статья доступна на сайте fortune.com, а также в свободном доступе через поиск в Google, где она появляется при поиске почти любого из имен, включенных в статью.

Вторая статья «А теперь посмотрим на старого Баффетта» начинается с рассказа о том, как Гомер Додж, профессор физики, приехал в Омаху и убедил Баффетта управлять его средствами. К этой истории мы хотим добавить постскриптум о сыне Гомера, Нортоне, который умер в ноябре 2011 года в возрасте восьмидесяти четырех лет. О Нортоне написали длинный некролог в New York Times, что даже удивительно для человека, который сам по себе был малоизвестным профессором экономики. Но абзац в некрологе идентифицирует Нортона Доджа как сына человека, который рано распознал талант Баффетта, и приводится объяснение, что Нортон сделал со своей частью наследства. Он стал страстным коллекционером нонконформистского советского искусства, значимых работ, созданных диссидентами, которые тайно протестовали против гнета Кремля. Со временем он пожертвовал большую часть своей очень ценной коллекции Ратгерскому университету. Его сестра Элис также посвятила всю свою жизнь образованию.

И вот к чему я веду: хотя Баффетт сам никогда не заинтересовался пожертвованиями культурным или образовательным учреждениям, другие акционеры Berkshire жертвовали в эти сферы – и довольно щедро. Несколько примеров: Политехнический институт Бруклина (теперь являющийся частью Нью-Йоркского университета) получил большую часть имущества общей стоимостью $750 миллионов, оставленных профессором Дональдом Отмером из Небраски и его женой Милдред; в новом центре исполнительских искусств Канзас-Сити сейчас есть зал Helzberg Hall, созданный Барнеттом и Ширли Хельцберг, чью компанию розничной торговли ювелирными украшениями купила Berkshire; а в Омахе – конечно – есть Holland Performing Arts Center, центр исполнительского искусства, названный в честь Ричарда и Мэри Холланд, и Центр Соррел для образования в сфере здравоохранения на медицинском факультете Университета Небраски, ведущими спонсорами которого были Билл и Руфь Скотт. Семьи Голланд и Скотт начали инвестировать вместе с Баффеттом еще во времена существования его коммандитного товарищества (когда Билл Скотт также работал на Баффетта в отделе покупки ценных бумаг).

К началу 2012 года рыночная стоимость Berkshire составляла $202 миллиарда и обладала девятой по величине рыночной капитализацией согласно списку Fortune 500. Огромную долю Баффетта в предприятии – более $40 миллиардов, притом что много миллиардов уже было пожертвовано – он почти полностью решил отдать на благотворительность. Невозможно угадать, сколько других держателей акций Berkshire также станут заниматься филантропией, но уже ясно, что их еще будет немало.

Кэрол Лумис

Из статьи. «Неужели это новые Уоррены Баффетты?»

Разве не хотели бы вы стать бизнес-партнером человека, который будет вдвое увеличивать ваши вложения каждые три-четыре года, и так до бесконечности? Говоря другими словами, не хочется ли вам инвестировать вместе со следующим Уорреном Баффеттом? Богатство приходит к инвесторам, которые как можно раньше нашли хорошего менеджера по управлению капиталом. Баффетт абсолютно определенно один из самых лучших. Его первые клиенты сейчас обладают состояниями в десятки миллионов долларов. Он достиг этого, увеличивая достаточно надежный 25 %-ный (в среднем) прирост капитала с завидным постоянством. Молодые инвесторы, о которых мы будем говорить сегодня, показывают признаки схожего таланта. Но, если они могут получить доход хотя бы в 20 % в год – а большинство из них могли, по крайней мере, до сих пор, – $10 тысяч, инвестированные ими, сегодня обернутся $5,9 миллиона к 2025 году.

«Для того чтобы понять любую инвестицию Баффетта, инвесторы должны начинать с его философии».

Что открывает их потенциал? Конечно, приличные инвестиционные показатели. Однако здесь нельзя сказать наверняка – особенно когда дело касается молодых менеджеров, у которых обычно нет за спиной десятилетнего стажа и, соответственно, показателей за долгий период. Более важны скорее определенные черты характера. Баффетт и сам начинает с высоких принципов. Инвестиционный менеджер должен ставить клиента на первое место во всем, чем бы он ни занимался. По крайней мере, инвестор должен иметь свой чистый собственный капитал, инвестированный вместе с клиентами, чтобы избежать потенциального конфликта интересов. Те, кого мы опишем, вложили крупную часть своих активов вместе со своими клиентами. Баффетт говорит, что сам инвестировал бы только с теми, кто управляет деньгами своей матери (как делал он).

Интеллект – определенно не лишний показатель, но выше определенного уровня не дает ярко выраженного различия среди инвестиционных менеджеров. По словам Баффетта: «Вам не нужны гении. Инвестирование – не та игра, где парень с IQ 160 выиграет у парня с IQ 130». Интеллект инвестора менее важен, чем способность отделять его от эмоций. «Рациональность необходима, когда другие принимают решения, основанные на краткосрочной жадности или страхе, – говорит Баффетт. – Именно так и делаются деньги».

30 октября 1989 года

Отрывок из статьи Бретта Дьювала Фромсона

Полный текст статьи «Неужели это новые Уоррены Баффетты?» доступен на сайте fortune.com/buffettbook.

А теперь посмотрим на старого Баффетта

Туманным летом 1956 года 67-летний профессор физики из Вермонта остановил свой джип на усаженной деревьями дороге в Омахе. Он искал человека, который, по его мнению, станет одним из будущих величайших американских инвесторов. Гомер Додж проехал две тысячи пятьсот километров в одиночку в надежде убедить 25-летнего Уоррена Баффетта управлять сбережениями его семьи. Прозорливый Додж был клиентом бывшего начальника Баффетта, Бенджамина Грэма, отца современного финансового анализа, но Грэм недавно ликвидировал свою инвестиционную компанию. Как вспоминает Баффетт: «Гомер сказал мне: «Я хочу, чтобы ты управлял моими деньгами», – а я ответил: «Единственная вещь, которой я занимаюсь, – это партнерство с моей семьей». Додж сказал: «Я хочу стать частью семьи», – и так мы стали партнерами с Гомером, его женой, детьми и внуками». Доджи инвестировали $100 тысяч. Когда Гомер Додж умер в 1983 году, эта сумма превратилась уже в десятки миллионов.

Что же такого заметил Додж, что пропускали другие? По словам его сына Нортона: «Мой отец сразу увидел, что Уоррен был великолепным финансовым аналитиком. Но дело было не только в этом». Глава семьи Доджей распознал уникального талантливого парня, который любил процесс инвестирования и великолепно обращался со всеми инструментами.

Доджи рассказали об этом своим друзьям, и к началу 1960-х небольшая группка коммандитных акционеров пела хвалебные песни Баффетту. Один человек так увлекся музыкой, которую слышал, что выписал молодому волшебнику чек на $300 тысяч, даже не встретившись с ним лично. Этот человек просто прикрепил свою визитную карточку, на которой написал: «Возьмите меня в дело». Доверчивая душа? Будущий миллиардер Лоренс Тиш. «Репутация Уоррена была великолепной. У него были четкие ценности, это была цельная натура, – говорит Тиш. – Я не каждый день отдаю по $300 тысяч – и тогда это была гораздо более весомая сумма, особенно для меня».

Баффетт прекрасно, просто мастерски выбирал акции. У него был основательный подход, на котором базировалось все инвестирование – он покупал акции на основе ценности, а не популярности. В его родном городе было все необходимое – семья, друзья, хорошие гамбургеры (которые уж слишком любит Баффетт), и очень мало вещей, которые отвлекали его. В конце концов, Баффетт обладал превосходным интеллектом. По словам его давнего партнера Чарльза Мангера, ныне – вице-президента конгломерата Баффетта Berkshire Hathaway: «В моей группе Гарварда на юридическом факультете была тысяча человек. Я знал всех лучших студентов. Но ни один не был таким способным, как Баффетт. Его мозг – это первосортный рациональный механизм. И как только он начинает говорить, сразу видно, как этот мозг работает».

«Единственное, что мне не нравится в работе – и это происходит каждые три-четыре года, – что иногда мне приходится кого-то увольнять».

Баффетт структурировал свое товарищество так, чтобы минимизировать препятствия со стороны акционеров. Он рассказывает: «Я сказал, что создам товарищество, в котором буду управлять инвестиционным портфелем и вкладывать свои деньги наряду с их деньгами. Я гарантировал им доход в 6 %, притом что сам буду получать 20 % со всех доходов, превышающих эту цифру. Я не стал говорить вкладчикам, что покупаю, потому что это отвлекает. Я хотел лишь сдавать счетную карточку после хорошей игры в гольф. Мне не хотелось, чтобы за мной ходили по пятам и наблюдали, как я исполняю смазанный удар на этой лунке и быстрый удар – на следующей». Его партнеры приняли условия, потому что знали – он полностью отдается инвестированию. По словам инвестиционного банкира из Омахи Чарльза Хайдера: «Я сказал своей семье: «Понимаете, Уоррен будет думать о том, как инвестировать наши деньги, все семь дней в неделю».

Баффетт откапывал информацию там, куда другие инвестиционные менеджеры едва заглядывали. Возьмем для примера его работу над American Express в 1963 году во время скандала с растительным маслом. Цена акций компании резко упала после того, как было обнаружено, что дочерней компании был предъявлен иск о возмещении десятков миллионов долларов ущерба из-за продажи растительного масла, которого не существовало в реальности. Баффетт и его команда определили, посетив розничную компанию, что ключевой бизнес кредитных карточек и туристских чеков остался таким же доходным, как был всегда. Он убедился, что стоит запастись этими раскритикованными акциями. Через пять лет они выросли в пять раз.

Как и все лучшие в своем деле, Баффетт высоко ценит постоянство. Маршал Уэйнберг из брокерской конторы Gruntal & Co. вспоминает, как встретился с ним за ужином на Манхэттене. «Он заказал очень вкусный сендвич с ветчиной и сыром. Через несколько дней мы снова ужинали. Он сказал: «Давай опять пойдем в тот ресторан». Я возразил: «Но мы ведь недавно там были». На что он ответил: «Вот именно. Зачем рисковать и идти куда-то еще? Мы точно знаем, что нам там подадут». И это – говорит Уэйнберг – «то, что Уоррен ищет и в акциях. Он инвестирует лишь в компании, где есть великолепные преимущества, которые точно его не разочаруют».

30 октября 1989 года

Бретт Дьювал Фромсон

Как нелепо я ошибался

Обычно около 80 % ежегодного письма председателя совета написано о компании Berkshire. Остальное – это комментарии в стиле Баффетта. Оказалось, что выжимки из любой части письма могут прекрасно вписаться, как статья для Fortune, что мы и доказываем уже много лет, переписывая шесть различных отрывков в статьи, и этот отрывок был первым. В ежегодном отчете Berkshire, мы отметим, отрывок, напечатанный здесь, значился под другим заголовком. Указывая на четверть века, которые Баффетт провел у руля Berkshire, он назывался «Ошибки первых двадцати пяти лет (Сокращенный вариант)». Наше название, однако, подводит итог – «Как нелепо я ошибался».

Содержание статьи – описание исполнительным директором собственных ошибок – было, очевидно, необычным, просто из ряда вон выходящим для ежегодного отчета. Конечно, сравнительно легко признавать промахи, когда управляешь компанией, акции которой выросли более чем в четыре сотни раз за двадцать пять лет (начиная с $18 за акцию и заканчивая $7,45 тысячи). Даже несмотря на это, Баффетт в этом отрывке говорит, показатели могли быть даже лучше – если бы он не был таким упрямым в определенные моменты.

Когда выходила эта книга, в 2012 году, оставалось всего три года до пятидесятилетия карьеры Баффетта в сфере денежного менеджмента, и он обещал к тому моменту снова описать все свои ошибки. «Недостатка в материале у меня не будет», – сказал он недавно.

Кэрол Лумис

Если процитировать Роберта Бенчли: «Собака в доме учит ребенка преданности, настойчивости и покружиться три раза прежде, чем лечь спать». Такими же недостатками обладает и опыт. Тем не менее это отличная идея – пересмотреть прошлые ошибки прежде, чем совершать новые. Так что давайте быстренько взглянем на последние двадцать пять лет.

Моей первой ошибкой, конечно, была покупка контрольного пакета акций Berkshire. Хотя я и знал, что бизнес компании – производство текстиля – не слишком многообещающий, все же решил купить компанию, потому что цена казалась очень низкой. Акции такого плана доказали свою приличную доходность за первые годы моей работы, хотя к тому времени, как на арене появилась в 1965 году Berkshire, я начал понимать, что эта стратегия была неидеальной.

Если удается купить акцию по достаточно низкой цене, то это обычно значит, что возникли некоторые отклонения в состоянии бизнеса, которые дают вам шанс продать ценные бумаги с приличной выгодой, даже если долгосрочные показатели бизнеса будут ужасны. Я называю этот подход к инвестированию «окурок». Окурок, найденный на улице, в котором еще осталась одна затяжка, может быть, не так уж много дыма, но выгодная сделка позволит извлечь из этой затяжки пользу.

Если только вы не ликвидатор, этот подход к покупке бизнеса довольно глуп. Во-первых, первоначальная цена сделки, вероятно, окажется в итоге не такой уж низкой. В сложном бизнесе, как только одна проблема исчезает, тут же появляется другая – в кухне не бывает одного таракана. Во-вторых, любое изначальное преимущество, которое вы обеспечите, очень быстро компенсируется низким доходом, который приносит подобный бизнес. Например, если вы покупаете бизнес за $8 миллионов, который можно продать или ликвидировать за $10 миллионов, и вы быстро выбираете какой-нибудь из этих вариантов, то сможете реализовать высокий доход. Но инвестиции разочаруют вас, если бизнес продать за $10 миллионов только через десять лет, и за этот период ежегодно он будет зарабатывать и распределять только несколько процентов изначальной стоимости. Время – друг великолепного бизнеса и враг бизнеса посредственного.

Вы можете подумать, что этот принцип очевиден, но мне пришлось прийти к нему тяжелым способом – на самом деле, выучить этот урок несколько раз, снова и снова. Вскоре после покупки Berkshire я приобрел универсальный магазин в Балтиморе Hochschild Kohn и купил его через компанию под названием Diversified Retailing, которая позже произвела слияние с Berkshire. Я купил сеть магазинов с приличной скидкой от балансовой стоимости, люди там были первоклассными, и сделка включала в себя некоторые дополнительные привилегии – незафиксированное недвижимое имущество и приличная подушка безопасности учета по методу LIFO. Как я мог не купить? Итак – тремя годами позже мне повезло продать бизнес примерно за ту же сумму, за которую и покупал. После завершения нашего корпоративного брака с Hochschild Kohn ощущения у меня были как у парня из известной деревенской песни «Моя жена убежала с моим лучшим другом, и я все еще по нему скучаю».

Я могу привести вам и другие личные примеры глупой «выгодной сделки», но, уверен, суть вы уловили: гораздо лучше купить отличную компанию по адекватной цене, чем адекватную компанию по великолепной цене.

Чарли [Мангер] понял это довольно давно; я учился гораздо медленнее. Но сейчас, покупая компании или обыкновенные акции, мы ищем первоклассные бизнесы, которыми управляют первоклассные менеджеры.

Это приводит к соответствующему выводу: хорошие жокеи покажут хорошие результаты только на хорошей лошади, а не на старой кляче. Во главе обоих компаний – текстильная Berkshire и сеть Hochschild Kohn – стояли способные и честные люди. Те же самые управленцы, занимаясь бизнесом с хорошими экономическими характеристиками, достигли бы хороших показателей. Но они никогда не достигли бы прогресса, управляя болотом.

Я уже много раз говорил, что, когда менеджмент с блистательной репутацией берется за бизнес с репутацией плохой фундаментальной экономики, именно репутация бизнеса остается неизменной. Жаль, что я был настолько энергичным, создавая эти примеры. Мое поведение сродни тому, в чем призналась Мэй Уэст: «Раньше я была Белоснежкой, но плохо кончила».

Еще один урок: чем проще, тем лучше. После двадцати пяти лет покупок и управления различными бизнесами Чарли и я так и не научились решать сложные проблемы. Но мы научились их избегать. Успех пришел к нам потому, что мы концентрировались на поиске небольших препятствий, через которые могли бы перешагнуть, а не потому, что мы научились преодолевать непреодолимое.

Результаты могут показаться нечестными, но и в бизнесе, и в инвестициях обычно гораздо выгоднее просто зацепиться за что-то легкое и очевидное, чем решать какие-то сложности. Изредка с трудностями придется бороться – например, когда мы начали выпускать воскресную газету в Буффало, таким образом, составив конкуренцию другой газете.

В других случаях великолепная инвестиционная возможность появляется, когда прекрасный бизнес сталкивается с огромной, но решаемой проблемой, как было много лет назад в случае с American Express и с GEICO. В общем и целом, однако, мы гораздо больше получили, избегая драконов, чем побеждая их.

Мое самое удивительное открытие – это преобладающая важность в бизнесе невидимых сил, которые можно назвать «организационная динамика». В бизнес-школе даже не намекнули на существование этой необходимости, и я интуитивно не понимал этого, когда только вошел в мир бизнеса. Я считал тогда, что приличные, умные и опытные менеджеры автоматически будут принимать рациональные бизнес-решения. Но с течением времени я узнал, что это не так. Вместо этого рациональность часто отходит на второй план, когда «организационная динамика» появляется на арене.

Например:

1) Словно ведомая первым законом динамики Ньютона, организация будет сопротивляться любым изменениям в своем нынешнем направлении развития.

2) Как только деятельность компании расширится настолько, чтобы заполнить все доступное время, тут же возникнут корпоративные проекты и приобретения, готовые впитать все доступные фонды.

3) Любой бизнес, который восхищается своим лидером, каким бы глупым он ни был, быстро найдет поддержку в детализированных стратегических исследованиях и исследованиях коэффициента окупаемости капиталовложений, подготовленных его войском.

4) Поведение партнерских компаний (компаний-аналогов): расширяются, приобретаются, устанавливают компенсацию, бездумно имитируются.

Именно организационная динамика, а не коррупция или глупость, ведет бизнес по этим курсам, которые часто ошибочны. После совершения нескольких, дорого обошедшихся ошибок, из-за игнорирования силы этой динамики, я попытался организовать и управлять Berkshire таким образом, чтобы минимизировать ее влияние. Более того, мы с Чарли постарались сконцентрировать наши инвестиции в компаниях, которые знают об этой проблеме.

После еще нескольких ошибок я научился вести бизнес только с людьми, которые мне нравятся, которым доверяю, которыми восхищаюсь. Как я упоминал ранее, эта политика сама по себе не обеспечивает успех: второклассная текстильная компания или универмаг не будут процветать только потому, что ими управляют люди, которые будут рады замужеству вашей дочери. Однако владелец – или инвестор – может совершить чудеса, если ему удастся найти организацию с такими людьми в бизнесе, который обладает приличными экономическими характеристиками. И наоборот, мы не желаем связываться с менеджерами, у которых недостаточно достойных восхищения качеств, и не важно, насколько привлекательны перспективы их компаний. У нас никогда не получалось заключать хорошие сделки с плохими людьми.

Некоторые из самых худших моих ошибок не были заметны широкой публике. Это были акции и бизнесы, которые я не купил, хотя и понимал их достоинства. Не грех упустить великолепную возможность, находящуюся за пределами твоей компетенции. Но я не произвел пару действительно крупных покупок, которые были преподнесены мне на блюдечке и которые полностью мог понять. Для акционеров Berkshire, включая меня, цена этой нерешительности была просто огромной.

Наша консервативная финансовая политика может показаться ошибкой, хотя, по моему мнению, таковой не является. Если вспомнить прошлое, становится ясно, что заметно более высокое, хотя все еще традиционное соотношение собственных и заемных средств в Berkshire помогло бы произвести большую прибыль на собственный капитал, чем те средние 23,8 %, которые мы фактически получали. Даже в 1965 году, можно оценить, была вероятность в 99 %, что более высокий процент использования заемного капитала привел бы только к хорошим результатам. Соответственно, был только шанс в 1 %, что из-за какого-то внезапного фактора, внешнего или внутреннего, традиционный коэффициент долговой нагрузки произведет результат, который вызовет временные трудности или дефолт.

Но нам не нравится это соотношение 99:1 – и никогда не понравится. Небольшой шанс на беспорядок или потерю доверия не может, в нашем понимании, компенсироваться даже большим шансом на дополнительный доход. Если ваши действия имеют логику, вы определенно получите хорошие результаты; в большинстве подобных случаев заемный капитал быстрее двигает бизнес вперед. Мы с Чарли никогда слишком не торопились: мы наслаждались процессом гораздо больше, чем процедурами, – хотя научились также уживаться и с ними.

Мы надеемся еще через двадцать пять лет доложить обо всех ошибках, сделанных за первые пятьдесят. Если мы еще будем в 2015-м делать это, вы можете рассчитывать, что признание будет занимать гораздо больше страниц, чем сейчас.

9 апреля 1990 года

Выдержка из письма Баффетта акционерам Berkshire Hathaway 1989 года

Отрывок из статьи. «Дети богатых и знаменитых»

Они не транжиры, не тусовщики и не простофили – эти богатые наследники и наследницы тяжело работают, даже несмотря на то, что им не особо это нужно.

Они странные. Иногда чудные. Они – дети миллиардеров – отпрыски, склоненные ветром зеленых денег…

…Некоторые наследники научились использовать свое богатство для хороших дел как инструмент. Они избегают ловушек своего класса и ведут полную, продуктивную жизнь, претворяя в жизнь те задачи, которые перед собой поставили. Как им это удается? Что их мотивирует? Причины различаются – начиная от личной гордости и заканчивая страстным желанием приключений. Многое зависит от того, как они были воспитаны. Когда сразу и напрямик им говорят, что они унаследуют, и унаследуют ли, это позволяет решить, чем заниматься…

Сын Уоррена Баффетта знает, что его отец намеревается использовать свои платежные средства из Berkshire Hathaway, чтобы сократить рост популяции. Однако 35-летний Говард не тратил время на жалобы. Он занимается фермой, выращивает кукурузу и сою рядом с Омахой и в 1989 году стал избранным членом парламентской комиссии округа Дуглас, Небраска.

«Моя работа – помогать сотрудникам, поддерживать интерес, чтобы они были готовы вылезать из постели в шесть утра и работать со всем энтузиазмом, как они делали это, когда были бедными».

Обязанность соответствовать своей фамилии может стать тяжелым бременем. Его знаменитый отец – причина, по которой в детстве у Говарда никогда не было ларька с лимонадом. «Я чувствовал себя обескураженным каждый раз, когда пытался. Казалось, чем бы я ни занимался, не мог достичь такого же успеха, как отец. Но то, чем я занимался, могло плохо отразиться на нем». Тень успеха Баффетта-старшего распространяется даже на воображение его 6-летнего внука. По словам Говарда: «У маленького Хоуи есть десять акций компании Coke, которые он купил на накопленные деньги. Однажды моя жена объясняла, что во всем бывает первый раз, и он сказал: «Я не думаю, что когда-нибудь будет первый раз, когда я смогу себе позволить купить акцию Berkshire Hathaway».

Все богатые дети страдают от определенной формы дискриминации, которую [они] зовут «велфизм», когда считается, что богатство – самое главное в жизни… Говард Баффетт философски к этому относится: «Есть уроды с деньгами, и есть уроды без них». Он постоянно страдает от предположений широкой публики, что любой человек с фамилией Баффетт должен быть богатым. «Однажды в ресторане, – вспоминает он, – я вытащил чековую книжку, чтобы оплатить счет, и один парень сказал: «Боже, хотел бы, чтобы у меня была эта чековая книжка». У меня не было терпения, чтобы сказать ему: «Нет, парень, ты этого точно не хочешь». Хотя он и пытается вести себя так, словно состояния его отца не существует, это практически невозможно. «Когда я вернусь в офис сегодня днем, на почте будет девять сообщений, – говорит он. – Восемь из них – от людей, которые хотят чего-либо от моего отца».

Говард Баффетт говорит: «Есть определенные вещи, которым нужно учить детей, несмотря на то, есть у вас деньги или нет. Мои мама и папа научили меня ответственности: чистить канавы, стричь газон. Когда делаешь что-то неправильно, ожидай последствий». Научить собственного сына Хоуи жить без привилегий было не так-то просто. Когда герой баскетбола Майкл Джордан посетил Омаху, Хоуи хотел сидеть во главе стола с другими почетными гостями. Говарду-старшему пришлось объяснять сыну, что у него не было автоматического права на это…

Почти все дети миллиардеров по-настоящему хотят работать… Они понимают, что, начав карьеру или бизнес, поднимут самооценку и заслужат независимость от родителей. Но там, где родители спонсируют эксперимент, выручка может казаться эфемерной.

Говард Баффетт возделывает сто шестьдесят четыре гектара земли и любит работать: «Я занимался земледелием девять лет. Это очень независимая форма деятельности – ты сам можешь решать все. Это учит ценить системность и дает инструменты, чтобы этого достичь». И вроде бы все хорошо.

Кроме одного момента. «Отец владеет землей. Я плачу ему процент от валового дохода в качестве ренты. Я, вероятно, не должен вам этого говорить, но арендная плата базируется на моем весе. Ростом я 176 см, вешу около 90 килограммов. Он думает, что я вешу слишком много – должен весить около 84 кг. Если я вешу больше, то мой вес – это 26 % валового дохода. Если меньше, то 22 %. Это семейная версия программы похудения. Я на самом деле не против. Так он показывает, что заботится о моем здоровье. Но что меня тревожит – даже при 22 % он получает большую плату, чем почти все вокруг. Каким-то образом ему всегда удается контролировать условия».

10 сентября 1990 года

Алан Фарнхам

Полный текст статьи «Дети богатых и знаменитых» доступен на сайте fortune.com/buffettbook.

Прикосновение Мидаса со скидкой

Потрясения и проблемы изредка приводят к хорошим сделкам. Возьмем Berkshire Hathaway – эта компания похожа на гиганта, который ни с того ни с сего делает шаг назад. Начав спотыкаться еще перед этими потрясениями с Саддамом Хусейном и с переживаниями по поводу рецессии, которая прогремела на бирже, акции компании из Омахи упали на 36 % в этом году, до $5,55 тысячи за акцию, более чем в два раза ниже, чем индекс Standard & Poor’s 500. Для 60-летнего исполнительного директора Уоррена Баффетта, инвестиционного волшебника, который владеет 42 % акций Berkshire, это выливается в номинальные потери в $1,5 миллиарда – или $215 450 в час. Однако это прекрасная возможность покупки для других.

По словам Майкла Прайса, управляющего фондом Mutual Shares стоимостью в $3,1 миллиарда, который и сам далеко не промах в инвестициях: «Это – возможность для ценящего рост инвестора купить долю в компании». И другие инвестиционные менеджеры рекомендуют акции, включая Джона Тилсона, который управляет выдающим высококлассные показатели фондом Pasadena Growth Fund стоимостью в $63 миллиона от компании Roger Engemann Associates. Он покупает акции Berkshire.

Баффетт не выказывает никакого беспокойства, даже несмотря на потенциальные убытки. По его словам: «Я не буду экономить на двойных гамбургерах и покупать обычные». Как насчет корпоративного вертолета, именованного «Беззащитный»? «Это будет последнее, что я продам», – шутит он.

Баффетт встал во главе Berkshire Hathaway в 1965 году, и с того времени акции достигли своего пика в конце 1989 года, цена достигла 741-кратного увеличения, с $12 за акцию до $8,9 тысячи. Но понижение стоимости акций – не новый опыт для Баффетта: акции Berkshire упали на 55 % в 1974 году. Это уникальное создание ведет три разных жизни, компания занимается страхованием имущества и страхованием от несчастного случая; кроме того, она – основное инвестиционное средство Баффетта; компания также владеет коллекцией мануфактурных, издательских и розничных заведений. В 1989 году эти компании – в число которых входит и издатель энциклопедии World Book – все вместе заработали невероятных 57 % на средний собственный капитал.

Единственное возможное объяснение снижения цены акций Berkshire: некоторые из крупнейших холдингов компании занимаются телевещанием, издательским и страховым бизнесами – а это индустрии, акции которых особенно сильно пострадали за последние месяцы.

«Я фокусируюсь на отсутствии изменений. Рассматривая появление Интернета, я пытаюсь понять, как индустрия или компания могут пострадать из-за него, и я избегаю этого».

Имя Баффетта также несколько потеряло свою магию, которая ранее помогала подтолкнуть цену вверх, заметно выше с точки зрения балансовой оценки акции. Некоторые инвестиционные менеджеры высказывают свое недовольство по поводу его так называемых «белых рыцарей» – сделок с корпорациями Salomon, Gillette, USAir и Champion International. Отчасти для того, чтобы спасти эти компании от набега спекулянтов, Баффетт купил привилегированные акции, которые позже можно конвертировать в крупные блоки обыкновенных акций. Портфельный менеджер Джон Нефф из фонда Vanguard’s Windsor Fund говорит, что он видит в этом «некоторые негативные стороны» потому, что эти сделки помогли изолировать менеджмент каждой компании. Баффетт сказал, что Berkshire в конечном счете достигнет удовлетворительных доходов на эти привилегированные акции, только если обычные акции компаний будут показывать хорошие результаты.

По словам Тильсона из Pasadena: «На бирже могут сказать Баффетту: «Ты все потерял, друг. Но лично я так не думаю». Используя компьютерную модель, фирма Тильсона подсчитала, что акции Berkshire в последнее время продавались меньше их реальной стоимости на $510. «Из-за этой скидки вы покупаете способности Уоррена Баффетта практически за копейки». Для инвесторов это очень привлекательная цена.

5 ноября 1990 года

Эдмунд Фолтермайер

Баффетт покупает бросовые облигации

Уолл-стрит уже давно было интересно, найдут ли звездные инвесторы для себя выгодные сделки в беспорядке биржи спекулятивных облигаций. И тут на арену вышел Уоррен Баффетт. В своем ежегодном отчете 1990 года Berkshire Hathaway миллиардер и исполнительный директор рассказывает, что Berkshire вложила $440 миллионов в спекулятивные облигации RJR Nabisco. Баффетт, который за последний год интенсивно изучал рынок спекулятивных бумаг, в своем интервью говорит, что «там была даже большая бойня, чем я думал».

Он заключил, что облигации RJR обладали большей ценностью, чем остальные в этом секторе, потому, что компания хорошо управляется и ее респектабельность выше, чем принято считать. Баффетт оценивает, что рыночная стоимость облигаций RJR, которые он купил, сейчас где-то на $175 выше цены покупки.

Жалеет ли он, что не купил больше? По его словам: «Есть много вещей, которые я жалею, что не сделал, если оценивать прошлое. Но я обычно не слишком много размышляю о прошлом, когда дело касается моих инвестиционных решений. Я получаю деньги только за то, что уже сделал».

22 апреля 1991 года

Автор Дженнифер Риз

Из статьи. «А теперь послушай»

Уоррен Э. Баффетт, 62-летний миллиардер и исполнительный директор компании Berkshire Hathaway, высказал свое мнение по поводу того, почему цена опционов на акции для руководства должна быть учтена в отчетах о прибыли компании: «Если опционы не являются формой компенсации, то чем тогда являются? А если компенсация – это не расход, что это тогда? И если расходы не должны учитываться при подсчете прибыли, то где их вообще учитывать?»

5 апреля 1993 года

Уоррен Баффетт и Ричард Плеплер, главный исполнительный директор HBO, на премьере документального фильма «Стать Уорреном Баффеттом» в Нью-Йоркском музее современного искусства. 19 января 2017 г.

Баффетт и компания Coca-Cola

Почти двадцать пять лет назад, в 1988 году, на тот момент президент компании Coca-Cola Дональд Кью позвонил своему давнему другу и когда-то соседу в Омахе Уоррену Баффетту с вопросом: «Уоррен, учитывая активную торговлю акциями Coca-Cola, можно предположить, что кто-то покупает большое их количество. Возможно, что это ты?» Баффетт ответил: «Держи это в секрете между тобой и Роберто. Да, это я». Кью, обрадованный, как только положил трубку, тут же рассказал об этом своему начальнику, исполнительному директору Роберто Гисуэта, а Баффетт тем временем вернулся к своим делам.

Падение рынка 1987 года сильно ударило по Coca-Cola, и Баффетт купил большое количество акций компании в 1988 и 1989 годах, следуя собственному известному принципу: «Жадничай там, где другие боятся действовать». Он перестал покупать акции в 1994 году, вложив в компанию в итоге красивую, кругленькую сумму в $400 миллионов (посчитано после дробления) акций Coca-Cola. Доля, которая в 1994 году для Berkshire составляла 7,8 % владения компанией Coca-Cola, стоит почти $1,3 миллиарда при среднем показателе цены акции в $3,25.

Это стало началом отличных отношений – в общем и целом. Но Баффетт, который был директором Coca-Cola с 1989 по 2007 год, использовал свои полномочия очень редко. В одном случае – чтобы снять с должности исполнительного директора Coca-Cola, и в другом – чтобы предотвратить решение менеджмента, которое, по его мнению, было плохим для компании. Ниже следуют три отрывка из статей Fortune, первый был опубликован еще в благоприятные ранние дни отношений Баффетта и Coca-Cola, другие – во времена их разногласий.

Из статьи. «Лучший бренд в мире»

По словам Баффетта: «Если вы сталкиваетесь с одной хорошей идеей для бизнеса за всю свою жизнь, то вам повезло, и можно считать, что это самый лучший большой бизнес в мире.

Его продукция продается по невероятно умеренной цене. Ее любят все – потребление колы на душу населения увеличивается с каждым годом практически во всех странах. Других подобных продуктов больше нет…»

По поводу Гисуэты и Кью: «Если за вас играет команда «Янки» 1927 года, то им можно пожелать лишь вечной жизни, – говорит Баффетт… Пока есть настолько же сосредоточенные на бизнесе, как они, люди, я не беспокоюсь о бизнесе. Если бы мне дали $100 миллиардов и сказали: забирай лидерство в сфере безалкогольных напитков Coca-Cola во всем мире, я бы вернул деньги и сказал, что это сделать невозможно».

31 мая 1993 года

Отрывок из статьи Джона Хьюи

Гисуэта умер в 1997 году, Кью вышел на пенсию, и новый исполнительный директор компании «Дуглас Айвестер» выглядел больше как носильщик бейсбольных бит, чем как великий игрок. В начале 2000 года Fortune опубликовал эксклюзивную историю, первый параграф которой начинался так:

Из статьи. «Что на самом деле случилось в компании Coca-Cola»

Прежде всего давайте развеем таинственность вокруг фигуры Дугласа Айвестера. В возрасте пятидесяти двух лет и после чуть более двух лет в компании он внезапно ушел с должности председателя совета и исполнительного директора Coca-Cola. Его заставили. Почти силой.

Конечно, его преследовал целый ряд неудач за короткий и не самый радужный срок управления компанией. Однако его помощники, которые работали с ним каждый день – и были так же шокированы, как и все, когда упрямый директор признал поражение, – рассказали, что дела шли как обычно в первый день декабря, в среду, когда Айвестер прилетел из Атланты в Чикаго на рутинную встречу с директорами McDonald’s.

По его возвращении все изменилось. Но до недавнего времени не было известно, что в ту поездку Айвестера в Чикаго он побывал на другой, очень личной встрече – которую созвали двое самых влиятельных директоров Coca-Cola, Уоррен Баффетт и Херберт Аллен. На этой встрече два директора проинформировали Айвестера, что потеряли уверенность в нем.

«99 с лишним процентов состояния я верну обществу просто потому, что общество невероятно хорошо со мной обращалось».

На протяжении прошедшего года Баффетт оставался в стороне, тогда как Аллен уже много раз разговаривал с Айвестером по поводу его ограниченного стиля управления. На этот раз все было по-другому, согласно хорошо информированным источникам, близким к ситуации. Баффетт и Аллен, просто столпы совета директоров, вместе сказали Айвестеру, что пришли к не подлежащему пересмотру заключению: ему больше не стоит управлять компанией Coca-Cola. Наступило время перемен.

Встреча была неконфликтной, даже сочувствующей, и каким-то образом закончилась без договоренности о том, каким будет следующий шаг. По всей видимости, Айвестер мог сражаться за свое место и дальше. Но также Баффетт и Аллен могли вынести этот вопрос на обсуждение, возможно, уже на следующем совете директоров, назначенном через две недели. Их мнение будет несомненно учитываться, принимая во внимание, что компания Баффетта, Berkshire Hathaway (в которой он владеет 31 %), контролирует около двухсот миллионов акций, или 8,1 % компании Coca-Cola, тогда как Аллен владеет примерно девятью миллионами акций. О чем бы он ни думал, когда ушел со встречи, Айвестер вернулся в Атланту, созвал экстренную встречу совета директоров в воскресенье, на которой объявил, что уходит с должности. Его заявление поразило директоров, менеджеров, работников и Уолл-стрит, даже человека, который был назначен на его замену – Дуга Дафта, 56-летнего австралийца, который до этого в основном управлял отделениями Coca-Cola в Азии.

10 января 2000 года

Бетси Моррис и Патрисия Селлерс

Дафт был убежден, что компании Coca-Cola необходимо разнообразить ассортимент напитками, включающими не только колу. Через несколько месяцев после вступления в должность в начале 2000 года он заключил сделку о слиянии стоимостью в $15,7 миллиарда с компанией Quaker Oats, которая выпускала линию напитков Gatorade. Сделка должна была заключаться через акции Coca-Cola, что противоречило убеждениям Баффетта: использование акций при слиянии часто опасно тем, что приобретатель отдает большую ценность, чем получает. Потом последовала встреча совета директоров Coca-Cola длиной в пять часов, на которой Баффетт оспаривал необходимость сделки. Вот моя версия дебатов по поводу Coca-Cola (отрывок из боковой колонки статьи 2001 года).

Колонка. «Машина ценностей»

Баффетт был настоящим зверем, хотя, несомненно, не единственным акционером, который был против, убеждая Coca-Cola отказаться от плана покупки Quaker Oats. Баффетт держал бы язык за зубами на совете директоров, если бы обсуждаемое предложение было в интересах акционеров. Если огромный кусок прибыли у них заберут, он молчать не будет – и в данном случае Баффетт считал, что цена, которую предлагала заплатить Coca-Cola, полностью в акциях, была просто слишком высокой. На этих условиях Coca-Cola должна была отдать более 10 % своих ценных активов, и, даже учитывая сотрудничество, по мнению Баффетта, такие условия не приносили акционерам Coca-Cola приемлемого дохода даже в долгосрочной перспективе. Когда Баффетт начал выдвигать свои аргументы, план купить Quaker уже, по сути, провалился. Спорить с Баффеттом о цене для большинства людей дело довольно неблагодарное. Уоррен просто слишком логичный и умный, чтобы его можно было переубедить.

Под руководством Дафта и его преемника в качестве исполнительного директора, Невила Исделла, рост Coca-Cola приостановился, акции упали в цене. Следующий директор, Мухтар Кент, вступил на должность в 2008 году, прямо во время кредитного кризиса. Но он привел компанию к большому росту в последние пару лет, и таким образом в середине 2012 года акции Coca-Cola продавались по цене $39 за акцию (сравните с рекордным показателем за все время, $41, который был установлен в год наращивания капитала, 1998-й).

Berkshire все еще владеет 400 миллионами акций. По сравнению с их первоначальной ценой около $1,3 миллиарда, они были оценены в $15,6 миллиарда в середине 2012 года. Обратная покупка акций компанией Coca-Cola увеличила активы Berkshire до 8,9 % от бизнеса, который Баффетт все еще считает (не беря в расчет Berkshire) лучшим крупнейшим бизнесом в мире.

Кэрол Лумис

Полный текст всех трех статей о Coca-Cola, откуда взяты отрывки, доступен на сайте fortune.com/buffettbook.

«Что Баффетт думает про риск»

Стратегия, которую мы приняли, исключает стандартные диверсификационные догмы. Многие эксперты тем не менее скажут, что стандарт должен быть рискованнее, чем стратегии, которые используются многими традиционными инвесторами. Мы не согласны с этим. Мы считаем, что политика концентрации портфеля может отлично снизить риск, если одновременно увеличит, как и должна, интенсивность, с которой инвестор рассматривает бизнес, а также уровень комфорта, который он должен чувствовать по поводу экономических характеристик бизнеса перед покупкой. Утверждая это, мы определяем риск в терминах возможного ущерба.

Академики, однако, любят определять инвестиционный риск по-другому, утверждая, что относительная неустойчивость курса акций, или портфеля акций, а именно их непостоянство, относительно в большом мире ценных бумаг. Используя базы данных и статистические навыки, эти академики вычисляют с точностью «бета» акции – относительную неустойчивость ее курса в прошлом – и потом строят скрытые теории вложения и распределения капитала в соответствии с этими расчетами. Желая одной только статистикой снизить риск, они, однако, забывают о фундаментальном принципе: лучше быть примерно правым, чем точно неправым.

Для владельцев бизнесов – коими мы считаем акционеров – академические определения риска очень далеки от истины – настолько, что из-за этого возникают абсурдные ситуации. Например, в соответствии с теорией, основанной на бета-показателях акций, которые очень резко упали относительно биржи – как, например, Washington Post, которые мы купили в 1937 году, – становятся более рискованными по низкой цене, чем тогда, когда цена была выше. Имеет ли это описание какой-нибудь смысл для человека, которому предложили целую компанию по сильно заниженной цене?

На самом деле истинный инвестор радуется непостоянному курсу… ведь сильно переменчивый рынок означает, что иррационально низкие цены будут периодически возникать у основательно построенного бизнеса. Довольно странно, что вероятность возникновения таких цен может рассматриваться как увеличение опасных ситуаций для инвестора, который абсолютно свободно может или игнорировать рынок, или использовать его безрассудство.

4 апреля 1994 года

Отрывок из письма Баффетта акционерам Berkshire Hathaway за 1993 год

Потери Баффетта составили $200 миллионов

Вопрос: какой самый быстрый способ стать миллионером в авиабизнесе? Ответ: начните с миллиарда. Это шутка от Уоррена Баффетта, который, по оценке журнала Fortune, терпит номинальные потери около $200 миллионов на его инвестиции в $358 миллионов в переживающей тяжелые времена компании US Airways Group.

Но за кулисами бизнеса Баффетт, очевидно, разговаривает совсем иначе. Показатели USAir за 1994 год содержат цифры, которые можно считать предупреждением. Баффетт и Чарльз Мангер, вице-президент Berkshire Hathaway, компании Баффетта и его главного инвестиционного инструмента, уйдут с поста директоров USAir, если компания не получит поблажки для снижения затрат от своего профсоюза. В USAir самые высокие затраты среди внутренних перевозчиков, и компания нацелена уменьшить свои накладные расходы на $1 миллиард, притом что $500 миллионов необходимо убрать из затрат на персонал.

«Я видел лучшие умы моего поколения, разрушенные безумием…»

Как и другие участники игры, Баффетт отказывается комментировать по поводу того, что предстоит компании USAir. Но авария 8 сентября рядом с Питтсбургом, в которой погибли сто тридцать два человека, сделала туманное будущее еще более мрачным. Наблюдатели сначала надеялись, что крушение вдохновит пилотов, механиков и бортпроводников согласиться на снижение зарплаты. Но этот оптимизм скоро иссяк. По словам Роберта Флоке, официального представителя Международной ассоциации пилотов: «Каждый раз до этого, когда компания была в беде, она урезала зарплату пилотам и потом разбазаривала то, что получала из этих денег».

Аналитик Джон Пинкавадж из компании Transportation Group указывает, что теряющая прибыль и оказавшаяся в трудном финансовом положении USAir не контролирует крупные расходы, такие, например, как цену на топливо. По его словам: «Очень много может пойти не так, и в итоге USAir может просто уплыть в закат».

Пресс-секретарь USAir Андреа Батлер настаивает, что все, что входит в 11-ю главу: «Это последняя надежда. Менеджмент трудится над разработкой более продуктивных трудовых контрактов». Авиалиниям, возможно, придется добавить участие в прибыли компании и представительство в совете директоров к своему текущему предложению. Благодаря таким подсластителям Northwest и TWA уладили свои разногласия с профсоюзами.

17 ноября 1994 года

Автор Колин Леинстер

Заметка редактора: неверный шаг Баффетта к компании USAir в начале 1990-х привлек слишком много публичного внимания – и, без сомнения, вызвал большое количество насмешек – многие люди считают и по сей день, что эта инвестиция была болезненной потерей для Berkshire. Но в 1996 году новый исполнительный директор, Стивен Вульф, встал во главе компании, и, как выразился Баффетт в своем ежегодном отчете Berkshire, вернул компанию к жизни, что можно считать чудом. Акции USAir поднялись с уровня в $4 до $75 за акцию, и конверсионные права Berkshire в конвертируемых привилегированных акциях USAir, таким образом, выиграли в цене. Дивиденды на привилегированные акции, которые не выплачивались ранее, также были компенсированы, а из-за опоздания сопровождались компенсационными выплатами. Притом что привилегированные акции должны быть выплачены в 1998 году, в своем ежегодном отчете 1997 года Баффетт написал: «Теперь практически точно можно сказать, что наши акции US Airways принесут приличную прибыль – а если исключить мои затраты на успокоительное, то выигрыш наш может быть даже более чем весомым». Полученный доход в долларах так и не был объявлен. Но гораздо позже, в ежегодном отчете 2007 года, Баффетт назвал его «обильным». Он также отметил, что произошло в последующие годы с USAir: «Компания стала банкротом. Дважды».

Билл Гейтс и Уоррен Баффетт обсуждают беспроводной телефон Sierra на ежегодном Microsoft CEO Summit в Вашингтоне. 20 мая 2004 г.

Баффетт и Гейтс

Мы напечатали две эти статьи вместе потому, что они являются последовательными и у обеих есть общее достоинство: в них рассматривается дружба – удивительная дружба – между Баффеттом и Биллом Гейтсом в ранние годы. В конце концов, разделяет этих людей не только разница в возрасте в двадцать пять лет, но также и зияющая пропасть на тот момент (если сейчас она вообще стала меньше), между тем, чем оба они были страстно заинтересованы: Баффетт – инвестициями, Гейтс – технологиями.

В 1991 году тем не менее общий друг этих двух титанов, Мег Гринфилд, заведующая редакционной полосы Washington Post и давняя подруга матери Гейтса Мэри, познакомила их. Гринфилд на самом деле сама была заинтригована своей идеей: «Я в принципе знала, – призналась Гринфилд журналу Fortune в середине 1990-х, – что это будет интересное знакомство».

«Когда дым рассеялся в конце 1997 года, в фонде было $4,7 миллиарда капитала, из которых около $1,5 миллиарда принадлежало инсайдерам».

Встретились они в загородном доме родителей Гейтса, Мэри и Билла-старшего, недалеко от Сиэтла. Гринфилд, которая выросла в Сиэтле и жила там, привезла с собой гостей, Баффетта и исполнительного директора Washington Post Катарину Грэм. Они приехали на встречу на старом покореженном Subaru Гринфилд. Билл и его девушка (которая чуть позже стала его женой) Мелинда Френч добрались более торжественно, на вертолете. Билл надеялся, даже после приземления, уехать пораньше: он вообще не хотел приезжать, но сдался перед просьбой матери, которая хотела, чтобы он присутствовал.

Его мнение изменилось, как только он заговорил с Баффеттом. Их разговор пошел очень оживленно, каждый из них быстро понял, что в кои-то веки нашел равного себе игрока. Это стало началом близкой дружбы, которая продолжается и по сей день – в особенности это проявилось в сфере благотворительности.

Вернемся к исходным экземплярам статей, которые напечатаны ниже. Первая была, по сути, заметкой к длинной статье про Гейтса. Вторая, автором которой был сам Гейтс, это на первый взгляд просто его отзыв на новую книгу Роджера Ловенштейна о Баффетте. Но больше половины статьи написано Гейтсом, в довольно широком смысле, о его впечатлениях о Баффетте.

Вторая статья также, насколько мне известно, является уникальной в истории Fortune. Вероятно, это единственная статья за нашу более чем восьмидесятилетнюю историю, которая была впервые опубликована в другом бизнес-журнале, а именно в Harvard Business Review. Статья тем не менее показалась настолько интересной редакторам Fortune, рассказ одного миллиардера о другом, что мы попросили разрешения у Билла Гейтса переиздать ее дословно. Еще раз спасибо автору.

Кэрол Лумис

Друзья-миллиардеры

Говорят, что дружба бесценна? Вот только когда приятелями являются Билл Гейтс и Уоррен Баффетт, общая стоимость составляет почти $19 миллиардов плюс-минус парочку сотен миллионов.

Вот уже на протяжении четырех лет двое самых богатых людей в мире – Баффетт сейчас № 1 – очень близко общаются, однако их богатство, вероятно, – самая большая схожесть. «Мы немножко странная парочка, не так ли?» – говорит Баффетт, председатель совета директоров корпорации Berkshire Hathaway, и, по его собственному признанию, технофоб. Баффетт, которому сейчас шестьдесят четыре года, – совершенный образец инвестора индустриальной эры, зарабатывающий миллионы на холдингах в самых базовых бизнесах – на компаниях, которые выпускают обувь, содовую и бритвенные станки. Гейтс же, наоборот, король информационной сферы, который заработал свои миллионы на продаже чисто интеллектуальных инструментов.

Их познакомила общая подруга Мег Гринфилд, заведующая редакционной полосой Washington Post, – как и Гейтс, она родом из Сиэтла. Миллиардеры время от времени дают друг другу советы. Долгие годы Гейтс отчаянно пытался убедить Баффетта, что ему следует, по крайней мере, подумать о покупке персонального компьютера. (Баффетт в итоге купил его по настоятельной просьбе другого друга, чтобы играть в онлайн-бридж. Среди его партнеров по игре и отец Билла Гейтса.) Баффетт же, который передвигается по стране в стареньком вертолете под названием «Беззащитный», дал Гейтсу разумный совет по поводу таких корпоративных статусных символов. По словам Баффетта: «Я сказал, что не покупал свой вертолет, пока мне не стукнуло пятьдесят пять лет, и ему, может быть, стоить повременить с покупкой до более преклонных лет».

Баффетт также помог Гейтсу получить скидку на бриллиантовое кольцо, когда тот сделал предложение своей девушке пару лет назад. Гейтс придумал план и удивил свою будущую жену Мелинду Френч путешествием в Омаху, чтобы забрать кольцо в Borsheim – известном ювелирном магазине, которым владеет Berkshire Hathaway. Гейтс усмехнулся, когда вспомнил: «Уоррен заставил их открыть магазин в воскресенье специально для нас. По пути туда он рассказал, что когда сделал предложение своей жене, то потратил 6 % собственного капитала на кольцо, и в знак истинной преданности я должен сделать, по крайней мере, то же самое для Мелинды».

Эти двое периодически шутят друг над другом по поводу того, кто круче. Зная, что Гейтс – заядлый азартный игрок, Баффетт один раз купил пару кубиков, которые назвал коварными, и принес на встречу. По словам Баффетта: «Я пытался поставить его на второе место, но Билл тут же все понял, конечно». Баффетт всегда шутил: «Если бы я знал, что на аукционе делал ставки за тетрадь Леонардо да Винчи против Билла, я бы предложил цену еще выше».

Что больше всего нравится Гейтсу в Баффетте? Разговоры. По его словам, Уоррен невероятно скромен и умеет очень просто объяснять сложные вещи.

На поверхностном уровне он весело, скажем, цитирует Мэй Уэст, когда говорит о своей инвестиционной философии, но, конечно, на самом деле объясняет нечто более глубокое. Он такой всегда, и я постоянно узнаю о нем что-то новое.

16 января 1995 года

Брент Шлендер

Гейтс о Баффетте

Роджер Ловенштейн начинает биографию Уоррена Баффетта с признания. Он рассказывает, что уже давно является инвестором Berkshire Hathaway, компании, цена акций которой под руководством Баффетта увеличилась за тридцать три года с $7,60 до примерно $30 тысяч.

Свою рецензию на книгу Ловенштейна я тоже должен начать с признания. Я не могу нейтрально или бесчувственно говорить об Уоррене Баффетте, потому что мы близкие друзья. Мы недавно отдыхали в Китае вместе с женами. Я думаю, что все его шутки – смешные. Я думаю, что его диета – бургеры и кола – просто превосходна. Короче говоря, я фанат.

«Постоянно откладывать поиски хорошей работы и просиживать на той, что тебя убивает, – это как откладывать секс до пенсии».

Довольно просто быть фанатом Уоррена, и, без сомнения, многие читатели книги о Баффетте 1995 года Buffett: The Making of an American Capitalist (Random House, 1995) присоединятся к их все увеличивающимся рядам. Книга Ловенштейна – довольно подробное описание выдающейся жизни Баффетта. Она не передает полностью, какой Уоррен веселый, скромный и очаровательный парень, но его уникальность как человека сразу чувствуется. Вряд ли кто-то прочитает книгу и скажет: «Ой, да я такой же, как и он».

Широкие рамки карьеры Баффетта хорошо известны, и книга предлагает подробные детали. Ловенштейн описывает жизнь Уоррена с самого его рождения в Омахе в 1930 году до первой покупки акций в одиннадцать лет, от обучения в операциях с ценными бумагами под надзором легендарного профессора Колумбийского университета Бенджамина Грэма до основания товарищества Buffett Partnership, в двадцать пять лет. Автор описывает скрытность Баффетта по поводу того, какие акции он выбирает для товарищества, и в то же время открытость по поводу основного инвестиционного принципа, а именно – покупать акции по бросовой цене и терпеливо держать их у себя. Как однажды объяснил Уоррен в письме своим партнерам: «Это краеугольный камень нашей инвестиционной философии: никогда не рассчитывай, что выгодно продашь. Именно цена покупки должна быть настолько привлекательной, что даже продажа по средней цене даст хорошие результаты».

Ловенштейн описывает, как Уоррен купил компанию Berkshire Hathaway и вытащил средства из этого умирающего текстильного бизнеса для того, чтобы купить акции других компаний. В книге рассказывается и о том, как Berkshire превратилась в управляющую компанию холдинга, как развивалась ее инвестиционная философия по мере того, как Уоррен учился смотреть за пределы финансовых данных и распознавать экономический потенциал уникальных франшиз, таких как крупные издания. На сегодняшний день Berkshire владеет такими компаниями, как See’s Candies, Buffalo News и World Book, а также крупными пакетами акций в таких компаниях, как American Express, Capital Cities/ ABC (которая скоро станет Disney), Coca-Cola, Gannett Gillette и в корпорации Washington Post.

Те, кто прочитает книгу, скорее всего, почувствуют себя более образованными в сферах инвестирования и бизнеса, но обернутся ли эти уроки хорошими инвестиционными результатами – непонятно. Дар Уоррена в том, чтобы мыслить впереди толпы, а для этого нужно не просто выучить афоризмы наизусть, хотя Уоррен постоянно блещет фразами, которые действительно стоит запомнить.

Например, он любит говорить, что в инвестировании нет так называемых страйков. Удачный бросок можно сделать только тогда, когда сначала много раз бьешь и промазываешь. Когда у тебя в руках бита, не нужно беспокоиться по поводу каждого мяча и не стоит жалеть, что вообще попытались его отбить, но промахнулись. Другими словами, не обязательно иметь мнение по поводу каждой инвестиционной возможности, и не стоит себя корить, если акция, которую вы выбрали, не сильно поднялась в цене. Уоррен говорит, что за свою жизнь вам стоит замахиваться только на пару десятков подач, и советует тщательно готовиться к ним так, чтобы те немногие удары, которые вы все-таки делаете, оборачивались победами.

Его страсть к долгосрочным инвестициям отражена в другом афоризме: «Стоит инвестировать только в бизнес, управлять которым сможет даже дурак, потому что в какой-то момент дурак им управлять и будет». Он не верит в бизнес, который опирается в своем успехе на то, что все работники будут отлично делать свою работу. Точно так же, как он не верит, что великие люди сильно помогут, если фундаментальная основа бизнеса пошатнулась. Он говорит, что когда менеджмент с блистательной репутацией берется за бизнес с плохой фундаментальной экономикой, именно репутация бизнеса остается неизменной.

Уоррен старается обеспечить сильный менеджмент в компаниях, которыми владеет Berkshire, и обычно оставляет их в покое. Его базовое отношение к топ-менеджерам в том, что, пока компания приносит дополнительные деньги, которые и должен приносить дополнительный бизнес, менеджеры могут доверять Уоррену мудро их инвестировать. Они не должны думать о диверсификации вложений. От них требуется сконцентрироваться на бизнесе, который хорошо знают, чтобы Баффетт мог сконцентрироваться на том, что он делает хорошо: инвестировании.

Реакция после встречи с Уорреном очень удивила меня самого. Когда кто-нибудь говорит мне: «Тебе нужно познакомиться с моим другом, таким-то, таким-то, он самый умный парень», – я включаю защитную реакцию. Большинство людей быстро делают вывод, что кто-то или что-то, что они лично знают, является выдающимся. Это просто человеческая природа. Все хотят знать кого-либо или что-то превосходное. В результате люди переоценивают качества того, с чем они столкнулись. Так что сам факт, что люди называли Уоррена Баффетта уникальным, не сильно меня впечатлял.

На самом деле я очень скептически отнесся к предложению мамы, считающей, что мне стоит провести день подальше от работы и встретиться с Баффеттом 5 июля 1991 года. О чем же это мы должны были говорить? О доходности акций? То есть серьезно, потратить день на человека, который только и делает, что выбирает акции? Особенно когда у меня так много работы? Вы что, шутите?

Я сказал маме: «Я работаю 5 июля. Мы очень заняты. Мне жаль». Она сказала: «Кэй Грэм тоже будет там».

А вот это уже привлекло мое внимание. Я никогда не встречал Кэтрин, но был впечатлен тем, насколько хорошо она управляла корпорацией Washington Post, да и вообще ролью ее газеты в политической истории. Кэтрин и Уоррен уже давно были хорошими друзьями, и одной из самых практичных инвестиций Уоррена была инвестиция в акции Washington Post. Кэтрин, Уоррен и парочка заметных журналистов оказались в тот момент недалеко от Сиэтла и благодаря таким необычным условиям сели в одну маленькую машинку, чтобы добраться до загородного домика моей семьи, находящегося всего в паре часов езды от города. Некоторые из людей в той машине были настроены так же скептично, как и я. «Мы что, собираемся потратить целый день в гостях у этих людей? – сказал кто-то. – И чем же мы все это время будем заниматься?»

Мама очень настаивала на том, чтобы я приехал. «Я останусь на пару часов и потом вернусь обратно», – сказал я.

Когда я приехал, мы с Уорреном начали говорить о том, как газетный бизнес поменялся из-за появления розничных магазинов, которые стали давать меньше рекламы. Потом он начал спрашивать меня о IBM: «Если бы ты начал создавать IBM с нуля, выглядела бы компания по-другому? Какие сферы начали развиваться вместе с IBM? Что изменилось для них?»

Баффетт задавал хорошие вопросы и рассказывал увлекательные истории. Я больше всего на свете люблю учиться и никогда не встречал человека, который размышлял бы о бизнесе так ясно. В тот первый день он научил меня интересному аналитическому упражнению, которое сам часто практикует. Уоррен выбирал год – скажем, 1970-й – и анализировал десять компаний с самой высокой рыночной капитализацией на тот момент. Потом шел вперед, в 1990 год, и смотрел на то, как эти компании изменились. Его энтузиазм по поводу этого упражнения был заразным. Я остался на целый день, и прежде, чем он уехал со своими друзьями, даже согласился полететь в Небраску, чтобы посмотреть с ним футбол.

Когда встречаешься с Уорреном, сразу понимаешь, как сильно он любит свою работу. Эта любовь проявляется во многих направлениях. Когда он объясняет что-то, никогда это не звучит так: «Эй, я много про это знаю и хочу тебя впечатлить». Скорее так: «Это так интересно, но на самом деле очень просто. Я могу легко объяснить все, и ты поймешь, насколько долго я доходил до этой простой истины». И когда он делится знаниями, используя свое потрясающее чувство юмора, чтобы проиллюстрировать тот или иной концепт, все действительно кажется очень просто.

«Увеличение стоимости акций с 1981 года бьет все рекорды, которые только можно найти в истории».

Мы с Уорреном больше всего веселились, когда брали те же данные, которыми обладали все остальные, и придумывали новые способы пересматривать их. Эти способы часто были одновременно непривычными и в некотором роде очевидными. Каждый из нас пытается делать то же самое в наших уважаемых компаниях, и это в особенности доставляет наслаждение и стимул – обсуждать наши взгляды друг с другом.

Мы довольно откровенны и очень по-дружески настроены. Наши интересы в бизнесе не особо пересекаются, хотя его печатная энциклопедия World Book Encyclopedia конкурирует с моей электронной Microsoft Encarta. Уоррен держится подальше от технологических компаний потому, что предпочитает инвестиции, в которых может предсказать лидеров на десятилетие вперед, а это практически невозможно, когда речь идет о технологиях. К сожалению, для Уоррена, мир технологий не знает границ. С течением времени все бизнес-активы будут изменены благодаря широкому распространению технологий – хотя Gillette, Coca-Cola и See’s будут в безопасности.

Единственная область, в которой мы действительно соперничаем, – это математика. Однажды Уоррен показал мне четыре необычных кости, на каждой стороне которых написана уникальная комбинация номеров (от 0 до 12).

Он предложил, чтобы каждый из нас выбрал по одному кубику, мы уберем третий и четвертый и посчитаем, кто выкинет самое высокое число большее количество раз. Он благородно предложил мне выбрать первому. Потом сказал: «Ладно, раз уж ты выбрал первым, какие ставки ты сделаешь на меня?»

Я понял, что что-то тут не так. «Дай мне взглянуть на эти кости», – попросил я.

После изучения чисел на них я в какой-то момент сказал: «Это проигрышное предложение. Выбирай лучше ты первым».

Он выбрал кубик, и еще через пару минут я сообразил, какой из трех оставшихся стоит выбрать мне. Из-за тщательно подобранных чисел на каждом кубике они были нетранзитивными. Каждый из четырех кубиков можно было побить одним из остальных: кубик A выигрывал у В, В – обыграл бы С, а С обыгрывал D, а D, в свою очередь, А. Это значило, что нельзя было выиграть, если первым выбираешь кубик, только если выбираешь вторым. Это казалось нелогичным, как и многие вещи в мире бизнеса.

Уоррен прекрасно управляется с цифрами, и я тоже люблю математику. Но хорошо обращаться с цифрами не обязательно значит быть хорошим инвестором. Уоррен превосходит других инвесторов не потому, что лучше рассчитывает вероятности. Это вообще не важно. Уоррен никогда не инвестирует в компании, где разница между действием и бездействием зависит от второй цифры в подсчетах. Он не инвестирует, не замахивается битой до тех пор, пока не появляется невероятно хорошая возможность.

Я восхищаюсь тем, что Уоррен старается освободить от встреч свое расписание. Он прекрасно умеет говорить «нет». Баффетт знает, чем любит заниматься, – и делает это невероятно. Он любит сидеть в своем офисе, читать и размышлять. Есть еще несколько вещей, которыми Баффетт занимается кроме этого, но их не так уж много. Один момент, который подмечает Ловенштейн, и это абсолютная правда, что Уоррен – человек привычек. Он вырос в Омахе и хочет оставаться в Омахе. Существует определенный круг людей, с кем он хочет проводить время. Он не ищет новых, экзотических ощущений. Уор-рен, которому только что исполнилось шестьдесят пять, все еще живет в Омахе, в доме, который купил, когда ему было двадцать пять лет. Его любовь к рутине распространяется в том числе и на инвестиционные решения. Уоррен придерживается компаний, с которыми ему комфортно. Он исключительно редко инвестирует за пределами США.

Есть несколько компаний, которые, по его мнению, являются отличными в плане долгосрочного инвестирования. И, несмотря на очевидную математику – ведь должна существовать сумма, которая полностью оценит ту работу, которую эти компании произведут в будущем, он просто не будет продавать эти акции, вне зависимости от цены. Думаю, его нежелание продавать – больше философия, чем оптимизация, но кто я, в конце концов, чтобы сомневаться в самом успешном инвесторе в мире? Нежелание Уоррена продавать соответствует и другим тенденциям, которым он следует.

Мы с Уорреном разделяем определенные ценности. Оба чувствуем себя счастливчиками из-за того, что родились в эру, когда наши способности помогли получить прибыль. Если бы мы родились в другое время, они могли бы и не иметь такой ценности. Так как мы оба не планируем тратить большую часть состояния, которое накопили, можем сделать так, что наше богатство принесет пользу обществу. В каком-то смысле мы оба работаем на благотворительность. В любом случае наши наследники получат только маленькую часть того, что заработали мы, потому что верим, что передача огромного богатства детям не служит ни их интересам, ни интересам общества.

Уоррен говорит, что хочет дать своим детям достаточно денег, чтобы они могли заниматься тем, чем хотят, но не столько, чтобы они могли не заниматься ничем.

Я размышлял об этом еще до того, как познакомился с Уорреном, и когда услышал эту фразу – она оказалась воплощением всех моих мыслей.

Ловенштейн великолепно собирает факты, и чувствуется, что книга Buffett: The Making of an American Capitalist написана очень компетентным человеком. Уоррен сказал мне, что книга во всех смыслах точна. Он говорит, что собирается написать однажды собственную книгу, но, учитывая, как он любит работать и насколько тяжело написать книгу (говорю, основываясь на личном опыте), думаю, пройдет еще не год и не два, прежде чем Баффетт все-таки сделает это. Когда книга выйдет, я уверен, это будет одна из самых ценных бизнес-книг за всю историю.

Можно сказать, что письма Уоррена акционерам в ежегодном отчете Berkshire Hathaway являются примерами великолепной бизнес-литературы. Многие выводы Ловенштейна возникли из этих писем, как и следовало ожидать. Если после прочтения книги вас заинтригует этот человек и его методы, я настойчиво рекомендую обратиться к ежегодным отчетам – даже 15-летней давности. Они доступны во многих библиотеках.

И другие книги были написаны об Уоррене Баффетте и его инвестиционных стратегиях, но, пока Уоррен пишет собственную книгу, именно ее и стоит читать.

5 февраля 1996 года

Билл Гейтс

Первоначальный заголовок: «Чему я научился у Уоррена Баффетта», автор Билл Гейтс. Все права принадлежат 1995 Microsoft Corp. Изначально опубликована в журнале Harvard Business Review (выпуск январь/февраль 1996). Напечатано здесь с разрешения Microsoft Corp.

Отрывок из статьи. «Беспорядки в деривативах»

Здесь приведены два последних абзаца этой статьи:

Учитывая разнообразие сложностей, которое представляют собой дериваты, сторонние директоры не могут достигнуть хорошего понимания контрактов, которые держат их компании. Большинство исполнительных директоров не очень хорошо играют в эту игру. В конце концов, выбор того, какие риски хеджировать, какие дериваты использовать при этом и как провести четкую линию между управлением риском и спекуляцией, будет по большей степени предоставлено работникам финансового отдела – некоторые из них, потерпев кучу неудач, но не сдавшись, могут считать, что управляют центром получения прибыли. А на другом конце телефона сидят менеджеры по продажам деривативов, которые пытаются сбыть последние инновации, которые определенно нельзя применить к стандартной стратегии хеджирования. Это не особенно радужная картина – в частности, для таких серьезных проблем, как деривативы. Так, может быть, нам не хватает нового мышления, свежего взгляда, предположения, настолько радикального, что оно не укладывается в голове. Одно такое есть: Уоррен Баффетт, председатель совета директоров Berkshire Hathaway, говорит, что имел дело с деривативами, и обязывал каждого исполнительного директора подтверждать в своем ежегодном отчете, что понимает каждый производный контракт, который подписывала компания. По словам Баффетта: «Как только вы сделаете это, тут же исправите любую существующую проблему». Для биржи, которая, кажется, делает ставку на сложность и запутанность сознания, такое решение не подойдет. Оно слишком простое. Но ведь он прав.

20 марта 1995 года

Отрывок из статьи Кэрол Лумис

Два отрывка из статей. «А теперь послушай»

64-летний Уоррен Баффетт, председатель совета директоров Berkshire Hathaway, которая продает конфеты, обувь и другие продукты ежедневного потребления, на ежегодном собрании заявил:

«Хотя нам бы хотелось рассматривать эту встречу как духовный опыт, мы должны помнить, что даже самые уважаемые религии включают в себя ритуал сбора пожертвований».

3 апреля 1995 года

71-летний Чарльз Т. Мангер, вице-президент Berkshire Hathaway, относительно расследования в компании:

«Они потребовали нашу документацию по персоналу. У нас нет не только документации по персоналу, у нас и персонала-то нет».

29 мая 1995 года

Из статьи. «Почему Уоррен Баффетт делает крупные ставки на American Express»

Когда Баффетт скупает акции, то не хочет, чтобы об этом было известно. Когда эти новости распространяются – обычно из-за регистрации в Комиссии по ценным бумагам, – Баффетт понимает, что может купить еще больше акций, но особо не будет распространяться, почему ему нравятся эти акции. Такая ситуация произошла с American Express в 1995 году. Вся бизнес-пресса, включая Fortune, молила его о комментарии, но Баффетт молчал.

Мы все равно написали эту историю, выделив на обложке название, более скептическое, чем внутреннее название, указанное здесь. Заголовок на обложке гласил: «Почему Уоррен Баффет вкладывает миллиарды в этот карточный домик?» На самом деле ни журналисту, ни редакторам Fortune, которые работали над этой историей, не нравились перспективы American Express, но пришлось как-то смириться с тем фактом, что Баффетту они почему-то пришлись по душе.

Мы подошли к этой проблеме следующим образом: написали длинную статью, начиная и заканчивая с информации о Баффетте и также включив боковую колонку о нем, однако в средней части во всех подробностях рассматривался вопрос по поводу Харви Голаба, нового исполнительного директора компании American Express. Голаб пришел из консалтинговой фирмы McKinsey. Журнал Fortune считал, что консалтинговые таланты, а именно умение экономить денежные средства и продавать дочерние предприятия, едва ли могли быть идеальными для возобновления престижа, который American Express потеряла в 1990-х годах.

Вот что Fortune рассказал о Баффетте в нескольких абзацах и в боковой колонке. В конце мы также напечатали, что он в итоге сам сказал по данному поводу.

Кэрол Лумис

Начало истории

Уоррен Баффетт любит рассказывать притчи об иррациональности биржи. В 1963 году разразился скандал с поддельными накладными на растительное масло в небольшом дочернем предприятии American Express, что снизило цену акций самой компании. Насколько ужасной была эта проблема? Чтобы это выяснить, Баффетт просидел целый вечер с кассиром в Ross’s Steak House в Омахе, чтобы посмотреть, перестанут ли люди пользоваться своими зелеными картами. Оказалось, что скандал не испортил аппетит никому из ужинающих, так что Баффетт ухватился за возможность купить 5 % компании за $13 миллионов. Позже он продал свои активы и получил прибыль в $20 миллионов.

Теперь Баффетт надеется повторить историю – только на этот раз с цифрами покрупнее.

«По моей оценке, инвесторы в американские акции платят более $100 миллиардов, пересаживаясь с одного стула на другой, чтобы купить совет, стоит ли им вообще это делать!»

За последние несколько лет исполнительный директор Berkshire Hathaway выкупил более 49 миллионов акций American Express, что равно 10,1 % доли в компании. Их ценность составляет примерно $2,2 миллиарда, что является одной из крупнейших инвестиций Баффетта, наряду с долями в компаниях Coca-Cola, Gillette и Capital Cities/ABC. И снова он считает, что Уолл-стрит необъяснимо низко оценивает акции American Express. Проблема на этот раз не в растительном масле, а в долгом и давно обсуждаемом перечне неполадок. Команда менеджеров, во главе которой стоит Джеймс Робинсон III, практически не справляется со своими обязанностями, что принесло ущерб бренду в начале 90-х; его великая стратегия построить финансовый супермаркет распалась как карточный домик, когда на дочернюю брокерскую фирму Shearson было потрачено $4 миллиарда, прежде чем ее продали в прошлом году. А совсем недавно лишенная преимуществ карта American Express потеряла свою долю рынка по отношению к Visa и MasterCard, когда главную потребительскую выгоду American Express – престиж – стало сложнее продать. А международный бизнес компании, по словам аналитиков, находится в состоянии полного затишья.

Всегда терпеливый инвестор, Баффетт, активы которого составляют $14,2 миллиарда, по последним подсчетам, считает, что последние проблемы – это всего лишь небольшой беспорядок. Баффетту нравится – и это позволило ему уже однажды разбогатеть – мощный бренд вкупе со здоровым денежным потоком. В конце концов, American Express, согласно лондонской маркетинговой группе Interbrand, все еще один из десяти самых распознаваемых брендов в мире. Баффетт считает, что это имя остается синонимом финансовой безупречности и заменителем бумажных денег по всему миру. Как он объяснил акционерам Berkshire Hathaway на ежегодном собрании прошлой весной: «До сих пор самым важным фактором будущего American Express на долгие годы вперед будут кредитные карты. Мы считаем, что менеджмент American Express хорошо заботится о том… чтобы сделать свои карты особенными». Баффетт, вероятно, не особо взволнован потерей компанией доли рынка. Скорее всего, он просто делает ставку на то, что American Express, даже если компания не сможет очень сильно вырасти, станет выгодным игроком в нише рынка кредитных карт.

Но если American Express хочет соответствовать ожиданиям Баффетта, компании надо будет вдохнуть новую жизнь в свой бренд – а это задание не из легких…

И конец статьи

Не важно, насколько сложны задачи, которые стоят перед American Express, едва ли мудро делать ставки против Уоррена Баффетта. В конце концов, он полагается на сильные бренды, такие как Coca-Cola и Gillette, и получает приличную прибыль. Он также успешно инвестировал в автостраховщика GEICO, который, как и American Express, приносит мощный денежный поток. Когда Баффетт входит в бизнес с асами, это обычно происходит из-за того, что он поддерживает сильный менеджмент. Однако сложно понять на этот раз, как группа консультантов может принести деньги в этой по-настоящему жестокой игре.

30 октября 1995 года

Отрывок и заметка из статьи Линды Грант

«Как Баффетт определил, что American Express стоит покупать»

Практически все знают, что Уоррен Баффетт – ярый последователь оценочного инвестирования, подхода, который впервые представила легенда Уолл-стрит Бенджамин Грэм в 1930-х и 1940-х годах. Инвесторы оценочного инвестирования покупают акции только тогда, когда считают, что рынок временно – и нерационально – оценивает компанию гораздо ниже, чем его так называемая фактическая стоимость.

Многим непонятна покупка Баффеттом акций American Express стоимостью около $2 миллиардов. Уолл-стрит избегает их акций в последние годы, по мере того как American Express стала терять долю на рынке, а потом пострадала от проблем со своей брокерской дочерней фирмой, Shearson Lehman. Но, может быть, все эти плохие новости и привлекли Баффетта. В конце концов, главная установка Грэма – это думать своей головой и понимать разницу между ценой и ценностью. Он также советовал своим последователям оценивать рынок с точки зрения выгодных сделок.

Оценочный инвестор Роберт Г. Хагстром-младший, автор книги «Уоррен Баффетт. Как 5 долларов превратить в 50 миллиардов» и портфельный менеджер траста из Филадельфии Focus Trust указывает, что для того, чтобы понять любую инвестицию Баффетта, инвесторы должны начинать с его философии, описанной в письме акционерам Berkshire Hathaway 1989 года. Баффетт написал, что ценность любого бизнеса сегодня «подсчитывается, складывая все будущие денежные потоки – в компанию и из нее, – и из этого вычитается преобладающая процентная ставка. Так оценивается любой бизнес, от производителя антенн для автомобилей до операторов сотовой связи, и они становятся экономически эквивалентны».

Другими словами, Хагстром считает, что Баффетт определяет ценность акций так же, как если бы они были облигациями. Он начинает с «чистого дохода владельца», который составляет учтенный доход, плюс износ и амортизация, минус инвестиции в капитал. Для American Express эта цифра составила $1,4 миллиарда в прошлом году, и эта сумма равна той, которую компания объявила своим доходом, хотя это не всегда так. Потом он спрашивает: если бы акции American Express были облигациями с ежегодным купоном в $1,4 миллиарда, на сколько бы выросли выплаты и сколько бы облигация стоила через десять лет?

«Это трудно – определить примерную выплату дивидендов компании, – говорит Хагстром, – потому что вам необходимо сделать самые правдивые подсчеты по поводу уровня роста».

Это базовая финансовая теория, но, конечно, секрет кроется в действиях. До сих пор никто не взломал код оценки компаний Баффетта, хотя Хагстром пытался. Его модель подсчитывает внутреннюю стоимость American Express за акцию в $86,77. Разрыв между $86,77 и недавней ценой American Express на бирже около $44 представляет собой запас прочности. «Это большой буфер, – говорит Хагстром, – который защитит инвесторов, даже если American Express потеряет прибыль в неудачный год». Ему понравился расчет, и Хагстром решил купить около 8000 акций American Express в собственный портфель.

Колонка Линды Грант

Это все, что Fortune смог сказать в своем выпуске от 30 октября 1995 года о Баффетте и American Express. Когда Баффетт наконец начал говорить на эту тему сам – а это случилось только в письме акционерам 1997 года, – можно предположить, что он выложил перед ними глубоко аналитические причины, по которым купил акции American Express.

Это абсолютно не так.

Вместо этого Баффетт признался, что получил подсказку на поле для гольфа.

Предпосылкой такой подсказке послужило то, что в 1991 году Berkshire купила на $300 миллионов American Express Percs ценные бумаги, которые по сути своей являлись обычными акциями и за первые три года показали примерный баланс плюсов и минусов. А именно – Berkshire получила дополнительные дивидендные платежи за эти годы, но также была ограничена в приросте цен акций, которые компания могла бы реализовать. В августе 1994 года эти акции должны были конвертироваться в обычные, и в то лето Баффетт пытался решить, оставлять акции American Express или продавать.

Факты подстегивали его в двух направлениях, писал Баффетт в своем письме 1997 года: он считал, что исполнительный директор Amex Харви Голуб был выдающимся человеком, и понимал весь потенциал компании; однако волновался по поводу безжалостного соревнования, которое другие компании кредитных карт, особенно Visa, составляли American Express. «Взвешивая аргументы, – сказал Баффетт, – я больше склонялся к продаже».

Но как-то летним днем 1994 года ему посчастливилось играть в гольф в клубе «Протус Нек», штат Мэн, с Франком Олсоном, исполнительным директором Hertz. Баффетт писал в своем письме: «Франк – великолепный менеджер и очень близко знаком с бизнесом кредитных карт. Итак, с самой первой метки я стал расспрашивать его об этой индустрии. К тому времени, когда мы дошли до второго грина, Франк убедил меня, что корпоративная карта American Express была просто потрясающей франшизой, и я решил не продавать акции. На последних девяти лунках я уже стал покупателем, и через несколько месяцев Berkshire владела уже 10 % компании».

«Среди акций, которые Баффетт продал за последние несколько лет, – акции McDonald’s и Disney».

С конца 1994 года, когда Баффетт уже вовсю покупал акции American Express, и до середины 2012 года Berkshire реализовала средний годовой общий доход около 13 %. (Включая в эту оценку выпуск акций компании, которую American Express раскрутила в 2005 году, Ameriprise; дополнительный выпуск акций рассматривался как специальный дивиденд American Express, который – как и все дивиденды – пошел в расчет общей выручки.) В середине 2012 года акции American Express, которыми владела Berkshire, имели первоначальную стоимость актива в $1,3 миллиона и рыночную стоимость в $8,8 миллиарда.

Неплохо, но нельзя сказать, что у Berkshire не было проблем с акциями American Express. В промежуток между июлем 2007 года и мартом 2009-го, когда финансовые биржи сильно пострадали, акции American Express упали с отметки в $65 за акцию до $10, хотя потом снова поднялись. Как всегда, Баффетт просто терпеливо наблюдал. Когда эта книга выходила в печать, акции American Express стоили $59. Тем временем American Express выкупила крупные доли своих собственных акций до того уровня, что сейчас Berkshire владеет 13 % компании.

Кэрол Лумис

Полный текст статьи «Почему Уоррен Баффетт делает крупные ставки на American Express» доступен на сайте fortune.com/buffettbook.

Очень выгодный подарок – немного от Баффетта

Цена в $32,8 тысячи за акцию Berkshire Hathaway перепутала все планы – и тех, кто хотел бы подарить акции (даже одна акция повлекла бы за собой налоги на дарение), и небольших аутсайдеров, которые хотели бы владеть выгодными акциями Уоррена Баффетта. Шестого мая акционеры проголосуют за план Баффетта продать часть акций класса B, по крайней мере на $100 миллионов с примерной стоимостью по $1 тысяча каждая. Текущие акции, которые будут называться классом A, могут конвертироваться в класс B в любое время. «Мы всего лишь хотим сильнее привязать к себе тех, кто испытывает привязанность к нам», – говорит Баффетт. Чтобы предотвратить слишком большой поток конвертации, он советует, чтобы акции класса B чуть-чуть уступали существующим акциям класса A: чтобы у них было меньше права на голосование и не было права на вложения в корпоративные пожертвования. Но для тех, кто делает подарки, а также для мелких акционеров, эти малышки позволяют купить часть интеллекта реального Баффетта.

18 марта 1996 года

Бетани Маклин

Шоу Билла и Уоррена

Билл Гейтс и Уоррен Баффетт прочитали лекцию, если можно так сказать, на сцене Вашингтонского университета. Но по большей части они отвечали на вопросы. Для введения, я просто перепечатаю (с небольшими изменениями) прекрасно написанные Брентом Шлендером строки, с которых Fortune начал рассказ об этом историческом событии.

Кэрол Лумис

Очередь из студентов протянулась через весь холл и из дверей здания «Husky Union» Вашингтонского университета в Сиэтле, в один из мягких майских дней, в пятницу. По изобилию выглаженных брюк и рубашек (и отсутствию пирсинга на носах) можно было предположить, что это была не очередь за билетами на концерт Phish. Аккуратно причесанные молодые люди занимали первые места в аудитории, как ни странно, ради лекции – однако очень особенной лекции. Студентам и нескольким счастливчикам-гостям предстояло прослушать редкий публичный диалог между двумя самыми богатыми бизнесменами в Солнечной системе: Биллом Гейтсом и Уорреном Баффеттом.

Друзья-миллиардеры задумали это событие в связи с визитом Баффетта Гейтсу на выходные после ежегодной встречи на высшем уровне исполнительных директоров Microsoft. Суперинвестор и мастер кибертехнологий пригласили поучаствовать во встрече около 350 студентов бизнес-школ и пригласили телекомпанию Public Broadcasting System и журнал Fortune задокументировать это событие.

Пока студенты кружили в холле, Гейтс и Баффетт вели оживленную беседу вместе со своими женами и небольшой группой друзей, куда входили, среди прочих, Катарина Грэм, бывший исполнительный директор корпорации Washington Post, а также отец и сестра Билла. Компания отведала свежих фруктов в импровизированной гримерной, пока визажист пудрил нос Биллу и подстригал непослушные брови Баффетта, к большому удовольствию Сьюзи Баффетт. В какой-то момент Оракул из Омахи рассмешил своих друзей насмешливой имитацией знака Ричарда Никсона «Виктория – значит победа».

По мере того как приближалось время выступления, оба оратора шутливо позировали для фотографий и обменивались колкостями, как старые университетские друзья. Другие гости опасались, что титаны будут слишком многословны и не успеют вернуться в дом Гейтсов вовремя, чтобы еще поиграть в бридж. Казалось, что это просто веселое семейное собрание – хотя, стоит отдать должное, очень могущественной семьи.

На гостя в той гримерной, вероятно, самое неизгладимое впечатление произвела бы теплая дружба между самыми известными миллиардерами Америки, несмотря на разницу в возрасте. (На секундочку, по официальным данным, на тот момент чистая стоимость активов 42-летнего Гейтса колебалась где-то на отметке в $48 миллиардов по сравнению с $36 миллиардами Баффетта. Баффетт, который всего несколькими годами ранее был заметно богаче, чем Гейтс, все-таки был на двадцать пять лет его старше.) Присутствие Баффетта, казалось, успокаивало Гейтса, который вел себя довольно расслабленно и общительно, несмотря на юридические столкновения Microsoft с представителями федерального правительства и стрессом после переговоров с несколькими десятками выдающихся исполнительных директоров в последние дни. Хотя Билл наконец-то стал выглядеть на свой возраст – в уголках его глаз появились морщинки, и он уже не был таким худым, как раньше – Баффетт и Грэм все еще заботились о нем, как о чудо-ребенке. Он, в свою очередь, обращался к ним с теплым оттенком почтения, что сильно контрастировало с его обычной репутацией ярого спорщика.

Наконец, они вышли на сцену, задержавшись ненадолго за кулисами из-за вводного слова декана факультета бизнеса Вашингтонского университета, Билла Брэдфорда. К сожалению, замечания декана, который в основном восхвалял Microsoft за то, что компания брала на работу студентов Вашингтонского университета, не попали в тему. Необыкновенно веселый и философский разговор, последовавший далее, скорее напоминал напутствие местного работодателя и его товарища. Посмотрите сами.

Брент Шлендер

Что вы получите, если заставите друга-миллиардера выступать перед 350 студентами? $84 миллиарда вдохновения. На встрече ни с чем не сравнимых умов (и капиталов, которые невозможно потратить) Баффетт и Гейтс говорили о принятии риска, мотивации работников, столкновении с ошибками и благотворительности. Результат сильно попахивал мудростью.

20 июля 1998 года

Под редакцией Брента Шлендера

1. Как мы это сделали

Уоррен и Билл объясняют, как они стали богаче, чем сам Бог

БАФФЕТТ: Я думал, что нужно начать, объявив, что у нас с Биллом есть небольшой спор по поводу того, кто завоюет больше аплодисментов. Я предложил заложить на этот спор свой дом. Мы сошлись на небольшой сумме, но, очевидно, это не такая уж и небольшая сумма для Билла, потому что, как раз перед тем, как мы вышли сюда, он дал мне поносить свою майку с логотипом футбольной команды Nebraska Cornhuskers, а потом сам надел свою пурпурную майку Вашингтонского университета.

Нас попросили начать с рассказа о том, как мы смогли всего добиться, а потом перейти к вопросам. Что касается меня – то здесь все просто. Дело не в моем IQ, я уверен, вы будете рады это услышать. Гораздо важнее для меня – рациональность. Я всегда рассматриваю IQ и талант как показатели мощности двигателя, но мощность на выходе – эффективность, с которой работает двигатель, – зависит от рациональности. Многие люди обладают двигателями в четыреста лошадиных сил, но выходная мощность у них получается только около ста. Гораздо лучше иметь двигатель в двести лошадей и использовать его мощность по максимуму.

Итак, почему же умные люди делают вещи, которые не дают им полностью использовать имеющуюся мощность? Это из-за привычек, характера, темперамента и рационального поведения. Не вставайте у себя на пути. Как я сказал, у каждого из присутствующих есть абсолютно точно способность сделать то же, что сделал я, и даже больше. Некоторые это сделают, некоторые – нет. Те, кому не удастся – поймите, это произойдет из-за того, что вы сами будете себе мешать, а не потому, что вам не позволяет окружение.

Итак, у меня для вас есть одно предложение: выберите одного человека, которым вы больше всего восхищаетесь, и запишите почему. Себя называть нельзя. Потом запишите человека, которого, откровенно, вы больше всего терпеть не можете, и запишите качества, которые вам в нем не нравятся. Качества человека, которым восхищаетесь, – это те черты, которые, после небольшой тренировки, можно выработать у себя и, если тренироваться постоянно, сформировать из них привычку.

Цепь привычек слишком легка, чтобы ее заметить, – до тех пор, пока не станет слишком тяжелой, чтобы ее сломать. В моем возрасте я уже не могу изменить ни одну свою привычку. Я застрял. Но у вас через двадцать лет будут те привычки, которые решите сформировать уже сегодня. Итак, я предлагаю взглянуть на поведение, которым восхищаетесь в других, и сделать это собственными привычками, а потом посмотреть на то, что вы действительно найдете достойным порицания, и решите, что этих вещей не будете делать. Если это удастся, то всю мощность своего двигателя вы будете использовать по полной.

ГЕЙТС: Я думаю, Уоррен абсолютно прав по поводу привычек. Мне очень повезло, что я был довольно молод, когда получил доступ к компьютерам, которые тогда были дорогими и могли осуществлять только очень ограниченные операции, но все равно были великолепны. С моими друзьями мы много разговаривали об этом и решили с помощью волшебной чиповой технологии сделать то, что каждый сможет использовать. Мы не видели никаких ограничений в потенциале компьютеров и действительно думали, что написание программного обеспечения является виртуозным процессом. Итак, я нанял своих друзей, которые писали программное обеспечение, чтобы посмотреть, какой инструмент для информационного века может увеличить силу мозга вместо увеличения только силы мышц.

«Энергичность, с которой Баффетт делает что-нибудь для Berkshire, не соответствует его семидесяти годам».

Преследуя эту цель с завидной сосредоточенностью, а также благодаря тому, что мы занимались этим в зародышевом состоянии компьютерной индустрии, нам удалось построить компанию, которая играла центральную роль в деле, оказавшемся крупной революцией. И теперь, к счастью, эта революция только начинает набирать обороты. Двадцать три года назад мы основали компанию. Но, без сомнения, если мы возьмем привычки, которые сформировали, и будем их придерживаться, следующие двадцать три года дадут еще больше потенциала и, может быть, даже выведут нас гораздо ближе к изначальному видению – «компьютер на каждом столе, в каждом доме».

Мне интересно, а как вы определяете успех?

БАФФЕТТ: Я точно могу дать определение счастью, потому что действительно счастлив. Я занимаюсь тем, что мне нравится, каждый божий день. Я общаюсь с людьми, которые мне нравятся, и не должен ассоциировать себя с теми, от кого меня тошнит.

Приплясывая, я бегу на работу и, когда попадаю туда, думаю, что мне не приходится особо напрягаться. Это невероятно весело. Единственное, что мне не нравится в работе – а это происходит каждые три-четыре года, – что иногда мне приходится кого-то увольнять.

Говорят, что успех – это получить то, чего хочешь, а счастье – это хотеть то, что получаешь. Я не знаю, что можно применить в этом случае, но знаю, что ничем другим не стал бы заниматься. Я бы посоветовал вам, когда будете устраиваться на работу, работать на организацию и людей, которыми восхищаетесь, потому, что это будет вас зажигать. Всегда переживаю по поводу людей, которые говорят: «Я собираюсь заниматься этим десять лет; но на самом деле мне не так уж это нравится. А потом я буду делать вот что…» Это все равно что откладывать секс на старость. Не слишком хорошая идея.

Я отказывался от бизнес-сделок, которые в противном случае были бы прекрасными сделками только потому, что мне не нравились люди, с которыми пришлось бы работать. Я не видел смысла притворяться. Связываться с людьми, от которых тебя тошнит, – это все равно что жениться по расчету. Это, наверное, плохая идея при любых обстоятельствах, но абсолютно бредовая идея, если вы уже богаты, не так ли?

ГЕЙТС: Я согласен, самое главное – наслаждаться тем, что делаешь каждый день. Для меня это работать с умными людьми, над решением новых проблем. Каждый раз мы думаем: «Нам немного повезло»; мы довольно осторожны, чтобы не слишком акцентировать на этом внимание, потому, что планка всегда поднимается. Мы всегда получаем обратную связь от клиентов, которые говорят, что машины слишком сложны или они недостаточно умны. Конкуренция, технологические прорывы и исследования делают компьютерную индустрию, и в особенности индустрию программного обеспечения, самой многообещающей областью, и я думаю, что у меня лучшая работа в этом бизнесе.

БАФФЕТТ: Тебе не кажется, что Dairy Queen гораздо важнее этого? Berkshire Hathaway купила международную компанию Dairy Queen прошлой осенью за $585 миллионов.

ГЕЙТС: Ты можешь справиться с Dairy Queen, Уоррен. Я обязательно куплю целую коробку батончиков Dilly.

БАФФЕТТ: Мы поднимем цену, когда ты придешь.

Организовывать новую компанию очень рискованно. Как определить, какое время лучше всего подходит, чтобы основать компанию?

ГЕЙТС: Когда я начал заниматься Microsoft, был так воодушевлен, что не считал это слишком рискованным делом. Я действительно мог бы обанкротиться, но у меня был набор навыков, с которыми легко бы устроился на работу. И родители все еще были готовы вернуть меня обратно в Гарвард, закончить учебу, если бы я того захотел.

БАФФЕТТ: Ты всегда можешь работать на меня, Билл.

ГЕЙТС: Действительно страшным для меня был момент, когда я начал брать на работу друзей и они ожидали зарплату. Потом у нас были клиенты, которые обанкротились, – клиенты, которые, как я рассчитывал, не подкачают. Итак, скоро я придумал невероятно консервативный подход – иметь достаточно денег в банке, чтобы платить зарплату сотрудникам в течение года, даже если мы не получим никаких денег за работу. Я практически точно следовал этому все время. У нас сейчас примерно $10 миллиардов на счету, что даже много на следующий год.

В любом случае, если собираешься основать компанию, надо понимать, – на это уйдет столько энергии, что лучше вообще отбросить ощущение риска. А еще я думаю, что не обязательно организовывать свое дело в самом начале карьеры. Многое можно сказать по поводу первоначальной работы на компанию, чтобы научиться вести свои дела. В нашем случае мы с Полом Алленом боялись, что кто-то может опередить нас. Оказалось, что мы, вероятно, могли бы подождать еще годик, потому что все шло гораздо медленнее вначале, но казалось, что быть первыми – это невероятно важно.

Как вы обеспечиваете то, что люди вас поддерживают?

ГЕЙТС: Сначала неизбежно сталкиваешься со скептицизмом. Если ты молод, очень тяжело отважиться на оплату аренды. Раньше нельзя было взять напрокат машину, если тебе не исполнилось двадцать пять лет, так что приходилось ловить такси, чтобы поехать на встречу с клиентами. Когда люди просили меня пойти и обсудить дела с ними в баре, ну… я не мог просто зайти в бар.

Это смешно, потому что люди сначала скептично относятся, говорят: «О, да этот ребенок еще ничего не знает». Но когда ты показываешь, что у тебя действительно есть хороший продукт и все-таки что-то ты знаешь, они обычно заинтересовываются. Так, по крайней мере, в этой стране молодость была огромным активом для нас, как только мы перешли определенные границы.

2. Мир – это наша золотая жила

Почему Уоррен уверен, что все в Китае захотят пить колу

Как в качестве бизнесмена вы выводите свои компании на международный уровень?

БАФФЕТТ: В Berkshire Hathaway мы не выводим бизнес на международный уровень напрямую. Два наших крупнейших вложения – это компании Coca-Cola и Gillette. 80 % прибыли Coca-Cola приходит из-за границы, а у Gillette оттуда приходит две трети прибыли. Итак, они участвуют в мировом улучшении жизненных стандартов, и мы выходим на глобальный уровень, поддерживая их финансово. Я сам могу сидеть в Омахе, а за меня по всем миру будет летать Дуг Айвестер, исполнительный директор Coca-Cola.

ГЕЙТС: Наш бизнес на самом деле международный. Стандарт персонального компьютера – это международный стандарт. Что нужно от электронной таблицы в Корее или Египте, то же самое нужно и в США. Нам необходимо делать некоторую адаптацию на местные языки, и это приятная часть бизнеса – разбирать двунаправленные языки и огромные алфавиты китайского, японского и корейского языков.

На самом деле доля нашего рынка гораздо выше за пределами США, чем внутри, потому что относительно сложно основать местные дочерние предприятия и понимать местные условия, местные законы дистрибуции и культуру. Так как большинство наших конкурентов из США и у них плохо получается вести международный бизнес, мы даже больше стремимся к другим странам.

Большая часть нашего роста придет из-за границы США. Суть в том, что это по большому счету рынок заменяемых товаров. Однако это не значит, что клиенты из США не хотят получать лучшее программное обеспечение, которое может видеть, слышать и учиться. Но за пределами США все еще присутствует феномен медленной начальной стадии роста.

Что побудило вас вместе поехать в Китай в 1995 году и как это путешествие повлияло на принятые с тех пор международные бизнес-решения?

ГЕЙТС: Мы поехали в Китай по нескольким причинам. Частично – чтобы отдохнуть и повеселиться. Мы нашли там несколько McDonald’s, так что не чувствовали себя далеко от дома. Было очень увлекательно приехать и увидеть, какие изменения происходят в стране, увидеть разные регионы и встретиться с несколькими лидерами.

Китай – это рынок, в который Microsoft уже инвестировал какое-то время. С тех пор мы стали вкладываться в него еще сильнее. Как процент от наших продаж, он невелик – гораздо меньше 1 % – и даже, несмотря на то что будет удваиваться каждый год на протяжении следующих пяти лет, на самом деле только заглядывая не менее чем на десять лет вперед, можно сказать, что усилия, которые мы в него вкладываем, стоят того.

Хотя около трех миллионов компьютеров продаются каждый год в Китае, люди не платят за программное обеспечение. Однако в какой-то момент начнут платить. И так как они все равно украдут программы, мы хотим, чтобы украли наши. Они станут зависимыми, и тогда мы придумаем, как монетизировать это в следующее десятилетие.

БАФФЕТТ: Моя семья была в восторге, что я поехал. Я никогда не путешествовал дальше отдаленных уголков Небраски. Я отлично провел время и также убедился в своих ощущениях, что здесь в будущем будет отлично продаваться Coca-Cola. Я говорил всем в Китае, что она действует как афродизиак.

3. Инноваторы – это мы

Уоррен размышляет над Интернетом и жвачкой

Вы оба – инноваторы в своих индустриях. Мне очень интересно, а как вы определяете инновации?

БАФФЕТТ: Я не слишком-то занимаюсь инновациями в своей работе. На самом деле у меня только две функции: одна – это ассигновать капитал, чем я наслаждаюсь. И вторая – это помогать 15–20 ведущим менеджерам поддерживать энтузиазм в людях заниматься тем, чем они занимаются, когда у них нет финансовой необходимости для этого. По крайней мере три четверти менеджеров, работающих на нас, богаты за пределами любой возможной финансовой необходимости. Таким образом, моя работа – помогать сотрудникам, поддерживать достаточный интерес, чтобы они были готовы вылезать из постели в шесть утра и работать со всем энтузиазмом, как они делали это, когда были бедными и только начинали карьеру. Если я это делаю, то они работают над инновациями.

ГЕЙТС: Бизнес в сфере технологий переживает много взлетов и падений. Вероятно, причина, по которой это такой веселый бизнес, в том, что ни одной компании не удастся почивать на своих лаврах. IBM доминировала на рынке, была крупнее, чем любая компания когда-либо будет в сфере технологий, однако они пропустили несколько поворотов на пути. И из-за этого я просыпаюсь по утрам с мыслью: «Хммм… давай попробуем сделать так, чтобы сегодня мы уж точно не пропустили ни одного поворота. Давай посмотрим, что происходит в области распознавания речи или искусственного интеллекта. Давай-ка убедимся, что нанимаем тех людей, кто сможет сложить все вместе, убедимся, что нас ничто не застанет врасплох».

«Не стоит считать, что только маленькие инвесторы слишком много внимания обращают на зеркало заднего вида».

Хотя иногда и застает. Например, когда появился Интернет, у нас в приоритетах он был на пятом или шестом месте. Конечно, когда мне о нем рассказали, не то чтобы я не понимал, о чем идет речь. Я сказал: «Да, это есть в списке моих приоритетов, так что все в порядке». Но потом наступил момент, когда мы поняли, что развитие Интернета происходит быстрее и является гораздо более глубоким феноменом, чем мы отразили в нашей стратегии. Так, в качестве лидера я должен был создать чувство кризиса, и мы потратили пару месяцев, раскидываясь идеями и e-mail, но продолжали отступать. В конце концов, нам удалось собрать новую стратегию, и мы решили: «Вот что мы собираемся сделать; вот как решили оценить себя изнутри; и вот что мир должен думать о том, что мы будем делать».

Подобного рода кризис будет возникать каждые три-четыре года. Нужно очень внимательно слушать умных людей в компании. Поэтому в такую компанию, как наша, необходимо привлекать множество людей, мыслящих по-разному, в ней необходимо позволять возражения, нам необходимо распознавать правильные идеи и вкладывать в них действительно много энергии.

Какие страны и компании лучше всего подготовлены, чтобы получить выгоду от информационного века, производящего революцию в обществе?

БАФФЕТТ: Когда задумываешься над этим, понимаешь, что пятнадцать лет назад у этой страны был почти что комплекс неполноценности относительно своей способности конкурировать на мировой арене.

ГЕЙТС: Все говорили о том, как японцы захватили рынок потребительской электроники, что компьютерная индустрия будет следующей, их система тяжелого труда каким-то образом превосходила нашу и что надо полностью переосмыслить то, чем мы занимаемся. Теперь, если вы посмотрите на изменения в персональных компьютерах или в бизнесе в общем, или на то, как мы ассигновываем капитал, США вышли на очень прочную позицию. Итак, первым получателем выгод из всех этих информационных технологий стали США.

В таких местах, как Сингапур, Гонконг и Скандинавские страны, люди адаптируют технологии примерно на том же уровне, как и мы. Существует еще несколько стран, которые по сравнению с уровнем их дохода идут за технологиями даже с большей скоростью, чем мы, потому что очень сильно верят в образование. В Корее и во многих частях Китая мы видим невероятное использование персональных компьютеров даже при уровне жизни с очень низким доходом, потому что люди там решили, что это инструмент, который поможет их детям идти вперед.

Весь мир получит огромные преимущества. Произойдут крупные изменения – уровень дохода больше не будет определяться страной, где человек вырос, он будет определяться уровнем образования. Сегодня степень профессора в Индии и близко не стоит со степенью профессора в США. Когда мы сможем сделать, чтобы Интернет позволял сервисам и информации передаваться так же эффективно, как передаются товары через систему доставки, получим существенно более открытый рынок конкуренции за того же инженера из Индии, как и за инженера из США. Это принесет пользу всем, потому что мы получим больше выгоды из этих ресурсов. Так, развитые страны получат первыми преимущества от этого. Но в долгосрочной перспективе люди в развивающихся странах, которым повезет получить хорошее образование, должны получить определенно большую выгоду.

БАФФЕТТ: Я не уловил сначала, но это оказывает огромное влияние на все. Технологическая революция изменит мир кардинальным образом, и очень быстро. Иронично, однако, что наш подход к происходящему абсолютно противоположен подходу Билла. Я ищу бизнес, где могу предсказать, как он будет выглядеть через десять, пятнадцать или двадцать лет. Это означает, что я ищу компании, которые будут выглядеть более-менее так же, как выглядят сейчас, за исключением того, что вырастут и больше будут заниматься международным бизнесом.

Так что я фокусируюсь на отсутствии изменений. Рассматривая появление Интернета, например, я пытаюсь понять, как индустрия или компания могут пострадать или измениться из-за него, и я избегаю этого. Это не значит, что, по моему мнению, из этого изменения нельзя получить хорошую выгоду, я просто не думаю, что именно смогу заработать на этом.

Возьмем жевательную резинку Wrigley’s Spearmint. Я не думаю, что Интернет сильно изменит то, какую люди будут жевать жвачку. Билл, вероятно, думает, что изменит. Я не думаю, что Интернет как-то изменит тот факт, что кола будет любимым напитком, и ее употребление на душу населения будет только расти во всем мире; не думаю, что Интернет изменит, будут ли бриться люди и как они будут это делать. Итак, мы ищем предсказуемость, а в том, чем занимается Билл, вы предсказуемости не найдете. Как член современного общества, я восхищаюсь тем, что он делает, но как инвестор предпочитаю смотреть в другую сторону.

ГЕЙТС: В этой области я полностью согласен с Уорреном. Я думаю, что финансовый коэффициент акций технологических компаний должен быть заметно ниже, чем коэффициент акций таких компаний, как Cola и Gillette, потому что мы являемся объектами кардинальных изменений. Я прекрасно знаю, что в следующие десять лет, если Microsoft останется лидером, нам придется пережить по крайней мере три кризиса.

4. Увидимся в суде!

Билл и Уоррен говорят о том, как общаться с представителями правительства.

Какова подобающая роль антитрастового закона в американском бизнесе?

БАФФЕТТ: Мы принимали участие в одном антитрастовом деле с газетой Buffalo Evening News в 1977 году. И хотите верьте, хотите нет, в ситуации с Salomon в 1991 году, вдобавок к проблемам с Федеральным резервным банком в Нью-Йорке, Комиссией по ценным бумагам, Казначейством США и прокурором США Южного округа Нью-Йорка на нас подало в суд еще и антитрастовое отделение Департамента юстиции. Я не знаю, что произошло с Бюро по делам индейцев. Только они к нам не цеплялись по какой-то причине. Это было только два случая в моей истории, и ни в одном из них я не считал, что мы сделали что-то не так. Могу добавить, что решения суда против нас ни разу не было вынесено.

Я не специалист по антитрастовой политике. Я встретил Билла восемь лет назад, и он превосходный учитель. Он потратил всего шесть или семь месяцев на объяснение мне концепции компании Microsoft. Я – самый настоящий чайник в вопросах технологий, и он прекрасно мне все объяснил. Когда мне все стало понятно, я купил сотню акций, чтобы следить за компанией. Это показывает две вещи: первая – что IQ у меня где-то на уровне 50, а второе – я даже не думал, что у него есть какая-то монополия.

ГЕЙТС: Ключевая роль антимонопольного регулирования – защищать потребителей, убедиться, что создаются новые продукты и эти продукты обладают инновационными характеристиками.

Можно посмотреть на разные секторы экономики и спросить себя: «Где это активнее всего происходит?» Не важно, по каким критериям мы будем считать, – без сомнения, один сектор будет выделяться однозначно, и это – индустрия персональных компьютеров. Я не говорю, что компьютерная индустрия единственная, потому что не стоит забывать, что до появления персональных компьютеров структура рынка была абсолютно другой. Люди застревали на одном месте. Как только вы купили компьютер у Digital, или IBM, или Hewlett-Packard, или у кого-то еще, программное обеспечение, которое вы создавали, работало только на этом компьютере.

Видение Microsoft заключалось в том, что все эти компьютеры должны работать одинаково. Ведь если вы хотите установить много хороших программ, у вас должно быть много клиентов – миллионы и миллионы. Необходимо снизить цену, сделать так, чтобы не нужно было тестировать программы на всех компьютерах. Цель индустрии персональных компьютеров была в том, чтобы компании соревновались в изобретении самого портативного, или самого быстрого, или самого дешевого. Это было отличным предложением для покупателей и послужило отправной точкой большого рынка программной продукции.

Цена вычислительной техники с определенной скоростью снижалась, но с момента появления персональных компьютеров стала падать просто невероятными темпами. Разнообразие и качество программного обеспечения также увеличивалось с феноменальной скоростью. Сегодня мы определенно на пике этого процесса. Образуется все больше новых компаний – разработчиков программного обеспечения, формируется все больше рабочих мест, увеличивается уровень инвестирования, все больше компаний становятся публичными акционерными обществами. Рынок, очевидно, продвинулся вперед, даже сравнивая с тем, что было три года назад. Итак, потребители в очень выгодной позиции.

Особенность рынка персональных компьютеров в том, что вместо того, чтобы просить разработчиков программного обеспечения повторять работу других компаний, мы берем все типичные черты всех этих приложений и вкладываем все характеристики в Windows. Например, для соединения с Интернетом, вместо того чтобы заставлять людей самих писать программу, мы уже вводим ее в систему. Это была революция – вошли в жизнь графический интерфейс пользователя, поддержка жесткого диска, теперь поддержка Интернета, включая браузер.

Я думаю, что антитрастовые законы отлично написаны. Возможно, некоторые могут поспорить, что их можно сделать менее жесткими – но это чисто научный интерес. Когда я начинаю вести бизнес в какой-то отрасли, очень тщательно просматриваю документы со своими юристами, чтобы убедиться, что мы находимся как можно дальше от всего, к чему можно было бы придраться. Так что для меня несколько удивительно оказываться по эту сторону дискуссии об антитрастовом законе. Спасибо, Господи, за судоустройство, в котором проверяются факты и можно проследить, работала ли конкуренция надлежащим образом, чтобы это было выгодно для потребителей. У нас нет и тени сомнений, что как раз это и подтвердится.

Тем временем наша компания станет предметом большого количества споров, потому что иск в суд – это очень серьезное дело. Дело в том, что правительство берет на себя эту задачу и произносит много благочестивых речей, но мы должны стараться сделать все, чтобы это не отвлекло нас от главной цели нашего бизнеса.

5. Какова реальная стоимость компании?

Уоррен объясняет, почему акции Berkshire стоят больше, чем Lexus

Мистер Баффетт, мне сказали, что у вас есть определенная политика против дробления акций, и интересно, можете ли вы прокомментировать историю дробления акций Microsoft?

БАФФЕТТ: Я никогда не прихожу в ресторан со словами: «Мне нужно, чтобы мое одно пальто взяли две гардеробщицы», – мне и без этого неплохо. Но у меня нет претензий к компаниям, которые выпускают новые акции, и я не думаю, что Microsoft пострадал от этого.

Я думаю, эта политика нам подходит. Нет ничего в моем религиозном воспитании, что не позволяло бы дробить акции. Я вхожу в совет директоров трех компаний, две из которых за последние пару лет делили акции. Я всего лишь считаю, что, не делая это в Berkshire, мы привлекаем группу инвесторов, ориентированную на долгий срок. Действительно, я стараюсь привлекать акционеров, которые очень похожи на меня, рассматривают те же временные рамки и ожидания. Мы не говорим о квартальных прибылях, у нас нет отдела по работе с инвесторами, мы не проводим телеконференции с аналитиками Уолл-стрит потому, что нам не нужны люди, сосредоточенные на том, что случится в следующем квартале или даже в следующем году. Мы хотим, чтобы к нам присоединялись инвесторы потому, что хотят оставаться с нами до самой смерти.

«Героические утверждения творят чудеса, однако в общем итоге».

Если бы я вдруг собрался дробить свои акции, изменился бы состав акционеров? Нет, но для меня это многое изменило бы. И помните, что все места акционеров заняты, как и эта аудитория. Если я скажу то, что обидит всех вас, вы уйдете, а другая группа студентов придет, стану ли я богаче или беднее? Ну, это зависит от того, что собой представляют они и что представляете вы. Я думаю, что у нас уже очень неплохая группа акционеров, которых устраивает эта политика, и думаю, она только закрепляет наши отношения.

ГЕЙТС: Уоррен сделал нечто невероятное, дал понять людям, что это – другие акции, и не стоит рассматривать Berkshire Hathaway как типичную компанию. Устанавливать такую необычную цену за акцию, вероятно, хорошая идея, пока газеты все не испортят. Много проблем вызвала у него, знаете, ширина колонок в таблицах с акциями.

Мистер Баффетт, как вы можете ответить на утверждение, что традиционные методы оценки компаний устарели для современного рынка?

БАФФЕТТ: Я думаю, сейчас трудно найти компании, которые пройдут нашу проверку на низкую оценку их рынком, но не считаю, что методы самой оценки изменились. Просто иногда, например, как в середине 70-х, почти каждая ценная бумага, какую ни возьми, была сильно недооценена. Я когда-то управлял инвестиционным партнерством в течение примерно тринадцати лет, закрыл его в 1969 году, потому что просто ничего не мог найти. Я не потерял способность оценивать компании; просто не осталось компаний, которые были бы достаточно дешевыми, и я не хотел ввязываться в короткие продажи на понижение.

Но считаю, нет никакой магии в оценке любого финансового актива. Финансовый актив означает, по определению, что ты выкладываешь деньги сейчас, чтобы потом вернуть их в будущем. Если бы каждый финансовый актив оценивался соответственно, они все бы продавались по цене, равной той наличности, которая будет получена от них до самого Судного дня, за вычетом текущей процентной ставки. Не было бы никакого вознаграждения за риск потому, что вы бы точно знали, какие купоны на эту «облигацию» были напечатаны начиная с этого дня и до бесконечности. Этот метод оценки и должен использоваться, покупаете вы в 1974 году или в 1998 году. Если я не могу этого рассчитать, я не покупаю. Я лучше подожду.

Будете ли вы сейчас искать более высокий коэффициент цены на прибыль, чем был в 1969 году?

БАФФЕТТ: На этот коэффициент будет влиять процентная ставка. На разницу между нынешним временем и 1969-м или любым другим годом, в плане оценки актива, не будет влиять больше ничего. А теперь, если посмотреть на биржу в общем, можно заметить, что сейчас рентабельность капитала гораздо выше, чем это было в 1969 году, или в 1974 году, или в любое другое время в истории. Так что, если вы хотите сказать, что собираетесь оценивать рынок в общем, вопрос становится: «Вы надеетесь на существующую прибыль на капитал в 20 % для американского бизнеса в целом и считаете, что это реалистичная цифра, которой можно придерживаться в будущем, до бесконечности?» Я бы сказал, что это откровенно опрометчивое предположение и в нем нет никакого коэффициента безопасности. И существующий рынок сбрасывает многое из этого со счетов, так что я сейчас довольно осторожен.

Вы чувствуете, что технологии сделали бизнес эффективным настолько, что за них можно и больше платить?

ГЕЙТС: Определенно возникает одноразовое увеличение производительности, как только вы начинаете использовать технологии, в особенности американские компании используют их лучше, чем конкуренты за пределами США. Вы получаете способность оперативнее общаться или выйти на международный уровень в бизнесе, в котором раньше это было сделать сложно.

Если посмотреть на реально крупных получателей дохода, которые генерируют эту 20 %-ную прибыль на собственный капитал – и делают это на мировом рынке – такие компании, как Coca-Cola, Microsoft, Boeing или General Electric, – я знаю, всем им помогли технологии в той или иной степени. Но не этим объясняется, почему через десять лет они будут получать такую же прибыль на капитал. Почти определенно можно сказать, что есть что-то эфемерное в существующих условиях на рынке.

БАФФЕТТ: Я уверен, что технологии сделали компании более эффективными, и если бы даже я думал наоборот, все равно этого не сказал бы, ведь Билл сидит тут, рядом со мной. Но вопрос, над которым можно поразмышлять, состоит в следующем: давайте предположим, что я нашел способ клонировать Джека Уэлча и сделал 499 его клонов. Джек продолжает управлять General Electric, а его клоны управляют остальными компаниями списка Fortune 500. Можно ли предположить, что у компаний Fortune 500 через пять лет будет выше показатель дохода на собственный капитал?

Я думаю, что ответить на этот вопрос непросто. Потому что если выпустить пятьсот Джеков на рынок, они будут вести дела конкурентным способом, из-за которого в американском бизнесе могут получиться и меньшие доходы, чем если бы у нас была кучка увальней и один Джек соревновался с ними. Если существует большое разнообразие в качестве менеджмента, это сильно увеличивает шансы на то, что сравнительно большое количество человек получат великолепный доход.

Так что я бы сказал, что многие вещи в бизнесе, включая технологии, на самом деле обладают тем же эффектом. Представьте, что вы пошли на парад и стали в толпе наблюдать за оркестром, марширующим по улице. Вы поднимаетесь на цыпочки. Еще через тридцать секунд все остальные тоже поднимаются на цыпочки, для ваших ног это будет сущий кошмар, хотя в итоге видеть лучше вы не будете.

Капитализм обычно нейтрализует сам себя, точно таким же образом в плане улучшений. Это чудесно, потому что качество бизнеса и жизни улучшается, конечно. Но самое сложное – это стоять на цыпочках так, чтобы этого никто не заметил.

Недавняя волна слияний была несколько сумбурной. Не могли бы вы прокомментировать, какую ценность создадут эти слияния для акционеров?

БАФФЕТТ: На самом деле мы вдвоем хотели бы сделать небольшое заявление…

[смех]

Это не прекратится. Слияния будут мотивированы тщательным рассмотрением компаний. На самом деле существует определенный синергетический эффект в большом количестве слияний. Но будет этот эффект или нет, слияния все равно будут происходить.

Исполнительный директор компании не может быть тряпкой. Ему не будет чужд животный дух. И это становится заразным.

Я был директором девятнадцати различных акционерных обществ на протяжении своей жизни и могу сказать, что встречи выливаются в приобретение и слияние гораздо чаще, когда конкуренты определенной компании тоже делают нечто подобное. Пока наша экономика работает так, как сейчас, думаю, она работает очень неплохо, мы еще не раз увидим такое. В общем-то, оживленный рынок обычно порождает большое количество слияний, потому что валюта каждого более полезна в данных условиях. Через несколько недель Berkshire Hathaway согласилась заплатить $23,5 миллиарда акциями, чтобы купить General Re, третью по величине компанию в мире в сфере перестрахования.

ГЕЙТС: Я думаю, что хорошо обладать здоровым скептицизмом. Но General Motors была создана благодаря реструктуризации автомобильной индустрии – от компаний, которые производили определенные детали, до компаний, которые делали всю работу. И те, кто это пропустил, были просто уничтожены.

Мы купили много небольших компаний, для нас это было жизненно важно. Эти компании сами по себе не выжили бы на рынке, но их способности в комбинации с нашими позволили создать лучший набор продуктов, чем если бы это происходило по отдельности.

Я думаю, в банковской индустрии на данный момент банкам средних размеров лучше будет поучаствовать во всем ныне происходящем. Столько банков в нашей стране и не нужно, так что некоторые просто закроются. Но происходит и много глупых слияний.

В конце концов, становятся ли акционеры богаче после слияния компаний?

БАФФЕТТ: В большинстве сделок лучше быть целью, нежели приобретателем. Приобретатель платит за то, что ему приходится тащить в свою пещеру тушу побежденного животного.

Однако я подозрительно отношусь к людям, которые покупают компании каждую неделю. Если рассматривать выдающиеся компании – скажем, Microsoft, или Intel, или WalMart, – их рост по большей части был внутренним. Очень часто, если какая-то компания приобретает слишком много других, им кажется, что они используют лишь «игрушечные деньги», однако определенные аспекты этой игры могут выйти боком.

Кроме того, я бы хотел, чтобы компании, подвергшиеся слиянию, продолжали управляться по старой схеме, вместо того чтобы по уши зарыться в бухгалтерию и выдвигать крупные реструктуризационные изменения. Я становлюсь недоверчивым, если происходит слишком много действий. Мне нравится наблюдать естественный рост.

6. Какая чушь!

Уоррен и Билл рассматривают свои ошибки, своих бизнес-партнеров и преемственность менеджеров

Какое самое лучшее бизнес-решение вы приняли?

БАФФЕТТ: По сути, в принципе начать этим заниматься. Лучшая характеристика инвестиционного бизнеса в том, что вам не приходится заключать много сделок, чтобы преуспеть. На самом деле, если бы, когда вы выпускались из бизнес-школы, вам давали бланк с двадцатью строчками, то каждый раз, принимая хорошее инвестиционное решение, заполняли бы одну из строчек, – большего вам и не дано. Это все. За всю жизнь вы примете только двадцать хороших инвестиционных решений. И вы могли бы стать очень богатым, между прочим. Здесь и не нужно искать пятьдесят хороших идей.

«Невозможно хорошо разбираться в инвестировании до тех пор, пока вы не научитесь мыслить независимо».

Надеюсь, то решение, которое я принял вчера, было хорошим. Но они всегда были просты и очевидны для меня. Суть в том, что вы распознаете отличную сделку, когда увидите ее. Они такие дешевые. Когда я выпустился из Колумбийского университета, штудировал справочники Муди страницу за страницей – справочники индустриальных компаний, транспортных компаний, финансовых компаний, – я просто искал. И нашел акции по цене одноразового заработка. Это была Genessee Valley Gas, крохотная коммунальная компания на севере штата Нью-Йорк, которая продавалась по цене одного заработка. По поводу нее не было никаких брокерских докладов, никакой информации, однако необходимо было лишь перевернуть страницу. Сделка отлично сработала, и я на самом деле пролистал эту книгу второй раз. Билл в то время читал энциклопедию World Book. С тех пор он не считает ее бизнесом.

ГЕЙТС: Мы сегодня за завтраком разговаривали о том, какое из решений Уоррена было самым худшим. Подобное сложно найти, потому что его показатели просто невероятны. Но решили, что, по некоторым меркам, покупка той компании, в честь которой названа его нынешняя – Berkshire Hathaway, – была, вероятно, его худшим решением.

БАФФЕТТ: Это правда. Мы влезли в ужасный бизнес потому, что компания дешево продавалась. Я называю этот подход к инвестированию «окурок». Вы находите окурок, он размяк, сморщился, но в нем осталась еще одна затяжка, и он достался вам бесплатно. Такой и была Berkshire, когда мы купили ее – она продавалась по стоимости ниже оборотного капитала, – но это была ужасная, ужасная ошибка.

Я принял кучу плохих решений, которые стоили нам миллиарды долларов. Они скорее были ошибками упущения, чем ошибками допущения. Однако я не переживаю по поводу того, что не купил Microsoft, потому что не понимаю этот бизнес. И бизнес Intel я тоже не понимаю. Но есть сферы, в которых я прекрасно разбираюсь, – например, Fannie Mae была одной из компаний моей сферы компетентности. Я принял решение купить ее, но просто почему-то этого не сделал. Мы заработали бы миллиарды долларов. Но не заработали. Традиционный бухучет не учитывает этого, но, поверьте, убытки мы понесли колоссальные.

ГЕЙТС: Должен признаться, что для меня лучшим принятым бизнес-решением оказался правильный выбор сотрудников. Решение основать бизнес вместе с Полом Алленом, вероятно, одно из первых в списке, второе – что я нанял своего друга Стива Балмера, который с тех пор является моим основным бизнес-партнером. Очень важно иметь рядом человека, которому полностью доверяешь, который предан делу, разделяет твое видение, всегда тебя проверяет, и у которого, однако, немного отличный от твоего набор навыков. Когда я советуюсь с ним по поводу некоторых идей, знаю, что он скажет: «Эй, подожди-ка, а ты думал об этом? А вот об этом?» Общение с человеком, который обладает такого рода интеллектом, не только делает бизнес интереснее, но на самом деле ведет к большому успеху.

БАФФЕТТ: У меня тоже есть такой партнер – Чарли Мангер, – и вот уже долгие годы он делает для меня именно то, о чем говорит Билл. Однако с мнением Чарли стоит аккуратнее обходиться, потому что он всегда говорит, что мои идеи – чепуха. Если он говорит, что это глупость несусветная, чаще всего так и есть, но если просто говорит, что я говорю глупость, я принимаю это как голос в мою пользу.

Кажется, что успех ваших компаний определяется вашими лидерскими способностями. Что произойдет, когда вас не станет?

БАФФЕТТ: Это предположение неверно. Я буду продолжать свою работу примерно еще лет пять после того, как умру, и даже подарил директорам спиритическую доску, чтобы они оставались со мной на связи. Но если спиритическая доска не сработает, в компании все равно есть прекрасные менеджеры, которые могут делать то же, что делаю я. Люди не перестанут пить колу, если я умру сегодня вечером, не перестанут бриться, есть конфеты See’s или батончики Dilly Bars, ничего подобного. Наши компании выпускают великолепные продукты, ими управляют выдающиеся менеджеры, и руководству Berkshire необходим лишь человек, который сможет ассигновывать капитал и следить, чтобы в компании работали правильные менеджеры. Мы нашли людей, которые будут этим заниматься, и совет директоров Berkshire знает, кто это.

На самом деле я уже отослал одно письмо, в котором говорится, что следует делать в случае моей кончины, и есть еще одно, адресата которого вы в свое время узнаете. Начинается оно со слов «Вчера я умер», а далее следуют указания по поводу дальнейших планов компании.

ГЕЙТС: Мое отношение очень похоже на отношение Уоррена. Я хочу продолжать заниматься тем же, чем и сейчас, еще долгое время. Думаю, лет через десять или около того, даже если я все еще буду полностью заниматься Microsoft, потому что это – мое дело, выберу кого-нибудь еще в качестве исполнительного директора.

БАФФЕТТ: Я вижу несколько рук в аудитории.

ГЕЙТС: Пройдет немало времени с этого момента, но наши топ-менеджеры всегда сидят и говорят о преемственности вообще, потому что мы стараемся давать людям возможность двигаться вперед. Мы не хотели бы создавать ощущение стагнации в компании, чтобы сотрудники не чувствовали, что надо уйти в другой бизнес, решать более значимые проблемы. Наш рост здесь очень помогает. Мы создаем серьезные рабочие места для людей. Выбор следующего директора – я об этом очень много думаю, но еще есть, вероятно, хотя бы пять лет, прежде чем мне придется принять какое-то более конкретное решение. Если произойдет что-то непредвиденное, что ж, есть и запасной план.

7. Я займусь благотворительностью, когда буду готов

Билл и Уоррен объясняют, почему собираются пожертвовать 99 % своего богатства

Как самые успешные бизнесмены в мире, какую роль вы отводите себе во внесении вклада в общество? И как вы используете свое влияние, чтобы и другие сделали свой вклад?

БАФФЕТТ: У нас похожая философия на этот счет. Я могу сказать за себя, что 99 с лишним процентов состояния верну обществу, просто потому, что общество невероятно хорошо со мной обращалось.

Мне везет. Я не умею быстро бегать, но имею такие способности в определенном смысле, что в капиталистической экономике достигаю неплохих успехов. Я не создан для футбола, не создан для игры на скрипке. Я занимаюсь тем, что очень хорошо оплачивается в этом обществе. Как говорит Билл, если бы я родился раньше, стал бы обедом для какого-нибудь животного.

Я не верю в право по рождению. Честно говоря, я не считаю, что квотербеком футбольной команды Небраски в следующем году должен быть старший сын квотербека команды Небраски двадцать два года назад. Так же как не думаю, что наша олимпийская команда в 2000 году должна состоять из детей спортсменов, которые участвовали в Олимпиаде в соответствующих видах спорта в 1976 году.

Мы верим в меритократию, когда дело касается спорта и подобных вещей. Так почему бы не ввести меритократию в отношении продуктивных способностей? Позвольте ресурсам направляться к тем, кто использует их лучше всего, и тогда, я считаю, они должны будут вернуть их обратно обществу, когда справятся со своей задачей.

ГЕЙТС: Это отличная философия, не говоря уже о том, что передать по наследству большое количество денег может быть плохо для тех, кто их получит.

БАФФЕТТ: Лучше не выносить это на голосование.

Используете ли вы свое влияние успешных бизнесменов на других, даже тех, кто не так успешен, чтобы убедить их заниматься благотворительностью?

БАФФЕТТ: Давайте я предложу другой способ рассуждений на эту тему. Давайте предположим, что за сутки до того, как вы родились, появился джинн и сказал: «Ты кажешься мне победителем. Я сильно в тебя верю и позволю тебе устанавливать правила общества, в котором ты родишься. Ты можешь устанавливать экономические и социальные правила, и те правила, которые ты установишь, будут применяться во время твоей жизни и во время жизни твоих детей».

И вы говорите: «Что ж, это прекрасно, а в чем загвоздка?»

А джинн отвечает: «Загвоздка вот в чем. Ты не знаешь, родишься ли ты богатым или бедным, белым или черным, женщиной или мужчиной, здоровым или инвалидом, умным или отсталым». Итак, все, что вы знаете, – это что получите один шанс из 5,8 миллиона. Вы будете участвовать в том, что я называю «яичниковая лотерея». Это – самое важное, что случится в жизни, но вы это никак не контролируете. Этот момент определит не только оценки в школе – он определит все, что произойдет с вами в будущем.

А теперь скажите, какие правила вы хотите установить? Я не собираюсь подсказывать ответы, и никто вам не подскажет; нужно самому придумать. Но ответы повлияют на то, что вы напишете в своем завещании, на вещи подобного рода. Вы захотите создать систему, которая производит больше продуктов и услуг. На планете живет большое количество людей, и вы захотите, чтобы они жили довольно хорошо, чтобы дети жили лучше, чем вы, и чтобы ваши внуки жили лучше, чем ваши дети. Вы захотите создать систему, в которой Билл Гейтс, Энди Грув и Джек Уэлш будут работать гораздо, гораздо больше после того, как им уже не нужно будет работать. Вы захотите, чтобы самые одаренные люди работали более двенадцати часов в день. Итак, вы, должно быть, захотите создать систему, которая будет стимулировать выпуск продукции и услуг.

Вы также захотите создать систему, которая заботится о тех, кому не повезло. Если в этой системе будет производиться достаточно продуктов и услуг, то вы сможете о них позаботиться. Вы захотите сделать так, чтобы люди не беспокоились о том, что будут болеть в старости, и не боялись идти поздно вечером домой. Вы захотите создать систему, в которой люди будут свободны от страха до определенной степени.

Так что вы попытаетесь устроить все, исходя из предположения, что у вас есть товары и услуги для решения подобных проблем. Вы захотите создать равенство возможностей – короче говоря, хорошую систему государственных школ, – чтобы чувствовать, что каждый талантливый ребенок получит необходимые условия для развития. И система налогов будет сформирована, основываясь на этом. А что делать с деньгами, которые вы зарабатываете, – это еще один вопрос для размышления. Вообще, все придумывают разные системы. Я предлагаю вам поиграть в эту игру.

Как вы рассматриваете себя с точки зрения лидеров в аспектах жизнедеятельности человеческого опыта, отличных от бизнеса?

ГЕЙТС: Если хорошо разбираешься в чем-то, нужно быть осторожным – не стоит полагать, что умеешь делать все, порой это вещи, которые вообще не обязательно уметь. Я каждый день прихожу на работу, где мы с отличной командой бьемся над вопросом, как сделать отличное программное обеспечение, стараемся получить обратную связь от клиентов, проводим исследования. И это – типичная работа для меня, я достиг успеха в этом, но люди почему-то ожидают, что я разбираюсь во всех вопросах, что далеко не так.

Я действительно думаю, что некоторые способы нашего управления компанией – например, методы рекрутинга и создание ниши на рынке, использование фондовых опционов – будут хорошими уроками для других бизнесов. Я всегда стараюсь быть осторожным и не предполагать, что мы нашли решение всем проблемам.

БАФФЕТТ: Можно многому научиться, изучив Microsoft и Билла. И больше всего вы узнаете, изучая то, как год за годом он делает свою работу. Но если бы он посвятил 5 % или 10 % тому, чем он сейчас занимается, а остальное внимание стал уделять другим вещам – общество бы сильно обеднело, по моему мнению.

«Если вы все такие умные, то почему я тогда такой богатый?»

Билл прав относительно некоторых вещей – например, реформы финансирования избирательных кампаний: может, и стоит занять какую-то позицию. Но все же не стоит говорить, что весь мир должен следовать твоей позиции. Я не доверяю людям, которые хорошо справились с одним делом – это может быть также хороший спортсмен или деятель искусства, которые потом начинают думать, что имеют право диктовать всему миру, как вести себя в том или ином случае. Считать, что мы дадим лучший совет по любому вопросу только потому, что заработали много денег, это просто безумие.

Заметка редактора: ответив на последний вопрос, два миллиардера раскланялись и спешно покинули сцену, хотя зрители определенно послушали бы их еще пару часов. Но нет: их еще ждал бридж.

Дом, построенный на песке

Одним из самых выдающихся из всех подвигов, совершенных Биллом Гейтсом, было убедить Уоррена Баффетта поехать в отпуск. Так как Баффетт считает свой офис в Омахе самым приятным местом в мире, нахождение где-то еще, на интуитивном уровне, его не привлекает. Даже несмотря на это, Билл и Мелинда Гейтс позвали его и его первую жену, покойную Сьюзи Баффетт, поехать на две недели в Китай в 1996 году и почти на две недели на Аляску и в западные парки США в 1998 году.

К сожалению для Баффетта, его поездка в августе на Аляску в том году совпала с решением, принятым всего за несколько часов до нее, – попытаться купить огромный, переполненный проблемами торговый портфель, которым владел разваливающийся хедж-фонд Long-Term Capital Management (LTCM). В статье описано, как эта фирма, под предводительством Джона Меривезера, пыталась выжить и как у Баффетта, временами работавшего с фьордов Аляски, не получилось заключить с ними сделку.

Вместо этого консорциум из четырнадцати банков скрепя сердце собрал $3,6 миллиарда, чтобы LTCM оставалась на плаву какое-то время. Все боялись, что банкротство компании приведет к крупным потерям их собственных торговых позиций. Надзорная группа, установленная банками, приступила к работе над продажей 60 000 инвестиционных позиций LTCM, работая – что иронично – с Меривезером и партнерами, которые настаивали на том, чтобы остаться на этой арене. К концу 1999 года надзорной группе удалось вернуть $3,6 миллиарда, собранных банками, и в 2000 году LTCM была ликвидирована.

Как бы эта сделка сработала для Баффетта, если бы он тогда купил этот портфель из 60 000 позиций, узнать невозможно, потому что невозможно сказать, как бы группа компаний, включая Goldman Sachs, справилась бы с разборкой портфеля. Когда его недавно попросили прокомментировать дело с LTCM, Баффетт сказал, что все еще не может понять, как менеджеры компании, широко известные своей мудростью, оказались в ситуации, когда могли бы потерять все свои деньги. Подобное поведение не является социально допустимым в Berkshire, где всегда напомнят: «Вам нужно разбогатеть только один раз».

Видимо, так и не поняв этого, Меривезер после сокрушительного провала LTCM не слишком успешно работал над второй попыткой стать богатым в том же бизнесе. В 1999 году он основал хедж-фонд JWM Partners, который долгие годы зарабатывал приличные деньги и вырос примерно до $3 миллиардов, но потом понес большие убытки во время кредитного кризиса. Фонд был ликвидирован в 2008 году. На следующий год Меривезер открыл JM Advisors Management, инвестиционные показатели которого не были публично оглашены.

Кэрол Лумис

Примечательная особенность сокрушительного провала Long-Term Capital в том, что, несмотря на тщательные и бесконечные разговоры в прессе, он все равно остается загадкой для многих читателей. Действительно, в этом деле слишком много сторон, и оно настолько сложное, что приводит в абсолютное замешательство. По этой причине Fortune не будет утверждать, что данная статья расскажет вам все, что необходимо знать о Long-Term Capital, или откроет более обширную картину. Но мы определенно знаем и понимаем, как ни одно другое издание, какую роль в этом деле сыграл заметный инвестор Уоррен Баффетт, который долгое время был другом автора этой статьи. Роль Баффетта была важна, драматична и, не без иронии, достигла своей кульминации в четыре определенных сентябрьских дня. Более того, его роль, вероятно, еще не сыграна до конца.

События, которые произошли в Long-Term Capital в сентябре, числятся среди нескольких ясных вещей в этом деле. Большую часть сентября огромный хедж-фонд висел на волоске от банкротства и был в итоге спасен только благодаря вливанию $3,6 миллиарда от консорциума из четырнадцати банков и брокерских фирм – все кредиторы, боявшиеся, что банкротство фонда, который задолжал более $100 миллиардов, может сделать с их собственными финансами. В этом процессе активно участвовал и Федеральный резервный банк Нью-Йорка, чтобы предотвратить эффект домино, который быстрая ликвидация активов фонда могла бы создать на и без того неустойчивом международном рынке ценных бумаг. Так, Федеральный резервный банк Нью-Йорка сыграл роль крестного отца в сделке по спасению фонда, собрав кредиторов в своем офисе и наблюдая за их переговорами.

В центре этого дела, как всегда, был основатель хедж-фонда и главный менеджер, когда-то ведущий игрок компании Salomon Brothers, Джон Меривезер. Меривезер окружил себя выдающимися коллегами, многие из которых имели профессорские степени в области математики и финансов, чтобы они размышляли над трейдинговыми стратегиями, разработанными компьютером, которые, как предполагалось, были пуленепробиваемыми. В Гринвиче, штат Коннектикут, в офисе управляющей компании хедж-фонда, Long-Term Capital Management, соотношение IQ на квадратный метр, возможно, было больше, чем в любом другом существующем заведении. И, определенно, там больше всего обладателей Нобелевских премий на квадратный метр. В LTCM их было двое: Майрон Шоулз и Роберт Мертон, которые чуть менее года назад поехали в Швецию, чтобы получить самую почетную награду в мире за достижения в экономике.

Бедствие, которое выпало на долю этого мозгового центра, напоминает первую строчку «Я видел лучшие умы моего поколения, разрушенные безумием»… В LTCM лучшие умы были разрушены самым старым и, как известно, вызывающим самое сильное привыкание наркотиком финансового мира – заемным капиталом. Если бы фонд не стал жадно разрастаться, он все еще, возможно, действовал бы, занимался своим делом, и мозговые клетки нобелевских лауреатов работали бы вместе с ним. Но благодаря стратегии фонда их лавры поменялись на утешительный приз финансовых рынков, а именно – компания по большому счету была с позором стерта с лица земли, и теперь они считаются высокомерными неудачниками.

И тут возникает вопрос, почему Уоррен Баффетт вдруг захотел подобрать конкретно эту случайную жертву – однако решил сделать именно это. Он начал действовать в среду, 23 сентября. Федеральный резервный банк Нью-Йорка проводил переговоры с банками и брокерскими фирмами, которым Long-Term Capital задолжал невероятное количество денег и у которых, в их собственных интересах, просили собрать деньги, чтобы оттянуть банкротство фонда. Участниками переговоров была очень могущественная группа – от каждого банка и фирмы присутствовали исполнительные директора или другие крупные начальники, – и атмосфера там была полемическая. Никто из участников на самом деле не хотел вкладывать еще деньги, однако банкротства боялись все.

Когда группа кредиторов уже была готова договориться о возобновлении переговоров утром среды, Уильям Макдону, президент Федерального резерва Нью-Йорка, узнал от Goldman Sachs – который сам был кредитором Long-Term Capital, – что он мог предоставить альтернативное финансовое предложение. Макдону объявил перерыв и выслушал, как директор Goldman приводит убедительные доводы в пользу предложения от Berkshire Hathaway и Баффетта взять фонд под свой контроль. Условия были запутанные – они будут описаны ниже, – но, по сути, группа Баффетта предлагала вложить $4 миллиарда и стать менеджером Long-Term Capital. Из этих $4 миллиардов $3 миллиарда вложила бы Berkshire, $700 миллионов – страховая компания American International Group и $300 миллионов – Goldman Sachs.

Это предложение дошло до Меривезера, и именно тогда погибло. Непонятно, по какой причине. Баффетт считает, что сделка не состоялась потому, что Меривезер и другие управляющие LTCM просто не хотели принимать его условия, из-за которых остались бы без работы и с небольшим количеством денег. Со своей стороны Меривезер и другие партнеры LTCM сказали Макдону, что предложение Баффетта имеет структурные недостатки, и, таким образом, им не подходило.

Поддавшись этому аргументу, Макдону возобновил встречу и сказал кредиторам, по существу, что их помощь опять была единственным выходом. Один из исполнительных директоров, присутствовавших там, недавно рассказал Fortune, что Макдону объяснил всем: другая сделка не произойдет из-за структурных проблем. Скрепя сердце директора вернулись к переговорам о плане спасения, и каждому участнику пришлось вложить очень большую сумму денег, от $100 миллионов до $350 миллионов.

Предположим, спросил журналист Fortune того же директора, что Макдону сказал бы, что сделка не состоится потому, что Long-Term Capital не понравились условия. «Я думаю, – ответил исполнительный директор, – что послал бы Меривезера куда подальше». Конечно, добавляет он, переговоры могли бы тогда стать серьезной проверкой на прочность. Возможно, Меривезер посчитал бы, что предпочитает банкротство управлению Баффетта. Потом кредиторы вернулись бы к обсуждению вопроса, устраивает ли их банкротство. И тогда было бы непонятно, кто отступит первым.

Чтобы понять, как и Long-Term Capital, и ее кредиторы, – и вдобавок Федеральный резерв – попали в эту невероятную переделку и почему Баффетт добровольно вызвался разобраться в этом очевидном хаосе, необходимо посмотреть на характер этого хедж-фонда и его босса, Джона Меривезера. До августа 1991 года Меривезер был вице-президентом Salomon и отвечал за торговлю ценными бумагами с фиксированным доходом, а также «за собственные торговые операции», то есть инвестиции собственных средств компании. Меривезер зарабатывал для компании большие деньги, его любили, им восхищались, о нем отзывались с глубоким уважением и почетом люди, которые работали на него. «Сразу на ум приходит Британская Гвиана, – сказал недавно бывший управляющий Salomon Brothers. – У Джона был практически свой культ».

«Даже каждый из друзей Баффетта думает, каково это – быть им».

Потом возник скандал в Salomon с казначейскими облигациями, произошедший из-за Пола Мозера, одного из главных людей Меривезера. Тогда Мозер признался Меривезеру в апреле 1991 года, что напортачил со ставками на облигации Казначейства; Меривезер тут же доложил своим начальникам, Джону Гатфреунду и Томасу Штраусу, эти новости; все заключили, что надо сообщить в Федеральный резерв; и все же никто так и не сообщил. Скандал в итоге разразился в августе, Мозера уволили, Гатфреунд и Штраус ушли со своих постов под давлением. На помощь пришел Баффетт, глава самого крупного акционера Salomon, компании Berkshire.

В первые два дня председательства Баффетта в компании Salomon судьба Меривезера была неопределенной. Многие из действующих партнеров Salomon теперь были настроены против и хотели, чтобы он ушел. Но Баффетт не был уверен, что это было честно – уволить Меривезера, так как он действовал ответственно и незамедлительно, тут же рассказав о преступлении Мозера главам фирмы. В итоге Меривезер сам принял решение уйти, сказав Баффетту, что, по его мнению, так будет лучше для компании.

Постепенно люди, работавшие на Меривезера, ушли из Salomon, чтобы присоединиться к его бизнесу. Точные данные о том, чем они занимались, мир увидел в 1993 году, когда Меривезер анонсировал свои планы основать хедж-фонд под названием Long-Term Capital. На самом деле Long-Term Capital состоит из различных инвестиционных инструментов, нескольких партнерств и нескольких корпораций; некоторые из них базируются в США, некоторые – на Каймановых островах. Почему Кайманы? Для того чтобы офшорные инвесторы, а также отдельные инвесторы из США могли избежать подоходного налога США – раздражающий момент, конечно, особенно если вспомнить, как старался Федеральный резервный банк в сентябре ради фонда. Однако все эти инструменты обеспечивали деньгами огромный фонд, который назывался Long-Term Capital Portfolio L.P., товарищество на Кайманах.

Именно этот фонд стал покупать позиции, которые диктовали его инвестиционные менеджеры, Меривезер и команда. С самого начала фонд четко установил, что его менеджеры предлагают производить трейдинговые стратегии, у которых займет время – от шести месяцев до двух лет или больше, – чтобы принести выгоду. По этой причине LTCM установил правило, согласно которому инвесторы фонда не могли выводить средства ежеквартально или ежегодно, что является обычной практикой для хедж-фондов, но оставят деньги внутри фонда до конца 1997 года.

Что касается стратегий, менеджеры фонда предложили производить сравнительно немного покупок, которые несли в себе направленный риск, и вместо этого сконцентрироваться на получении небольшого дохода от тщательно хеджированных позиций, особенно на биржах ценных бумаг с постоянным доходом. Пара примеров хорошо проиллюстрирует некоторые особенности риска, которые важны в этом рассказе. Представьте, что индивидуальный инвестор решил купить акции Cendant, которые в теории должны были расти в цене. Это была бы направленная сделка, или «позиционный риск». Предполагая, что инвестор купил не с частичной уплатой по сделке, процентный заработок или потеря денег на каждый доллар будут точно равны проценту взлета или падения цены за акцию Cendant.

Согласно главной стратегии Long-Term Capital, наоборот, необходимо было заключать хеджированные сделки, которые, по мнению экспертов, были бы выигрышными вне зависимости от общего тренда на биржах. Фонд бросил все силы, финансовые технологии и мозги в работу, чтобы идентифицировать секторы рынка облигаций, где доходы не соответствуют общей тенденции доходов в смежных отраслях. Они покупали одни бумаги и сбрасывали другие. Торговля такого типа может приносить прибыль вне зависимости от того, идет ли процентная ставка в общем вверх, вниз или остается на одном уровне. Все, что важно – что две акции в какой-то момент сходятся в одной точке.

При таком типе торговли фонд и не ожидал зарабатывать большой доход на каждый доллар, подвергаемый рискам. Один из инвесторов Long-Term Capital вспоминает, как разговаривал по телефону с несколькими топ-менеджерами фонда в 1996 году и спросил их, сколько они ежегодно зарабатывают прибыли на доллар. Ответ был 0,67 цента.

Подобные доходы не удовлетворили бы инвесторов, если бы нельзя было сильно увеличить инвестируемый капитал, и тут на арену выходили заемные средства. Уверенный, что позиции риска были очень низкими, фонд взял огромное количество так называемого «балансового риска», нагромоздив огромный пласт долга на свой сравнительно небольшой кусочек капитала. В 1996 году, когда инвестору сказали о 0,67 %, фонд имел соотношение $30 балансового долга на каждый доллар реального капитала. За счет заемных средств в соотношении 30 к 1 доход в 0,67 % на каждый доллар, поставленный на риск, производит здоровых 20 % дохода на капитал.

Такое большое использование кредитов звучит опасно – как в конце концов и оказалось. Но LTCM всегда считал, что их финансовые технологии и тщательно сконструированные хеджи составляли консервативный профиль риска для фонда. В октябре 1994 года LTCM выразил это убеждение в письме, которое послал своим инвесторам. К письму была приложена таблица, показывающая уровень дохода, на который фонд может рассчитывать за год, также были указаны вероятности потерь, если дела пойдут плохо. Например, в таблице было показано, что если фонд поставит целью 25 % прибыли, что было поистине типичной целью для деятельности компании – вероятность, что она на самом деле в итоге потеряет 20 % капитала или более, была несущественной, 1 к 100. Таблица даже не рассматривала большие потери.

Это все было бы смешно, если бы не было так трагично. За первые три месяца 1998 года фонд потерял почти 50 % своего капитала и в сентябре пострадал еще больше – потери приближались к цифре около 90 %. «Что показывает нам, – говорит Уоррен Баффетт, – что подо всей этой математической элегантностью – под всеми этими Beta и Sigma – был просто зыбучий песок».

По крайней мере, одного из инвесторов Long-Term Capital волновала та же мысль. Инвестор, который рассказал о прибыли фонда в 0,67 %, написал две заметки после этого разговора. Недавно он показал их журналу Fortune. В одной было сказано: «Неужели они не отличаются от любой другой фирмы на Уолл-стрит – Вear, или Salomon, или Goldman? Это собственнический бизнес, без надзора над ним, или агентский бизнес?»

Во второй заметке рассматривалось еврейское слово «kishka», которое фигурально означало «ощущения в кишечнике». В заметке говорилось: «Они не принимают во внимание никаких «внутренних ощущений» в управлении портфелем. Они получили компьютерную систему, выигравшую Нобелевскую премию. Сломается ли она когда-нибудь? Может, лучше поставить у руля человека с интуицией и вот этим самым «kishka»?»

Учитывая, насколько жизнеспособно выглядел фонд в первые четыре года существования, с поздней зимы 1994 года до весны 1998-го, не многие инвесторы волновались по поводу «kishka». Структура Long-Term Capital требовала от своих инвесторов платить менеджменту компании необычно высокую зарплату: во-первых, ежегодно 2 % на капитал, который инвестор имеет в фонде, и второе, 25 % заработанного дохода. Даже при этом инвесторы фонда заработали 20 % за десять месяцев 1994 года, когда фонд действовал, 43 % в 1995 году, 41 % в 1996 году и 17 % в 1997 году. Более того, согласно ежемесячным показателям фонд плавно двигался вперед, переживая лишь небольшие колебания в своих результатах.

Как песня сирены, эти факты привлекали поток новых денег. Это происходило даже несмотря на то, что менеджеры фонда держали подробности трейдинговых стратегий под строгой завесой секретности, обеспечивая инвесторов лишь небольшой подсказкой о том, как фонд приносит прибыль. К осени 1997 года, благодаря комбинации взносов и реинвестированных доходов, капитал фонда вырос примерно до $7 миллиардов.

В этот момент дела приняли неожиданный оборот: LTCM сама заключила, что фонд имеет слишком большой капитал для инвестиционных возможностей, открытых для него, и заставила многих своих инвесторов, а именно тех, кто вложил деньги позже, вывести средства из предприятия. Многие из исключенных инвесторов упирались руками и ногами, и по крайней мере один протестовал настолько яростно, что LTCM позволила ему остаться в деле. Эта ярость возникала частично потому, что главным партнерам LTCM и другим инсайдерам было позволено оставить свои доли полностью в фонде. Другими словами, может быть, привлекательных инвестиций, в конце концов, было не так уж мало. Когда дым рассеялся в конце 1997 года, в фонде было $4,7 миллиарда капитала, из которых около $1,5 миллиарда принадлежало инсайдерам.

В тот момент у фонда также был долг порядка $125 миллиардов, что означало, что индекс балансового левериджа составлял примерно 25 к 1. Это недооцененные возможные риски, так как фонд всегда агрессивно торговал внебалансовыми производными контрактами, которые по природе своей создают дополнительную долговую нагрузку. Только инсайдеры знали в конкретный момент времени, сколько составляли риски участия в деривативных сделках – но будьте уверены, что если балансовая долговая нагрузка в конце 1997 года была 25 к 1, то общая долговая нагрузка была гораздо больше.

В определенном смысле, эта долговая нагрузка своим появлением была обязана очередному культу Меривезера, и на этот раз его последователями были банки и брокерские фирмы, увлеченные перспективой инвестировать в фонд. Кредиторы любят таких клиентов – крупных, активных, солидных, и именно таким имиджем обладал Long-Term Capital. Большинство кредиторов фонда, казалось, не так уж критично смотрели на использование заемного капитала. На самом деле многие шли навстречу фонду, предоставляя льготные условия по кредитам – например, отказ от гарантийного обеспечения. Многие с радостью заключали деривативные контракты с фондом, увеличивая общие риски перед событием, которое скоро станет, хоть они этого и не знали, сплошной катастрофой.

Год катастрофы, 1998-й, начался довольно спокойно, но в мае колебания рынка стоили фонду 6 % убытков, а в июне еще 10 %. Этих ударов, о которых фонд и знать не знал за всю историю своего существования, было достаточно, чтобы заставить Меривезера разослать специальное письмо своим инвесторам. В нем говорилось, что LTCM был «по понятным причинам разочарован» результатами мая и июня, но тем не менее верил, что будущая прибыль, согласно инвестиционным стратегиям фонда, ожидается хорошей. В июле фонд существовал преимущественно спокойно.

А потом наступил август – ужасный, ужасный август. Россия произвела девальвацию валюты, и инвесторы по всему миру стали делать ставки на качество. LTCM рассчитывал совсем не на это в нескольких разных трейдинговых стратегиях. Например, в какой-то момент они производили парные покупки, которые, в сущности, делали ставку на уменьшение разрыва между доходностью промышленных облигаций, отнесенных к классу AA и аналоговых казначейских бумаг США. Ставка выглядела неплохо, потому что сфера применения была сравнительно широкой по сравнению с историческим уровнем. Но когда началась погоня за качеством, доходность по казначейским бумагам сильно просела, и разница между государственными и корпоративными доходами еще больше увеличилась. Результат был катастрофическим. Фонд только за август потерял 40 % своего капитала, оставшись всего с $2,5 миллиарда. Поразительно, но у него все еще было порядка $100 миллиардов долга.

Примерно к этому моменту главы фонда и по крайней мере несколько кредиторов начали серьезно волноваться. Засунув свою гордость куда подальше на секунду, команда LTCM стала искать инвесторов, которые могли бы выкупить некоторые из их трейдинговых позиций или в противном случае добавить свежий капитал в фонд для формирования более надежного базового капитала. Команда упрашивала, среди прочих, определенных инвесторов, которых выставили из фирмы в конце 1997 года, а также крупных фигур индустрии хедж-фондов Джорджа Сороса и Джулиана Робертсона. Все отказали.

Ночью 23 августа, в воскресенье, LTCM открыл фронт в Омахе. Человек, которому поручено было позвонить Баффетту, Эрик Розенфельд, был одним из главных партнеров LTCM, когда-то был также трейдером компании Salomon и заслужил расположение Баффетта своей преданностью, помогая компании выбираться из дыры после кризиса 1991 года. 45-летний Розенфельд, обычно довольно расслабленный человек, но в этом случае, по словам Баффетта, чувствовалась срочность в предложении Розенфельда продать ему некоторые из крупных арбитражных позиций фонда. Баффетт отказался.

В среду Розенфельд опять позвонил Баффетту, на этот раз к разговору присоединился Меривезер. Не мог ли Баффетт встретиться следующим утром в Омахе с еще одним главным партнером LTCM, Лоуренсом Хилайбрандом? На встрече 39-летний Хилайбранд, также бывший трейдер компании Salomon, который также был у Баффетта на хорошем счету, описал трудную, но все еще надежную защищенную ситуацию в портфеле Long-Term Capital и стал уговаривать Баффетта стать крупным инвестором фонда. Хилайбранд также обрисовал причину спешки: в конце августа, то есть всего через несколько дней, фонду придется сказать инвесторам и заемщикам, сколько LTCM потерял за месяц, и они будут очень рады добавить к цифрам утверждение, что существует договоренность об обеспечении финансирования, которое облегчит долговую нагрузку фонда. Баффетт вежливо извинился и просто сказал, что не заинтересован в этом.

«Вариации деривативных контрактов ограничены только воображением людей».

Баффетт вспоминает свой последующий разговор с вице-президентом Berkshire Чарльзом Мангером, в котором сказал, что, хотя позиции в портфеле фонда могут быть довольно логичными, у него нет желания сделать из Berkshire инвестора хедж-фонда. Он также указал на абсурдность того, что «десять или пятнадцать парней со средним уровнем IQ около 170 сами себя поставили в ситуацию, в которой могут потерять все деньги».

После этого Баффетт больше не думал о Long-Term Capital – до вечера пятницы 18 сентября, когда позвонил партнеру Goldman Sachs Питеру Краусу, которого знал лично. Краус сказал, что чистые активы Long-Term Capital – то есть их капитал – уменьшились до $1,5 миллиарда и что Goldman обзванивает всех в поисках желающих стать крупными инвесторами фонда. «Не интересно», – снова сказал Баффетт. Но потом они решили рассмотреть другие варианты развития событий для Long-Term Capital. Наконец, Баффетту пришла в голову масштабная идея, что Berkshire и Goldman могут совместно предложить цену за весь фонд, убрать правление фонда вместе с Меривезером и заняться управлением самостоятельно. Концепт, говорит Баффетт сегодня, был в том, чтобы терпеливо придержать все позиции фонда и постепенно ликвидировать его, как считал Баффетт, с приличной прибылью.

Это была главная идея, размера, соответствующего доступным наличным миллиардам компании Berkshire, но она не могла возникнуть в худшее время. Баффетт пытался уйти из офиса, чтобы попасть на день рождения внучки. В тот же вечер ему предстояло улететь в Сиэтл, чтобы присоединиться к группе друзей во главе с Биллом Гейтсом, которые планировали потратить почти две недели на тур по Аляске и национальным паркам Запада. Это было очень нехарактерное поведение; Баффетт обычно не интересовался пейзажами. Но близкая дружба с Гейтсом соблазнила его с женой Сьюзан вместе пуститься в это путешествие.

Он намеревался предлагать цену, и Баффетту нужно было обсудить это с Краусом по телефону прямо с просторов дикой природы. Именно так все и происходило, хотя нельзя сказать, что это не принесло разочарований. Достаточно сказать, что даже мегамиллиардер не может установить нормальную телефонную связь из бездонных глубин фьордов Аляски.

Тем не менее предложение цены в $4 миллиарда было сформировано за четыре сумбурных дня, при том что Goldman отказалась вкладывать в партнерство более $300 миллионов, и корпорацию AIG, по предложению Баффетта, попросили принять участие в сделке. Это предложение возникло потому, что у Баффетта были хорошие отношения с председателем совета директоров AIG Морисом Р. Гринбергом, и он посчитал, что этот жест может впоследствии только укрепить их. Еще одна сторона сделки предусматривала, что Goldman будет администратором фонда, как только собственность окажется в руках группы, предлагавшей цену.

Необходимо понимать, что группа собиралась купить, и по какой цене. Она хотела приобрести целый портфель и, соответственно, главный фонд, Long-Term Capital Portfolio L.P. У этого фонда было $1,5 миллиарда собственного капитала в пятницу, 18 сентября. К следующей среде, однако, когда Баффетт уже предложил цену, стоимость активов компании упала до $600 миллионов. Точную цифру никто не знал. В любом случае Баффетт, который никогда не переплачивал, хотел купить фонд со скидкой, и его цена была $250 миллионов. Если бы предложение было принято, деньги достались бы старым инвесторам фонда – включая команду менеджеров Меривезера, – и им тактично сказали, что фонд стоил $4,7 миллиарда в начале 1998 года и уменьшился в цене примерно до одной двадцатой части этой стоимости. Как только $250 миллионов были бы выплачены, группа Баффетта тут же вложила бы дополнительные $3,75 миллиарда, позволившие бы восстановить надежность собственного капитала фонда.

Давайте немного задумаемся над ценой в $250 миллионов. Как только эти деньги появились на арене, Меривезер, если бы ему дали время, по понятным причинам, попытался бы «поторговаться» в поисках большего количества денег. Но если мы говорим о предложении на $4 миллиарда, учитывая довольно неспокойный рынок, предложенной цене нельзя позволять задерживаться на месте. Так что Баффетт наложил строгие временные рамки на свое предложение. Предложение было отправлено по факсу Меривезеру в 11.40 в среду утром, и даны указания, что действует оно всего час и истечет в 12.30.

Тем временем Макдону и группа кредиторов уже много дней пытались составить план спасения и снова собирались в тот день. Так что даже до того, как предложение было отправлено Меривезеру в то утро, Goldman ознакомила Макдону с подробностями сделки, и Макдону позвонил Баффетту, который тогда был на ранчо в Монтане, чтобы подтвердить предложение. Баффетт говорит, что Макдону, казалось, был воодушевлен внезапным появлением плана, альтернативного тому, который они вымучивали с кредиторами. Потом Баффетт позвонил Меривезеру и сказал, что уже выслал предложение. Баффетт четко пояснил, что группа хотела полностью купить портфель Long-Term Capital. Меривезер отвечал уклончиво.

Но после разговора Меривезер тут же начал действовать, и быстро. После краткого разговора с внутренним юристом LTCM он позвонил Макдону и сказал ему, что предложение Баффетта не сработает потому, что у Меривезера не было полномочий продавать компанию. Меривезер являлся генеральным партнером так называемой портфельной компании, но в ней есть также и другие партнеры, и он заявил, что ему придется попросить каждого проголосовать прежде, чем соглашаться на продажу. Очевидно, пояснил Меривезер, что он не успеет этого сделать до 12.30. В этом разговоре Меривезера поддерживал еще один главный партнер LTCM и бывший коллега Макдону Дэвид Маллинс, который был заместителем председателя совета управляющих Федеральной резервной системы до тех пор, пока не начал работать в LTCM в 1994 году.

Группа Баффетта выдвинула предложение, также проконсультировавшись с юристами. Изучив доступные документы Long-Term Capital, хотя они и были неполными, юристы группы заключили, что предложение могло быть принято Меривезером. Кроме того, все на стороне Баффетта считали, что, если у Меривезера был какой-то интерес к этому предложению, он мог бы в предварительном порядке принять его и потом уже разбираться со всеми сложностями.

Но Меривезер не выказал особой заинтересованности в сделке в разговоре с Макдону. Председатель Федерального резервного банка заключил, что он не может не считаться с юридическим аргументом Меривезера или, раз уж на то пошло, воспользоваться своей властью в качестве центрального банка и заставить Меривезера продать компанию. Смирившись, Макдону вернулся к своей мрачной группе кредиторов, чтобы продолжить составлять их план спасения ценой в $3,6 миллиарда.

Как бы Меривезер и другие инвесторы фонда поживали бы при таком раскладе. Частично они владели теми жалкими остатками капитала, которые еще были в фонде и которые в сумме составляли примерно $400 миллионов на конец сентября. Это точная цифра, которую можно сравнить с $250 миллионами в предложении Баффетта, хотя стоит заметить, что Баффетт намеревался отдать деньги наличными, в то время как эти $400 миллионов оставались бы в фонде.

Что касается Меривезера и команды LTCM, они все еще управляли фондом, хотя кредиторы жестко урезали их зарплату в два раза. Кредиторы также посадили шестерых работников в офисы LTCM, дав им указания ликвидировать фонд настолько быстро, насколько это возможно сделать разумным образом. По словам одного из кредиторов с Уолл-стрит, закончить с этим до конца года было бы великолепно.

Есть, конечно, и другой сценарий: кредиторы могли попробовать быстренько найти того, кто будет готов купить фонд – скажем, Баффетт, – кто выйдет вперед и снимет с них груз этого беспорядка. Сделает ли это Баффетт? Кто знает, он не докладывает о своих действиях. Но Баффетт знает, что определенные кредиторы подумывали о том, чтобы связаться с ним.

В любом случае Баффетт вернулся из отпуска, и ему удалось посмотреть 1 октября трансляцию по каналу C-Span 1 о слушании в палате представителей дела о Long-Term Capital. Сцена, которая понравилась ему больше всего: воспоминания конгрессмена Джима Лича, как отец говорил ему избегать всех, кто занимается бизнесом на Каймановых островах. Это напомнило Баффетту о его любимой строчке, которая, кажется, идеально передавала ситуацию Long-Term Capital: «Никогда не знаешь, кто плавает голым, пока не начнется отлив».

26 октября 1998 года

Кэрол Лумис

Джимми и Уоррен Баффетт – родственники?

Мы начнем отвечать на этот вопрос о кровном родстве между оракулом из Омахи и певцом из Маргаритавилля с указания схожих черт, которые просто бросаются в глаза. Оба играют на струнных инструментах: Джимми – на тропической гитаре, Уоррен – на среднем укулеле. («У меня, вероятно, были в группе музыканты и похуже», – шутит Джимми.) Оба они зарабатывают на очень странных инвестициях: Уоррен делает ставки на мебель, страховку и пылесосы, и теперь его активы составляют $35 миллиардов; Джимми делает ставку на образ купающегося в пина коладе бездельника на пляже и создал многомиллионный бренд, в котором тридцать музыкальных альбомов, восемь фильмов, линия одежды, ночные клубы, специализированная звукозаписывающая компания, три романа и сотни приколов для магазина сувениров. Джимми – Козерог; эксперт в области денег Уоррен – Дева, с творческим музыкальным мышлением.

Оба остаются собой и придерживаются того, в чем разбираются: Уоррен избегает акций технических компаний, а Джимми продолжает зарабатывать деньги на песне, которую записал целое поколение назад. Оба являются объектами культа: толпа любителей отдыха собирается на летних концертах Джимми; толпа инвесторов приезжает на встречи акционеров компании Уоррена Berkshire Hathaway – Уоррен и сам зовет это капиталистическим собранием. Оба избегают смены места обитания и изменения образа жизни: Уоррен – закостенелый житель Небраски; Джимми тратит все свое время в мифическом Маргаритавилле. («Спячка, граничащая с ленью», – вот как Баффетт описывает стиль своего управления. Это он говорит о собственном инвестировании, а не о том, как Джимми расслабляется.) И в своей уже классической песне Cheeseburger in Paradise, («Чизбургер в раю») Джимми с чувством поет: «Heaven on earth with an onion slice» – «Рай на земле с тонко нарезанным луком». Гамбургеры – любимая еда Уоррена Баффетта.

Но правда, может, они родственники? Журнал Fortune считает, но не может несомненно доказать, что Уоррен и Джимми – родня. Впервые этот вопрос подняла сестра Уоррена Дорис, которая составляет семейную генеалогию. Через два года после того, как она отправила письма с вопросниками всем ста двадцати пяти Баффеттам в США, ей позвонил заинтересованный Джимми. «Он сказал: «Я хочу оказаться родственником вашей семье, ведь вы богаты и знамениты, – вспоминает Дорис. – А я ответила: «Мы тоже хотим оказаться тебе родственниками, потому что ты богат и знаменит».

Исследования Дорис обнаружили три возможные связи по предкам: Джон Баффетт, бедный фермер XVII века с Лонг-Айленда; моряк из Ньюфаундленда, хвалу которому Джимми воздал в песне «Son of a Son of a Sailor» («Сын сына моряка»), и остров Норфолк в южной части Тихого океана, который населяют сотни Баффеттов (а также многие потомки участников мятежа с острова Баунти). Когда Дорис и Джимми обнаружили, что остров Норфолк раньше был местом ссылки осужденных, они потеряли надежду: столетия близкородственных связей стерли семейные линии.

«Понимание того, на что не стоит обращать внимания, столь же важно, как понимание того, на чем следует сфокусироваться».

Несмотря на отсутствие абсолютных доказательств, что они родственники (на время выхода журнала еще не было произведено ДНК-тестов), Уоррен и Джимми стали друзьями. Джимми настаивает, что «Дядя Уоррен» не дает ему никаких инвестиционных подсказок, известно, что они любят петь вместе. «Я думаю, он хочет попасть в мое завещание, – шутит миллиардер Баффетт. – Но учитывая, как идут дела, скорее это я хочу оказаться в его завещании».

И окончательный ответ…

Через восемь лет и множество научных прорывов Джимми и Уоррен, как было необходимо, поплевали в маленькие баночки и отдали их для теста ДНК, который провела 23andMe (компания, одна из основателей которой – Энн Воджицки, жена соучредителя Google Сергея Брина). Результаты, как ни прискорбно, показали, что Джимми и Уоррен не родственники. Чтобы найти их общих предков, нужно вернуться на десять тысяч лет назад, когда еще не существовало фамилий – а это уже не считается. Дело закрыто.

Кэрол Лумис

Комиссиям по аудиту нужно быть решительнее

До того как закон Сарбейнса-Оксли вошел в силу, законодательные органы боролись с фальсификацией бухгалтерских документов. Баффетт высказывает свое мнение по этому вопросу.

Кэрол Лумис

Артур Левитт хочет, чтобы в советах директоров лучше, чем сейчас, работали комитеты по аудиту. Он собрал специальную коллегию, которая будет давать рекомендации по поводу этих улучшений, и хочет, чтобы их применяли на практике. Но когда Нью-Йоркская фондовая биржа попросила компании, числящиеся в реестре, прокомментировать эти рекомендации, в ответ прозвучало множество резких заявлений.

Компаниям особенно не понравилось предложение о том, чтобы комитеты по аудиту заранее подготавливали и потом удостоверяли в ежегодном отчете, что внутренние бухгалтерские бумаги соответствуют общепринятым принципам бухгалтерского учета. Некоторые протестующие считают, что из-за этого правила возникнут судебные тяжбы против членов комитета по аудиту. Другие видят путаницу в ролях. В одном из писем говорилось, что внешних аудиторов нанимают лишь для прохождения аттестации.

Схожий протест исходит и от Уоррена Баффетта… который до того, как высказал мнение по этому поводу, горячо аплодировал всей кампании Левитта против искажения бухгалтерских отчетностей. Здесь, однако, Баффетт поспорил с утверждением, что комитет по аудиту, который встречается на несколько часов в год, может свидетельствовать о чем-либо значительном в бухгалтерских отчетностях компании. Вместо этого, сказал он, комитету нужно выяснить то, что знают внешние аудиторы – что «часто не появляется даже (вероятно, специально), когда существуют серьезные недоработки».

Баффетт сказал, что комитет должен обязать аудиторов дать развернутые ответы на три вопроса:

1. Если бы аудитор нес ответственность за подготовку бухгалтерской отчетности компании, сделал бы он это по-другому с материальной или нематериальной точки зрения? Если ответ «да», аудитор должен привести аргументы менеджмента и собственные.

2. Если бы аудитор был инвестором, получил бы он информацию, необходимую для понимания финансовых показателей компании за период, по которому составляется отчет?

3. Следует ли компания тем же самым внутренним аудиторским процедурам, которым следовал бы он, если бы был исполнительным директором? Если нет, в чем различия и почему?

Потом Баффетт сказал – в кавычках, – что ответы аудитора должны быть произнесены в минуты встречи. Суть в том, сказал он, чтобы повесить «денежные обязательства» на аудиторов, и это единственное, что заставит их как следует делать свою работу вместо того, чтобы раболепствовать перед вышестоящим менеджментом.

Журнал Fortune спросил Оливию Киртли, главу Американского института дипломированных общественных бухгалтеров, а также финансового директора корпорации Vermont American, что она думает по поводу идей Баффетта. Он несколько сократил вопросы, сказала Оливия, но они были «в духе» того, что собственный комитет по аудиту AICPA спрашивает у внешних аудиторов.

То, что клиенты ее фирмы по аудиту захотят получить план, который либо заставит их делать работу хорошо или принять финансовую ответственность за ошибки, – сомнительно. С аудиторов сняли почти всю юридическую ответственность за последнее десятилетие, наконец-то установив, что бухгалтерская документация – это ответственность менеджмента, они сами должны стремиться получить помощь от новых законов и добиться располагающего решения верховного суда. В результате количество юридических преследований, с которыми аудиторам приходится сталкиваться, очень сильно снизилось.

Конечно, именно в течение этого десятилетия менеджмент научился использовать все лазейки для того, чтобы соответствовать ожиданиям. Это просто совпадение или отсутствие финансовых последствий сделало аудиторов менее усердными и более уступчивыми? На этот вопрос невозможно ответить. А вот на вопросы Баффетта – можно.

2 августа 1999 года

Автор Кэрол Лумис

Мистер Баффетт про биржу

Уоррен Баффетт почти никогда не говорит публично об общем уровне цен на акции – ни в его знаменитом ежегодном отчете Berkshire, ни на ежегодной встрече, ни в редких публичных речах, которые произносит. Но во второй половине 1999 года Баффетт на четырех мероприятиях касался этого предмета и высказал свое мнение по поводу долгосрочного будущего акций одновременно с аналитической и творческой точек зрения. Я слышала последнюю из этих речей, которую он произнес в сентябре перед группой друзей, и также смотрела видеозапись первой речи, которую Баффетт произнес в июле на конференции Allen & Co. в Сан-Валли, Айдахо, на слете бизнес-лидеров. Из этих спонтанных речей (первую он произносил, когда средний показатель промышленного индекса Доу – Джонса составлял 11 194 пункта) я извлекла главную суть слов Баффетта и оформила в статью. Баффетт сделал резюме и дописал некоторые разъяснения.

Главная мысль содержится в первых же словах этой статьи: «Инвесторы в акции на сегодняшний день слишком многого ожидают». Говоря насчет только зарождающегося Интернета, на который инвесторы возлагали большие надежды, он всегда приводил в пример, как люди разбогатели на двух других меняющихся индустриях, авто и авиации.

В своих речах Баффетт определенно не предсказывает скорое появление низких процентных ставок – казначейские векселя приносят копейки, например. Однако он не был пессимистичен по поводу рыночной доходности акций, которая в реальности оказалась низкой.

Но он был абсолютно прав в своей общей низкой оценке биржи, настолько, что сказал: «Я и слова бы не поменял из того, что сказал тогда». Он произнес речь в то время, когда инвесторы стали привыкать к ежегодным общим прибылям в 12 % на свои активы. Баффетт же ожидал скорее 7 % при адекватной оценке дохода, который инвесторы – до учета инфляции – могли ежегодно заработать в совокупной доходности за семнадцать лет, с 1999 по 2016 год (в статье объясняется, почему он выбрал такое неровное количество лет). И это показатель до вычета больших затрат на транзакции, которые несет инвестор – комиссии брокерам, комиссии за продажу, платы за управление активами. После вычета этих затрат Баффетт считал, что адекватным ожиданием ежегодного дохода будет около 6 %.

Прискорбный факт в том, что общий доход индекса Доу – Джонса, посчитанный каждый год, составил с конца 1999-го и до середины 2012-го всего 3,32 %. Сравнительные цифры для индекса S&P 500 (который не настолько нагружен дивидендами и пострадал сильнее, чем индекс Доу – Джонса, когда взорвался интернет-пузырь) были совсем уж отвратительными: 1,26 %.

Когда эта книга публиковалась, оставалось четыре года, до окончания предсказанных семнадцати лет. Но эти годы должны будут показать великолепнейшие результаты, если инвесторы собираются получить такие показатели и остаться со своим ежегодным доходом в 6 %.

Кэрол Лумис

Инвесторы в акции на сегодняшний день ожидают слишком многого, и я объясню почему. Неизбежно придется говорить о бирже в целом, а эту тему я обычно обсуждаю неохотно. Но хочу сразу пояснить: хотя буду говорить об уровне рынка, не хочу предсказывать его дальнейшие движения. В Berkshire мы сосредоточены исключительно на оценке отдельных компаний, глядя только в очень ограниченной степени на биржу в целом. И даже в этом смысле оценка биржи не имеет ничего общего с ее уровнем на следующей неделе, или в следующем месяце, или в следующем году – так что этими размышлениями мы себе голову не забиваем. Факт в том, что биржи ведут себя таким образом иногда на протяжении долгого времени, что их изменения бывают никак не связаны с ценностью. В конечном счете, однако, ценность имеет значение. Итак, я хочу сказать – это будет иметь значение для долгосрочных результатов, которые могут реализовать американские акционеры. Давайте начнем с определения инвестирования. Определение простое, но очень часто забывают: инвестирование – это вложение денег сейчас, чтобы вернуть их в будущем – большее количество денег в реальном выражении, после учета инфляции.

«Я считаю, что импортные сертификаты обеспечат торговое равновесие США и помогут всем нашим индустриям в вопросе мировой конкуренции».

Теперь, чтобы получить некоторую историческую перспективу, давайте посмотрим на тридцать четыре года назад – и вот здесь мы увидим практически библейскую симметрию, в смысле неурожайных и урожайных лет, – чтобы понаблюдать, что произошло на бирже. Возьмем для начала первые семнадцать лет этого периода, с конца 1964-го по 1981 год. Вот что происходило в этот промежуток времени:

Средний показатель промышленного индекса Доу – Джонса

декабрь 31, 1964 год: 874,12

декабрь 31, 1981 год: 875,00

Я известен как долгосрочный инвестор и очень терпеливый человек, но под большими изменениями я подразумеваю определенно не такие показатели.

А вот вам главный и абсолютно противоположный факт: в течение тех же самых семнадцати лет валовый внутренний продукт США, а именно бизнес, который велся в этой стране, – увеличился практически в четыре раза, на 370 %. Или, если мы посмотрим на другой показатель, продажи компаний Fortune 500 (конечно, это всегда меняющийся состав компаний) увеличились более чем в шесть раз. Однако индекс Доу – Джонса практически не изменился.

Чтобы понять, почему это произошло, нужно сначала посмотреть на одну из двух важных переменных, влияющих на инвестиционный результат: процентную ставку. Это факт финансовой оценки – то, как на практике действует гравитация: чем выше ставка, тем больше нисходящая тенденция. Это происходит потому, что уровень дохода, который инвесторы хотят получить от любого бизнеса, прямо связан со свободной от риска ставкой, которую они могут заработать на государственных ценных бумагах. Итак, если увеличится государственная процентная ставка, цены на все другие инвестиции должны подстроиться и снизиться до уровня, который приведет ожидаемый уровень дохода в соответствие с ними. И наоборот, если государственная процентная ставка снизится, это подтолкнет все другие инвестиции вверх. Базовое соотношение такое: то, сколько инвестор получит завтра, заплатив доллар сегодня, можно определить, лишь беря в расчет безрисковую процентную ставку.

Соответственно, каждый раз, когда процентная ставка изменяется на 0,01 % – изменяется и ценность каждой инвестиции в стране. Люди могут легко это наблюдать с облигациями, на ценность которых обычно влияет только процентная ставка. В случае с основным капиталом компании и недвижимостью, или фермами, и подобными активами, практически всегда на них влияют и другие очень важные переменные, а это значит, что влияние процентной ставки обычно не так заметно. Тем не менее это влияние, как невидимая сила гравитации, постоянно присутствует.

В период 1964–1981 годов возникло поразительное увеличение в ставках на долгосрочные правительственные облигации – от ставки чуть выше 4 % на конец 1964 года до более 15 % к концу 1981 года. Это увеличение ставок оказало сильный отрицательный эффект на ценность всех инвестиций, но то, что мы заметили, конечно, была цена акций. Так что в этой утроенной гравитационной составляющей процентных ставок лежит главное объяснение, почему невероятный рост экономики сопровождался тем, что сама биржа не повышалась.

Потом, в начале 1980-х, ситуация повторилась с точностью до наоборот. Вспомните, как Пол Волкер принял пост председателя комиссии по ценным бумагам и биржам, и вспомните, насколько он был непопулярен. Но те героические вещи, которые он делал, вклад в экономику и преодоление инфляции, заставили показатели процентной ставки повернуть в обратную сторону, с великолепным результатом. Давайте представим, что вы вложили $1 миллион в 14 %-ные облигации США сроком на тридцать лет, выпущенные 16 ноября 1981 года, и реинвестировали выплаты. Это значит, что каждый раз, когда вы получали выплату процентов, использовали ее, чтобы купить еще такие же облигации. В конце 1998 года, при том что тогда правительство продавало долгосрочные облигации со ставкой 5 %, у вас было бы $8 181 219, и вы бы заработали ежегодную прибыль более 13 %.

Этот доход в 13 % больше, чем приносили акции за долгое время: более, чем за 17-летний период истории – за большинство 17-летних периодов истории, по сути. Это великолепный результат и – самая заурядная облигация.

Сила процентной ставки также увеличивала цену на акции, через другие показатели, которые тоже росли. И вот что случилось с акциями в тот же 17-летний период: если бы вы инвестировали $1 миллион в Доу 16 ноября 1981 года и реинвестировали все дивиденды, то получили бы $19 720 112 31 декабря 1998 года. И ваш ежегодный доход составил бы 19 %.

Увеличение стоимости акций с 1981 года бьет все рекорды, которые только можно найти в истории. Это увеличение превосходит даже то, чего вы достигли бы, если бы купили акции в 1932 году на самом нижнем уровне – в день, когда они продавались дешевле всего, 8 июля 1932 года, индекс Доу – Джонса во время закрытия биржи был на уровне 41,22, – и держали бы их семнадцать лет.

Вторым аспектом, который повлиял на цены акций за эти семнадцать лет, были корпоративные доходы после уплаты налогов, которые график на первой странице показывает как процент от ВВП. По сути, что показывает вам этот график, – это долю ВВП в итоге каждый год у акционеров американского бизнеса.

Прибыль корпорации после уплаты налогов, проценты от ВВП

График, как вы увидите, начинается с 1929 года. Я очень люблю 1929 год, так как тогда началась моя история. Мой отец занимался продажей акций на тот момент и после того, как произошел обвал рынка осенью, боялся звонить кому-нибудь – всем тем людям, которые прогорели. Так что днем он просто оставался дома. И тогда еще не было телевидения. Так что… Меня зачали примерно 30 ноября 1929 года (и родился я через девять месяцев, 30 августа 1930 года), и всегда буду тепло относиться к тому времени обвала рынка.

Как вы видите, корпоративные доходы, как процент от ВВП, взлетели в 1929 году – и потом сильно просели. Левая сторона графика на самом деле полна отклонений от стандарта: не только депрессия, но также и изменения доходов в годы войны – сдерживаемые налогом на сверхприбыль, – и еще одно понижение после войны. Но в 1951 году процент стал довольно постоянным и находился в промежутке от 4 % до 6,5 %.

К 1981 году дело опять шло к обвалу, и в 1982 году доходы упали до 3,5 %. Так что на тот момент перед инвесторами стояло два огромных минуса: доходы были ниже среднего, а процентные ставки – высоченными.

И, как это обычно бывает, инвесторы ожидали от будущего того же, что видели сейчас. Это их постоянная привычка: смотреть в зеркало заднего вида вместо того, чтобы смотреть через лобовое стекло. Картина, которую они наблюдали, глядя назад, заставляла сильно разочароваться в своей стране. Они ожидали высоких процентных ставок, они ожидали низких доходов и, таким образом, оценивали Доу на уровне 17-летней давности, даже несмотря на то, что ВВП увеличился почти в четыре раза.

А теперь посмотрим, что произошло за семнадцать лет начиная с 1982 года? Чего не произошло – это достойного роста ВВП: за этот второй 17-летний период ВВП увеличился менее чем в три раза. Но процентные ставки начали снижаться, и после того как эффект Волкера сгладился, доходы начали расти – не постоянно, но тем не менее с реальной силой. Вы увидите тенденцию дохода в графике, который показывает, что к концу 1990-х доходы после уплаты налогов как процент ВВП приближались к 6 %, что находится в верхней части определения «нормальной обстановки». К концу 1998 года долгосрочные правительственные процентные ставки снизились до 5 %.

Эти коренные изменения в двух основных показателях, которые имеют самое большое значение для инвесторов, объясняют большую часть, хотя и не все, увеличения цены акций более чем в десять раз – индекс Доу – Джонса увеличился с 875 до 9181 пункта – за этот 17-летний период. Тут также, конечно, имела влияние и психология рынка. Как только спекулятивный рынок набирает обороты и возникает точка, когда все получили прибыль вне зависимости от того, по какой системе он или она торговали, толпа начинает вступать в игру не из-за процентных ставок или доходности, а просто из-за того, что кажется ошибкой не покупать акции. В целом из-за этого к тем фундаментальным факторам, которые управляют рынком, добавляется фактор «я не могу пропустить эту вечеринку». Как собаки Павлова, эти инвесторы учатся, что, когда звенит звоночек – в данном случае когда открывается в 9.30 Нью-Йоркская биржа, – их кормят. Это происходит каждый день, и они убеждаются, что Бог существует и хочет, чтобы они разбогатели.

Сегодня, сосредоточившись на прошлом пути, по которому они уже прошли, инвесторы ожидают безоблачное будущее. Опрос, проведенный Paine Webber и Gallup Organization и опубликованный в июле, показывает, что самые неопытные инвесторы – те, кто занимался инвестированием менее пяти лет – ожидают ежегодного дохода в следующие десять лет в 22,6 %. Даже те, кто инвестирует более двадцати лет, ожидают 12,9 %.

Теперь я бы хотел поспорить с этим – мы не сможем даже приблизиться к этим 12,9 %, – и привести аргументы, рассмотрев ключевые определяющие ценность факторы. Сегодня, если инвестор хочет достичь приличных доходов на рынке за десять, семнадцать или двадцать лет, одна или более из трех вещей должны случиться. Я пока оставлю разговоры о последней из них, но вот две первых:

1. Процентная ставка должна уменьшиться.

Если правительственная процентная ставка, которая сейчас находится на уровне примерно 6 %, упадет до уровня в 3 %, только этот фактор может повлиять на увеличение цены обычных акций в два раза. Кстати, если вы думаете, что процентные ставки действительно снизятся – или упадут до 1 %, как это произошло в Японии, – вам стоит посмотреть туда, где вы действительно можете сорвать куш: опцион на облигации.

2. Корпоративная доходность по сравнению с ВВП должна увеличиться. Знаете, мне как-то сказали, что в Нью-Йорке больше юристов, чем людей. Я думаю, тот же человек скажет, что прибыль станет больше, чем ВВП. Если вы ожидаете, что растущее слагаемое может стать больше итоговой суммы, то определенно столкнетесь с некоторыми математическими проблемами. По моему мнению, нужно быть невероятно оптимистичным человеком, чтобы верить, что корпоративный доход как процент от ВВП может в любой постоянный период держаться выше 6 %. Фактор, который будет удерживать соотношение на этой отметке, – это конкуренция, которая цветет и пахнет. Кроме того, есть некоторые законы общественного порядка: если корпоративные инвесторы в общей массе собираются забирать постоянно растущую порцию американского экономического пирога, другой группе придется довольствоваться меньшей порцией. Это, вполне понятно, поднимет политические проблемы – и, по моему мнению, большие изменения в разделении этого пирога вряд ли произойдут.

Итак, к чему же эти логичные выводы нас приводят? Давайте предположим, что ВВП растет в среднем на 5 % в год, – 3 % – реальный рост, что, в общем-то, очень неплохо, плюс 2 % инфляции. Если ВВП вырастет на 5 % и никакой помощи от процентной ставки вы не получите, в целом ценность собственного капитала не сильно вырастет. Да, можно будет немного добавить прибыли от дивидендов. Но учитывая, какие сейчас продаются акции, важность дивидендов в общей доходности гораздо меньше, чем она была раньше. Инвесторы также не могут ожидать дополнительных заработков потому, что компании в последнее время увеличивают заработок на акцию тем, что скупают собственные акции. Проблема в том, что компании также скоро начнут выпускать новые акции одновременно через первоначальные предложения и вечно здравствующие биржевые опционы.

«Баффетт резко меняет свои планы и впервые говорит, что, вероятно, начнет жертвовать свое состояние до смерти».

Возвращаясь к своему постулату о росте ВВП на 5 %, напоминаю, что это ограничивающий фактор в доходе, который вы получите: нельзя ожидать постоянного ежегодного прироста капитала 12 %, еще меньше можно ожидать прироста 22 %, в оценке американского бизнеса, если его прибыльность будет расти только на 5 %. Неизбежный факт: ценность актива, какой бы он ни был, не может в долгосрочной перспективе расти быстрее, чем растет доходность от него.

Теперь, может быть, вы захотите оспорить второй аспект. Справедливо. Предоставьте мне свои предположения. Если вы думаете, что американская публика будет зарабатывать 12 % в год на акциях, придется предположить, например: «Это произойдет потому, что я ожидаю роста ВВП на 10 % в год, добавления процента к дивидендам и постоянного уровня процентной ставки». Или вам нужно будет переставить эти ключевые факторы в другой последовательности. По взмаху волшебной палочки это не произойдет.

Кроме того, нужно помнить, что на следующий доход всегда влияет текущая оценка, и подумайте, что вы получаете за свои деньги на бирже сейчас. Вот вам две цифры по компаниям списка Fortune 500 1998 года. Компании этого списка обладают около 75 % стоимости всех акционерных компаний американского бизнеса, так что рассматривая этот список, на самом деле вы рассматриваете корпорацию «Америка» Fortune 500.

Доходы за 1998 год: $334 335 000 000

Рыночная стоимость на 15 марта 1999 года: $9 907 233 000 000

Если сосредоточиться только на двух этих цифрах, следует понимать, что показатели доходности имеют свои причуды. Доходы в 1998 году включали в себя один необычный фактор – официальные заработки в $16 миллиардов, которые на свой счет записала компания Ford, полученные из дочерних компаний; и доход так же включил, как это всегда бывает в списке Fortune 500, заработки нескольких взаимных компаний, которые не обладают рыночной стоимостью. Вдобавок крупные корпоративные затраты на компенсационные выплаты по опционам не были вычтены из доходов. С другой стороны, показатель доходов был уменьшен в нескольких случаях списаниями со счета, которые, по всей вероятности, не отражали экономической реальности и могли просто также быть добавлены обратно в расчет. Но, оставив в стороне эти уточнения, инвесторы говорили 15 марта в этом году, что они бы заплатили $10 триллионов за $334 миллиарда прибыли.

Не забывайте – это критический факт, который часто игнорируется, – что инвесторы как целое не могут получить от своего бизнеса больше, чем заработал сам бизнес. Конечно, мы с вами можем продавать друг другу акции по цене все выше и выше. Давайте предположим, что Fortune 500 – это один большой бизнес и люди в этой комнате каждый владеет его частью. В этом случае мы можем сидеть здесь и продавать друг другу кусочки, все повышая и повышая цену. Лично вы, может быть, и перехитрите следующего покупателя, купив по низкой цене и продав по высокой. Но деньги не покинут игру, когда это произойдет: вы просто возьмете то, что он отдал. Тем временем общее количество денег группы никак не изменится, потому что эта сумма крепко привязана к доходам компании. Абсолютный результат, который владельцы бизнесов в общей своей массе могут получить в итоге – начиная с сегодняшнего дня и до дня Судного, – то, что за это время заработает бизнес.

И даже здесь нужно учесть одну важную составляющую. Если мы будем торговать частями бизнеса в этой комнате, то сможем избежать затрат на транзакции, потому что здесь нет брокеров, желающих получить свой кусочек от каждой сделки, которую мы произведем. Но в реальном мире инвесторы имеют привычку менять свои позиции или, по крайней мере, получить совет относительно того, стоит ли это сделать, и это стоит денег – больших денег. Они тратят деньги – я зову это «фрикционные затраты» – на широкий спектр услуг. Здесь и расхождения маркетмейкеров, и комиссии, и сборы за продажу, и комиссионные по правилу 12b-1, и зарплата менеджеров, и плата за хранение, и гонорары за инвестиционные услуги, и даже подписка на финансовые публикации. Не стоит считать, что эти затраты не нужно брать в расчет. Оценивая инвестицию в недвижимость, неужели бы вы отбросили произвольные затраты в расчете своего дохода? Нет, конечно, и таким же образом инвесторы в акции, которые подсчитывают свои доходы, должны смириться с фрикционными затратами, которые несут.

И к чему они приходят в итоге? По моей оценке, инвесторы в американские акции платят более $100 миллиардов в год – скажем, $130 миллиардов, – пересаживаясь с одного стула на другой, чтобы купить совет, стоит ли им вообще это делать! Примерно $100 миллиардов из этих денег тратят инвесторы Fortune 500. Другими словами, инвесторы сливают практически треть из всего, что компании списка Fortune 500 для них зарабатывают – это $334 миллиарда в 1998 году, – отдавая их различного вида помощникам и советникам по смене стульев. И когда сделки завершаются, инвесторы, которые владеют акциями 500 крупнейших компаний, получают менее $250 миллиардов дохода на их инвестиции в $10 триллионов. По моему мнению, это очень скудный урожай.

Вероятно, к этому моменту вы готовы поспорить с моей оценкой, что $100 миллиардов уходит нашим помощникам. Как они получают столько? Давайте посчитаем способы. Начнем с затрат на сделки, включая комиссии, долю маркетмейкеров, а также большое количество гарантированных предложений: при двойном подсчете в этом году в США будет продаваться по крайней мере 350 миллиардов акций, и я бы оценил, что цена за транзакцию на акцию для каждой стороны – то есть и для покупателя, и для продавца – будет в среднем 6 центов. Это, в общем, составит $42 миллиарда. Двигаемся дальше, к дополнительным затратам: огромные расходы для мелких инвесторов, которые имеют совокупный счет; оплата менеджменту для крупных игроков; и просто огромная груда затрат для держателей отечественных акций взаимных фондов. Эти фонды имеют активов где-то на $3,5 триллиона, и можно заключить, что ежегодная стоимость за управление деньгами – считая плату за управление активами, комиссии при покупке, комиссии 12b-1, общие эксплуатационные расходы, – составляет по крайней мере 1 %, или $35 миллиардов.

В этот ущерб, который я только что описал, не входят ни комиссии и наценки на опционы и фьючерсы, ни расходы, которые несут держатели различных аннуитетов, ни миллиард других затрат, которые помощники еще придумают. Короче говоря, $100 миллиардов фрикционных затрат для владельцев Fortune 500 – которые составляют 1 % от рыночной стоимости этих компаний – можно оценить даже как небольшие.

Но можно оценить и как огромные затраты. Я однажды услышал о мультфильме, в котором комментатор новостей говорит: «Сегодня нет торгов на Нью-Йоркской бирже. Все довольствуются тем, что имеют». Что ж, если бы так и было, у инвесторов в карманах оставалось бы еще около $130 миллиардов.

Давайте я подведу итог всему тому, что говорил о бирже: думаю, очень сложно придумать убедительные аргументы в пользу того, что в следующие семнадцать лет рынок покажет что-нибудь подобное тому, что показал за прошедшие семнадцать лет. Если бы мне пришлось выбирать самые правдоподобные показатели дохода от увеличения цены и от дивидендов вместе, который инвесторы в общем – повторяю, в общем – заработали при постоянной процентной ставке 2 % инфляции, и с учетом этих очень ощутимых фрикционных затрат они составили бы 6 %. Если отнять компонент инфляции из этой номинальной прибыли (что необходимо сделать, так как инфляция постоянно меняется), выйдет 4 % в реальном выражении. И если 4 % – неточно, то эта цифра скорее будет меньше, чем больше.

Давайте я вернусь к тому, что сказал ранее: что существуют три варианта развития событий, которые позволят инвесторам реализовать значимую прибыль на бирже, стремящейся вперед:

1) процентная ставка может понизиться;

2) корпоративные доходы как процент ВВП могут сильно увеличиться.

И теперь мы добрались до третьего пункта: возможно, вы – оптимист, который считает, что хотя инвесторы, как целое, могут двигаться со скоростью черепахи, то уж сами вы точно выйдете победителем. Эта мысль может быть особенно соблазнительной в наши ранние дни информационной революции (в которую я от всего сердца верю). Ваш брокер просто скажет: выберите очевидных победителей и будьте на волне.

Что ж, я думаю, будет полезно заглянуть назад, в прошлое, и посмотреть на пару индустрий, которые в начале XX века уже изменили нашу страну: автомобили и авиация. Сначала возьмем автомобильную промышленность: у меня есть список из семидесяти производителей автомобилей и грузовиков, которые осуществляют деятельность в нашей стране. Когда-то были машины Berkshire и Omaha. Естественно, я заметил их. Но также была целая телефонная книга других производителей.

Все говорит о том, что раньше существовало по крайней мере две тысячи производителей в индустрии, которая оказывала невероятное влияние на человеческие жизни. Если бы вы предвидели во времена появления автомобилей, как эта индустрия будет развиваться, вы бы сказали: «Это явно не дорога к богатству». Итак, к чему же мы пришли к 1990-м? После корпоративной бойни, которая никогда не прекращается, у нас остались всего лишь три автомобильные компании США – которые и сами-то не являются раем для инвесторов. Вот вам индустрия, которая оказала огромное влияние на Америку – и также невероятное влияние, хотя и непредвиденное, на инвесторов.

Иногда, редко, гораздо проще распознать неудачный бизнес в этих меняющих мир событиях. Вы могли понимать важность автомобилей, когда они появились, но все еще испытывали трудности с выбором компаний, которые принесут вам доход. Но существует одно очевидное решение, которое тогда можно было сделать, – иногда лучше переворачивать все с ног на голову, а именно уменьшить количество лошадей. Честно говоря, я разочарован, что семья Баффетт не стала продавать лошадей в этот период. И у нас действительно не было оправдания: живя в Небраске, мы бы могли очень легко взять лошадей напрокат и избежать короткого сжатия.

ПОПУЛЯЦИЯ ЛОШАДЕЙ В США

в 1900 году: 21 миллион

в 1998 году: 5 миллионов

По-настоящему невероятным бизнес-изобретением первой четверти века, кроме машин, были самолеты – еще одна индустрия, чье просто великолепное будущее вызывало у инвесторов приступы слюноотделения. Итак, я обратился к истории, чтобы проверить производителей самолетов, и обнаружил, что в период с 1919 по 1939 год существовало примерно триста компаний, выпускающих самолеты, и только маленькая горсточка из них еще существует сегодня. Среди самолетов, производившихся тогда – должно быть, мы были Кремниевой долиной того времени, – были одновременно и Nebraska, и Omaha, два самолета, на которые даже самый преданный житель Небраски не будет сейчас полагаться.

Двигаемся дальше к неудачам авиалиний. Здесь, говорит Баффетт в своей речи, помахав листом бумаги, список ста двадцати девяти авиалиний, которые за последние двадцать лет объявили себя банкротами. Континентальные авиалинии оказались умнее – этот список для них в два раза длиннее. Что касается 1992 года, на самом деле, – хотя картинка улучшилась с того времени – доход, который принесли с начала авиационного бизнеса все авиакомпании страны, был нулевым. Абсолютно нулевым.

Учитывая все это, мне кажется, что, если бы я был «Китти Хок» в 1903 году, когда Орвилл Райт взлетел на нем, я был бы достаточно дальновиден и достаточно патриотичен – ради будущего капиталистической Америки, – чтобы не подняться в воздух. Я имею в виду, что Карл Маркс не мог нанести капиталистам столько урона, сколько нанес Орвилл.

Я не буду подробно разбирать другие популярные бизнесы, которые в корне изменили наши жизни, но не смогли принести абсолютно никакого дохода инвесторам США: например, производство радио и телевизоров. Но я сделаю вывод из истории этих бизнесов: ключ к инвестированию – это не оценивать, как сильно индустрия повлияет на общество или как сильно она вырастет, но скорее определять конкурентное преимущество любой конкретной компании и, превыше всего, продолжительность этого преимущества. Продукты и сервисы, которые имеют мощную, надежную основу, – именно они принесут вознаграждение своим инвесторам.

Когда я говорю о 17-летних периодах, то почему-то думаю – нелепо, я признаю это – о 17-летнем жизненном цикле саранчи. С чем может нынешний выводок этих насекомых, которые увидят свет в 2016 году, столкнуться? Я думаю, они полетят в мир, где широкая публика менее оптимистично настроена по поводу акций, чем сейчас. Естественно, инвесторы будут чувствовать разочарование – но только потому, что изначально слишком многого ожидали.

Разочарованные или не очень инвесторы все равно к тому моменту станут заметно богаче, просто потому, что американское бизнес-учреждение, которым они владеют, будет медленно ползти вперед, увеличивая прибыль на 3 % ежегодно в реальном выражении. Самое приятное, что вознаграждение от этого бога богатства будет проходить через американцев в общем, мы все будем наслаждаться гораздо более высокими стандартами жизни, чем сейчас. Это будет отличный мир – даже если сравнивать с тем, к которому инвесторы привыкли за прошедшие семнадцать лет.

22 ноября 1999 года

Речь Баффетта, которую Кэрол Лумис переписала в статью

Уоррен Баффетт – проповедник

Председатель совета директоров Berkshire Hathaway Уоррен Баффетт называет ежегодную встречу акционеров компании «Фестивалем «Вудсток» для капиталистов», но у инвестора Майкла Кливленда есть сравнение получше: «Это – религиозное возрождение, и Баффетт – наш священник!» Долгие годы акционеры стекаются в Омаху каждую весну, чтобы послушать, как Баффетт воздает хвалу инвестированию в сильный, надежный бизнес и его поддержке. По мере того как накапливаются невероятные доходы, также и увеличивается количество уверовавших в баффеттизм.

Но кажется, в прошлом году Баффетт потерял свою священную хватку. В этом году учтенная ценность Berkshire за акцию оказалась ниже, чем индекс S&P 500, на 20,5 процентных пункта – впервые за двадцать лет компания отстала от индекса. Проблема, в чем: большинство священных акций Баффетта – включая Coca-Cola и Gillette – упали в цене. Тем временем интернет-акции взлетели, сделав многих людей в мгновение ока миллионерами. Баффетт все еще отказывается вступать в игру (он не чувствует себя комфортно, когда делает ставку на компанию и индустрию, в которой неуверен). Цена Berkshire Hathaway упала на 50 %, до самого низкого за 52 недели уровня – в $40,8 тысячи за акцию к началу марта. Достаточно, чтобы поколебать веру даже самых преданных.

Как и у любого хорошего проповедника, на стороне Баффетта была высшая сила – Уолл-стрит. Чудесным образом его акции восстановились на 47 %, до примерно $60 тысяч за акцию, как раз к встрече в конце апреля. Более того, акции интернет-компаний просели. «Мы будем удерживать акции долгий период в любом случае, – замечает Брайан Гобел из Хантингон-Бич, Калифорния. – Мы же не трейдеры-однодневки».

Определенно, нет. В отличие от нуворишей из дотком-индустрии, последователи Баффетта не бегут за гламуром. Вместо обтягивающих платьев Prada и туфель от Manolo Blahnik парадная форма встречи – ярко-зеленая футболка Berkshire со значком кулака, полного денег, и такая же бейсболка. Очень немногие в очереди за бесплатными пирожными и кофе выглядели так, словно могли позволить себе акции класса A за $60 тысяч. Толпа особенно ликовала, когда Баффетт объявил, что See’s Candies, компания, которой полностью владеет Berkshire, работает в сотрудничестве с Mattel над куклой Барби, одетой в классическую форму продавщицы See’s из 1950-х. Все стали просить бланки заказов.

Конечно, главным событием этих выходных была не Барби. Главным блюдом конференции являлась семичасовая встреча в субботу в сводчатом здании Omaha Civic Auditorium. Баффетт начал мероприятие с веселого фильма длиной в целый час, где он бренчал на укулеле и играл «Who Wants to Be a Jillionaire» («Кто хочет стать триллионером») с Реджисом Филбином (ведущий программы «Кто хочет стать миллионером?» в Америке. – Прим. перев.).

«Я бы не получал какой-либо радости, потому что знаю, что у меня не очень получается. Я хочу видеть, что деньги используются с умом».

Пример вопроса: какие инвестиции будут беспроигрышными в новом тысячелетии? Баффетт воспользовался звонком другу Биллу Гейтсу, ответа не получил и сказал: «Ценностное инвестирование не очень хорошо работало в последнее время». Потом команда перешла к делу. Практически пять часов акционеры задавали вопросы Баффетту и вице-президенту Чарли Мангеру. Некоторые скрывали свое отношение, давя на Баффетта вопросами по поводу отвратительных показателей компании в прошлом году. Один 15-летний парень сказал: «Я купил акции класса B два года назад, чтобы пойти в колледж. Когда цена опустилась ниже $1,5 тысячи, я решил навести справки о заочном обучении». Баффетт посмеялся, словно говоря: «Ну, ты все понял».

В выходные Омаха стала сценой для спецпоказа самых разнообразных бизнесов Berkshire: International Dairy Queen, See’s Candies, Dexter Shoe и World Book. Акционеры алчно покупали со скидкой ножи, матрасы и бриллианты. В субботу вечером Баффетт подкупил верующих бейсбольным матчем низшей лиги (хотя многие пропустили половину игры, стоя в очереди за автографом Баффетта). Многие принимали участие в любимом времяпрепровождении: делясь рассказами о Баффетте. «Вас не вдохновляет его дом? – спросила одна женщина. – Он такой скромный!» Другая женщина утверждает, что ходила с председателем совета в одну школу. У нее было фото с ним с последнего собрания выпускников. «На следующий день я всем хвасталась», – посмеялась она.

У некоторых инвесторов были менее приятные причины совершить паломничество в этом году. Бонгу Джангу, который владеет акциями Berkshire вот уже десять лет, необходимо было восстановить свою связь с ценностями Баффетта. «Было очень трудно не соблазниться интернет-акциями, – поясняет Джанг. – Когда играешь в гольф, часто болтаешь со всеми про инвестирование. Мой друг сказал, что получил 80 % прибыли на технологических компаниях, когда мои акции упали на 30 %! Очень трудно не завидовать. Так что я приехал сюда, чтобы восстановить свою веру». – «Именно, – повторяет его жена, – восстановить». И снова мудрец Баффетт дал своим приспешникам то, во что стоит верить.

19 мая 2000 года

Эми Ковер

Уоррен Баффетт инвестирует в Первую Леди

Всю свою сознательную жизнь являясь демократом, Уоррен Баффетт поддерживает многих кандидатов партии. Но он заслужил особое внимание – как свидетельствует нижеследующая статья, – когда поддержал Хиллари Клинтон в 2000 году в выборах на пост сенатора штата Нью-Йорк. Интрига закрутилась в 2008 году, когда сенатор Клинтон решила стать кандидатом в президенты от Демократической партии США. Это создало для Баффетта определенную проблему, так как он также развил теплые отношения с другим кандидатом, Бараком Обамой.

Через общих друзей Баффетт познакомился с Обамой, когда уроженец Чикаго лишь готовился к выборам в сенат от Иллинойса. Обама приехал в Омаху на встречу и обед с Баффеттом. Баффетту понравился молодой человек и его взгляды, и эти двое стали друзьями.

И что ему было делать в 2008 году, когда Клинтон и Обама оба баллотировались в президенты от Демократической партии? Баффетт решил этот вопрос, став, как он сам выразился, «политическим двоеженцем». То есть он сказал кандидатам, что поддержит обоих, как и поступил.

И мы знаем, кто победил.

Кэрол Лумис

Когда-то Уоррен Баффетт был республиканцем. Он просто унаследовал это предпочтение от отца, который четыре раза избирался в конгресс от Небраски. Баффетт с таким энтузиазмом относился к этому, что и сам был президентом «Клуба молодых республиканцев» в Университете Пенсильвании, и в 1948 году планировал прокатиться на слоне по главной улице Филадельфии, чтобы отпраздновать выборы Томаса Дьюи – вот только выиграл тогда Гарри Трумэн.

Как изменились времена! Сейчас Баффетт определенно демократ. Он даже собрал деньги на кампанию Хиллари Клинтон. Именно так мудрец из Омахи делает свои ставки на Клинтон, чтобы она стала сенатором штата Нью-Йорк. Баффетт даже поехал в Колумбийский университет, чтобы появиться по поручению Первой Леди рядом с бывшим секретарем Казначейства, Робертом Рубином. Он также являлся одним из организаторов по привлечению денежных средств в ее поддержку в ресторане «Русская чайная» на Манхэттене и в доме Винода Гапты, исполнительного директора Info USA в Омахе.

Он что, сошел с ума? Совсем нет. «Я поддерживаю политиков, вне зависимости от партии, когда считаю, что их идеи или мнение по важным вопросам по большой части совпадают с моими», – говорит Баффетт, признанный демократ. В данном случае ему нравится позиция Клинтон «за выбор» по вопросу абортов и поддержка реформы финансирования избирательных кампаний, его любимое детище (в отличие от некоторых благотворителей Клинтон, Баффетт не ночевал в Белом доме или в Кэмп-Дэвиде – даже на диванчике, замечает он). «Я поддерживаю ее идеи – именно вот так просто, – говорит Баффетт. – По той же причине я голосовал за ее мужа».

У Баффетта особая симпатия к Нью-Йорку. Его компания Berkshire Hathaway владеет Buffalo News, и Баффетт говорит, что происходящее в штате влияет на положение дел и далеко за его пределами.

Удивительно то, что Баффетт вообще дает деньги политикам. Он активно и публично в последние годы выступал за реформу финансирования предвыборных кампаний. Он высказывал неудовлетворенность самым чудовищным злоупотреблением системы, так называемыми «мягкими» деньгами – не ограниченными вкладами в политические партии. Чтобы избежать ярлыка лицемера, Баффетт вносит только «прочные» деньги федеральным кандидатам, что ограничивается лишь $1 тысячей за один раунд выборов за одного кандидата. Другими словами, он внес в кампанию Клинтон $2 тысячи ($1 тысячу – на предварительные и $1 тысячу – на общие выборы). Баффетт также не просит других людей спонсировать выбранных им кандидатов. Он хочет, чтобы люди вкладывали деньги потому, что верят в кандидата, а не потому, что он об этом просит.

Но все же присутствие Уоррена Баффетта на мероприятиях по сбору средств определенно соберет толпу. И он был очень осторожен в выборе, какого кандидата поддерживать. В основном это были демократы, включая его друга сенатора Боба Керри от Небраски и, на президентских выборах, бывшего сенатора от Нью-Джерси Билла Брэдли. Он также поддерживал таких сторонников реформы финансирования предвыборных кампаний, как сенатор-демократ Расс Файнголд из Висконсина и представитель Коннектикута Крис Шейс, республиканец. Он также поддерживал таких авторитетных законодателей, как сенатора-республиканца Нэнси Кассебаум из Канзаса и сенатора-демократа Дэниэла Патрика Мойнихэна, чье место пытается занять Клинтон. «Я думаю, она довольно эффективная и четко выражает свое мнение, – говорит Баффетт о Клинтон. – Если ее выберут, она будет одной на сто». Значит ли это, что Первая Леди – недооцененный актив?

20 октября 2000 года

Джеффри Бернбаум

Хилари Клинтон и Уоррен Баффетт пожимают руки, в то время как инвесторы впервые делают ставку на закрытие акций Berkshire Hathaway выше $150 000 в этот день. 11 декабря 2007 г.

Ими восхищаются – снова и снова

Журнал Fortune публикует свой список самых любимых широкой публикой компаний каждый год, и в этом – 2001-м – году наши редакторы взяли Berkshire (и Баффетта), которая находится на седьмой позиции в этом списке, и решили написать о ней и поместить на обложку. История и, может, прогнозы это оправдывают. Berkshire всегда была в первой десятке самых любимых компаний в течение пяти лет и до сих пор осталась, даже после того, как Fortune сделал из двух списков – среди США и «глобального» – только один мировой список начиная с 2008 года. За последние пятнадцать лет, с 1997 по 2012 год, Berkshire – единственная компания, которая всегда входила в первую десятку.

Баффетту очень нравится такое положение дел. То, что Berkshire занимает первые позиции в списках, составленных по количеству дохода, таких как Fortune 500 (где Berkshire входит в первую десятку), мало что значит для него. Прежде всего он ценит хорошую репутацию. В разговоре с журналистом Fortune в 2010 году о том, как бизнес зарабатывает доверие, он сказал: «Этого нельзя добиться за день, или за неделю, или за месяц. Вы делаете это по мельчайшей крупице каждый раз. Его можно легко разрушить, а вот строится оно очень медленно».

Несмотря на то что компания является постоянным объектом обожания, нельзя сказать, что у нее нет проблем с ведением бизнеса или с возможностями лучшего использования активов, и эта статья, «Машина ценностей», рассказывает о сложностях Berkshire с дочерней компанией в Мэне, Dexter Shoes. Естественно, Баффетт не предвидел проблем – он, на самом деле, с энтузиазмом относился к приобретению – и Berkshire купила компанию в 1993 году, заплатив цену в акциях в $419 миллионов. Но Баффетт сильно недооценил конкуренцию дешевой продукции зарубежных компаний, с которой столкнулась Dexter, и в ежегодном отчете 1999 года ему пришлось написать, что дела в компании идут не так уж хорошо. В 2000 году Berkshire вычеркнула $219 миллионов бухгалтерских нематериальных активов Dexter. На следующий год Баффетт признал поражение, согласившись, что:

1) не стоило покупать Dexter изначально;

2) особенно не стоило покупать ее за акции;

3) он откладывал решение проблем компании.

Менеджмент Dexter перевели в 2001 году в другую дочернюю компанию Berkshire по производству обуви, директора которой, Франк Руми и Джим Исслер, свертывали бизнес, закрывая заводы и сокращая рабочие места – до нескольких линий производства. К 2005 году название Dexter исчезло из ежегодного отчета Berkshire.

Сегодня Баффетт говорит о Dexter так: «Это определенно самое плохое мое приобретение – пока что».

Гарольд Элфонд, председатель совета директоров и владелец контрольного пакета акций Dexter, известный меценат до и после владения компанией, умер в 2007 году и оставил большую часть своего состояния фонду Гарольда Элфонда. Когда его завещание было исполнено, активы фонда увеличились в пять раз, до $500 миллионов (около 80 % этого – акции Berkshire). Фонд в основном жертвует в образование Мэна, на медицинские нужды и в развитие молодежи. Это еще один пример – хоть и немного парадоксальный – того, как состояние Berkshire уходит на благотворительные нужды.

Кэрол Лумис

«Машина ценностей»

Небольшой опрос, если вы не против: будьте любезны, опишите, чем занимается каждая компания из первой десятки списка «Самых любимых компаний»?

Большинство читателей запросто назовет область деятельности девяти из этих бриллиантов. Это бизнес мегамаркетов (WalMart), операции с ценными бумагами (Schwab), компьютерные чипы (Intel) и так далее. General Electric гораздо сложнее определить: это финансовые услуги, но также и телевизионная сеть, и электрическое оборудование, и авиационно-космическая империя, которая скоро будет включать и Honeywell. Но истинная загадка – под № 7, Berkshire Hathaway из Омахи. Возьмите твердый карандаш и напишите пятьсот слов о том, каким бизнесом занимается эта компания.

Большинство людей не сможет написать больше четырех: «Это компания Уоррена Баффетта». У поклонников Berkshire, которых целые вагоны, получится прояснить некоторые моменты: «Это необычная комбинация очень доходных действующих компаний – по большей части страхования, плюс просто сумасшедший набор других бизнесов – и исполнительного директора 70 лет, инвестирующего деньги компании и который по этой части уже давно считается лучшим в мире».

За тридцать шесть лет, на протяжении которых Баффетт управляет компанией, балансовая стоимость Berkshire за акцию – статистика показателей, которая лучше всего описывает успех страховой компании, – росла в среднем более чем на 23 % в год. Были за эти годы несколько неудач, очень убыточный 1999 год, но в 32 из 36 лет результаты Berkshire за акцию превосходили совокупный доход индекса S&P 500, часто с большим отрывом. Акции Berkshire, Баффетт даже и не помышляет дробить, он посылает поздравления друзьям на день рождения с подписью: «Живите долго и счастливо, пока не наступит дробление акций Berkshire» – показывают успех компании, и не только. За те же самые тридцать шесть лет цена возросла с примерно $12 за акцию до $71 тысячи, что отражает ежегодный прирост в 27 %.

Насколько бы ни были знаменательными эти показатели, даже многие из тех бизнесменов, которые голосовали за список «Самых любимых», не понимают механизм, стоящий за ценностным предложением Berkshire. Некоторые могут даже не осознавать тот факт, что голосуют за – боже! – страховую компанию. Но кое-что им определенно нравится: уже пятый год подряд Berkshire входит в первую десятку.

Теперь хотелось бы прервать этот рассказ, чтобы признаться: я тоже восхищаюсь компанией, а также являюсь вот уже многие годы другом Баффетта и постоянным редактором его ежегодного отчета (хотя он, определенно, сам писатель) и акционером Berkshire – вот уже несколько десятилетий. Мы с Баффеттом давно разговариваем о том, чтобы поработать над книгой о его бизнес-карьере – по сути, того, о чем уже немало было написано, но это пока только разговоры – и в результате у меня есть прекрасная возможность наблюдать, как он мыслит.

«Если ты покупаешь то, что тебе не нужно, то скоро ты начнешь продавать то, что тебе необходимо».

На данный момент мне известно, что у Berkshire выдался великолепный 2000 год, но по большому счету люди этого не понимают. Я говорю не об акциях, хотя именно на это и смотрит большинство сторонников Berkshire.

В то время как акции технических компаний взлетели до небес в начале года, акции Berkshire падали в цене. Она опустилась до отметки в $40,8 тысячи в марте, когда, по словам Баффетта: «Мы были в другом списке – самых любимых для игры на понижение». Потом акции опять поднялись до отметки в $71 тысячу, то есть от нижней точки получили заработок в 74 %.

В конце января акции продавались по $68 тысяч. Благодаря обратному движению доходность Berkshire составила 26,6 % на календарный год – в плохой год для большинства компаний, включая семь из десяти первых в списке «Самых любимых».

И что! Реальная история – то, что происходит в компании, а не с ее акциями. В тяжелом деле ассигнования капитала – которое является его величайшим талантом – Баффетт в этот год совершил или инициировал покупку не менее чем восьми компаний. Мы здесь говорим не об акциях (хотя некоторые из них были публичными компаниями), а именно о целых предприятиях.

Одна из покупок, U.S. Liability of Wayne, стала еще одним активом страховой империи Berkshire. Остальные представляют собой новые овощи в винегрете Berkshire, занимаясь до ужаса различным бизнесом и при этом представляющим старую экономику, продающими, например, кирпичи и ботинки (Justin Industries из Форт-Уэрта), дорогие ювелирные украшения (сеть магазинов Ben Bridge, главный офис – в Сиэтле), ковры (Shaw Industries из Долтона, Джорджия). Общая цена покупок составила $8 миллиардов. Эта сумма – лишь малая часть от тех $22 миллиардов акциями, которую Berkshire заплатила за фирму по перестрахованию General Re в 1998 году. Но $8 миллиардов за эти восемь компаний были почти полностью оплачены наличными. А это большое количество наличных – в пять раз больше, например, чем те $1,5 миллиарда, которые Berkshire вложила много лет назад в свою самую большую инвестицию в акции за всю историю, American Express. И ни капли заемных денег в этих $8 миллиардах не было. Баффетт просто взял из своего большого ящика эквиваленты наличности, которые терпеливо держал у себя, и отдал деньги.

Когда все покупки будут завершены, Berkshire получит почти в два раза больше сотрудников и $13 миллиардов в доходах – хотя $5 миллиардов из этого, от компании MidAmerican Energy, не будут консолидироваться из-за нормативных ограничений. Даже несмотря на это, доходы Berkshire за 2000 год, по отчетам, должны составить примерно $30 миллиардов. В этом году Berkshire впервые появится среди первых пятидесяти компаний списка Fortune 500. Доходы компании должны быть около $3 миллиардов, включая значительный прирост капитала, который Berkshire реализовала в течение года от продажи определенных акций, названия которых Баффетт еще не сказал.

Он никогда не ставил цель добраться до верхних строчек списка Fortune 500. Также у него не было значительного плана по приобретениям – «кроме как отвечать на телефонные звонки», говорит он, – еще в начале 2000 года. Правда в том, что, когда дело касается увеличения ценности компании для инвесторов, он видит мир не так, как видят его большинство исполнительных директоров. Баффетт не сосредотачивается на цене акций своей компании; он может и не знать точную цену в данный конкретный день. Он не ищет взаимодействия; он покупает бизнесы, которые сами по себе генерируют здоровый заработок, и оставляет их в покое. А еще Баффетт прекрасно справляется с несколькими вещами одновременно: всегда изъявляет желание купить целый бизнес или, в альтернативе, покупать части бизнеса на бирже. Только в 2000 году он внезапно впал в покупательский азарт и стал приобретать целые компании.

Вкладывал ли он одновременно новый капитал в акции? Нет. Он покупал некоторые высокорисковые облигации, среди них бумаги Finova (но не Conseco, хотя в некоторых недавних публикациях говорилось, что покупал). Баффетт, однако, продавал акции с приличной чистой прибылью в 2000 году и до этого четыре года тоже. Это отступление соответствует его широко известному мнению, что в ближайшие годы доход от акций не будет соответствовать тому, который инвесторы зарабатывали в 1980-х и 90-х годах. Среди акций, которые, по известным данным, он продал за последние несколько лет, – акции McDonald’s и Disney.

На самом деле известный своим грамотным выбором акций, Баффетт предпочитает, чтобы Berkshire развивалась не за счет акций, растущих в цене, как предположило бы большинство людей, но за счет добавления в конгломерат других компаний. Да, это может добавить и проблем тоже – и у него были некоторые, – но он все равно предпочитает двигаться в этом направлении.

Предпочтение это эмоционально. Он любит работать с менеджерами дочерних предприятий Berkshire и строить реальный, работающий бизнес. Это экономическое предпочтение – из-за налогов. Представьте:

1) дочерняя компания Berkshire, такая как See’s Candies, приносит $10 миллионов после уплаты налогов;

2) Coca-Cola одновременно приносит $125 миллионов после уплаты налогов, что значит, что доля Berkshire – учитывая, что она владеет 8 % акций Coca-Cola – была бы $10 миллионов. Те $10 миллионов, которые заработала See’s, полностью принадлежат Berkshire. $10 миллионов, которые приносит Coca-Cola, однако, заключены в ловушку: чтобы по-настоящему забрать эти деньги, Berkshire должна заплатить дополнительный налог либо на дивиденды Coca-Cola, которые получает, либо на прирост капитала, который реализует сразу после продажи акций Coca-Cola (хотя пока еще ничего не продавала).

Если возможности для реинвестирования капитала внутри Coca-Cola достаточно хороши, а значит, и доходы, «принадлежащие» Berkshire, вырастут, Баффетт счастливо принимает этот налоговый тариф. Но у него нет никаких проблем с $10 миллионами, заработанными внутри компании, – вот что он хотел бы иметь.

Он любит наличные деньги любого плана, конечно, и в Berkshire создал машину, которая производит значительное их количество. Двигатель в этой машине – страховой бизнес компании, производящий великолепную вещь, которая называется «кассовая наличность». Это деньги, которые страховщик может инвестировать, пока удерживает страховые взносы, но в итоге они пойдут на выплату требований.

Бизнесы, которые покупает Баффетт, благодаря своим доступным фондам становятся частью этой машины тоже, генерируя наличность для дальнейшего инвестирования.

Касательно того, что он покупает: Баффетт любит покупать компании по разумной цене – это позволяет ему избегать аукционов, которые проводят инвестиционные банкиры. Он любит компании, которые приносят деньги, и делает так, чтобы ими управляли способные, честные и надежные люди. Он любит солидные заработки, конечно, но не заботится о том, насколько они стабильны: «Лучше у меня будет нестабильных 15 % дохода на капитал, – часто говорит он, – чем стабильных 12 %». Баффетт любит компании, бизнес которых может понять и которые не являются объектами крупных изменений. Именно быстрые изменения в технологиях удерживали его от инвестирования в них. Он чувствует, что не может быть уверен, сколько наличных денег техническая компания будет производить через десять лет, так что предпочитает держаться от них подальше.

Чтобы купить хорошие компании по хорошей цене, полезно, чтобы тебя воспринимали как великого бизнесмена, и у Баффетта есть такая репутация. К нему обратились сразу несколько розничных торговых магазинов мебели, в основном через знакомых: первый в Омахе, следующий в Юте, потом в Техасе, потом в Массачусетсе, потом в Айове. Для некоторых продавцов Berkshire – это пристанище, место, где можно приютиться, когда, скажем, некоторые члены семьи, контролирующей частную компанию, хотят денег, а другие хотят продолжать управлять бизнесом. Последним Баффетт обещает независимость и уважение, и потом – исключив возможность непреодолимых проблем, с которыми просто необходимо разобраться, – реализует свое обещание. «У нас нет выпускника бизнес-факультета, который постоянно говорит этим людям, что делать, – утверждает Баффетт. – И, видит бог, я тоже не хочу им ничего говорить». Для акционерных компаний, которые тоже могут иметь семейные причины для продажи, или просто хотят покинуть холодный мир досадных курсов акций, нереалистичных ежеквартальных требований и недружелюбных потенциальных покупателей, Berkshire также является раем.

Эти параметры приобретения имеют логику в любое время. Но финансовый характер 2000 года ужесточался, что обеспечило Berkshire преимущество в покупке компаний. Деньги, доступные для покупок, постепенно стали заканчиваться к концу года, притом что бросовые облигации было сложно продать, а крупные инвесторы в акции довольно упрямые. На самом деле один из нью-йоркских инвестиционных банкиров, заехав как-то к Баффетту, сказал, что считает Berkshire единственным инвестором в стране, который мог выложить $5 миллиардов за долю в акционерном капитале.

Нет лучшей иллюстрации преимуществ Berkshire и проворства, с которым Баффетт готов воспользоваться ими, чем покупка Johns Manville, восьмого приобретения за год. Репутация Manville в 2000 году включала в себя $2 миллиарда дохода от продажи изоляционных и профильных покрытий, более чем $200 миллионов прибыли, и контрольного акционера – трастового фонда, основанного в дни банкротства Manville, чтобы разрешить проблемы с обязательствами по асбесту. В середине 2000 года поглощающая группа согласилась приобрести компанию за $2,8 миллиарда. Но бизнес Manville пошел по циклическому курсу, и покупатели столкнулись с проблемой финансирования. Группа отказалась от сделки 8 декабря, в пятницу. В затруднительном положении оказался исполнительный директор Manville, Чарльз «Джерри» Генри, который рассчитывал принять участие в выкупе и очень хотел распрощаться с трастовым фондом.

Баффетт и человек, которого он уже много лет называет своим партнером, вице-президент Berkshire Чарльз Мангер (проживающий в Лос-Анджелесе), наблюдали за историей Manville с задних рядов. И через три дня, в понедельник, они позвонили участникам трастового фонда и предложили $2,2 миллиарда за Manville, деньги сразу. Они заключили сделку, обсудив ее по телефону, за двадцать четыре часа и опубликовали заявление о продаже 20 декабря. В тот день Джерри Генри выступил перед работниками Manville в Денвере и объявил, под радостные возгласы: «Санта-Клаус существует. Но живет он не на Северном полюсе, друзья мои. Он живет в Омахе».

Генри, 59 лет, позже приехал к Баффетту в Омаху, и встреча продлилась шесть часов. Он приехал на встречу, рассказывает Генри, с мыслями выйти на пенсию и готов был сказать: «Я ухожу», – если бы хоть на секунду решил, что не сможет работать с Баффеттом. Однако он ушел со встречи с мыслями: «Теперь я думаю только о том, как заставить эту компанию работать. Очень просто проследить, что происходит с предприятиями Баффетта. В итоге все просто не хотят подвести этого человека».

Для написания этой статьи я поговорила с главами всех восьми компаний, которые купила Berkshire. Я не слышала никаких жалоб на их нового владельца, только комплименты. И действительно, нет причин, по которым этим людям стоило бы публично ворчать на своего босса, особенно одному из его друзей. Однако я слышала истории, что продавцы отказывались от больших денег только для того, чтобы заключить сделку с Berkshire.

Эд Бридж, сорока четырех лет, глава компании Ben Bridge Jeweler в четвертом поколении, пару лет назад, в период, когда сильно заболел, задумался о том, что следует продать очень ценную семейную частную компанию. Он подумывал о первичном публичном размещении акций, или финансируемом выкупе, или продаже «стратегическому» покупателю, то есть какому-то сходному бизнесу. Но его направил к Berkshire Барнетт Хельцберг из Канзаса, который продал свой собственный бизнес ювелирных магазинов Баффетту в 1995 году. Бридж не совсем понимал, с чего бы это Баффетта могла заинтересовать сравнительно маленькая компания, описанная Бриджем как «шестьдесят пять лавочек в одиннадцати западных штатах». Тем не менее Бридж поговорил по телефону с Баффеттом в начале прошлого года, потом послал ему кое-какие финансовые данные. Обратно пришел полный энтузиазма ответ Баффетта, который Бридж вспоминает: «Ребята, да вы молодцы, просто молодцы».

Потом дело стало двигаться к сделке. Но стратегический покупатель услышал, что Бридж, возможно, продает компанию, и связался с ним, чтобы выдвинуть предложение. «Я думаю, – говорит Бридж, – что мы, возможно, могли бы получить на 20 % больше у этого покупателя, чем получили от Berkshire. Но я также считаю, что мы бы разрушили бизнес, если бы пошли по этому пути». Так что в начале мая он и Баффетт договорились по поводу деталей сделки (включая цену, которая не афишировалась). Они не ударили по рукам, потому что к этому моменту еще даже не встречались. Баффетту это прекрасно подходило. «Я все время покупаю компании по телефону», – сказал он Бриджу. Но Бридж очень хотел встретиться с Баффеттом лично. Ему представился такой шанс в мае, когда Баффетт по пути на конференцию Microsoft нанес визит Бриджу.

«Вот что происходит сегодня: рекордная доля заработков, которая могла полностью достаться владельцам, теперь уходит все разрастающейся армии Помощников».

Менеджеры и работники, с которыми он говорил в тот день, заняли несколько часов его времени: он невероятно вынослив, когда делает то, что ему нравится. Они также увидели Баффетта обыкновенного: в очках, похожего на жителя Среднего Запада; небрежно причесанные седые волосы; расстегнутый пиджак, подтяжки и, вероятно, тот же самый галстук, который он носил уже целый месяц; прямой разговор, упакованный в метафоры. Директива, которую Баффетт дал в тот день, похожа на те, что он давал всем своим компаниям: «Просто продолжайте заниматься тем, чем занимались. Не стоит говорить снайперу, какую позицию ему лучше принять».

Бридж также вспоминает, что когда они проезжали с Баффеттом мимо одного из магазинов See’s Candies и Баффетт назвал его объем продаж в долларах Бриджу, который несказанно удивился такой невероятной памяти, Баффетт ответил: «Ну, я люблю цифры». Это заставило Бриджа задуматься, о чем его предупреждал глава дочерней компании Berkshire, когда Бридж стал расспрашивать про Баффетта: «Не показывай тех цифр, которые ты не хочешь, чтобы он знал, потому что Баффетт их запомнит».

Покупательский энтузиазм Баффетта поднимает вопрос: какие результаты показали его прошлые приобретения? В общем-то, они были очень успешными, но не все стали однозначными победителями. General Re, покупка ценой в $22 миллиарда в 1998 году, едва выжила на жестком рынке перестрахования, и по ней сильно ударили собственные ошибки в установлении цен. Компания пытается решить эти проблемы, и ей удалось улучшить результаты в 2000 году, но некоторые аналитики страхования спорят, что Баффетт поспешил с этой покупкой. Он и сам оплакивает любую сделку в акциях, как эта, потому что не любит отдавать доли владения в Berkshire. Но говорит, что уверен: General Re станет ценным активом Berkshire.

В компаниях Баффетта, не относящихся к страхованию – производителях, розничных магазинах и компаниях сервиса, – показатели рентабельности выглядят неплохо, особенно учитывая, что эти бизнесы по большому счету будничные. В 1999 году компании заработали $700 миллионов до вычета налогов на $5,7 миллиарда выручки от основной деятельности. После выплаты налогов их чистая прибыль составила примерно 7,7 %, что гораздо выше среднего по списку Fortune 500 – 5 %.

Более того, менеджеры многих дочерних компаний Berkshire работают по компенсационному соглашению, позволяющему сократить использование капитала до минимума – и передать любые лишние деньги в головной офис в Омахе. («Вот поэтому, – говорит Баффетт, – я всегда прихожу в офис по субботам, чтобы лично открыть почту».) Как только деньги доходят до главного офиса, кстати, они идут не на зарплату Баффетта: его зарплата в Berkshire составляет $100 тысяч в год и подниматься не собирается. С другой стороны, он владеет 31 % акций Berkshire, которые недавно стоили около $32 миллиардов, так что жалеть его не стоит.

В составе компаний-производителей самым большим разочарованием Баффетта была компания Dexter Shoes из Мэна, которую он купил в начале 90-х примерно за $440 миллионов в акциях. Учитывая жесткую зарубежную конкуренцию, Dexter отчаянно боролась за свои заводы в США, но в итоге из этих усилий получилось лишь сильное снижение доходов и позже крупные потери. Делая непривычное для себя заявление, Баффетт в своем ежегодном отчете сообщил, что определенно переплатил за Dexter и что еще сильнее ошибся, заплатив за покупку акциями. Он добавил, что не считает, что в ситуации виноват исключительно менеджмент Dexter.

Но случались и другие ситуации, в которых менеджмент был определенно проблемой и приходилось прибегать к увольнениям. Некоторые проблемы возникали в компаниях, которые он покупал у семей, где у старших и очень компетентных менеджеров, изначально стоявших у руля, не было детей со схожими способностями (что может быть причиной, по его мнению, по которой старшее поколение решило продать компанию). Он столкнулся с такими проблемами в Fechheimer, производителе униформы из Цинциннати, которую Berkshire купила в 1986 году, когда компанией управляли два брата в возрасте старше шестидесяти лет. Один из братьев уволился, а второй, исполнительный директор, заболел. Сын исполнительного директора занял пост, но не смог справиться со своими обязанностями и был уволен. Годы шли, а исполнительного директора так и не могли назначить. Наконец, в 1999 году Баффетт все же сделал попытку повлиять на компанию, назначив менеджера одной из своих страховых компаний Брэда Кинстлера главой Fechheimer. «Он просто великолепно справляется, – говорит Баффетт с облегчением. – Возможно, нам стоит пробовать подобные вещи чаще».

Энергичность, с которой Баффетт начинает чинить эту машину или вообще делать что-нибудь для Berkshire, не соответствует его семидесяти годам. Тем не менее его возраст – объект волнения для акционеров компании. Это понятно, учитывая, что такое Berkshire. Во-первых, это прекрасная коллекция активов, ценность которых не уменьшится, даже если Баффетта не станет. Во-вторых, это его навык инвестирования денежного потока от этих активов – и этот талант, вероятно, незаменим.

Тема возраста получила особое внимание прошлым летом, когда Баффетт лег на операцию по удалению нескольких полипов (все доброкачественные) в кишечнике. Он быстро поправился, возобновив утренние пробежки на беговой дорожке, и вернулся к своим гамбургерам, картошке фри, щедро посыпанной солью, изредка фруктовому мороженому Dairy Queen и вишневой коле.

Тем не менее операция заставила прессу еще раз пересмотреть то, что он сказал в своем ежегодном отчете о переходе прав менеджмента. Если бы Баффетт скончался сегодня, его 46-летний сын Говард, председатель фирмы сельскохозяйственного оборудования в Ассумпшене, штат Иллинойс, а также фермер, стал бы независимым председателем совета директоров Berkshire. Огромная работа, которую начальник проделывает сейчас, будет разделена между двумя людьми. Луис Симпсон, шестидесяти четырех лет, управляющий инвестициями дочерней компании Berkshire, GEICO, вероятно, возьмет в свои руки и управление портфелем Berkshire. Работа по надсмотру за действующими дочерними предприятиями перейдет кому-то из внутренних лиц, уже выбранному Баффеттом, имя которого пока публично не разглашается. В октябрьской статье Wall Street Journal указал, что три исполнительных директора дочерних предприятий Berkshire могут стать возможными кандидатами: Аджит Джейн, 49 лет, который работает с Баффеттом над созданием скрытых, крупных страховых сделок; Тони Найсли, 57 лет, глава GEICO; и Ричард Сантулли, 56 лет, исполнительный директор Executive Jet.

Баффетт говорит, что любой из них может справиться с работой лучше, чем он сам, – «но не дайте этому заявлению вас обмануть». У него в любом случае есть решение: «Забудьте о дроблении акций; мы просто разделим мой возраст».

Очень сложно размышлять о преемниках серьезно, потому что Баффетт (и его врач) считают состояние здоровья прекрасным, и он планирует продолжать работать до бесконечности. Баффетт любит свою работу – обожает! Так же как и Джек Уэлч, конечно, но у General Electric есть правила об уходе на пенсию, а у Berkshire – нет. Баффетт послал Уэлчу шутливое напоминание об этом недавно, после того как Уэлч, которому уже шестьдесят пять, прокомментировал в Financial Times по поводу возраста: «Нет ничего хуже, чем увидеть старого, слюнявого председателя, восседающего на своем посту».

Баффетт послал факс с этим предложением Уэлчу и подписал от руки: «Джек, мы не терпим подобные разговоры в Berkshire. Я оставлю Чарли на сцене – он имел в виду вице-президента Мангера, которому семьдесят семь, на сцене ежегодной встречи Berkshire, – чтобы акционеры знали: могло быть и хуже».

Может быть, несколько странно спрашивать 77-летнего директора, не считает ли он, что его 70-летний друг уже потерял хватку, но именно это мы и сделали недавно – спросили у вышеупомянутого Чарли, который считается самым проницательным человеком среди всех, кто знает Баффетта. Видит ли он, спросили мы Мангера, какое-нибудь ухудшение в ментальных силах Баффетта или в его способности нестандартно мыслить? Сначала Мангер дал абсолютно типичный односложный ответ: «Нет». Недолго подумав, он добавил, что сегодняшний Баффетт, может быть, «немножечко лучше», чем Баффетт прошлого. «Потому что он больше знает, – говорит Мангер. – Конечно, я видел, как многие люди стареют, и знаю, что все может произойти очень быстро. Некоторые несутся со скоростью 150 километров в час и потом – как апельсиновое дерево – быстро вянут. Так что тут нельзя предугадать. Но я не вижу ни малейших ухудшений в ментальных способностях Уоррена». Мангер добавляет, что Berkshire создала репутационное преимущество. «Это сокращает путь, – говорит он. – Мы, по сути, заключили сделку по покупке Johns Manville, даже не встречаясь ни с кем из компании».

Тем, кто знает его, также кажется, что Баффетт все еще продолжает сыпать свежими идеями. Он не слишком часто сталкивается с инновациями в продуктах, если только не считать его привычку помогать See’s в выборе нового вкуса леденцов. Но Berkshire постоянно имеет дело с акционерами, и вот где появляются инновации: Баффетт дает им «руководство владельца», в котором утверждаются принципы действия Berkshire; позволяет лично определить (основываясь на количестве акций во владении), куда должны идти благотворительные взносы Berkshire; даже структура ежегодной встречи, которая позволяет акционерам пять часов задавать вопросы директорам компании, Баффетту и Мангеру, – любой вопрос, связанный с бизнесом, какой они захотят.

И, конечно, ежегодная встреча в Омахе сама по себе уникальна. Туда приезжает около десяти тысяч акционеров, многие из-за границы, чтобы развлекаться целые выходные: бейсбольный матч, на котором Баффетт делает первую подачу, обычно плохо; бесконтрольный шопинг («Я надеюсь», – говорит Баффетт) в ювелирном магазине «Borsheim» в Омахе, который принадлежит Berkshire; а еще несколько часов обучения от Баффетта и Мангера – именно это является ключевым моментом встречи.

В общем, Berkshire – компания, которая прежде всего думает о своих акционерах – хотя может быть один момент, в котором Баффетт и некоторые из его приверженцев не согласны. Кроме Баффетта я не встречала исполнительного директора, не считающего, что его акции недооценены. У Баффетта, однако, бывают периоды, например в 1998 году, когда акции Berkshire поднялись выше $80 тысяч, он посчитал, что акции переоценены. Баффетт много размышлял об этом, потому что ему не нравится, что акционеры Berkshire будут покупать или продавать акции по ценам, заметно отличающимся от того, что он считает зоной справедливости. «Я больше беспокоюсь, что акции Berkshire будут оценены слишком высоко, нежели слишком низко, – недавно сказал Баффетт. – Выйдет ли она из-за этой ереси из первой десятки «Самых любимых»?

Для акционеров Berkshire свежие идеи – это, вероятно, важнее всего, и они обычно появляются из базовой страховой компании, National Indemnity. За годы этот страховщик приобрел неплохую репутацию во всем мире благодаря готовности выписывать страховые полисы, покрывающие практически любой риск, практически на любую сумму (хотя компания всегда прикрывает возможные риски), если страховой взнос удовлетворителен. Расчет вероятностей этих страховых полисов – это совместный проект Баффетта и Аджита Джейна – оба директора прекрасно играют в эту игру, и оба иногда ставят Berkshire в довольно странные ситуации. Понадобился бы не один десяток страниц, чтобы полностью рассмотреть этот вопрос, но вот пример: в прошлом году они выписали полисы, обеспечивая страхование Grab.com на выплату приза в $1 миллиард (при стоимости полиса $170 миллионов). Приманка, которую Grab.com использовала, чтобы привлечь миллионы людей на свой веб-сайт для сбора информации о них, что было полезно для участников рынка. Игра для посетителей сайта состояла в том, чтобы выбрать семь цифр между 1 и 77 и угадать правильную комбинацию; в подписи было указано: шанс, что кто-то выберет правильных семь цифр, невероятно мал. Никто не знал этого лучше, чем Баффетт и Джейн, и на самом деле никто так и не выиграл. Но, очевидно, кто-то все же мог, и это проделало бы огромную брешь в заработках Berkshire. «Я бы не стал устраивать все это, если бы нам пришлось выплачивать, – говорит Баффетт, – но мы идем на хорошо взвешенные риски, подобные этому, постоянно. Мы делаем то, что практически никто не хочет делать».

Джейн, чей офис находится в Коннектикуте, – человек, который на самом деле увидел изменения в Баффетте. В начале 90-х они разговаривали почти каждый вечер, примерно в 9 по времени Омахи, про то, что произошло в сфере страхования за день. Потом Баффетт начинал играть в бридж по Интернету, но сейчас обычно в девять он уже этим не занимается. Джейн говорит, что это изменение не так уж плохо: «Мы теперь говорим просто до или после бриджа».

«Кто-то отдыхает сегодня в тени, потому что кто-то посадил дерево много лет назад».

Часто играя в бридж с Баффеттом, одновременно как партнер и противник, я пришла к выводу, что его стиль игры в бридж некоторым образом напоминает стиль ведения бизнеса и инвестирования (хотя иногда он гораздо критичнее относится к партнерам по бриджу, чем к своим менеджерам). В бридже он не использует большинство современных методов ставок, которые множество игроков принимают в качестве стандарта. Он знает все шансы в игре, так что одновременно делает ставки и разыгрывает свою руку, держа их в голове. Он очень сосредоточен во время игры, постоянно анализирует ходы, и у него получается все лучше – хотя Баффетта нельзя назвать признанным экспертом в мире бриджа. Когда он делает глупую ошибку, то обычно сильно себя за нее критикует. «Не могу поверить, что я вообще это сделал, – сказал он недавно после партии. – Это было невероятно». Обвинительное замечание напомнило мне, как однажды Баффетт сказал о своих ошибках в бизнесе: «Мне не важно, что никто не узнает. Я знаю».

Однако результаты его работы показывают, что ошибок было не так уж и много. И, учитывая прекрасное здоровье, Баффетт, скорее всего, будет и дальше стараться улучшать свои показатели. Интересный факт о Berkshire на данный момент: во всех трех компаниях, куда он сделал самые большие инвестиции – Coca-Cola, American Express и Gillette, – новые исполнительные директора (Дуглас Дафт в Coca-Cola, Кеннет Ченолт в American Express и Джеймс Килтс, исполнительный директор Nabisco, которого только что наняла Gillette). Это позволит Баффетту понаблюдать за некоторыми изменениями. И как он с наслаждением говорит: «Я могу теперь смотреть на эти прекрасные компании, которыми мы владеем».

У него также все еще есть свободные средства. «Компания напоминает мне мультфильм «Фантазия» с Микки-Маусом в роли ученика чародея, – говорит он. – Его проблемой был потоп. Наша проблема – наличные». Но они вряд ли прожгут дыру в кармане Баффетта – терпение всегда было сильной его стороной. Теперь, когда он постоянно покупает, вряд ли стоит делать ставку – если только вы не купите один из страховых полисов Berkshire, – на то, что Баффетт снова не пойдет в атаку.

19 февраля 2001 года

Кэрол Лумис

Из колонки «Письма Fortune»

«Машина ценностей» – великолепная статья, но я не согласен с одним из заявлений, которое вы выдвигаете: «Баффетт не ищет взаимодействия». Ищет или нет, Баффетт показывает невероятные примеры его достижения. Постоянная высокая доходность на капитал компании становится великолепной под эгидой Berkshire. Возьмите, к примеру, See’s Candy, Buffalo News, Scott Fetzer и так далее. Они вдвое увеличили доходность на основной капитал компании и получили гораздо больше двойного увеличения фактической стоимости компании.

Хотя показатели взаимодействия интересны, источник этих показателей гораздо важнее. Баффетт – единственный глава конгломерата, который не придерживается административно-управленческой модели. В некотором смысле он создал новую модель управления.

Баффетт – один из величайших менеджеров в истории. Он создал самый успешный из всех конгломератов 60-х годов, самый успешный из всех инфляционных хеджей 70-х годов, и на грани того, чтобы создать крупнейшего «убийцу категории» (компания, которая не оставляет возможностей для конкуренции на рынке. – Прим. перев.) всех времен (целую коллекцию «убийц категорий»). Нужно отдать должное, в сфере управления он гений.

Чарльз Уолман

остров Вашингтона, Висконсин

26 марта 2001 года

Уоррен Баффетт о бирже

Речь Баффетта на конференции 1999 года Allen & Co. в Сан-Валли, Айдахо, на конклаве бизнес-лидеров, настолько понравилась читателям, что Херберт Аллен, глава компании, попросил Баффетта двумя годами позже повторить ее. И снова я работала с Баффеттом, переписывая его речь (которую он произнес в июле 2001 года) в статью для Fortune. На первой полосе мы анонсировали статью вопросом: «Так что же сейчас происходит – кажется, что биржа отражает совсем непривлекательную прибыль, результаты чужой войны и снижение доверия покупателей?»

Рассуждения Баффетта – пример его нестандартного мышления – обращаются к нескольким темам, которые его особенно беспокоят: стабильность экономики США; то, что инвесторы очень много вкладываются в пенсионные фонды из-за того, что не могут игнорировать поведение рынка в прошлом; важность цены в расчетах при покупке.

За два года между его первой и второй речью промышленный индекс Доу – Джонса упал с 11 194 до 9500 пунктов, когда лопнул пузырь доткомов. Только на основе цен ожидания Баффетта от долгосрочной прибыли на капитал с тех пор изменились.

Но не слишком. График в статье, основываясь на системе подсчетов Баффетта, показывает, что цены все же были исторически высокими по сравнению с ВВП. График стал известным: в последующие годы я часто получала звонки и письма с просьбой к Fortune обновить данные. Мы в итоге так и сделали, опубликовав новую версию графика в начале 2009 года, и тогда казалось, что акции больше не будут опускаться.

Кэрол Лумис

В последний раз, затрагивая эту тему в 1999 году, я разбил предыдущие тридцать четыре года на периоды по семнадцать лет, которые в соотношении урожайных и неурожайных лет были невероятно симметричны.

Вот первый период. Как вы можете видеть, за семнадцать лет промышленный индекс Доу – Джонса вырос на одну десятую долю процента.

Средний показатель промышленного индекса Доу – Джонса

декабрь 31, 1964 год: 874,12

декабрь 31, 1981 год: 875,00

Второй период, обозначенный невероятно агрессивным рынком, уже заканчивался (хотя точно я этого не знал).

Средний показатель промышленного индекса Доу – Джонса

декабрь 31, 1981 год: 875,00

декабрь 31, 1998 год: 9181,43

Итак, нельзя объяснить это невероятное отклонение на рынке, скажем, разницей в росте валового национального продукта. За первый период – в эти смутные для рынка времена – ВНП на самом деле вырос более чем в два раза быстрее, чем во второй период.

ПРИРОСТ ВАЛОВОГО НАЦИОНАЛЬНОГО ПРОДУКТА

1964–1981: 373 %

1981–1998: 177 %

Тогда как это объяснить? Я заключил, что контрастные движения рынка были вызваны мощными изменениями в двух критических экономических переменных, а также связанной с ней психологической силой, которая периодически вступает в игру.

Здесь мне нужно напомнить вам об определении «инвестирования», которое очень просто, но которое мы часто забываем. Инвестировать – это вложить деньги сейчас, чтобы получить больше денег потом.

Это определение связано с первой из двух экономических переменных, которые повлияли на цену акций за оба периода, – с процентной ставкой. В экономике процентная ставка действует так же, как сила гравитации в физическом мире. Во все времена, на всех рынках, во всех частях света самое малейшее изменение в ставке изменяет ценность всех финансовых активов. Это можно четко проследить на примере изменения цен на облигации. Но это правило применимо также и к сельскому хозяйству, запасам нефти, акциям и всем остальным финансовым активам. Процентная ставка очень сильно влияет на ценность. Если процентная ставка, скажем, составляет 13 %, текущая ценность доллара, который вы получите в будущем от инвестиции, даже близко нельзя сравнивать с текущей ценностью доллара, если ставка составляет 4 %.

Возьмем показатели процентных ставок на ключевые даты в наш 34-летний интервал. Они сильно поднялись – и это было плохо для инвесторов – в первой половине этого периода и сильно опустились – благо для инвесторов – во второй половине.

Процентная ставка, долгосрочные правительственные облигации

декабрь 31, 1964 год: 4,20 %

декабрь 31, 1981 год: 13,65 %

декабрь 31, 1998 год: 5,09 %

Другая критическая переменная здесь – то, сколько инвесторы планируют получить от компаний, в которые инвестировали. Во время первого периода ожидания сильно упали из-за того, что корпоративные доходы выглядели не слишком хорошо. К началу 1980-х сильное экономическое давление председателя Комитета по ценным бумагам и биржам на самом деле вывело корпоративную доходность на уровень, которого люди не видели с 1930-х годов.

Конечный результат – инвесторы потеряли уверенность в американской экономике: они смотрели в будущее и считали, оно будет омрачено двумя негативными факторами. Во-первых, инвесторы не ожидали ничего хорошего со стороны корпоративных доходов. Во-вторых, огромные доминирующие процентные ставки еще больше снижали эту скудную прибыль и, казалось, будут снижать далее. Эти два фактора, работающие вместе, вызвали стагнацию на бирже с 1964 по 1981 год, несмотря на то, что эти годы показали огромные улучшения в ВНП. Бизнес в стране вырос, а оценка инвесторами этого бизнеса снизилась!

И потом расхождение этих факторов создало период, во время которого гораздо меньший прирост ВНП сопровождался просто золотой жилой на бирже. Во-первых, возникло большое увеличение в проценте доходности. Во-вторых, очень сильно упали процентные ставки, что сделало доллар будущей прибыли гораздо более ценным. Оба эти феномена были реальным и мощным двигателем для преимущественно растущей биржи. И вовремя добавился в это уравнение психологический фактор, который я упомянул: спекулятивный трейдинг разросся просто из-за движений на бирже, которые наблюдали люди. Позже мы рассмотрим патологию этой опасной и часто встречающейся болезни.

«Количество акций, которые ассигнованы на благотворительность, имеют стоимость $37 миллиардов. Это самое крупное благотворительное пожертвование в истории».

Два года назад я считал, что благоприятные основные тенденции преимущественно будут следовать тем же путем. Чтобы биржа сильно росла с уровня, на котором находилась тогда, либо долгосрочные процентные ставки должны были снизиться еще сильнее (что всегда возможно), либо должно было возникнуть сильное увеличение корпоративной доходности (что казалось на тот момент гораздо менее возможным). Если вы посмотрите на график соотношения доходов за пятьдесят лет после уплаты налогов и ВВП, то обнаружите, что этот показатель обычно держится между 4 % – что было в плохой год – 1981-й, например, – и 6,5 %. Очень редко цифра переваливает за 6,5 %. В годы с очень хорошей доходностью, 1999-й и 2000-й, этот уровень был меньше 6 %, а в этом году может оказаться даже меньше 5 %.

Теперь у вас есть мое объяснение этих невероятно различных 17-летних периодов. Вопрос в том, что эти периоды прошлого говорят о будущем на бирже?

Чтобы предположить ответ, я бы хотел заглянуть в прошлое, в XX век. Как вы знаете, это был поистине Американский век. У нас появились автомобили, самолеты, радио, телевидение и компьютеры. Это был великолепный период. На самом деле рост выработки на душу населения в США, измеренный в реальных долларах (а именно, без влияния инфляции), был захватывающим – 702 %.

В этом веке были, конечно, и очень трудные годы – например, период Великой депрессии – с 1929 по 1933 год. Но если посмотреть на ВНП на душу населения по десятилетиям, что представлено в графике на первой странице, то мы увидим нечто невероятное: как нация, мы последовательно продвигались на протяжении всего века. Так что можно предположить, что экономическая ценность США – по крайней мере, измеренная рынком ценных бумаг – будет расти так же, соответственно, последовательными темпами.

Но так не произошло. Из предыдущего рассмотрения периода 1964–1998 годов мы знаем, что параллелизм полностью исчез в это время. Но точно так же происходило и на протяжении всего века. В самом начале, например, между 1900 и 1920 годами, страна вырвалась вперед, резко увеличив использование электричества, автомобилей и телефона. Но рынок едва двигался при показателях в 0,4 % ежегодного прироста, который, грубо говоря, был аналогом скудных доходов в период между 1964 и 1981 годами.

Средний показатель промышленного индекса Доу – Джонса

декабрь 31, 1899 год: 66,08

декабрь 31, 1920 год: 71,95

В следующий период произошел бум рынка 20-х, когда Доу подпрыгнул на 430 %, до 381 пункта в сентябре 1929 года. А через девятнадцать лет – девятнадцать лет! – Доу опять оказался на уровне 177, на половине от показателя, с которого мы начали. Это правда, даже несмотря на то, что 1940-е годы показывали до сих пор самую большую прибыль по ВВП на душу населения (50 %) за любое десятилетие XX века. Дальше последовал 17-летний период, когда акции наконец-то взлетели – и бизнес получал прибыль пять к одному. Потом последовали периоды, которые мы обсудили вначале: стагнация до 1981 года и ревущий бум, который завершил этот великолепный век.

Если подвести итоги, у нас было три крупных долгосрочных периода повышения рынка, которые покрывают почти сорок четыре года, когда Доу увеличился более чем на 11 000 пунктов. И у нас было три периода стагнации, покрывающие пятьдесят шесть лет. Во время этих 56 лет в стране произошел мощный экономический прогресс, однако Доу на самом деле снизился на 292 пункта.

Как это могло произойти? В расцветающей стране, в которой люди сосредоточены на том, как заработать деньги, как могло произойти три длительных и мучительных периода стагнации, из-за которых в сумме – оставим в стороне дивиденды – мы лишились наших денег?

Ответ кроется в ошибке, которую постоянно повторяют инвесторы – это и есть психологическая сила, которую я упоминал выше: люди по привычке смотрят в зеркало заднего вида, и в большинстве случаев лишь на самый последний этап пройденного пути.

Первая часть века предлагает живую иллюстрацию такой недальновидности. В первое двадцатилетие акции обычно приносили больший доход, чем первоклассные облигации. Эти отношения теперь кажутся причудливыми, но тогда практически не требовали доказательств. Акции считались более рискованными, так зачем покупать их, если не заплатят добавочную стоимость?

США никогда не переставали расти

ВВП на душу населения медленно повышался в начале XX века. Но если рассматривать США как акции, в общем и целом они сильно поднялись.

Рост ВВП на душу населения в XX веке (расчеты без учета инфляции)

График: журнал Fortune

В 1924 году вышла книга Эдгара Лоуренса Смита под названием Common Stocks as Long Term Investments («Обыкновенные акции и долгосрочное инвестирование»), тонкая и изначально незамеченная, но ей суждено было повлиять на биржу, как не влияло больше ничего. Книга показывала в хронологическом порядке исследования, которые произвел Смит относительно движений в стоимости ценных бумаг за пятьдесят шесть лет, заканчивая 1922 годом. Смит начал свои исследования с гипотезы: акции показывают лучший результат во времена инфляции, а облигации показывают лучший результат во времена дефляции. Это была идеально логичная гипотеза.

Но учитывая первые слова книги: «Эти исследования – хроники неудачи – неспособности фактов подтвердить выдвинутую заранее теорию», Смит продолжил: «Собранные факты, однако, кажется, стоят дальнейшего рассмотрения. Если они не докажут то, на что мы надеялись, можно освободить себя от этой гипотезы и посмотреть, к чему они нас приведут».

Один очень умный человек постоянно делал необыкновенно сложную вещь. Чарлз Дарвин говорил, что каждый раз, как только он сталкивался с тем, что противоречит сделанным выводам, записывал новые находки в течение тридцати минут. В противном случае его мозг бы отверг противоречащую информацию, так же как тело отвергает трансплантаты. Естественная склонность человека – это придерживаться своих верований, особенно если они подтверждаются недавним опытом – недостаток нашего мышления, имеющий прямое отношение к тому, что происходит во время долгосрочного повышения рынка и продолжительных периодов стагнации.

Чтобы рассказать о том, что открыл Эдгар Лоуренс Смит, я процитирую легендарного мыслителя – Джона Мейнарда Кейнса, который в 1925 году написал рецензию на книгу, чем привлек к ней внимание. В своей рецензии Кейнс говорит: «Вероятно, самая важная точка зрения мистера Смита… и определенно, самая новая точка зрения. Промышленные компании с хорошим управлением, как правило, не распространяют акционерам всю заработанную прибыль. В хорошие годы, если вообще не во все годы, они удерживают часть дохода и вкладывают его обратно в бизнес. Здесь есть элемент сложной ставки (курсив Кейна), действующий в пользу цельных индустриальных инвестиций».

Именно так, просто. Это даже не было новостью. Люди определенно знали, что компании не выплачивали 100 % их заработка. Но инвесторы не задумывались над возможными последствиями. Однако этот парень Смит говорил: «Почему акции обычно превосходят облигации? Главная причина в том, что бизнесы удерживают заработки, чтобы сгенерировать еще больше заработков – и дивидендов тоже».

Это открытие вызвало беспрецедентный рост рынка. Воодушевленные открытием Смита, инвесторы вкладывались в акции, чтобы получить двойную прибыль: изначально более высокий доход относительно облигаций и еще дополнительный рост без дивидендов. Для американской публики это новое понимание было как открытие огня.

«Когда люди утверждают, что фонд Гейтса бюрократичен, на самом деле имеют в виду, что важные решения не принимаются никем, кроме Билла и Мелинды. И мне это подходит».

Но очень скоро та же самая публика потеряла много денег. Акции сначала пришли к ценам, из-за которых снизился процентный доход по сравнению с облигациями, и в конце концов процентный доход упал гораздо ниже дохода с облигаций. Что произошло потом, наверное, покажется пугающе знакомым читателям: один лишь факт, что цена на акции поднималась так быстро, стал главным стимулом для людей наброситься на них. То, что немногие купили по правильной причине в 1925 году, многие купили по неправильной причине в 1929 году.

Проницательный Кейнс указывал об извращенном толковании такого типа в своем обзоре 1925 года. Он писал: «Это опасно… применять к будущему индуктивные рассуждения, основанные на прошлом опыте до тех пор, пока человек не сможет распознать глобальные причины возникновения подобных ситуаций в прошлом». Если вы этого не умеете делать, говорил он, можете попасть в ловушку – ожидать результатов в будущем, которые возникнут, только если условия будут такими же, как в прошлом. Особые условия, которые были у него в голове, конечно, проистекали из того факта, что исследования Смита покрывали половину века, в течение которого акции в основном приносили доход больше, чем высококлассные облигации.

Огромные просчеты, которые инвесторы допустили в 1920-х, снова возвращались в той или иной форме с тех пор еще несколько раз. Ужасное похмелье широкой публики после кутежа с акциями в 1920-х длилось, как мы могли наблюдать, до 1948 года. Бизнес в стране был тогда, по существу, гораздо более ценным, чем за двадцать лет до этого; проценты по дивидендам с облигаций увеличились более чем в два раза относительно акций; однако цена на акции составляла меньше половины от их пика в 1929 году. Условия, которые спровоцировали удивительные результаты Смита, появились снова – их было предостаточно. Но вместо того, чтобы увидеть очевидные факты в конце 1940-х, инвесторы были испуганы рынком начала 1930-х и избегали вновь подвергать себя рискам крупных потерь.

Не стоит считать, что только маленькие инвесторы слишком много внимания обращают на зеркало заднего вида. Давайте посмотрим на поведение профессионально управляемых пенсионных фондов в последние десятилетия. В 1971 году, во время Nifty Fifty, «модной пятидесятки» – менеджеры пенсионных фондов, обладая радужными предчувствиями по поводу рынка, вложили более 90 % своего чистого денежного потока в акции, что составило рекордные показатели на то время. Потом, через пару лет, рынок обвалился и акции стали гораздо дешевле. Итак, что же сделали менеджеры пенсионных фондов? Они перестали покупать потому, что акции стали дешевле!

Частные пенсионные фонды

% денежного потока, вложенного в обыкновенные акции

в 1971 году: 91 % (рекордный показатель)

в 1974 году: 13 %

Вот этого мне никогда не понять. Что касается моего личного вкуса, я собираюсь покупать гамбургеры до конца моей жизни. Когда гамбургеры падают в цене, мы поем «Аллилуйя» в доме Баффеттов. Когда они дорожают, мы плачем. Для большинства людей то же самое происходит во всех аспектах жизни – за исключением акций. Когда акции дешевеют и они могут купить больше за те же деньги, людям акции уже не нравятся.

Поведение такого рода особенно странно, когда возникает у менеджеров пенсионных фондов, которые по любой логике должны учитывать самые длинные временные горизонты из всех инвесторов. Этим менеджерам не понадобятся деньги в фонде ни завтра, ни в следующем году, ни даже в следующем десятилетии. Так что у них есть прекрасная возможность расслабиться. Так как менеджеры управляют не собственными деньгами, тем более грубая алчность не должна влиять на их решения. Они просто должны думать о том, какие действия имеют больше всего смысла. Однако менеджеры ведут себя как посредственные любители (которым платят тем не менее, будто они величайшие эксперты в этом мире).

В 1979 году, когда я чувствовал, что акции были кричащей покупкой, я написал в одной статье для журнала: «Менеджеры пенсионных фондов продолжают принимать инвестиционные решения, глядя исключительно в зеркало заднего вида. Уже несколько раз их подход доказал свою несостоятельность в прошлом и, скорее всего, так же проявится на этот раз». Это потому, что «акции сейчас продаются на таком уровне, что будут производить долгосрочные доходы, гораздо превышающие облигации».

Рассмотрим положение дел в 1972 году, когда менеджеры пенсионных фондов все еще скупали акции: промышленный индекс Доу – Джонса в конце года составил 1020 пунктов, имел среднюю балансовую стоимость 625, что составило 11 % прибыли по балансу. Шестью годами позже Доу был на 20 % дешевле, но его балансовая стоимость увеличилась почти на 40 %, и заработки составили 13 % по балансу. Или, как я писал тогда: «Акции были, очевидно, дешевле в 1978 году, когда менеджеры пенсионных фондов не покупали их, чем в 1972 году, когда их стали покупать на рекордном уровне».

Когда я писал статью, долгосрочные корпоративные облигации приносили доход около 9,5 %. Итак, я задал, казалось бы, очевидный вопрос: «Могут ли быть достигнуты лучшие результаты за двадцать лет от группы облигаций на 9,5 % ведущих американских компаний, при наступлении срока платежа в 1999 году, чем от группы акций типа Доу, купленных, в общем, по цене примерно равной их балансовой стоимости и которые принесут около 13 % прибыли на эту балансовую стоимость?» Вопрос отвечает сам на себя.

То есть если бы вы прочитали статью в 1979 году, вы бы страдали – о, как бы вы страдали – примерно около трех лет. Я и тогда очень плохо предсказывал движения цены акций на ближайший срок, и сейчас не лучше. Я чаще всего не имею ни малейшего понятия, как будет вести себя биржа в следующие шесть месяцев, или в следующий год, или в следующие два.

Но думаю, очень легко понять, что произойдет в долгий срок. И Бен Грэм рассказал нам почему: «Хотя биржа функционирует как машина голосования на короткий срок, она действует как машина взвешивания в долгосрочной перспективе». Страх и жадность играют очень важные роли, когда происходит голосование, но их невозможно измерить ни по одной шкале.

По моему убеждению, несложно было предсказать, что за 20-летний период облигации на 9,5 % не принесут такой же прекрасный результат, как эта замаскированная облигация под названием Доу, которую можно купить гораздо ниже номинальной стоимости – то есть балансовой стоимости, – и она приносит 13 % на номинальную стоимость.

Давайте я объясню, что имею в виду под термином, который обозначил: замаскированная облигация. Облигация, как все вы знаете, выдается на определенный срок с целым рядом купонов на получение дивидендов. По облигации на 6 %, например, выплачивается купон на 3 % каждые шесть месяцев.

Акция, наоборот, финансовый инструмент, который дает право требования на будущие распределения доходов, принесенных определенным бизнесом, выплачиваются ли они в виде дивидендов, или чтобы перекупить акции, или рассчитаться после покупки или ликвидации. Эти платежи, по сути, и есть «купоны». Набор владельцев этих купонов меняется по мере того, как акционеры приходят и уходят. Но финансовый итог для владельцев бизнеса в целом будет определен размером и временем обладания этими купонами. Оценивать конкретно их – вот в чем суть инвестиционного анализа.

Итак, измерять цену этих «купонов» становится очень сложно для акций отдельного вида. Однако это гораздо легче посчитать для групп акций. Еще в 1978 году, как я упоминал, Доу приносил прибыль в 13 % на среднюю балансовую стоимость в $850. Эти 13 % могут только быть эталоном сравнения, а не гарантией. И все же если вы хотели тогда инвестировать на какой-то период времени в акции, по сути, покупали облигацию – по ценам, которые в 1979 году редко поднимались сильно выше номинальной стоимости – с главным значением в $891 и довольно вероятным купоном на выплату в 13 % от главного значения.

Как это может быть хуже облигации в 9,5 %? Основываясь на этом, акции должны показывать лучшие результаты, чем облигации, в долгосрочной перспективе. Так по большому счету и было на протяжении большей части моей бизнес-карьеры. Но, как Кейнс напоминает нам, превосходство акций не неизбежно. У них есть преимущества только при определенных условиях.

Давайте я укажу вам на еще одну проблему, возникающую из-за стадного чувства пенсионных фондов, – проблему, которая, вероятно, особо усиливается небольшим личным интересом со стороны тех, кто управляет фондами. В таблице ниже указаны четыре хорошо известные компании – типичные среди многих других, которые я мог выбрать, – и ожидаемые доходы на активы пенсионных фондов, которые они использовали в подсчетах, какую оплату (или кредит) ежегодно должны производить для пенсий.

Ожидаемые доходы пенсионного фонда

Итак, чем выше уровень ожиданий, который компании используют для вычисления пенсий, тем выше будет объявленная прибыль. Именно так и работает бухгалтерия для пенсий – и я надеюсь, ради относительной краткости, что вы просто поверите мне на слово.

Как показывает таблица, ожидания в 1975 году были скромные: 7 % у Exxon, 6 % у General Electric и GM и менее 5 % у IBM. Странность этих предположений в том, что инвесторы могли тогда купить долгосрочные государственные, не подлежащие досрочному погашению облигации, которые оплачивались в 8 %. Другими словами, эти компании могли набить весь портфель безрисковыми 8 %-ными облигациями, но они тем не менее занизили ожидания. К 1982 году, как вы можете видеть, они немножко увеличили показатели ожидаемой прибыли, большинство – до цифры в 7 %. Но теперь можно было купить долгосрочные правительственные облигации по ставке 10,4 %. Можно было, по сути, остаться при этом доходе, купив так называемые стрипсы, которые гарантировали вам ставку реинвестирования в 10,4 %. По сути, ваш сосед-дурачок мог бы управлять фондом и достичь доходов гораздо выше тех инвестиционных ожиданий, которые использовали компании.

С чего бы компании регистрировать 7,5 %, когда она могла получить 10,5 % на государственных облигациях? Ответ опять кроется в том же зеркале заднего вида: инвесторы, которые пережили падение Nifty Fifty (модной пятидесятки) в начале 70-х, все еще помнили неудачи того периода и уже неактуально оценивали свои возможные доходы. Они не могли сделать необходимое умственное заключение.

Теперь давайте перенесемся в 2000 год, когда у нас есть долгосрочные правительственные облигации со ставкой в 5,4 %. И что эти четыре компании говорят в ежегодных отчетах 2000 года об ожиданиях на их пенсионные фонды? Они используют оценку в 9,5 % и даже 10 %.

Я – человек азартный и хотел бы поспорить с финансовым директором любой из этих четырех компаний, или с их статистиками или аудиторами на круглую сумму, что в течение следующих 15 лет они не получат среднего дохода, который заявляют. Просто посмотрите на расчеты как минимум. Портфель фонда, вероятно, состоит на одну треть из облигаций, на которые – предполагая консервативную смесь бумаг с соответствующим спектром срока платежей – фонд сегодня не может ожидать прибыли, сильно превышающей 5 %. Очень просто посчитать, что фонду нужно получить в среднем более 11 % на две трети инвестиций, которые приходятся на акции, чтобы в общем и целом заработать 9,5 %. Это довольно героическое предположение, особенно учитывая приличные инвестиционные издержки, которые терпит типичный фонд.

Героические утверждения творят чудеса, однако в общем итоге. Заявив об уровне ожиданий, показанном в дальней правой колонке, эти компании в итоге докладывают о гораздо более высоких заработках – гораздо больших, чем если бы они использовали уровни ниже. И определенно убытки терпят совсем не те люди, которые устанавливают норму. Актуарии, которые играют большую роль в этой игре, не знают ничего конкретного о будущих инвестиционных доходах. Они лишь знают, что их клиентам нравятся высокие нормы. А счастливый клиент – постоянный клиент.

Мы тут говорим про большие суммы? Давайте посмотрим на General Electric, самую дорогую и самую любимую компанию. Я и сам большой ее фанат. Компания General Electric прекрасно управляла своим пенсионным фондом долгие десятилетия, и ее предположения по поводу доходов типичны для основной массы компаний. Я использую эту компанию как пример только из-за ее известности.

Если мы вернемся снова в 1982 год, General Electric зарегистрировала пенсионных отчислений общей стоимостью в $570 миллионов. Это стоило компании 20 % заработка до вычета налогов. В прошлом году General Electric зарегистрировала $1,74 миллиарда пенсионного прихода. Это составило 9 % доналоговых заработков компании. И это в 2,5 раза больше дохода аппаратного подразделения в $684 миллиона. $1,74 миллиарда – это просто огромное количество денег. Если снизить ожидания о пенсии достаточно – уйдет большая часть прихода.

Пенсионный приход General Electric и многих других корпораций своим существованием обязан правилу Комитета по стандартам финансового учета, которое вступило в силу в 1987 году. С этого момента компании, которые правильно оценивают будущие заработки и получают те показатели по фонду, которые указали, могут начать учитывать доход от пенсии в учете доходов и расходов компании. В прошлом году, согласно данным Goldman Sachs, тридцать пять компаний в списке S&P 500 получают более 10 % заработка от прихода пенсионных фондов, даже несмотря на то, что во многих случаях ценность пенсионных инвестиций уменьшается.

К сожалению, объект пенсионных ожиданий, насколько бы он ни был критичным, практически никогда не выносится на заседаниях совета компании. (Я сам был на девятнадцати советах и никогда не слышал серьезной дискуссии на эту тему.) И теперь, конечно, необходимость дискуссии критична, потому что эти предположения, основанные на прошлом опыте, в славные дни 1990-х, очень экстремальны. Я призываю вас спросить финансового директора компании, которая имеет большой пенсионный фонд с фиксированной выплатой, какие исправления необходимо сделать в заработках компании, если пенсионные ожидания были снижены до 6,5 %. Потом, если захотите проявить бестактность, спросите, какими были ожидания компании в 1975 году, когда и у акций, и у облигаций возможные доходы были гораздо выше, чем сейчас.

Скоро должны выйти ежегодные отчеты, и будет интересно посмотреть, снизили ли компании свои ожидания о будущих доходах на пенсию. Учитывая, насколько низкими были доходы в последнее время и, вероятно, останутся такими и впредь, исполнительные директора, аудиторы и актуарии рискуют судебными разбирательствами за введение инвесторов в заблуждение. И директора, которые не поставят под сомнение оптимизм, показанный таким образом, будут неверно выполнять свою работу.

Тур, который я провел по XX веку, доказывает, что периодически возникает рыночная иррациональность до крайностей, и предполагается, что инвесторам, которые хотят зарабатывать хорошо, лучше научиться справляться со следующей вспышкой подобной иррациональности. Необходимо противоядие, и, по моему мнению, это количественный анализ. Если вы анализируете, необязательно становиться гением, но не стоит и сходить с ума.

На макроуровне количественный анализ вообще не обязан быть сложным. Внизу показан график почти за восемьдесят лет, и он довольно фундаментален в своих показателях. График показывает рыночную стоимость всех котирующихся на бирже ценных бумаг как процент от бизнеса в стране – а именно процент от ВНП.

Это соотношение, однако, не абсолютно точно передает все, что вы должны знать. Однако это, вероятно, лучший из существующих показателей того, где находится оценка акций в любой данный момент времени. И, как можно увидеть, почти два года назад это соотношение поднялось на беспрецедентный уровень. Это должно было стать четким предупреждающим сигналом.

«После смерти Баффетта его доверенные лица распределят, пока еще не определенным способом, оставшиеся выделенные акции на благотворительность».

Для меня основная идея этого графика вот в чем: если процентное соотношение упадет до уровня 70–80 %, то покупка акций принесет вам прибыль. Если это соотношение приближается к 200 % – как это было в 1999-м и части 2000 года, – вы играете с огнем. Как вы можете видеть, соотношение недавно было 133 %.

Даже несмотря на это, показатель сильно снизился с того времени, когда я говорил про биржу в 1999 году. Я предположил тогда, что американцам стоит ожидать дохода на собственный капитал примерно в 7 % в следующее десятилетие или два (при том что дивиденды будут включать в себя предположительно 2 % инфляции). Это большая цифра, не считая фрикционных издержек, таких как комиссии и платежи по сделкам. В чистом виде я считал, что доходы могут составить 6 %.

Сегодня «гамбургеры» на бирже, так сказать, дешевле. Экономика страны поднялась, и акции снизились в цене, а это значит, что инвесторы получают больше за те же деньги. Я бы ожидал сейчас увидеть долгосрочные доходы немного выше, где-то в районе 7 % за вычетом издержек. Совсем неплохо – конечно, только если вы все еще не ожидаете таких же показателей, как в 1990-х.

10 декабря 2001 года

Речь Баффетта, которую Кэрол Лумис переработала в статью

Письмо, которое каждый хочет получить

Следующая заметка сопровождала статью после скандала с Enron, описывая, как поспешно корпорации старались стать идеальными учреждениями.

Какие слова больше всего желает сегодня слышать корпоративная Америка?

Это просто: «Искренне ваш, Уоррен».

Компании соревнуются в том, чтобы навести порядок у себя, и хвалебное письмо от суперинвестора Уоррена Баффетта стало лучшим одобрением генеральной уборки. «General Electric получила такое письмо после объявления, что компания внесет в расходы опционы на покупку акции, – писал Баффетт. – Теперь она воплотила хорошие идеи в бухгалтерию».

Компания Standard & Poor тоже получила письмо – за свой новый метод измерения «ключевых доходов». «Ваши действия одновременно смелые и верные, – писал Баффетт в своем письме, которое так понравилось S&P, что они выложили письмо на своем веб-сайте. – В будущем инвесторы будут смотреть на ваши действия как на краеугольное событие». Другими счастливыми получателями стали Bank One и Amazon.

«Он – единственный человек и юридическое лицо, чья репутация остается незапятнанной», – говорит аналитик S&P Роберт Фридман. Что ж, несколько других голосов также считаются лестными, такие как голос Джона Богла, откровенного в своих суждениях основателя Vanguard Group. Но как Богл узнал, что его речь о корпоративной ответственности принесла свои плоды? «Баффетт оставил мне очень милую записку после прочтения этой речи», – говорит он.

16 сентября 2002 года

Колонка Джерри Усема

Оракул во всем

За те сорок шесть лет, на протяжении которых Уоррен Баффетт руководит Berkshire Hathaway, акции компании падали на 40–50 % четыре раза в разное время. Мы рассмотрим три из этих эпизодов – 1973–1974, 1987–1988 и 2007–2008 годы, – а потом обратимся к виновнику еще одного падения, интернет-пузырю. Эта статья – тема номера, и в ней рассказывается о Баффетте с конца 2002 года, когда пузырь лопнул и акции Berkshire класса А поднялись обратно от цены чуть больше $40 тысяч в начале 2000 года до более чем $70 тысяч. Тем временем о Баффетте вновь сложилось мнение, что, может быть, он и не является пережитком старой системы, как называли его многие знатоки с пеной у рта в дни, когда плавали внутри пузыря.

Эндрю Сервер написал много заметок для Fortune под названием Street Life («Жизнь на Уолл-стрит») и в 2006 году стал ведущим редактором журнала. Оказалось, что ему дали задание написать статью «Баффетт вернулся», когда Баффетт уехал в Калифорнию с группой друзей, чтобы поиграть в гольф. Баффетт сам в гольф тогда не играл; не мог из-за вывиха плечевого сустава. Но конкретно эта группа бизнесменов играла в клубах Пеббл-Бич, Спайгласс и Сайпресс Пойнт раз в два года, вот уже два десятилетия, и Баффетт не намеревался прекращать эту славную традицию.

Так что Энди тоже поехал на Пеббл-Бич. Он пробыл с Баффеттом весь день: в живописном отеле, где даже не было свободных номеров; в номере Баффетта; вечером, когда Баффетт и другие игроки собирались вместе. В компании были Чарльз Мангер, Том Мерфи из Cap Cities/ ABC, Джордж Гиллеспи из Cravath Swaine & Moore, Дон Грэм из Washington Post, Дэвид Готтесман и мой муж, Джон Лумис, из First Manhattan Co.

Энди тут же решил, что будет совсем неплохо и дальше продолжать свою карьеру репортера на Пеббл-Бич. Что неудивительно, с тех пор на журналистские задания он туда не ездил.

Кэрол Лумис

Десятилетиями имя Уоррена Баффетта вызывало в воображении картинку инвестора со способностью превращать все в золото – солидного, прямолинейного человека с глубокими ценностями, который (как говорят десятки биографий и учебники по инвестициям) верит в покупку «компаний», а не акций. Его влияние на биржу может посоревноваться с влиянием председателя Федеральной резервной системы и президента США; его инвестиционный стиль изучался и копировался легионами служащих, от Уолл-стрит до маленьких американских городков; люди читают (и цитируют) его официальные обращения в ежегодном отчете Berkshire Hathaway так, словно они – Евангелие Божие.

Так что, по самой меньшей мере, немного странно видеть этого самого человека, Уоррена Баффетта, в пижаме. Сегодня великолепное калифорнийское утро, и я сижу с 72-летним Баффеттом в его просторном номере на первом этаже в отеле Lodge на Пеббл-Бич. Снаружи сверкает октябрьское солнце. Вид на залив Кармел великолепен.

Газон у 18-й лунки обрамляет сцену справа; большие кипарисы стоят слева. Что касается Оракула из Омахи, он расслабляется, сидя на диване в махровом халате и пастельно-голубой пижаме, и пережевывает омлет, доставленный в номер.

Любуясь идеальным видом на Левое побережье, мы разговариваем о пузыре доткомов, который только что лопнул. «Это была массовая галлюцинация, – говорит Баффетт, – на сегодняшний день самая большая в моей жизни». Очень страшный вопрос, но Баффетт едва ли выглядит встревоженно. На его лице не видно ни тени сожаления. Может быть, потому, что Баффетт не был частью этой игры – ни образования пузыря, ни того, что он лопнул.

Это показывает нам другую черту Баффетта. Вот факт: он не только идеально осуществлял большую часть своих инвестиций все время, но также в спокойной, скромной, почти насмешливой манере оказался прав в остальном: в своих взглядах на выстраивание корпоративных отношений; по поводу опционов на акции и бухгалтерской реформы; по поводу корпоративной этики передачи по наследству, и просто сверхъестественно прав по поводу биржи.

Он действительно оказывался прав в этих вопросах на протяжении многих лет. И в последние месяцы корпоративных скандалов, неустойчивой экономики и патологически снижающегося рынка весь остальной мир, кажется, снова возвращается к мировоззрению Баффетта. Даже можно пойти на шаг вперед: все больше и больше людей, кажется, ожидают (или, по крайней мере, надеются), что он вступит в игру и спасет их от собственных ошибок прошлого. Потому что Баффетт контролирует через свою компанию Berkshire Hathaway один из самых мощных источников капитала на земле и недавно сумел купить крупные части американских бизнесов, особенно в таких сильно пострадавших секторах, как телекоммуникации, коммунальные услуги и энергетика. Он делает то, что всегда делал все эти годы: покупает на низшей точке рынка, а не на высшей.

Как бы просто этот подвиг ни звучал, никто не смог превзойти его. Для нас, простых смертных, этого достаточно, чтобы наблюдать за каждым его действием. Именно поэтому журнал Fortune вернулся к этому вопросу. Мы попросили Баффетта уделить нам немного его драгоценного времени, но в итоге получили невероятную возможность заглянуть в мысли Оракула на сорок восемь часов, а также очень долгий разговор, который охватывал все темы, от ядерных бомб до бросовых облигаций, от Барри Бондса (бейсбол) до Барри Свитзера (американский футбол) и Элиота Спитцера (губернатор штата Нью-Йорк).

Сейчас, однако, мы вспомним время, когда многие думали, что Баффетт был неправ. Сложно представить себе, что совсем недавно большое количество людей на Уолл-стрит и в Кремниевой долине считали, что этот рассказывающий сказки инвестор потерял хватку, его мнение неактуально, вышло из моды. Казалось, что восприятие Баффеттом вещей не сходилось с правдой. Правила игры изменились, а он этого не понимал. «Уоррену Баффетту стоит сказать: «Извините», – вспылил Харри Ньютон, издатель журнала Technology Investor Magazine, в начале 2000 года. – Как это он пропустил революцию в микросхемах, беспроводной связи, программировании, кабелях и биотехнологиях?»

Едва ли необходимо говорить, что это происходило в период нерационального обращения к технологиям, когда технологическая биржа Nasdaq взлетела, а акции Berkshire сильно упали. То, что Баффетт был сосредоточен на цене (и ценностях тоже), его игра на долгосрочности, а не на коротких продажах – было старо как мир. Что было не так с культурой опционов на акцию, разработкой новых финансовых инструментов и «ситуативной этикой» (если использовать слова самого Баффетта)? Ведь это работало, разве не так?

«Волновало ли когда-нибудь, – спрашивал я его, – что вас уже считали прошлым, казалось, вы были не при делах?»

«Никогда, – говорит он своим скрипучим голосом. – Ничто подобное меня не волнует. Невозможно хорошо разбираться в инвестировании до тех пор, пока вы не научитесь мыслить независимо. Суть в том, что невозможно быть правым или неправым потому, что большинство людей соглашаются с данной точкой зрения. Вы можете быть правы потому, что ваши факты и рассуждения верны. Итог – вот все, что важно. И у меня не было никаких сомнений относительно фактов или рассуждений».

Я провел с Баффеттом много времени – мы встретились в Омахе в воскресенье, потом сели в самолет бизнес-класса NetJets Gulfstream до Монтерея, где его сестра Берти забрала нас и отвезла в Пеббл-Бич. Баффетт провел большую часть времени в своем номере, вместо прогулок с друзьями, которые встречаются здесь раз в два года, из-за вывиха левого плечевого сустава. Но травма – не такая уж большая проблема для Баффетта. Во-первых, это не слишком больно, и, во-вторых, он не слишком любит гольф. («У меня самый высокий гандикап из всех членов Augusta», – хвастается он.) Травма плеча позволяет ему больше времени посвятить работе – чтению, письмам и телефонным звонкам, – все это он очень любит.

Чем вообще можно заниматься в компании самого светлого инвестиционного ума, загнанного в свой номер проблемами с плечом? Конечно, я начал спрашивать у него про биржу. Проблема в том, что Баффетт не любит говорить про цены на акции в принципе – хотя и говорил в ноябре 1999 года в статье для Fortune, в которой настаивает, что цены на бирже были слишком высокими (историки-любители прекрасно могут провести параллели между той статьей и известным предупреждением, которое Бернард Барух сделал в 1920-х). Fortune также опубликовал статью о его взглядах в прошлом году, где Баффетт сказал, что многим корпорациям придется снизить нереалистичные оценки доходов на пенсионные фонды. (Оказалось, что он был прав.) Баффетт указывал, что цена всех акций США была тогда на добрую треть выше, чем ВНП США, и гораздо выше пика этого соотношения в 1929 году. Было четко заявлено: акции, вероятно, и дальше будут падать. (И снова верно.)

Итак, что же Баффетт думает о бирже сейчас? Не более чем: «Пузырь лопнул, но акции все еще не подешевели». Нет сомнений, что сейчас лучшее время покупать акции, чем это было в 1999 году, подтверждает Баффетт. Инвестиционные инструкции Баффетта остаются такими же: «Инвесторам необходимо избегать негативных последствий покупки причудливых, захудалых компаний и правильно оценивать время для покупки, – говорит он. – Покупать индексный фонд на долгий период времени имеет больше всего смысла». Как насчет акций Berkshire Hathaway? «Ничего не могу сказать насчет этого; они сейчас довольно дорогие, – говорит он, – однако я бы лучше владел ими, чем S&P 500. Мы говорили о выкупе своих акций в начале 2000 года, когда они упали до отметки в $40 тысяч, тогда это был настоящий знак!» Он усмехается своей известной грубоватой усмешкой, закидывая ноги на стеклянный журнальный столик. Его акции поднялись до $70 тысяч с тех пор. Инвесторам на заметку: в следующий раз, когда Баффетт говорит о выкупе акций, выкупайте!

«Дикие вещи порой случаются на биржах».

Центр жизни Баффетта – это не биржа в широком смысле этого слова, а его компания, Berkshire Hathaway, и понимание того, как она работает – ключ к пониманию мышления Баффетта. Поэтому я сначала обратился к партнеру Баффетта, Чарли Мангеру, который был участником гольф-вечеринки вместе с Томом Мерфи, бывшим главой Cap Cities, и Доном Грэмом, исполнительным директором корпорации Washington Post. «Berkshire работает своеобразно, и я думаю, что многие люди не понимают этого полностью, – сказал Мангер. – Мы менее ограниченно и очень быстро принимаем решения, чем любая другая компания подобных размеров в мире».

По-настоящему сложно переоценить, насколько отличается Berkshire Hathaway от других компаний. Имейте в виду – это конгломерат значительных операций в страховании. Компания держит большие доли капитала в огромных американских компаниях, таких как Coca-Cola, Gillette и American Express. Berkshire также контролирует значительную часть коммунальных и газовых компаний и владеет великолепной коллекцией компаний повседневных товаров – например, продажа мебели, ювелирные магазины и обувные фабрики.

Компания выросла без какого-либо плана или стратегической карты, однако физические составляющие Berkshire обеспечивают инвесторам четкое понимание мыслей Баффетта. Например: годами Berkshire была больше всего известна как страховая компания с большим портфелем ценных бумаг. Но потом произошло несколько событий. Во-первых, Баффетт перестал покупать крупные доли компаний. Его покупка Washington Post, например, произошла еще в 1970-х. Почему он остановился? Все просто: цена акций была слишком высокой, на его вкус, долгие годы. «Я купил свою первую акцию шестьдесят лет назад, – говорит Баффетт. – Из этих шестидесяти лет, вероятно, пятьдесят были привлекательными в смысле покупки обычных акций. В течение еще десяти лет я не мог ничего найти. Эти десять лет, как вы могли заметить, выдались на последние годы».

Теперь Баффетт покупает целые компании (часто староэкономического образца), многие из которых продавались очень дешево во время технологического бума. Некоторые из приобретений также были страховыми компаниями, остальные стали частью вышеупомянутой коллекции – краски Benjamin Moore, ковры Shaw, коммунальная компания под названием MidAmerican Energy и совсем недавно Pampered Chef, частная компания прямого маркетинга кухонной утвари. В результате знаменитый портфель Berkshire стал более равномерным (недавно этот портфель стоил порядка $26 миллиардов). И хотя страховой сегмент вырос, часть конгломерата, состоящая из компаний производства и сервиса, сейчас гораздо больше, чем ранее. Страхование все еще приносит около половины дохода Berkshire; однако если проводить сравнительный анализ, эта доля уменьшается.

Благодаря покупке этих различных бизнесов – около двадцати были приобретены за последние пять лет – количество работников в компаниях Berkshire Hathaway выросло в несколько раз. Сегодня более ста сорока пяти тысяч человек по всей стране могут сказать: «Я работаю на Уоррена Баффетта». Berkshire стала примерно двадцать пятой компанией по количеству работников в США. (Это больше, чем в PepsiCo или Marriott.)

И как же Уоррен Баффетт находит новые компании, которые хочет добавить себе в копилку? Обычно они сами его находят. Сегодня, говорит Баффетт, появляются продавцы двух видов: «Теперь мы получаем два вида телефонных звонков. С нами связываются оттуда, где хотят видеть только нас (в смысле, владельцы хотят, чтобы их бизнес стал одной из компаний Berkshire), и оттуда, где хотят только наличность – и как можно быстрее. Мы – покупатель, который за выходные может достать деньги».

К этой первой категории – продавцам, которые предлагают компанию потому, что хотят попасть под крыло Berkshire, – относится последняя покупка Баффетта, Pampered Chef. Если вы мужчина или ненавидите готовить, вероятно, и не слышали об этой компании. Но если не подходите под это описание, то, скорее всего, слышали.

Консультанты Pampered Chef продают электроприборы и кухонную утварь на вечеринках у себя дома. Это в некотором роде увеличенная модель компании Tupperware.

Двадцать два года назад ее основатель Дорис Кристофер взяла $3 тысячи из договора на страхование жизни, чтобы начать бизнес, иметь возможность работать по гибкому графику и проводить время с маленькими дочерьми. Сегодня ее компания зарабатывает более $700 миллионов от продаж, которые обеспечивают около семидесяти тысяч прямых продавцов, проводящих более девятнадцати тысяч показательных вечеринок в неделю. (Что касается доходов, мы можем сказать только, что Pampered приносит приличную прибыль, от которой просто слюнки текут.)

Даже несмотря на то, что ее бизнес процветал, Кристофер понимала, что ей нужен план на случай ее:

а) внезапной смерти;

б) если она решит, из-за возраста, оставить бизнес.

Кристофер давно слышала про Уоррена Баффетта: «И я подумала про себя: было бы очень неплохо стать частью его компании, но на тот момент оставила эту мысль». Название Berkshire все же всплыло в ее мыслях снова, и в середине сентября банкиры Кристофер из Goldman Sachs связались с Баффеттом, которому тут же понравилось увиденное.

Всего за несколько дней Кристофер и президент компании Шейла О’Конелл Купер прилетели из Чикаго в Омаху на встречу с Оракулом. «Я уже через несколько минут мог сказать – и Дорис тоже могла сказать через несколько минут, – что мы были созданы друг для друга», – сказал Баффетт и тут же сделал ей деловое предложение. Он определенно испытывает приятные чувства, когда говорит о Pampered Chef: «Я не знал об этой компании еще два месяца назад, но сразу понял, что Дорис и Шейла любят управлять этим бизнесом. Все, что мне надо было сделать – не мешать им. Их история лучше, чем моя». Ну, не совсем.

Однако для Баффетта в этой истории есть все положительные линии сюжета: Pampered – это частная растущая франшиза с высоким чистым доходом – и для начала уже достаточно большая. Факт в том, что размер важен для Баффетта. Berkshire на самом деле растет очень быстро, и уже гораздо больше, чем, например, десять лет назад. Ежегодный доход увеличился с $3 миллиардов почти до $38 миллиардов на данный момент – притом что большая часть этого дохода приходит от приобретений таких компаний, как Gen Re и Shaw.

«Все говорили, что Berkshire – немасштабируема, – усмехается 79-летний Мангер. – Что ж, они были неправы».

Berkshire определенно выросла и все еще растет, и вкусы Баффетта относительно покупок ограничиваются в большинстве случаев только крупной рыбой.

За редкими исключениями, компания должна получать около $50 миллионов выручки до вычета налога, чтобы Баффетт задумался над ее покупкой. Поэтому, говорит он, возможно, расширит свой поиск крупных компаний на другие страны.

Причина проста: покупка должна быть довольно крупной, чтобы как-то повлиять на финансовые результаты Berkshire – результаты, которые, как мы заметим, обычно довольно неравномерны. Частично это происходит потому, что в любой год Berkshire может заработать огромный доход на капитал, и этот фактор делает попытку заработков чистого дохода компании на краткосрочной основе довольно бесполезным занятием. Пример: из-за страховых потерь 11 сентября доходы прошлого года уменьшились на 76 %, до $795 миллионов, что соответствует единице доходов в 1995 году. Но в 2000 году заработки увеличились более чем в два раза, до $3,3 миллиарда.

Если подобные перепады вас смущают, лучше вложите деньги в другое место. Баффетт заинтересован в инвесторах, которые смотрят на долгосрочную перспективу.

В один из вечеров на Пеббл-Бич Баффетт пригласил меня присоединиться к нему и его команде на ужин в Кармеле. Это обычное мероприятие: несколько напитков, легкий фуршет и любимая бейсбольная команда Берти – «Сан-Франциско Джайентс» на большом экране телевизора. Разговоры здесь примерно такие же, как и у любой другой группы людей. Много о спорте, которым Баффетт может заниматься с лучшими спортсменами – хотя болезненная улыбка мелькает на лице, когда я напоминаю, что его любимая футбольная команда «Небраска Корнхаскерс» вышла из списка двадцати пяти лучших команд впервые за десять лет. В какой-то момент Баффетт, как всегда с вишневой колой в руках, наклонился ко мне и сказал: «Для меня MidAmerican начался здесь, знаешь. В этом доме». Он говорит о компании, которая, скорее всего, станет следующим краеугольным камнем Berkshire – MidAmerican Energy Holdings, газовая и электроэнергетическая компания, основанная в Де-Мойне. Я не знал этого, – сказал я ему и спросил, не мог бы он объяснить? Почти три года назад, кажется, Берти устроила вечеринку для своего брата и нескольких его приятелей. Одним из гостей был Уолтер Скотт, председатель совета телекомунникационной компании Level 3, а также бывший исполнительный директор Peter Kiewit Sons, крупной строительной компании в Омахе.

«Уолтер отвел меня в сторону и спросил, не мог бы я поговорить с ним в другой комнате, – говорит Баффетт. – Он говорил о предприятии коммунального комплекса, компании под названием MidAmerican, в которой он был заинтересован и которая никому не подходила. Он пытался объяснить бизнес Уолл-стрит, но аналитикам он не понравился, потому что они искали компании, подобные AES или Calpine, у которых была так называемая «скорость сделок» (что значило, что они заключали много сделок). Уолтер сказал, что они подумывали о выкупе и делистинге MidAmerican, и спросил, был бы я заинтересован. Я ответил «да».

Необходимо помнить, что на тот момент многие акции коммунальных компаний пользовались популярностью и спросом, так же как интернет-инкубаторы или акции бизнес-сегмента. Акции Calpine и AES, например, продавались по $56 и $70 соответственно и были на ценовом пике. Сегодня каждая продается примерно по $2. Этот пузырь коммунальных компаний происходит из Закона об энергетической политике 1992 года, который отодвинул компании в на первый взгляд притягательный нерегулируемый сегмент бизнеса. (Нерегулируемые коммунальные компании производят энергию на спекулятивной основе, без базы гарантированных клиентов, но могут продавать энергию по рыночному курсу. Регулируемые компании имели гарантированных клиентов и определенные ставки.) По мере того как все больше и больше денег утекало в нерегулируемые бизнесы, Дэвид Сокол, исполнительный директор MidAmerican, увидел великолепную возможность: на регулируемые активы никто не обращал внимания.

К середине 1990-х MidAmerican владела регулируемыми коммунальными компаниями в Калифорнии, Айове и Британии. Но пока корпорация Enron и подобные ей компании кричали о своих коэффициентах цена-прибыль от 30 до 50, акции MidAmerican продавались за сумму, равную от шести до восьми годовых доходов. «Мы не могли понять, что делают другие компании, – говорит Сокол. – Они продолжали строить энергетические предприятия и добавлять мощности, видимо, потому, что думали, что спрос никогда не кончится. Их трейдинговый бизнес был также загадкой. Доходы казались нам невозможными». Тем временем акции MidAmerican все слабели. Итак, Сокол решил в октябре 1999 года покинуть биржевые площадки и продать компанию Баффетту. Berkshire в итоге купила 80 % компании по $35,05 за акцию общей стоимостью $3,3 миллиарда.

Время для покупки Баффеттом было не идеальным, но близким к идеалу. К лету 2001 года нерегулируемый энергетический бизнес – вместе с Enron во главе – начал свое великое падение. К началу этого года ситуация внушала ужас многим из этих игроков, включая Williams, которой внезапно понадобилось огромное количество наличных. Предложить Williams могла лишь трубопровод Kern River Pipeline, который транспортирует 23 миллиона кубических метров газа в день на 1500 километров из Скалистых гор в Лас-Вегас и Калифорнию. Цена: $950 миллионов – на несколько сотен миллионов меньше, чем она была бы оценена на рынке двумя годами ранее.

Еще слаще стала для Баффетта покупка компанией MidAmerican в июне этого года трубопровода Northern Natural Gas, который переправляет 122 миллиона кубических метров газа на 26 700 километров в день. С очевидным удовольствием Баффетт откидывается на диван и передает эту историю, словно рассказывая о поимке огромного тунца: Northern Natural раньше была крупной компанией в Омахе. В 1986 году приехал парень из Хьюстона с компанией поменьше и сказал: «Давайте произведем слияние, и я перееду в Омаху». Большинство людей в Омахе почувствовали себя обманутыми, потому что через шесть или восемь месяцев компания уехала обратно в Хьюстон. Конечно, парень из Хьюстона был Кен Лей, а компания стала называться Enron. Когда у Enron возникли проблемы год назад, они заключили сделку с Dynegy, в которую Dynegy вложила $1,5 миллиарда и получила трубопровод Northern Natural в качестве залога. Так что Dynegy забрала за эти $1,5 миллиарда трубопровод, а потом у Dynegy и самой начались неприятности. Так что представители компании позвонили в пятницу и сказали, что им необходимо заключить сделку до следующей недели, которую мы уверенно сможем закрыть наличными. Так что мы выслали к ним команду и подписали контракт уже к следующему понедельнику».

«Инвесторы не должны думать, что информация, которую они прочитали сегодня, важна в плане инвестиционной стратегии».

Вот как работает математика: Enron эффективно продает трубопровод компании Dynegy в январе за $1,5 миллиарда. Dynegy продает ее компании Баффетта MidAmerican через шесть месяцев за… просто послушайте… $928 миллионов. Прекрасно!

MidAmerican теперь является транспортировщиком около 10 % всего газа в стране.

«Возможно, мы больше не заключим ни одну сделку, но она будет очень крупной компанией, – говорит Баффетт. – MidAmerican полезна потому, что действует с большим размахом, и в потенциале тоже есть большой размах. Berkshire в итоге может вложить в эту компанию от $10 до $15 миллиардов. Если это кажется слишком большой суммой, учитывая, что Berkshire сейчас генерирует только около $5 миллиардов денежного потока ежегодно со своих инвестиций и действующих компаний. У нас есть около $100 миллионов в неделю, с которыми необходимо решить, что делать, – говорит он. – Это прекрасная проблема, но это все же проблема, особенно если я сделаю с деньгами что-нибудь глупое – а это довольно просто».

После ужина в доме Берти Дон Грэм, Баффетт и я забрались во взятый Грэмом напрокат Ford Taurus и попытались найти дорогу обратно на Пеббл-Бич. Проще сказать, чем сделать. Было темно, хоть глаз выколи, и я сидел на заднем сиденье с картой в руках, пытаясь разобраться с направлением. «Я рад, что Дон ведет, – говорил Баффетт, пока мы тащились через темные океанские дороги Пеббл-Бич. – Я не люблю водить ночью. Я очень плохо вижу в сумерках».

Да, и он смертен – даже несмотря на то, что лишь преуспевает с годами. Его компания получает $100 миллионов в неделю, и приходится решать, что с ними делать, но водить ночью ему тяжело. Ранее во время нашего визита Баффетт заставил меня кататься по полу своими шуточками. (Извините, это семейный журнал.) Неужели этот же член общества пишет публицистические статьи в журнале New York Times по поводу неточности бухгалтерии опционов на акции?

Еще одно внешнее противоречие: акционеры рассчитывают, что этот человек бросит вызов гравитации, но он говорит тем же самым акционерам, что гравитация всегда побеждает.

Частично из-за постоянного увеличения Berkshire в размерах Баффетт предупреждал своих последователей из Berkshire много лет, что будущие показатели компании не будут соответствовать великолепным доходам прошлого. Будущее наступило теперь в 1999 году, когда Berkshire опубликовала худший сравнительный результат за все время. Система мер, которой Баффетт пользуется, чтобы оценивать свои показатели, – сравнение ежегодных изменений в балансовой стоимости за акцию Berkshire с совокупным доходом S&P 500. В 1999 году балансовая стоимость Berkshire увеличилась на 0,5 %, в то время как S&P взлетел на 21 % (стало быть, сравнительное снижение эффективности на 20,5 процента). С тех пор компания вернулась на свой путь увеличения эффективности, хотя в 2001 году случилась еще одна аномалия в Berkshire. Это был первый год, когда балансовая стоимость Berkshire уменьшилась. Снижение на 6,2 % произошло потому, что страховые операции Berkshire потеряли более $2 миллиардов в сентябре. Террористическая атака 11 сентября на Всемирный торговый центр.

Это плохие новости. Хорошие новости в том, что из-за 11 сентября цена в страховом бизнесе стабилизировалась (а значит, и стоимость страхового покрытия увеличилась), что потенциально хорошо для фактической стоимости финансовых результатов страховых операций Berkshire. (Недавно прошел слух на бирже, что Berkshire купит Employers Re, перестраховочный бизнес General Electric.) Учитывая, что S&P снизился на 20 % к этому моменту за год, а деятельность Berkshire идет своим чередом – например, 30 июня балансовая стоимость Berkshire увеличилась на 7,6 %, – еще один год сравнительно перевыполненных результатов, вероятно, получится. Что касается акций Berkshire – что ж, они определенно не сдавали позиций в последнее время. 10 марта 2000 года биржа Nasdaq подскочила (в течение дня) до 5132. В тот же самый день акции Berkshire достигли самого низкого за многие годы показателя в $40,8 тысячи. Недавно Nasdaq продавалась по $1270, упала на 75 %, в то время как акции Berkshire – за $74 тысячи, поднялись на 81 %. И, конечно, биржа BRK была выше S&P 500 в последние один, два, три, пять, десять, пятнадцать лет – сами выберите период.

Через неделю после моего визита к Баффетту я разговаривал с некоторыми исполнительными директорами компаний Berkshire. Их количество сейчас приближается к сорока, и Баффетт счастливо указывает, что за тридцать восемь лет существования Berkshire ни один не решил уйти из холдинга, чтобы работать где-то еще. Это, частично, должно отражать недооцененный аспект управленческого мастерства Баффетта: его навыки в работе с людьми. «Он – лучший судья человеческого таланта, – говорит Ричард Сантулли, глава NetJets, компании, которая сдает в аренду самолеты. – И люди хотят работать на него».

Судя по успеху компаний Баффетта, Сантулли прав. Это великолепная группа исполнительных директоров, впечатляющая не только отличными способностями, но также и любовью к работе. В группе есть несколько человек за восемьдесят, включая Элберта Ли Уэлтши, 85 лет, исполнительного директора Flight Safety, и Франка Руни, 80 лет, директора обувной компании H. H. Brown.

Джо Брэндон, с другой стороны, в свои сорок три года – один из самых молодых исполнительных директоров Berkshire. Назначенный главой General Re год назад Брэндон также занимает одну из самых трудных должностей в Berkshire. Даже до 11 сентября в Gen Re, которую Berkshire купила за $22 миллиарда в акциях в 1998 году, были проблемы. Оценка платежеспособности компании была очень низкой, да и заработки не были на соответствующем уровне. Баффетту в итоге даже пришлось извиниться перед акционерами за результаты компании.

Итак, Джо, как этот старик обращается с тобой? «Он поддерживал меня во всем, – настаивает Брэндон. – Да, когда работаешь на одного из самых умных парней в мире, лучше быть ко всему готовым. Но люди просто не понимают, что такое великий менеджер». Точка зрения Брэндона совершенно правильна и абсолютно непризнанна. Частично это из-за самого Баффетта. «Я просто покупаю бизнес и больше не мешаюсь под ногами», – говорит Баффетт снова и снова. Что ж, не совсем.

Если копнуть глубже, вы обнаружите, что Баффетт принимает участие в управлении каждой из компаний на разном уровне, в зависимости от заинтересованности и от того, требует ли этот конкретный бизнес его внимания. Например, Брэндон говорит, что разговаривает с Баффеттом около пары раз в неделю. Но с Аджином Джейном, главой другой страховой фирмы Berkshire, Баффетт разговаривает каждый день. Не подумайте, что Джейн плохо справляется с работой. Наоборот, Баффетт скажет вам, что Джейн – один из его самых выдающихся исполнительных директоров; вопрос в том, что страхование огромных рисков – Олимпийских игр, например, – имеет серьезные финансовые обязательства для Berkshire. Кроме того, определение цены на такие огромные доли бизнеса, как эти, оказывается дисциплиной, которую Баффетт горячо любит. Как и некоторые из его других компаний. Вот что Баффетт говорит: «GEICO присылает мне показатели каждый вторник – интернет-бумы, бизнесы, закрывающиеся в Интернете, закрытые телефонные вопросы. Я люблю все это. Шоу посылает мне ежедневно данные о продаже по факсу. И под Рождество – за месяц до него, я люблю получать ежедневно данные о продажах ювелирных магазинов и нашего конфетного бизнеса».

Даже учитывая целую кипу данных, которые просматривает Баффетт, и несмотря на то что работает день и ночь, Баффетт не является примерным начальником. «Да, мне нужны ролики, чтобы успевать за ним, – говорит Дебби Босанек, которая уже много лет является его секретарем, – но я никогда не видела, как он выходит из себя. Однако ему не нравится, когда лгут. Если вы допустили ошибку и сказали ему об этом, то все в порядке, но скрывать от него что-либо не стоит». Том Мерфи, основатель Cap Cities, добавляет: «Он встает каждое утро и идет на работу, чтобы повеселиться. Это – не работа. Он проводит время только с людьми, которые ему нравятся, так что это его не напрягает». Баффетт, вероятно, один из нескольких исполнительных директоров в Америке, который тратит большую часть дня на чтение. Баффетт не общается по электронной почте, и в главном офисе Berkshire нет убивающих время встреч. «У Баффетта очень сильно болит голова, если он сидит за столом в комнате, полной народу, когда множество людей говорят глупости на протяжении нескольких часов», – говорит его партнер, Чарли Мангер. Баффетт и Мангер, которые работают вместе уже более сорока лет, раньше почти всегда все обсуждали, но теперь это происходит реже: «Теперь Уоррен знает почти все, что я думаю. Периодически я узнаю то, что полезно для него».

Наиболее важная способность Баффетта – распределять свое время и моральные силы на все эти различные бизнесы – впечатляет настолько же, как и его превозносимая всеми способность ассигновывать капитал. «Большинство умных людей обычно все усложняют, – говорит Дон Грэм из Washington Post, в совете которой состоит Баффетт. – У него есть невероятная способность объяснять все ясно и просто».

Но подождите минутку – остановите фанфары. Должны же быть люди, которые не любят этого парня? Да, конечно. На самом деле это большой список. Баффетт оказывает сильное влияние на членов законодательных органов по вопросу капиталовложений в опционы, так что ребята из Кремниевой долины вообще не его фанаты. Некоторые также указывают, что, несмотря на все брюзжание Баффетта по поводу корпоративной политики управления, у Berkshire недостаток во внешних директорах. Баффетт жертвует деньги Planned Parenthood, так что он далеко не любимчик противников легализации абортов. Многие инвестиционные банкиры не любят его – они не могут запудрить ему мозги, – и он не друг аналитикам с Уолл-стрит – не дает им никаких подсказок. И как человек (единственный!), который давно и постоянно обыгрывает показатели биржи, он должен просто из себя выводить сторонников теории эффективного рынка. Харви Питт, может быть, немного рассержен на него, так как Баффетт не слишком поддерживал его назначение на пост председателя Комиссии по ценным бумагам. И потом, существует причина, по которой 16 712 человек в начале года проголосовали против выдвижения Баффетта в директора Berkshire. (Кстати, он получил 1 140 816 голосов в свою пользу.)

Никогда еще фигура Баффетта не была более весомой – и он использует этот вес, чтобы повлиять на важные экономические и политические вопросы. В дополнение к борьбе с опционами по акциям, например, он явно поддерживает Федеральный фонд страхования против терроризма, похожий на FDIC (Федеральную корпорацию страхования депозитов). «Ядерная атака сделает банкротом всю страховую индустрию, – говорит он. – Федеральному правительству все равно придется спасать страну. Так не лучше ли создать фонд до того, как что-то случится, чем горевать после?»

Может быть, разговоры о ядерном разрушении на шестой лужайке Пеббл-Бич несуразны, но это, кажется, не волнует Баффетта. «Ядерная бомба, – говорит он, – это абсолютно удручающая вещь. Это произойдет. Это неизбежно. Я не вижу возможностей этого избежать. Но мы можем снизить вероятность. Если существует 10 %-ная вероятность того, что это произойдет в данный год – а я не знаю, правильная ли это вероятность, да и никто не знает, – тогда шансы, что это произойдет через пятьдесят лет, – 99,5 %. Если мы снизим их до 3 %, то через десять лет будет шанс в 78 %. Если мы снизим его на 1 % в год, то будет примерно 40 %-ный шанс, так что снижение вероятностей события, которое определенно произойдет, заметно увеличивает шансы, что этого не случится во время жизни ваших детей. Невозможно избавиться от знания. Можно попытаться контролировать материальные ресурсы. Но вы никогда не избавитесь от намерения. Это – высшая проблема человечества».

Ближе к вечеру, когда заходящее солнце осветило последние девять лунок на поле за окном Баффетта, я задал ему неизбежный вопрос о преемнике. Или, говоря менее деликатно, что произойдет, когда он умрет? Баффетт проходил через это миллион раз, и у него много разных ответов. «Я надеюсь, акции не сильно вырастут в цене», – это один из самых любимых. Но на этот раз он отвечает серьезно. «Знаете, эта компания будет жить гораздо дольше, чем я, – говорит он. – Эти бизнесы будут работать еще минимум пятьдесят лет. У нас великолепная команда менеджеров. Они знают, как компания работает. Это на самом деле очень просто».

Очень? Это единственный раз, когда я позволю себе не согласиться. Действующий бизнес не такая уж проблема. Вероятно, эти менеджеры останутся и продолжат свою деятельность по производству денег. И не важно даже, что страховой бизнес сложен сам по себе. Сложнее всего будет повторить результаты Баффетта в накоплении капитала. Даже каждый из друзей Баффетта думает, каково это – быть им.

«До 2007 года спор в $20 тысяч между Карпом и Курцвейлом был самым крупным на Long Bets. Очевидно, что спор Баффетта и Protégé поднимает ставки до небес».

Что касается членов семьи Баффетта, они относятся к сегодняшней Berkshire и будущей Berkshire по-разному. Жена Баффетта Сьюзи, член совета директоров Berkshire, живет в Сан-Франциско, но часто путешествует с Баффеттом. (Уже более двадцати лет Баффетт живет в Омахе с женщиной по имени Астрид Менкс. Это уникальная ситуация, но, кажется, она устраивает все стороны.) Сьюзи Баффетт также является исполнительным директором фонда Баффетта. Акции Баффетта в его компании Berkshire, общей стоимостью около $43 миллиардов, унаследует Сьюзи, когда он умрет (если умрет первым) – и потом, когда она умрет, практически все ее активы перейдут фонду Баффетта, который распределит эти активы. Старший сын Баффетта, Говард, до недавнего времени являвшийся исполнительным директором в компании сельскохозяйственного оборудования, также директор Berkshire, и после смерти отца станет независимым председателем совета директоров. Двое других детей Баффетта, Сьюзи, домохозяйка, и Питер, музыкант, являются членами совета фонда.

После смерти Баффетта фонд станет одной из крупнейших благотворительных организаций в мире – хотя вся интрига заключается в том, что Баффетт еще не определил, на что пойдут деньги. Члены правления фонда будут иметь полную свободу выбора по поводу распределения. Это может быть единственной частью великолепного наследия Баффетта, которое пока довольно расплывчато.

11 ноября 2002 года

Эндрю Сервер

Из колонки «Письма Fortune»

Жирным шрифтом в статье «Играя на бирже дивидендов» (Investor’s Guide от 9 декабря 2003 года) написано: «Не каждая компания, которая платит дивиденды, – хорошая инвестиция. Многие, из самых соблазнительных, также довольно рискованные». Это напомнило мне, как в январе 1956 года я купил несколько акций одной текстильной компании потому, что она платила 8,5 % дивидендов. Но оказалось, что дивиденды не покрывали снижение чистого дохода компании. Я продал акции через год, с убытком в 64 %. Это была самая большая ошибка в моей жизни. Компанией была Berkshire Hathaway, которой Уоррен Баффетт стал управлять несколькими годами позже. Пожалуйста, не говорите мне, сколько сейчас стоят акции, которые я продал».

Роберт Х. Пашалл

Бишоп, Калифорния

17 февраля 2003 года

Избежать «Мегакатастрофы»

«Финансовое оружие массового поражения». Так Баффетт говорит о деривативах. Эта фраза, знаменитая во всем мире, впервые была опубликована в журнале Fortune, в отрывке из ежегодного отчета Berkshire 2002 года, почти сразу после того, как вышел сам отчет.

Но потом… В середине 2000-х, прямо ко времени финансового кризиса, Баффетт купил целую серию деривативных контрактов для Berkshire, и многие из них, казалось, подвергали деньги большим рискам. Далее ситуация усложнилась тем, что Чарли Мангер, если бы был заведующим финансового мира, убрал бы все деривативы, чья социальная ценность, по его мнению, гораздо ниже нуля.

Стоит ли говорить, что все это запутало многих акционеров Berkshire.

А некоторых – еще и разозлило, судя по нескольким вопросам на ежегодной встрече.

Объяснение этой загадки начинается с того, что, по мнению Баффетта, деривативы, как и любые другие ценные бумаги, можно безопасно покупать, если покупатель по-настоящему осознает и риски, и систему цен. Баффетт с уверенностью, основанной на опыте, чувствует, что способен справиться с обеими задачами. На самом деле Баффетт, всю жизнь с энтузиазмом хватался за неправильно установленную цену везде, где она появлялась, – в акциях и компаниях, конечно, но также и в облигациях, товарах, валютах и даже в телевизионных станциях (см. статью «Маленький колледж достигает больших успехов в инвестиционных играх»). Вряд ли кто-то скажет, что его детективная работа была безуспешной. Тот факт, что в последние годы он снизошел до деривативов, можно тем не менее объяснить как еще одну экспедицию в зону неправильно установленной цены – другими словами, очередной сад, за которым надо ухаживать. Конечно, если вы – Баффетт, и замечаете что-то великолепное, вам необходимо действовать. Я просто не верю, что Баффетт вообще способен игнорировать недооцененные бумаги.

К этому времени деривативные контракты, которые купил Баффетт в середине 2000-х, сделали доходы Berkshire еще более неустойчивыми (и этому факту Баффетт не придает никакого значения), но во всем остальном принесли только преимущества. На самом деле Баффетт снова и снова ссылается в своем ежегодном письме на

а) миллиарды долларов наличности, которую принесли деривативы Berkshire;

б) ожидания, что приличное количество страховой прибыли будет получено на них.

Так как некоторые зарегистрированные контракты действуют вплоть до 2028 года, за два года до 100-летия с его рождения, Баффетт хочет быть еще жив на момент их окончания, чтобы увидеть, что произойдет.

Кэрол Лумис

Чарли [Мангер] и я сходимся во мнении относительно деривативов и торговой активности, которая им сопутствует: мы считаем их бомбами замедленного действия, одновременно и для сторон сделки, и для экономической системы.

Разъяснив эту мысль, к которой я еще вернусь, теперь хочу объяснить суть деривативов, хотя объяснение будет достаточно общим, так как термин подразумевает под собой широкий спектр финансовых контрактов. По сути своей, эти инструменты предписывают, что произойдет денежная операция в какую-то будущую дату, притом что количество средств будет определено одним или более показателями, такими как процентная ставка, цены на акции или цена валюты. Если, например, у вас есть фьючерсный контракт на повышение или понижение S&P 500, вы являетесь участником очень простой деривативной транзакции – ваша прибыль или убыток будет определяться движениями индекса. Деривативные контракты бывают различной продолжительности (которые иногда действуют по двадцать и более лет), и их цена часто привязана к различным переменным.

Если только деривативные контракты не являются обеспеченными или гарантированными, их предельная ценность также зависит от кредитоспособности контрагентов по ним. Тем временем, однако, прежде чем контракт урегулирован, стороны записывают прибыли и убытки – часто большие по количеству – в текущий учет прибыли и убытков, без реальной передачи денег.

Вариации деривативных контрактов ограничены только воображением людей (как иногда кажется, сумасшедших). В Enron, например, деривативы акций газет и широкополосной интернет-передачи будут урегулированы только через много лет, но они были учтены в балансе. Скажем, вы хотите подписать контракт, спекулируя количеством близнецов, которые будут рождены в Небраске в 2020 году. Без проблем – за определенную цену вы легко найдете услужливого контрагента.

Когда мы покупали Gen Re, компания продавалась вместе с General Re Securities, дилером деривативов, которого мы с Чарли не хотели приобретать, посчитав, что это может быть опасным. У нас не получилось продать эту часть компании, и теперь мы стараемся свернуть ее деятельность.

Но закрыть деривативный бизнес – проще сказать, чем сделать. Пройдет еще немало лет, прежде чем мы полностью свернем эту деятельность (хотя снижаем риски каждый день). На самом деле перестрахование и деривативный бизнес очень похожи: как в ад, в оба легко войти и из обоих практически невозможно выйти. В обеих индустриях, как только вы подписали контракт, который может потребовать очень крупных выплат через несколько десятилетий, только он у вас и остается. В действительности существуют методы, которыми риск может быть снижен. Но большинство стратегий подобного вида оставляют компании приличный объем остаточных обязательств.

Еще одно сходство перестрахования и деривативов в том, что оба бизнеса генерируют объявленную прибыль, которая часто бывает переоценена. Происходит это потому, что сегодняшняя прибыль основывается на оценках, неточность которых может не проявляться еще много лет.

«Даже если вы очень талантливы и прилагаете большие усилия, для некоторых результатов просто требуется время: вы не получите ребенка через месяц, даже если заставите забеременеть девять женщин».

Ошибки обычно бывают честными и отражают только человеческую склонность оптимистично смотреть на свои балансовые обязательства. Но стороны по деривативам также имеют широкие возможности мошенничать с подсчетами. Тем, кто торгует деривативами, обычно платят (в целом или частично) в соответствии с заработками, посчитанными по текущему курсу. Но часто бывает, что реального рынка нет (вспомните контракт с близнецами), а модель расчетов по текущему курсу все равно используется. Эта подмена понятий может повлечь за собой очень серьезные беды. Как общее правило, контракты включают в себя большое количество переменных и отдаленные будущие даты выполнения контракта, что увеличивает возможности контрагентов использовать нереальные предположения. В случае с близнецами, например, две стороны контракта прекрасно могут использовать различные модели, которые позволят им показывать приличную прибыль на протяжении многих лет. В крайних случаях модель расчетов по текущему курсу перерастает в, как я их называю, расчеты по сказкам.

Конечно, и внутренние, и внешние аудиторы просматривают цифры, но это нелегкая работа. Например, General Re Securities на конец года (после десяти месяцев сокращения операций) имела 14 384 невыплаченных контракта, включающих в себя 672 контрагента по всему миру. В каждом контракте была плюсовая или минусовая ценность, которая должна возникнуть из одного или более ссылочных обстоятельств, включая некоторые не укладывающиеся в голове сложности. Оценивая подобный портфель, эксперты-аудиторы могут очень просто и честно иметь различные мнения на его счет.

Проблема оценки далеко не академическая: за последние годы некоторые крупномасштабные махинации и почти что махинации происходили в торговле деривативами. В секторах энергетическом и электрическом, например, компании использовали деривативы и трейдинговую деятельность, чтобы записать огромную «прибыль» – до тех пор, пока все не рухнуло, когда они на самом деле попытались конвертировать дебиторскую задолженность на счетах, связанную с деривативами, в деньги. «Расчеты по текущему курсу» оказались поистине «расчетами по текущим сказкам».

Могу заверить вас, что погрешность оценки в бизнесе деривативов не симметрична. Практически всегда она либо выгодна трейдеру, который ждет оплату в несколько миллионов долларов, или исполнительному директору, который хочет записать впечатляющую «прибыль» на счет компании, или обоим. Бонусы выплачивались, а исполнительный директор получал выгоду из показателей компании. Только гораздо позже акционеры понимают, что объявленная прибыль – подделка.

Еще один вопрос с деривативами в том, что они могут ужесточить проблемы, с которыми компания сталкивается по абсолютно не связанным с этими контрактами причинам. Эффект накопления происходит потому, что многие деривативные контракты требуют, чтобы компания, страдающая от понижения кредитного рейтинга, сейчас же обеспечила залог сторонам договора. Представьте, что рейтинг компании и так понижен из-за общей неблагоприятной обстановки, тогда как обеспечение на ее деривативы должно тут же вноситься согласно необходимым условиям. Возникает неожиданный и огромный спрос в денежном обеспечении для компании. Необходимость обеспечить этот спрос способна погрузить компанию в кризис ликвидности, что может в некоторых случаях повлиять на еще большее понижение кредитного рейтинга. Эти факторы закручиваются в спираль, которая может привести к корпоративному кризису.

Деривативы также создают риск перепродажи по цепочке, и он очень похож на риск, который претерпевают страховые компании и компании по перестрахованию, из-за чего откладывается большая часть их сделок с другими участниками. В обоих случаях большие требования об уплате от многих сторон обычно только увеличиваются со временем. (В Gen Re Securities у нас все еще есть требования об уплате на $6,5 миллиарда, хотя мы уже год работаем над ликвидацией.) Участник может считать себя предусмотрительным, считая, что кредитные риски будут диверсифицированы, а значит, не опасны. Однако порой возникают внешние обстоятельства, из-за которых требования об уплате от компании А пойдут не по плану, и это также повлияет на требования от компании В через компанию С. История доказала, что кризис часто вызывает проблемы, которые сильно влияют друг на друга, что просто немыслимо для более спокойных времен.

В банковском деле проблема связанности была одной из причин формирования Федеральной резервной системы. До того как ФРС была создана, закрытие слабых банков порой накладывало внезапные и непредвиденные требования ликвидности на ранее сильные банки, из-за чего и они, в свою очередь, закрывались. Теперь ФРС ограждает сильных от неприятностей слабых. Но нет конкретного банка, назначенного на предотвращение эффекта домино в страховых операциях или деривативах. В этих индустриях у фирм, которые имеют прочную основу, могут возникнуть проблемы из-за затруднений в других фирмах просто по цепочке. Когда существует угроза цепной реакции внутри индустрии, она платит, чтобы минимизировать связи любого вида. Именно так мы ведем свой бизнес в перестраховании, и это – одна из причин, по которой мы стараемся выйти из деривативных контрактов.

Многие люди спорят, что деривативы снижают системные проблемы, когда участники, не способные нести определенные риски, могут передать их в более сильные руки. Эти люди верят, что деривативы служат, чтобы стабилизировать экономику, способствуют торговле и исключают трудности для отдельных участников рынка. И на микроуровне это правда. Действительно, в Berkshire я иногда участвую в крупных деривативных транзакциях для того, чтобы поспособствовать определенным инвестиционным стратегиям.

Мы с Чарли верим, однако, что макрокартина с производными контрактами опасна и становится все более сложной. Большое количество риска, а в особенности – кредитного риска, сконцентрировалось в руках сравнительно немногих деривативных дилеров, которые вдобавок активно торгуют друг с другом. Проблемы одного могут быстро стать проблемами другого. Кроме того, этим дилерам должны большие суммы денег стороны, не являющиеся дилерами. Некоторые из этих сторон, как я упоминал, связаны между собой, что может повлечь за собой одновременные проблемы из-за единственного события (такого как крушение телеком-индустрии или стремительное снижение цены торговых энергетических проектов). Связь, когда она внезапно проявляется, может вызвать серьезные системные проблемы.

«Шанс выпадает очень редко, но ты должен быть готов к нему всегда. Когда с неба польется золото, у тебя должно быть ведро, а не наперсток».

На самом деле в 1998 году деятельность, сопровождавшаяся заемными средствами и деривативами одного-единственного хедж-фонда Long-Term Capital Management, вызвала настолько серьезные неприятности для Федерального резерва, что он поспешно организовал спасательную операцию. В последних показаниях в конгрессе официальные лица признали, что если бы они не вмешались, невероятные операции LTCM – фирмы, не известной широкой публике, где работало всего несколько сотен человек, – могли бы стать серьезной угрозой стабильности американских рынков. Другими словами, Федеральный резерв действовал потому, что его лидеры боялись последствий для других финансовых учреждений в том случае, если бы домино LTCM начало падать. И для этого дела, хотя оно парализовало на несколько недель многие части рынка ценных бумаг с фиксированным доходом, это был совсем не самый худший сценарий.

Одним из деривативных инструментов, которые использовала LTCM, был своп на совокупный доход, контракты, которые используют 100 %-ное кредитное плечо на различных рынках, включая акции. Например, сторона А контракта, обычно это банк, выдает всю сумму на покупку акций, пока сторона Б, не вкладывая капитала вообще, соглашается, что в будущем получит любую прибыль или заплатит любые потери, которые реализует банк.

Свопы на совокупный доход подобного плана сводят к шутке требование гарантийного депозита. Более того, другие типы деривативов сильно сокращают возможности регулятивных органов ограничить заемный капитал и, в общем-то, накладывают отпечаток на профили риска банков, страховщиков и других финансовых учреждений. Точно так же даже опытные инвесторы и аналитики сталкиваются с крупными проблемами в анализе финансового состояния фирм, которые сильно нагружены деривативными контрактами. Когда мы с Чарли закончили читать длинные сноски, детализирующие деривативную деятельность крупных банков, единственное, что мы смогли понять, – что не понимаем, какому именно риску подвергается учреждение.

Деривативный джинн уже выбрался из бутылки, и разнообразие и распространение этих инструментов определенно увеличится, пока какое-нибудь событие не сделает их токсичность очевидной. Понимание их опасности уже просочилось в бизнесы электроэнергии и газа, где вспышка серьезных проблем повлияла на снижение использования деривативов. В остальных индустриях, однако, деривативный бизнес продолжает беспрепятственно расширяться. Центральные банки и правительства до сих пор не нашли эффективного способа контролировать или даже отслеживать риски, которые возникают из-за этих контрактов.

Мы с Чарли считаем, что Berkshire должна быть крепостью финансовой силы – ради наших владельцев, кредиторов, страхователей и работников. Мы стараемся вовремя распознавать риск мегакатастроф любого рода, и из-за этой позиции, вероятно, излишне переживаем по поводу все увеличивающегося количества долгосрочных деривативных контрактов и массивного количества необеспеченной дебиторской задолженности, которые растут вместе с ними. По нашему мнению, однако, деривативы – это финансовое оружие массового поражения, которое несет опасности, пусть на данный момент и неясные, но все же потенциально смертельные.

17 марта 2003 года

Выдержка из письма Баффетта акционерам Berkshire Hathaway 2002 года

Куда мы сейчас вкладываем деньги

Мы все так же мало занимаемся акциями. Мы с Чарли более комфортно себя чувствуем с активами в наших крупнейших объектах капиталовложений Berkshire, потому что большая часть компаний увеличила показатели прибыли, хотя оценки стоимости этих компаний снизились. Но мы не намерены вкладываться в них больше. Хотя у этих предприятий хорошие перспективы, мы пока еще не считаем, что их акции недооценены.

По нашему мнению, тот же вывод можно сделать, в общем, обо всех акциях. Несмотря на три года понижения цен, которые сильно улучшили привлекательность акций, все еще есть немного акций, которые даже чуть-чуть могут нас заинтересовать. Этот неприятный факт на самом деле – дань сумасшедшим оценкам, достигнутым во времена большого пузыря доткомов. К сожалению, похмелье может оказаться пропорциональным попойке.

Антипатия к акциям, которую мы с Чарли испытываем сегодня, далеко не является постоянной. Нам нравится держать обычные акции – если их можно купить по привлекательной цене. За шестьдесят один год, на протяжении которых я занимаюсь инвестированием, лишь в течение пятидесяти лет появлялись возможности подобного рода. Такие годы еще будут. До тех пор, однако, пока мы видим высокую вероятность по крайней мере 10 % доналоговых доходов (которые становятся 6–7 % после уплаты корпоративного налога), мы будем оставаться на заднем плане. Притом что краткосрочные вложения приносят доход менее 1 % после уплаты налога, оставаться в покое совсем невесело. Но иногда успешное инвестирование требует бездействия.

В прошлом году мы смогли, однако, произвести приличные инвестиции в некоторые бросовые облигации и кредиты. В общем и целом наши обязательства в этом секторе увеличились в шесть раз, достигнув $8,3 миллиарда на конец года.

Инвестирование в бросовые акции и инвестирование в обычные акции похожи некоторым образом: и там и там требуется произвести расчет стоимости по отношению к ценности, а также пересмотреть сотни ценных бумаг, чтобы найти те немногие, в которых есть привлекательное соотношение риск / вознаграждение. Но также есть и важные различия между двумя этими дисциплинами. В обычных акциях мы ожидаем, что каждый вклад принесет положительный доход потому, что мы концентрируемся на консервативно финансируемый бизнес с мощными конкурентными преимуществами, которым управляют способные и честные люди. Если мы вложимся в эти компании по приемлемым ценам, убытки будут возникать редко. И на самом деле за тридцать восемь лет, в течение которых мы управляем делами компании, прибыль от акций, которой мы достигли в Berkshire (то есть не беря в расчет доходы General Re / Cologne и GEICO), превысили убытки в соотношении 100 к 1.

Покупая бросовые облигации, мы имеем дело с предприятиями гораздо более нестабильными. Эти бизнесы обычно обременены большим долгом и часто действуют в индустриях, характерных низкими доходами на капитал. Кроме того, качество аппарата управления часто сомнительное. У менеджмента могут даже быть интересы, которые напрямую противоречат интересам держателей долга. Таким образом, мы ожидаем, что у нас все же будут иногда крупные потери в делах с бросовыми акциями. До сих пор, однако, в этой области дела у нас обстоят довольно неплохо.

17 марта 2003 года

Вторая выдержка из письма Баффетта акционерам в ежегодном отчете за 2002 год

Мудрец едет в Азию

Помните цитату Баффетта о том, что если бы он преподавал в бизнес-школе, то попросил бы каждого студента оценить стоимость интернет-компании и потом на экзамене завалил бы каждого, кто ответил? Он мог бы сказать то же самое о китайских акциях. Народная Республика может похвалиться самой быстроразвивающейся экономикой, но финансы ее акционерных компаний так же мутны, как воды реки Янцзы.

Так почему же мудрец из Омахи увеличивает свою долю в крупнейшей нефтяной компании Пекина, PetroChina? В апреле компания Баффетта Berkshire Hathaway вложила $50 миллионов в PetroChina, увеличив свою долю владения до более 13 % от котируемых на бирже облигаций компании. Томас Хилболдт из Citigroup говорит, что эффект Баффетта поднял цену на акции на 12 % за неделю. Покупка увеличивает общие инвестиции Баффетта в компанию практически до $500 миллионов, что делает его вторым по размеру сторонним инвестором после британской British Petroleum.

Очень трудно подвести PetroChina под правило: «покупай то, что понимаешь», которое помогло Баффетту стать вторым самым богатым человеком в мире. Этот человек десятилетиями в основном покупал бизнес у себя на родине. Инвесторы, которые надеялись найти объяснение его поведению на ежегодной встрече Berkshire Hathaway в мае, так и не нашли его. «Мы думаем, что понимаем нефтяной бизнес Китая довольно хорошо, – сказал Баффетт. – И мы не выносим категоричных суждений по поводу Китая».

Бесчисленное количество инвесторов обанкротилось, делая ставки против Баффетта. Однако многие аналитики Китая ставят это его действие под сомнение. «Должна быть какая-то другая причина», – считает Питер Бест из CSFB.

Если понаблюдать через экран компьютера на другой стороне Земли за PetroChina, которая производит две трети всей нефти и природного газа в Китае, подобные действия могут показаться победой. Китай поглощает более пяти миллионов баррелей нефти в день, и эта жажда определенно будет только расти. Продажи автомобилей подскочили почти на 60 % в прошлом году. И PetroChina, которая продается по цене в семь раз больше заработка компании, выглядит железобетонно по сравнению с коэффициентом цена-прибыль 15 у Exxon Mobil.

Но существуют причины для беспокойства по поводу того, что надежды Баффетта на PetroChina не увенчаются успехом. Главные три месторождения компании были тщательно разработаны. Менеджмент продолжает стабильное производство, но наблюдатели говорят, что это приводит к непосильным затратам на исследования месторождений. Другие сомневаются из-за раздутого фонда заработной платы, ведь в PetroChina работает около четырехсот тысяч человек.

Волнения по поводу расходов – это ключевая причина, по которой некоторые инвесторы предпочитают CNOOC, China National Offshore Oil Corp, как лучшую ставку на китайском нефтяном рынке. Инвесторы оценивают CNOOC выше за грамотное управление компанией, и прирост ежегодного дохода на 13 % за последние три года против 4 % PetroChina. Но снова у PetroChina есть Баффетт.

26 мая 2003 года

Клэй Чандлер

Заметка редактора: Berkshire продала акции PetroChina в 2007 году, и вот что Баффетт сказал в своем ежегодном отчете об этом холдинге: «В 2002 и 2003 годах Berkshire купила 1,3 % PetroChina за $488 миллионов, а целый бизнес оценивался примерно в $37 миллиардов. Мы с Чарли считали, что компания стоила около $100 миллиардов. К 2007 году два фактора заметно увеличили ее стоимость: цена нефти сильно поднялась, и менеджмент PetroChina проделал прекрасную работу по укрупнению своих резервов нефти и газа. Во второй половине прошлого года рыночная стоимость компании увеличилась до $275 миллиардов, и мы решили, что она того стоит, по сравнению с другими гигантскими нефтяными компаниями. Так что мы продали свои активы за $4 миллиарда».

Цена акций PetroChina резко упала в самом конце 2007 года и никогда больше не возвращалась до уровня этого поднимающегося рынка – так что Баффетт очень вовремя продал. Он вложил деньги в другую нефтяную компанию, ConocoPhillips, в 2007 и 2008 годах – выбрав, по его собственным словам, сказанным позже, «ужасное время», потому что цены на нефть резко упали. В 2009 и 2010 годах Berkshire продала около двух третей своих позиций в ConocoPhillips. Потери, которые Berkshire понесла от этой нефтяной инвестиции, примерно были равны доходам, которые она получила от PetroChina.

«Из всех лейтенантов Berkshire Сокол, которому пятьдесят три года, чаще всего упоминается как преемник Баффетта, хотя сам игнорирует эти домыслы».

Уоррен с женой и дочерью на ежегодной встрече компании Berkshire Hathaway. 5 мая 1997 г.

Вопрос влияния

Из статьи. «25 самых влиятельных людей бизнеса»

Заметка редактора: эта статья началась с описания игры в гольф в Сан-Валли в июле 2003 года, которая, как считал автор, могла установить «новый рекорд соединения экономической мощи». Игроки: «Они включали исполнительных директоров крупнейших компаний мира, самого успешного инвестора в мире и самого богатого человека в мире. Вообразите себе весь этот престиж, сидящий в одной машине на аккумуляторной батарее, и у вас будет правильная картинка, с которой можно открыть этот Вопрос Влияния».

Мы передвинемся дальше примерно на десяток абзацев от значения влияния к рассуждению редактора о том, кто должен стоять первым в списке. Об этом говорится в статье, и мы цитируем несколько абзацев.

Через несколько месяцев внутренних ожесточенных споров о нашем списке влиятельных людей прояснились две вещи: первое – что влиятельность на самом деле довольно глубокая тема; и второе, что любой список, который мы опубликуем, спровоцирует те же возгласы протеста и контрпротеста, которые наполняли наши офисы все это время… Однако в одном вопросе проявился странный порядок. Когда дело доходило до решения по поводу верхних строк списка, возникало в некотором роде единодушие. На самом деле мы в итоге выбрали трех претендентов на верхние строки, которые, по случайному совпадению (тут можно положить руку на Библию), намеревались играть в гольф в Сан-Валли.

Мы определили трех крупнейших рыбок. Оставался лишь вопрос: кто самая крупная? Нет никаких сомнений по поводу того, кто управляет самой могущественной компанией. WalMart Ли Скотта оказывает влияние на около двадцати индустрий сразу и, вероятно, получила бы право заседать в Совете Безопасности ООН, если бы членство в этом совете не ограничивалось только странами. Однако Скотт может оказаться заменимым в этой тройке. Билл Гейтс, ведущий мозг в компании, управляющей силой современной мысли, все еще Mr. Microsoft – и как мог бы сказать Гекльберри Финн, у него достаточно зелени, чтобы прилично встретить старость. Но резерв на непредвиденные обстоятельства в $46 миллиардов у этой компании только потенциальная, нереализованная сила, – до тех пор, пока она не найдет новые способы использовать ее. Недавно Microsoft стала распределять его инвесторам как дивиденды.

«Титаны с Уолл-стрит не могли продать свои дома и коллекции искусства, но у них была гарантия, что Berkshire выкупит доли их самолетов».

Вот мы и подошли к третьему игроку. Кроме того, что он управляет империей под названием Berkshire Hathaway, Уоррен Баффетт прикладывает руку к большому количеству других важных королевств (Coca-Cola, Gillette, Washington Post) и имеет личное состояние, которое по величине уступает только состоянию Гейтса. Но самый захватывающий факт о Баффетте можно почерпнуть из недавнего опроса студентов-выпускников бизнес-факультета Университета Дьюка. После собственного отца, человек, которым выпускники больше всего восхищаются – больше, чем президентом, больше, чем папой римским, больше, чем Ганди, – это Уоррен Баффетт. Этот невероятный статус дает ему возможность морального влияния – и оно даже усиливается тем, что Баффетт очень редко его применяет. Способность Баффетта формировать поведение людей гораздо шире прямого воздействия через слова, и это только усиливает его имидж в качестве неофициального лорда-протектора американского капитализма.

У него и камень, и ножницы, и бумага, а теперь есть еще кое-что: первое место в нашем списке.

11 августа 2003 года

Отрывки из статьи Джерри Усема

Самый влиятельный бизнесмен: Уоррен Баффетт

Самый влиятельный бизнесмен в Америке значительно занижает свое положение в обществе. Конечно, Уоррен Баффетт наслаждается всеми атрибутами, которые приходят вместе со статусом – второго самого богатого человека в мире. Например, он летает в одном из своих самолетов Netjets, играет в бридж со своим другом (№ 2 в нашем списке) Биллом Гейтсом.

По большей части, однако, этот 72-летний парень сбрасывает со счетов заявление, что он – Атлант американского бизнеса. «Это всего лишь означает, что если я делаю что-то глупое, то могу делать это в очень крупных масштабах, – говорит он со своей знаменитой усмешкой. – А значит, вы можете добавить много нулей к убыткам».

В последнее время их было немного. Компания Баффетта Berkshire Hathaway стала самой мощной в Америке, она владеет мультимиллионными долями во всевозможных бизнесах, от страхования – в котором Баффетт является одним из крупнейших в мире – до газет, ковров и ковбойских сапог.

Показывая суммарный годовой доход в 21 % за последние пятнадцать лет (против рыночного 11 %), Баффетт доказал, что он – самый великий инвестор в мире.

Соответственно, его влияние на акции и биржу не имеет равных. Слухи, что Баффетт покупает или продает определенные акции (правда это или не совсем), меняют цены акций моментально, и поэтому он очень осторожен, когда речь заходит об инвестициях.

Он все же говорит об инвестициях в своем ежегодном письме акционерам – это, несомненно, самое читаемое обращение исполнительного директора в мире. Когда бывший китайский президент Цзян Цземинь обсуждал интригующую природу биржи США с Биллом Гейтсом во время его визита, Гейтс сказал, что по-настоящему понимает ее только один человек – Уоррен Баффетт. Гейтс добавил, что когда вернется обратно в США, то пришлет ему последний ежегодный отчет. Что он и сделал. (Нет никаких данных, купил ли Цзян акции Berkshire Hathaway.)

Более того, Баффетт, без сомнений, самый популярный в мире бизнесмен среди других исполнительных директоров, которые жаждут его наставлений. «Исполнительные директора окружены людьми, которые получают от них деньги, – говорит Баффетт. – Я ничего не получаю, так что могу дать беспристрастный совет». За последние пять лет десятки исполнительных директоров приезжали в Омаху, чтобы посетить мудреца, включая Джеффри Иммельта из General Electric (№ 7 в нашем списке). «Я был здесь два или три раза, чтобы поговорить с ним и съесть стейк, – говорит Иммельт. – Он – самый проницательный инвестор в мире, и я пытаюсь набраться его мудрости».

Конгресс США также полагается на слово Баффетта. 20 мая, всего за несколько дней до того, как законодательный орган проголосовал за налоговые обязательства Буша, Баффетт написал публицистическую статью в Washington Post, в которой указывалось, что он воспринимает как безрассудство упразднение налогов на дивиденды. Сокращение налога, утверждал Баффетт, принесет пользу только богатым. Мощное заявление от Баффетта – достаточно мощное, чтобы убедить определенных членов конгресса ослабить финальную версию сокращения налога.

Все довольно просто – Баффетта уважают, им восхищаются больше, чем любым живущим ныне бизнесменом, не только другие бизнесмены, но и вообще широкая публика. Вот это и есть влияние.

11 августа 2003 года

Эндрю Сервер

Полный текст статьи «Самый влиятельный бизнесмен» доступен на сайте fortune.com/buffettbook.

Увеличивающийся торговый дефицит в Америке угрожает национальному благосостоянию. Существует способ все исправить – и нам необходимо сделать это прямо сейчас

В этой статье, которая опубликована под заголовком, определенно установившим новый рекорд Fortune по длине, Баффетт оплакивает торговый дефицит США и предлагает идею «импортных сертификатов» как способ сбалансировать импорт и экспорт. Одновременно творческая и хорошо продуманная идея привлекла интерес Вашингтона, обратив на себя мимолетное внимание, например, сенаторов Эдварда Кеннеди и Джо Байдена. Даже сегодня, учитывая, что Баффетт ни в коем роде не агитирует в поддержку своей идеи, он периодически получает письма от людей, которые восхищаются концептом и интересуются, как продвинуть его.

Но в общем и целом идея Баффетта не получила развития. Определенно никакого признания она не нашла у экономистов: они почти все являются свободными трейдерами, презирающими квоты и вообще все, что может вмешаться в магию Адама Смита (основоположник экономической теории. – Прим. перев.) на рынке. Консервативному Чарли Мангеру не понравился план Баффетта, опубликованный в журнале Fortune, который я, отправившись в гости к ним с теперь уже покойной женой в Калифорнию, сама привезла. Чарли тут же прочитал статью от начала до конца, а потом сказал: «Уоррен прав, конечно, в том, что питает отвращение к нашему торговому дефициту. Однако очень жаль, что он продвигает такие вот диковинные уловки».

Как и предполагал Баффетт, тем не менее проблемы, которые вышли на первый план в 2003 году, только обострились. Торговый дефицит США в том году составил около $500 миллиардов. Он становился больше в каждый из последующих пяти лет на сумму от $100 до $250 миллиардов, достигнув $500 миллиардов только в 2009 году, когда кредитный кризис настолько испугал граждан США, что они, по крайней мере временно, снизили потребление товаров ради более высокой нормы накопления. После 2009 года торговый дефицит начал потихоньку сглаживаться. Он, очень возможно, стабилизируется в 2012 году, составив в июле около $560 миллиардов.

Сегодня, несмотря на то что Баффетт говорит об импортных сертификатах, только когда его спросят о них, все еще считает, что это была хорошая мысль. Другие идеи достижения баланса между экспортом и импортом также могли бы сработать, добавляет он. «Но, – говорит Баффетт убежденно, – нам определенно нужно достичь баланса. Текущая ситуация с огромным дефицитом просто иррациональна».

«Баффетт, Гейтс и его жена Мелинда поставили цель: они хотят, чтобы супербогатые люди поклялись 50 % их чистого дохода пожертвовать на благотворительность».

Первое открытие этой статьи в том, что Баффетт в Berkshire стал вкладывать в иностранную валюту – и поставил против доллара впервые в своей жизни. В последующие несколько лет он периодически докладывал, как поживает эта ставка. Он закрыл этот вопрос в начале 2006 года, заявив, что Berkshire заработала около $2,2 миллиарда на валюте и ликвидировала все свои позиции. Баффетт не ожидал, что доллар будет усиливаться, – наоборот, считал, что американская валюта ослабит свои позиции, как на самом деле и произошло, причем сильно – суть в том, что разница в процентной ставке между странами изменилась и снизила привлекательность прямых инвестиций в валюту. Инвестиции Berkshire в компании, которые осуществляют большую часть своих заработков за границей, стали бы лучшей стратегией на будущее, по словам Баффетта.

И подтверждение этого заявления появилось всего через несколько месяцев: самая первая покупка Berkshire иностранной компании, под названием Iscar, израильского производителя режущих инструментов, которая почти все свои доходы осуществляет за пределами США. Ставка Berkshire – 80 % компании – была приобретена за $4 миллиарда, а остальные 20 % остались в руках продавца.

Статья, которая последует сразу за этой, относительно торгового дефицита, появилась в боковой колонке.

Кэрол Лумис

Я хотел бы сделать предупреждение относительно торгового дефицита в США, а также предложить способ справиться с этой проблемой. Но сначала я прокомментирую две причины, по которым вы, возможно, скептически отнесетесь к моим словам. Для начала мои предсказания по отношению к макроэкономике далеки от идеала. Например, в последние два десятилетия я излишне боялся инфляции. Более того, еще в 1987 году начал публично беспокоиться по поводу наших увеличивающихся дефицитов торговли – и, как вы знаете, мы не только пережили это, но даже процветали. Так что с точки зрения торговли можете учесть по крайней мере один просчет с моей стороны. Тем не менее я снова поднимаю панику и на этот раз поддерживаю эту позицию деньгами Berkshire Hathaway. До весны 2002 года я прожил почти семьдесят два года и ни разу не покупал иностранную валюту. С тех пор Berkshire делала значительные инвестиции – и сегодня мы еще владеем ими – в несколько иностранных валют. Я не буду уточнять: на самом деле по большому счету не важно, что это за валюта. Важна лишь лежащая в основе суть: покупать другую валюту – значит верить, что доллар снизится.

И как американец, и как инвестор я на самом деле надеюсь, что эти взгляды окажутся неверными. Любые прибыли, которые Berkshire могла бы получить от торговли валютой, меркнут по сравнению с потерями, которые компания и наши акционеры потерпят в других аспектах жизни, если доллар упадет.

Но, как глава Berkshire Hathaway, я отвечаю за инвестирование денег компании так, чтобы это имело смысл. И причина, по которой вкладываю деньги туда, о чем я уже так давно говорил, в том, что наш торговый дефицит увеличился настолько, что «чистая стоимость активов» нашей страны, так сказать, сейчас уходит за границу просто ужасающими темпами.

Если это будет происходить и дальше, то у страны возникнут большие проблемы. Чтобы понять почему, давайте съездим на два изолированных, расположенных рядом друг с другом, острова одинаковых размеров: Расточительство и Бережливость. Земля – единственный капитальный актив на этих островах, сообщества примитивны, им нужна только еда, производят они только еду.

Работая по восемь часов в день, на самом деле каждый житель способен производить достаточно еды, чтобы обеспечивать себя самого. И очень долго дела так и шли. На обоих островах люди работали необходимые восемь часов в день, и значит, каждое сообщество было самодостаточным.

Однажды трудолюбивые жители Бережливости решили отложить средства и инвестировать их и стали работать шестнадцать часов в день. Итак, они продолжали потреблять ту еду, которую производили за восемь часов работы, но начали экспортировать равное количество их одному-единственному торговому выходу, Расточительству.

Граждане Расточительства были в экстазе от такого поворота событий, так как теперь могли жить своей жизнью, свободной от тяжелого труда, но кушать так же, как всегда. Ах да, есть тут одно условие – но для Расточительства это кажется безобидным – все, что жители Бережливости хотят получить в обмен на еду, – это облигации Расточительства (которые, по сути, являются расточительство-долларами).

С течением времени Бережливость накопила огромное количество этих облигаций, по своей сути представляющих квитанции на получение будущих продуктов с острова Расточительства. Только некоторые жители Расточительства почувствовали приближающуюся угрозу. Они поняли, что жителям Расточительства, чтобы кушать и платить – или просто обслуживать долг, который накапливается, в конечном счете придется работать более восьми часов в день. Но у обитателей Расточительства нет настроения слушать такие мрачные предсказания.

Тем временем жители Бережливости начинают нервничать. Насколько большой ценностью будет обладать долговая расписка бестолкового острова? И жители Бережливости меняют стратегию: хотя продолжают держать некоторые облигации, они продают большую часть из них резидентам острова Расточительства за расточительство-доллары и используют, чтобы купить землю на острове Расточительства. В итоге жители Бережливости владеют всем островом Расточительства.

К этому моменту жителям Расточительства приходится смириться с ужасным настоящим: они должны не только вернуться к работе по восемь часов в день, чтобы кушать – им больше нечего продавать, – но также должны работать дополнительное время, чтобы обеспечить свой долг и платить жителям Бережливости арендную плату за землю, которую так безрассудно продали. По сути, Расточительство было колонизировано путем покупки, а не путем захвата.

Конечно, можно поспорить, что нынешняя стоимость будущего производства еды, которую Расточительство теперь должно переправлять на Бережливость, будет равна стоимости еды, которую Бережливость изначально отдавала, и, таким образом, оба острова произвели честную сделку. Но так как одно поколение жителей Расточительства получает бесплатную и беззаботную жизнь, а будущие поколения вечно будут за нее платить, это – с экономической стороны – довольно сильное «неравенство между поколениями».

Давайте подумаем об этом с точки зрения семьи: представьте, что я, Уоррен Баффетт, могу получить от поставщиков все, что употребил в своей жизни, и выдать долговую расписку семьи Баффетт, которая выплачивается в продуктах и услугах, и с добавленной процентной ставкой, моими потомками. Этот сценарий можно рассматривать как эффективный и даже честный обмен между отдельной семьей Баффетт и ее кредиторами. Но поколения Баффеттов после меня, скорее всего, не будут так радоваться сделке (и, прости господи, могут даже попытаться не выплатить ее).

Подумайте еще раз об этих островах: рано или поздно правительство Расточительства, которое столкнется с большими расходами на обеспечение долга, решит принять инфляционную политику – то есть выпускать больше расточительство-долларов, чтобы снизить их стоимость. В конце концов правительство сообразит, что эти надоедливые облигации Расточительства – просто требования определенного количества расточительство-долларов, а не долларов определенной ценности. Короче говоря, сделав расточительство-доллары менее ценными, правительство облегчит налоговый гнет острова.

Именно из-за этой перспективы я, если бы был жителем острова Бережливости, выбрал бы прямое владение землей Расточительства, а не правительственными облигациями острова. Большинство правительств считают, что гораздо сложнее морально присвоить собственность, которой владеют иностранцы, что на самом деле происходит, чтобы разбавить покупательскую способность требований об уплате, которые держат иностранцы. Присвоение тайком предпочтительнее, чем присвоение силой.

Так как же эта прогулка по островам связана с США? Если говорить просто, то после Второй мировой войны и до начала 1970-х мы действовали в стиле острова Бережливости, постоянно продавали за границу больше, чем покупали. Мы постоянно инвестировали излишки средств за границу, и в результате наши чистые инвестиции – то есть наше владение иностранными активами снизило владение активами США иностранными гражданами – увеличились (методология, которую тогда использовало правительство, с тех пор была пересмотрена) с $37 миллиардов в 1950 году до $68 миллиардов в 1970 году. В те дни, если подвести итог, чистый капитал нашей страны складывался из состояния в пределах наших границ плюс скромная доля состояния остального мира.

Из-за того что США были в чистой позиции владения относительно остального мира, мы реализовали чистый инвестиционный доход, который, добавившись к активному сальдо торгового баланса, стал вторым источником пригодного к инвестированию капитала. Наша финансовая ситуация напоминала ситуацию человека, который одновременно откладывал некоторую часть своей зарплаты и реинвестировал дивиденды из существующего денежного фонда.

В конце 1970-х торговая ситуация полностью изменилась, произведя дефицит, который изначально составлял примерно 1 % от ВНП. Это едва ли было серьезно, особенно потому, что чистый инвестиционный доход оставался положительным. И действительно, при том что сила сложного процента работала на нас, наш чистый баланс владения достиг своего пика в 1980 году на отметке в $360 миллиардов.

С тех пор, однако, шло понижение со скоростью, которая быстро увеличилась за последние пять лет. Наш ежегодный торговый дефицит теперь превышает 4 % от ВНП. Равно зловещим является и тот факт, что остальные страны владеют собственностью примерно на $2,5 триллиона больше в США, чем мы владеем в других странах. Некоторые из этих $2,5 триллиона инвестированы в требования к уплате – облигации США, как государственные, так и частные – и некоторые – в такие активы, как недвижимость и ценные бумаги на собственный капитал.

По сути, наша страна вела себя как невероятно богатая семья, которая владеет просто громадной фермой. Для того чтобы потреблять на 4 % больше, чем производим – а это и есть торговый дефицит, – мы день за днем и продавали части фермы, и увеличивали кредитную нагрузку на то, что все еще имеем.

Чтобы объективно оценить $2,5 триллиона чистых иностранных владений, сравните их со стоимостью в $12 триллионов находящихся в собственности акций США, или равным количеством жилой недвижимости США, или с, по моим оценкам, общей суммой национального богатства в $50 триллионов. Эти сравнения показывают, что мы уже отдали за границу приличное количество – примерно около 5 % – нашего национального богатства.

Более важно, однако, что владение нашими активами иностранных граждан будет увеличиваться примерно на $500 миллиардов в год при нынешнем уровне торгового дефицита, что значит дефицит будет только усиливаться примерно на 1 % ежегодно нашим национальным богатством другими странами. По мере того как этот процент увеличивается, ежегодный чистый инвестиционный доход уходит из страны. В итоге мы будем платить все увеличивающиеся дивиденды и проценты всему миру вместо того, чтобы получать их, как это было в прошлом. Мы сами создали ситуацию негативного сложного процента – до свидания, удовольствие, здравствуй, боль.

В книге Economics 101 говорится, что страны не могут долго переносить крупные растущие торговые дефициты. В какой-то момент, утверждается в книге, вечеринка счастливого потребления закончится из-за регулирования валютного курса и нежелания стран-кредиторов принимать нескончаемый поток долговых расписок от тех, кто много тратит. Именно так это и было для всего остального мира, как мы можем видеть по тому дефициту кредитоспособности, от которого страдали в последние десятилетия многие расточительные нации.

США, однако, наслаждаются особым статусом. По сути, сегодня мы можем вести себя так, как хотим, – из-за нашего прошлого образцового финансового поведения – и потому, что мы так богаты. Ни наша способность, ни наши намерения выплачивать долг не ставятся под сомнение, и у нас все еще есть ценные активы, которые можно обменять на потребляемые товары. Другими словами, наша национальная кредитная карта позволяет брать взаймы поистине поразительные суммы. Но предельная сумма кредита все же есть.

«Усиление благотворительности в других странах – особенная задача: династическое богатство принимается там за должное».

Сейчас пришло время остановить обмен активов на потребляемые товары, и я могу предложить план, который позволит это сделать. Мой план может звучать причудливо, но, по сути, это тот же тариф, который называется по-другому. Этот тариф поддерживает все преимущества свободного рынка, но при этом не защищает определенные индустрии, не ставит в невыгодное положение определенные страны и не способствует торговым войнам. Этот план улучшит наш экспорт и, возможно, приведет к увеличению в целом объема мировой торговли. И это сбалансирует наши счета без значительного снижения ценности доллара, которое в противном случае, я почти уверен, будет иметь место.

Мы можем достичь этого баланса, выпустив то, что я называю импортные сертификаты (IC), для всех экспортеров США в количестве, равном ценности доллара их экспорта. Каждый экспортер, в свою очередь, продаст сертификаты сторонам – либо экспортерам за границей или импортерам здесь, – которые захотят ввезти свои товары в США. Чтобы импортировать товары стоимостью в $1 миллион, скажем, импортеру будет необходим сертификат, который являлся побочным продуктом $1 миллиона экспорта. Неизбежный результат – торговый баланс.

Из-за того что общий объем нашего экспорта около $80 миллиардов в месяц, сертификаты будут выпущены в большом, равном количестве – а именно 80 миллионов сертификатов в месяц – и точно будут продаваться на невероятно ликвидном рынке. Только конкуренция тогда будет определять, кто захочет продать нам свой товар, кто купит сертификаты и сколько они готовы будут заплатить. (Я представляю, что сертификаты будут выпущены на малый срок службы, вероятно, около шести месяцев так, чтобы спекулянтам было не интересно их накапливать.)

В качестве иллюстрации давайте установим, что каждый импортный сертификат будет продаваться по 10 центов – то есть 10 центов за $1 экспорта. Если все остальное остается на равных, это будет означать, что производитель США сможет реализовать на 10 % больше, продавая свои товары на экспортном рынке, чем продавая на внутреннем рынке, при том что эти 10 % придут с его продаж импортных сертификатов.

По моему мнению, многие экспортеры увидят это как снижение в стоимости, которое позволит снизить цены на свои продукты на международном рынке. В особенности такое поведение будет прослеживаться среди продуктов народного потребления. Если алюминий, к примеру, продавался по 66 центов за фунт на международном рынке, и сертификаты стоят 10 %, местные производители алюминия могли бы продавать по 60 центов за фунт (плюс расходы на перевозку) на зарубежных рынках, и при этом еще зарабатывать приличную чистую прибыль. При таком сценарии выработка США станет гораздо более конкурентной, и экспорт увеличится. И вместе с тем увеличится количество рабочих мест.

Зарубежные компании, которые продают в США, конечно, столкнутся с более жесткой экономикой. На эту проблему, с которой они столкнутся, какое бы торговое решение ни применялось – решение должно найтись. (Как сказал Херберт Стейн: «Если что-то не может продолжаться вечно, оно прекратится».) С одной стороны, подход импортных сертификатов позволит странам, продающим нам, проявлять прекрасную гибкость, так как план не требует дополнительных расходов ни в одной конкретной индустрии или продукте. В итоге лишь свободный рынок будет определять, что будет продаваться в США и кто будет это продавать. Сертификаты определят только общий объем стоимости проданных товаров.

Для примера того, что будет происходить с импортом, давайте возьмем машину, которая выходит на рынок США по цене для импортера в $20 тысяч. При новом плане и согласно предположению, что сертификаты будут продаваться по 10 %, цена импортера поднимется до $22 тысяч. Если спрос на автомобиль невероятно высокий, у импортера может и получится продать товар американскому потребителю. В противном случае, однако, возобладают конкурентные силы, которые требуют, чтобы зарубежный производитель снизил цену до определенной степени, уменьшив стоимость продукта на стоимость этого сертификата в $2 тысячи.

Но бесплатного сыра в плане с сертификатами нет: он все же имеет определенные негативные последствия для граждан США. Цены большинства импортируемых продуктов увеличатся, так же как и цены определенных конкурентных продуктов, произведенных в стране. Цена импортных сертификатов в целом или частично тем не менее будет действовать как налог на потребителей.

Это – серьезный недостаток. Но недостатки есть и у других вариантов развития событий: и если доллар будет терять ценность, и если увеличатся тарифы на определенные продукты, и если на них будут установлены квоты, но, по моему мнению, эти варианты дают меньшие шансы на успех. Кроме всего прочего, неприятности от повышения цен на товары, импортируемые сегодня, меркнут по сравнению с неприятностями, с которыми мы в итоге столкнемся, если будем плыть по течению и распродавать крупные порции чистого дохода нашей страны.

Я считаю, что импортные сертификаты обеспечат, и довольно быстро, торговое равновесие США, и поднимут существующий уровень экспорта, и снизят уровень импорта. Сертификаты в определенной степени помогут всем нашим индустриям в вопросе мировой конкуренции, даже учитывая, что свободный рынок определит, которая из них пройдет тест на «относительное преимущество».

Этот план не будет повторяться нациями, которые являются чистыми экспортерами, потому что их сертификаты не будут представлять ценности. Но будут ли крупнейшие страны-экспортеры отплачивать нам каким-нибудь другим способом? Не начнется ли из-за этого еще одна тарифная война, как после закона Смута-Хоули? Едва ли. Во времена Смута-Хоули у нас происходил невероятный рост в торговле, который мы хотели сохранить. Теперь у нас разорительный дефицит, который, как вся планета понимает, мы должны исправить.

Десятилетиями мир боролся с вечно меняющимся лабиринтом карательных тарифов, экспортных субсидий, квот, валют, ориентирующихся на доллар, и с другими подобными вещами. Многие из этих мер, тормозящих импорт и продвигающих экспорт, долгое время использовались крупнейшими странами-экспортерами, которые пытались увеличить и без того большие приросты прибыли – однако значительной торговли не производилось. Определенно, никто не будет торопить предложение, имеющее цель просто сбалансировать бухгалтерию самого крупного в мире торгового дебитора. Крупнейшие страны-экспортеры вели себя довольно рационально в прошлом и будут продолжать это делать – хотя, как всегда, может быть в их интересах будет убедить нас, что они намереваются вести себя по-другому.

Очень вероятный результат плана импортных сертификатов в том, что нации-экспортеры – после некоторого изначального проявления недовольства – проявят находчивость, чтобы поспособствовать импорту от нас. Возьмем позицию Китая, который сегодня продает нам товаров на сумму около $140 миллиардов ежегодно, хотя покупает только на $25 миллиардов. Если бы существовали импортные сертификаты, единственным курсом для Китая было бы просто заполнить разрыв, покупая ежегодно 115 миллиардов сертификатов. Но это, в альтернативном варианте, может также снизить необходимость страны в импортных сертификатах, сократив экспорт в США или увеличив закупки у нас. Последний вариант, вероятно, будет наиболее приемлемым для Китая, и нам выгодно, чтобы так и было.

Если наш экспорт увеличится и поставки импортных сертификатов также увеличатся, их рыночная цена снизится. И действительно, если наш экспорт значительно расширится, импортные сертификаты будут представлены как не имеющие ценности и весь план будет поставлен под вопрос. Имея возможность поспособствовать этому, важные страны-экспортеры могут быстро свернуть механизмы, которые сейчас используют, чтобы затормозить экспорт из Америки.

Если мы решим использовать план импортных сертификатов, то можем также ввести несколько переходных лет, в течение которых сознательно будем создавать сравнительно небольшой дефицит, шаг, который позволит миру подстроиться, пока мы будем выходить на ту позицию, где и должны находиться. Приводя этот план в жизнь, наше правительство могло бы либо продавать с аукциона «бонусные» сертификаты каждый месяц, либо просто отдавать их, скажем, менее развитым странам, которым нужно расширить свой экспорт. Последний вариант предполагает форму помощи зарубежным странам, которая будет в особенности эффективной и за которую они будут благодарны.

Я завершу тем, что снова напомню: что уже один раз развел панику. В общем, средний уровень догадливости пессимистов в США ужасен. Наша страна постоянно делает дураков из тех, кто скептически настроен, либо относительно нашего экономического потенциала, либо нашей жизнеспособности. Многие пессимисты просто недооценивают динамику, позволяющую справиться с проблемами, которые когда-то, казалось, угрожали стране. У нас все еще поистине великолепная страна и экономика.

Но я верю, что во времена торгового дефицита также существует проблема, которая скоро проверит нас на способность быстрого поиска решений. Постепенное снижение курса доллара не обеспечит решения. Это действительно уменьшит наш торговый дефицит до определенного уровня, но не достаточно, чтобы устранить утечку чистого дохода из страны и результирующее увеличение дефицита дохода от капиталовложений.

«Мы с отцом на самом деле зарабатываем на жизнь одним и тем же. Мы оба делаем то, что любим». – Питер Баффетт.

Вероятно, существуют другие решения, которые имеют больше смысла, чем мое. Однако принятие желаемого за действительное – и его обычный компаньон, бездействие, – не является решением. Из того, что я сейчас вижу, необходимы срочные действия, чтобы остановить уменьшение нашего национального богатства, и импортные сертификаты кажутся наименее болезненным и почти очевидным способом это сделать. Просто помните, что это серьезная проблема: например, учитывая уровень, на котором остальные страны теперь инвестируют в США, они могут ежегодно покупать и откладывать почти 4 % наших акций, находящихся в обороте.

При оценке бизнес-стратегий в Berkshire, мой партнер Чарльз Мангер предлагает, чтобы мы уделяли пристальное внимание его шутливому пожеланию: «Все, что я хочу знать, – это где я умру, чтобы никогда там не появляться». Создателям нашей торговой политики следует проявлять такую же осторожность – и быстрее выбираться с острова Расточительства.

10 ноября 2003 года

Уоррен Баффетт в сотрудничестве с Кэрол Лумис

Почему иностранцы не смогут продать все свои доллары

Как часто вы видите подобный комментарий в статьях про доллар США? «Аналитики очень беспокоятся, что иностранцы начнут распродавать доллары».

Следующий раз, когда увидите нечто подобное, проигнорируйте это. Факт в том, что иностранцы – как целое – не смогут продать доллары. В действительности из-за того, что наш торговый дефицит постоянно отдает все новые доллары в руки иностранных граждан, им просто придется постоянно увеличивать свои инвестиции в США.

Правда, остальной мир может выбирать, какие активы США приобретать. Они могут решить, например, продать облигации США, чтобы купить акции США. Или могут двинуться в сферу недвижимости, как сделали японцы в 1980-х. Более того, любое из этих действий, в особенности если производится взволнованными продавцами или покупателями, может повлиять на цену доллара.

Представьте, что японцы захотели бы полностью избавиться от владений недвижимым имуществом в США и долларовых активов. Они не могут это сделать, продав недвижимость американцам, потому, что те заплатят им в долларах. А если продадут недвижимость не американцам, а, скажем, французам за евро – недвижимость останется в руках иностранцев. При любом виде продажи долларовые активы, которые находятся у остального мира (кроме некоторых текущих изменений в цене доллара), не изменятся.

Короче говоря, другие нации просто не могут изъять свои инвестиции из США до тех пор, пока они, как целое, не купят больше товаров и услуг у нас, чем мы покупаем у них. Такое положение дел будет называться положительное торговое сальдо Америки, и у нас его пока нет.

Можно помечтать о каких-то радикальных событиях для изменения ситуации. Например, остальной мир может послать США огромную иностранную экономическую помощь, которая требуется для возмещения нашего торгового дефицита. Но при реалистичном взгляде на вещи наш огромный торговый дефицит гарантирует, что остальные страны не только будут держать у себя американские активы, которыми владеют, но и постоянно пополнять их. Именно поэтому американский национальный чистый доход постепенно уплывает от наших берегов.

10 ноября 2003 года

Колонка Уоррена Баффетта совместно с Кэрол Лумис

Рынок по Баффетту

Сколько бы вы заплатили, чтобы ближе узнать Баффетта? Вероятно, недавно был установлен новый рекорд среди бизнес-фанатов: некоторые любители предлагали цену аж в $117 на eBay за билет на ежегодную встречу акционеров Berkshire Hathaway 1 мая. Намереваясь обеспечить доступ всем, Баффетт разместил на сайте 10 000 билетов, по $2,50 каждый (выгодная сделка, учитывая, что одна акция класса А стоит $93,5 тысячи). Но это едва ли единственный раз, когда проявилась Баффетт-мания. Внизу примеры мощного вторичного рынка Баффетта:

$16,95

Книга-бестселлер Баффетта.

$210 000

Старый бумажник Баффетта, которому двадцать лет, проданный на благотворительном аукционе в 1999 году.

$5

Два билета на ежегодную встречу Berkshire Hathaway.

$250 100

Обед с Баффеттом, проданный на eBay в 2003 году.

$100

Купюра в доллар, подписанная Баффеттом и проданная на церковном аукционе в Небраске в 2004 году.

$20

Кукла с большой головой, проданная на веб-сайте Omaha Royals.

17 мая 2004 года

Дэвид Стайрз

Заметка редактора: аукцион на eBay за обед с Баффеттом, деньги от которого идут фонду San Francisco’s Glide Foundation, проходит постоянно – и цена увеличивается каждый год. В 2012 году снова был побит рекорд – $3 456 789.

Лучший совет, который мне дали в жизни

Три раза за десятилетие с 2000 по 2010 год Fortune объединил в одной статье мнения около двадцати известных людей и попросил каждого поделиться лучшим советом, который ему или ей когда-то давали. Баффетт согласился быть в первой из этих статей, и через секунду после этого ведущий редактор Рик Киркланд распорядился поместить его фото на обложку.

Мне дали задание взять у Баффетта интервью, и, когда я приготовилась записывать, мне стало очень любопытно, что же он скажет. Я просто подумала, что никогда не слышала от него ничего по этому поводу. И просто спросила: «Какой лучший совет тебе дали в жизни?»

Я получила нестандартный ответ, который к тому же оказался просто сногсшибательным. У него не было лучшего совета, о котором он мог бы рассказать. Вместо этого он стал рассказывать о «худшем совете», который когда-либо получал, притом что получал их от двух человек, которыми больше всего восхищался.

Я не помню, как рассказала Рику об этом внезапном положении дел и что он по этому поводу думал. Возможно, я просто стерла всю эту сцену из памяти. Но знаете что? Мы все равно поместили Баффетта на обложку.

Кэрол Лумис

«У меня было два учителя: мой отец, Говард Баффетт, и Бен Грэм. Этих двоих я глубоко уважал, и за долгие годы они надавали мне целую кучу хороших советов. Но когда я думаю о том, что они говорили, на самом деле сразу вспоминаю плохой совет.

Мне не было еще и двадцати одного года, в 1951 году, – я только что вышел из здания бизнес-факультета Колумбийского университета. Я прослушал курс Бена – и был самым заинтересованным учеником, которого только можно было представить. Я хотел работать на Бена в Graham-Newman и, как широко известно, пошел к нему и предложил поработать бесплатно. Он отказал.

Но я все еще был намерен работать в бизнесе ценных бумаг, и именно тогда Бен и отец дали мне плохой совет. Оба думали, что сейчас плохое время для старта. Одним из важных факторов для них было то, что промышленный индекс Доу – Джонса находился на отметке выше 200 весь год, однако никогда не было года, чтобы он продавался ниже 200. Оба сказали: у тебя все получится, но сейчас не лучшее время для старта.

Еще кое-что, возможно, повлияло на моего отца и, вероятно, на Бена. Я был таким незрелым. Я не только выглядел молодо, но и действовал как мальчишка. Я был тощим, мои волосы выглядели ужасно. Может быть, это был вежливый способ сказать мне, что прежде чем начать заниматься акциями, мне надо немного созреть, иначе успеха не видать. Но этого мне не сказали; они сказали совсем другое. В любом случае я их не послушал. Я вернулся в Омаху и стал торговать ценными бумагами в фирме моего отца Buffett Falk.

Отец был человеком абсолютно независимым в своих суждениях. Я предполагаю, именно этот факт повлиял на мое мышление, особенно когда дело касается покупки акций. Бен тоже дал мне совет. Он сказал: «Нельзя быть правым или неправым потому, что люди соглашаются с тобой. Ты можешь быть прав потому, что верны твои факты и рассуждения».

«Инвестирование – это воздержание от потребления сейчас, чтобы иметь в будущем возможность потреблять больше в поздние сроки».

Теперь про Бена – я начал учиться у него, когда стал читать его книги об инвестировании в Университете Небраски. На тот момент я испробовал все виды инвестирования, но то, что он сказал, особенно в «Разумном инвесторе», просто сорвало очки с моих глаз – такие вещи, как «коэффициент безопасности» и как пользоваться «господином Рынком», вместо того чтобы он использовал тебя. Потом я поехал в Колумбийский университет, просто чтобы попасть к нему на лекцию, после чего получил отказ в приеме на работу. Но я продолжал думать об этой идее, когда вернулся в Омаху. Я старался продать акции Бена, чтобы помозолить ему глаза, вроде того. И, наконец, в 1954 году получил от него письмо, в котором говорилось что-то вроде: «Когда следующий раз приедешь в Нью-Йорк, я бы хотел с тобой кое о чем поговорить». Я был в восторге! И тут же поехал в Нью-Йорк. Бен взял меня на работу в августе 1954 года, и я даже не спросил, какой будет моя зарплата. Она составила $12 тысяч, а в следующем году я получил бонус в $2 тысячи долларов. Я работал в обеих частях бизнеса: Graham-Newman была регулируемой инвестиционной компанией, Newman & Graham – тем, что сегодня называется хедж-фондом. Но вместе они управляли всего $12 миллионами!

Мы с Уолтером Шлоссом – хотя он вскоре ушел, чтобы организовать хедж-фонд, – работали вместе в маленьком кабинете. Нам было очень весело, мы постоянно просматривали справочники в поисках дешевых акций. Мы никогда не покидали офис ради визита в какую-нибудь компанию. Бен считал, что это будет обманом. Но когда мы находили великолепное предложение, Бен вкладывал в него $50 тысяч.

К началу 1956 года Бен планировал оставить фирму, чтобы поехать в Калифорнию. А я к тому моменту уже решил вернуться в Омаху. Я ужасно себя чувствовал, когда нужно было сказать об этом Бену: я заходил в офис, потом выходил, опять заходил и не мог ничего сказать, и так продолжалось довольно долго. Но его реакция была такой же, какой была бы и реакция моего отца: делай так, как лучше тебе.

У меня было $9,8 тысячи в конце 1950 года, а к 1956-му уже $150 тысяч. Я решил, что с этими деньгами я могу жить как король. Я и понятия не имел, что буду делать в Омахе. Может быть, пойду учиться на юридический факультет. У меня не было плана. Я определенно понятия не имел, что организую инвестиционное товарищество. Но двумя месяцами позже уже семеро людей хотели, чтобы я инвестировал их деньги, и товарищество как раз было способом это сделать. Так все и началось».

11 марта 2005 года

Воспоминания Уоррена Баффетта под редакцией Кэрол Лумис

Диалог в $91 миллиард

Долг платежом красен – Уоррен Баффетт и Билл Гейтс приехали в Университет Небраски, чтобы организовать такое же событие, которое проводил Вашингтонский университет восемь лет назад.

В этом разговоре прозвучали новости о решении, к которому Баффетт шел довольно долго: что он пожертвует свои деньги на благотворительность, пока жив. Это было резкое изменение его филантропических намерений, но случилось грустное в жизни Баффетта: летом 2004 года умерла его жена Сьюзи от внезапного сердечного приступа. Как уже было указано в этой книге, Баффетт всегда считал, что Сьюзи, которая была на два года младше него, проживет гораздо дольше и верно распорядится, учитывая ее мудрость и доброту, его миллионами. Сьюзи умерла, и мысли Баффетта были заняты определением благотворительных нужд. К началу 2006 года он разработал великолепный план постепенно жертвовать акции компании Berkshire пяти фондам, главным из которых управляют участник этого разговора Билл Гейтс и его жена Мелинда. (См. «Уоррен Баффетт занимается благотворительностью».)

Боковая колонка «Баффетт говорит», которая последует за интервью, свидетельствует о том, насколько сильно Баффетт ощущал даже в 2005 году неравенство супербогатых (конечно, включая себя и Гейтса), которые платят очень низкий налог на доход. Он постоянно говорил об этом в течение нескольких последующих лет, и к 2011 году настолько часто поднимал этот вопрос, что его аргументы – или, по крайней мере, нечто подобное – были сформированы командой президента Обамы в так называемое Правило Баффетта. Эта книга вышла в печать до обсуждения этого вопроса в 2012 году.

Кэрол Лумис

Сегодня – пятница, остался один день до открытия конференции Университета Небраски Big 12 Conference в городе Линкольне, который просто сходит с ума от футбола. Но билеты на игры «Корнхаскерс» – не единственные билеты, которые хорошо продаются в городе. Теплым сентябрьским вечером около двух тысяч студентов выстроились у здания Lied Center университета, за час до того, как двери открылись. Эндрю Шумахер, долговязый 19-летний второкурсник факультета химии, даже не купил билет, но надеялся, что сможет его достать, чтобы пройти внутрь. Как может он пропустить такое шоу? В конце концов, говорит он: «Это же Билл Гейтс и Уоррен Баффетт».

Гейтс и Баффетт – друзья, которые по стечению обстоятельств оказались самыми богатыми людьми в мире, состояние каждого оценивается в $51 миллиард и $40 миллиардов соответственно, – приехали вместе для свободной беседы в виде вопросов и ответов. Они уже однажды проводили подобное мероприятие. В 1998 году они встретились в родном городе Гейтса, Сиэтле, со студентами Вашингтонского университета. На тот момент оба переживали довольно трудные времена: Microsoft предстояло столкнуться в суде с законодательными органами на антитрастовом слушании, а Баффетт всего за несколько недель до этого купил перестраховочную компанию General Re, которая теперь является занозой для Berkshire Hathaway благодаря сотрудничеству с проблемной American International Group. Fortune – единственный журнал, который был приглашен на их первое мероприятие, и журналисты нашли такое взаимодействие с публикой «ценным уроком мудрости», и событие стало главной темой номера. Так что, когда миллиардеры решили встретиться снова, мы тоже приняли участие, чтобы посмотреть на событие изнутри – и, что более важно, провести немного времени лично с двумя бизнесменами и задать собственные вопросы.

За обедом с репортером Fortune Даниэлем Ротом – вишневая кола и нарезанная ломтиками индейка на белом хлебе для Баффетта; ростбиф с горчицей для Гейтса – две большие шишки разговорились, рассказав о своих близких отношениях, планах поиграть в покер в тот вечер и намерениях Уолл-стрит вести инвесторов неверным путем. Оба они следят за фигурой: Гейтс, которому в октябре исполнится пятьдесят, сбросил девять килограммов благодаря регулярному бегу; Баффетт, которому семьдесят пять, сбросил пять с половиной килограммов благодаря личным тренировкам три раза в неделю. Они также иногда принимают кардинальные решения: например, Баффетт резко меняет свои планы и впервые говорит, что, вероятно, начнет жертвовать свое состояние до смерти. Далее следуют отрывки из разговора.

FORTUNE: Несколько быстрых вопросов. Первый: лучшая книга, которую вы прочитали за последнее время?

БАФФЕТТ: «Личная история» Кэтрин Грэм – просто сенсация. Я думаю, всем стоит ее прочитать.

ГЕЙТС: Книга под названием The Bottomless Well, она об энергии, мне понравилась. Еще одна интересная – по информатике, книга Рэймонда Курцвэйла – у меня версия еще не печатная, так что не знаю, когда она выйдет – называется «Сингулярность уже близко», об искусственном интеллекте. Книга Томаса Фридмана «Плоский мир» тоже очень хороша. Джеффри Сакс написал книгу под названием «Конец бедности», в этом году вышла книга Джека Уэлча «Победитель», и не забудьте книгу Джареда Даймонда «Коллапс», которая является продолжением одной из лучших книг всех времен [ «Ружья, микробы и сталь»].

FORTUNE: Последняя вещь, на которую вы сильно потратились?

БАФФЕТТ: Вы имеете в виду личные траты?

FORTUNE: Верно.

БАФФЕТТ: Самолет. Это – единственное, как большое количество денег изменило мою жизнь – NetJets G4. [Заметка: Berkshire владеет NetJets.] Я трачу пару сотен тысяч долларов в год, может чуть больше.

ГЕЙТС: Траты. Я думаю, если проиграю сегодня в покер, то это будут впустую потраченные $500.

БАФФЕТТ: Это действительно пустая трата денег.

ГЕЙТС: Ставки мои и Уоррена чаще всего не превышают $1.

БАФФЕТТ: Один парень из Омахи позвонил мне и пригласил поиграть в покер, и звучало вроде неплохо. Но в техасский холдем нужно играть на деньги. В этом весь смысл игры. Я думаю, бридж – игра лучше, но покер – это очень весело.

ГЕЙТС: Если бы у нас была идеальная четверка, то мы, вероятно, выбрали бы бридж.

FORTUNE: Что думает ваш друг, когда вы говорите: «Да, я играю в покер. И возьму с собой моего друга Билла Гейтса»?

БАФФЕТТ: Мы не особо распространяемся. Парень, который организовывает игру, знает, но остальные участники – нет.

FORTUNE: Вернемся к быстрым вопросам: что вы думаете по поводу рынка? Через семь лет S&P 500 будет приносить ежегодный прирост больше или меньше 10 %?

БАФФЕТТ: Скорее меньше, чем больше. ВВП в номинальном выражении не будет расти на 5 % в год, а акции подниматься на 10 %.

ГЕЙТС: Я бы сказал, меньше – более вероятно. Мнение, что доходы останутся такими же высокими, – довольно неоднозначно.

FORTUNE: В последнем разговоре, Уоррен, вы сказали, что люди делают «довольно безрассудные предположения» о больших доходах с биржи. Происходит ли сейчас то же самое с хедж-фондами и прямыми инвестициями?

БАФФЕТТ: В конце 1990-х годов люди смотрели в зеркало заднего вида и думали, что бог наградил американцев правом зарабатывать 15 % в год. Они строили на этом предположения о пенсиях. Они в определенной степени строили на этом расходы фондов пожертвований. Теперь, через шесть или семь лет, люди оглядываются назад и видят, что традиционное инвестирование не принесло ничего даже близкого к их ожиданиям. Люди начинают задаваться вопросом: «Как же мне получить желаемое? Я перейду к альтернативным инвестициям». Вы можете быть уверены, что вакуум заполнится людьми с Уолл-стрит, которые говорят: «Вы правы, что оглядываетесь назад, правы, что традиционное инвестирование не работает. Пойдемте с нами, ведь у нас есть Священный Грааль». А суть Священного Грааля в том, что вам придется платить гораздо больше.

«Люди будут всегда менять то, что они производят, на то, что производят другие. Бизнес в нашей стране будет продолжать эффективно обеспечивать товары и сервисы, которых жаждут граждане».

ГЕЙТС: В области венчурного капитала была очень высокая прибыль с маленьким количеством денег, а потом очень маленькая прибыль с большим количеством денег. Желание получать высокий абсолютный доход – и учитывая факт, что такие места, как Гарвардский университет, ловко управляются с альтернативными активами, – привело к мысли, что «должны быть активы, которые приносят 10 %. Я просто их еще не нашел». Ожидаемый доход сильно превышал реальный, и это все еще актуально на сегодняшний день.

БАФФЕТТ: И Уолл-стрит поддерживает это.

ГЕЙТС: Это – работа Уолл-стрит. [Оба смеются.]

FORTUNE: Уоррен произнес речь на конференции Allen & Co этим летом, о сомнениях по поводу все больше усиливающегося торгового дефицита США. Мне интересно, Билл, есть ли у вас такие же опасения, как у Уоррена?

ГЕЙТС: Уоррен заставил меня хорошенько задуматься над этим. Я дважды перечитал речь и с каждым разом все сильнее с ней соглашаюсь. Я верю в базовый принцип, что торговля – это прекрасно. Я очень беспокоюсь, что реакцией нашей страны на этот дисбаланс будут ограничения торговли для снижения импорта, а это приведет к тому, что остальные страны сделают то же самое. Я думаю, самая большая опасность – это снижение преимуществ, которые привнесла система свободной торговли.

FORTUNE: Разве такие компании, как у вас, когда переносят производство в другие страны, не ухудшают проблему торгового дефицита?

ГЕЙТС: Microsoft – чистый экспортер, больше, чем любой другой бизнес. Мы гораздо больше занимаемся исследованиями и разработками здесь, чем получаем от продаж. Если бы в США была еще сотня Microsoft, торговый дефицит бы вообще исчез.

БАФФЕТТ: Высокие технологии были одним из наших крупнейших преимуществ. Вы просто ищете то, что у вас хорошо получается, и позволяете остальным чистить бананы. Мы в этой стране никогда не научимся хорошо выращивать бананы. Но я не думаю, что торговый дефицит – вещь стабильная. Когда страна переживает сильный экономический спад и люди просто не могут отделаться от мысли «посмотрите, что произошло из-за этой ситуации», – конечно, возникают некоторые отрицательные политические последствия. Это практически неизбежно.

FORTUNE: Это ваш самый большой страх по поводу того, что происходит в США?

БАФФЕТТ: Самая большая проблема, которая у нас существует, – это государства, не признающие международные законы, террористы, а также ядерное, химическое и биологическое оружие. С экономической точки зрения, я думаю, США будут в порядке. Если ВВП на душу населения в других странах растет быстрее, чем в нашей, значит, так и должно быть.

ГЕЙТС: Очень плохо, что экономика не преподается в школе и не является хобби большинства людей, потому что многие считают: есть только определенное количество рабочих мест. Это не так. Давайте предположим, что мы внезапно решили, чтобы все в Индии стали такими же богатыми, как мы. Стал бы мир лучше? Определенно. Выиграли бы США от великолепных продуктов и работы, которая может быть произведена там? Конечно. Мир, который становится богаче, – это великолепно. Это и было великолепно. И будет.

БАФФЕТТ: В этой игре не может быть одного победителя.

ГЕЙТС: Да, в этом суть.

FORTUNE: У вас разные позиции касательно благотворительности, Билл жертвует много своих денег уже сегодня, а Уоррен ждет смерти, чтобы пожертвовать их. Какие аргументы вы бы привели друг другу в пользу того, что ваш способ лучше?

БАФФЕТТ: Вообще, я думаю, что способ Билла – лучше. Они с Мелиндой тратят на это огромные суммы денег, посвящают великолепные мозги и душу. Это прекрасная комбинация. Я не мог делать что-нибудь значительное, когда мне было сорок. В моем возрасте можно поспорить, что очень значительное количество денег я уже заработал. И мне не нужны акции, чтобы контролировать Berkshire, так что может и есть смысл начать делать что-то значительное прежде, чем я умру.

FORTUNE: Это для вас изменение?

БАФФЕТТ: Это эволюция.

ГЕЙТС: В 1998 году я только начинал заниматься благотворительностью и тогда бы сказал: «Это очень странно и это отвлекает – зарабатывать и жертвовать деньги одновременно». Я не думал, что смогу выкроить время. Мой отец подталкивал меня начать это дело, Мелинда тоже сказала свое веское слово «за», и оба они были готовы тратить на это время, а еще мы наняли отличного человека в лице Стива Балмера, который на самом деле давно уже был известен в Microsoft, – кусочки воистину складывались в картинку. Я всегда считал, что подожду до тех пор, пока не перестану работать полный рабочий день прежде, чем буду вкладывать много денег в благотворительность. Но это прекрасно получается – когда можешь делать немного и того и другого.

БАФФЕТТ: У Билла для этого больше сноровки. Я бы не мог делать того, что делает он. Я бы не получал какой-либо радости, потому что знаю, что у меня не очень получается. Я хочу видеть, что деньги используются с умом. Я не считаю, что моя смерть будет самым подходящим временем, не обязательно.

FORTUNE: Вы разговариваете об этом между собой?

БАФФЕТТ: Да, конечно.

ГЕЙТС: Естественно.

FORTUNE: Пытаетесь убедить Баффетта тоже погрузиться полностью в благотворительность, как вы?

ГЕЙТС: Нет, но я делюсь получаемой радостью и некоторой забавной динамикой, которая иногда работает, а иногда нет. Здесь все действует так же, как и в мире бизнеса – недостаточно просто начать, вы учитесь определенным моментам, и тогда опыт в бизнесе оказывается полезным.

БАФФЕТТ: Berkshire – настолько огромная часть меня, что я никогда не смогу уйти оттуда. Не думаю, что смогу увеличить в пять раз мое личное состояние за ближайшие шесть или восемь лет. Эта сумма уже достаточно большая, чтобы сделать довольно значительные вещи в мире, гораздо больше, чем когда мне было сорок. Я имею в виду, если бы сделал это, когда мне было сорок, это было бы около $20 миллионов. А теперь у меня есть сумма, с которой можно сделать что-то действительно значительное. И теперь деньги уже не нужны мне, чтобы контролировать Berkshire. Никто, кроме меня, не будет управлять Berkshire при ее нынешнем размере, что было не так двадцать лет назад.

ГЕЙТС: Я никогда не думал, что передача наследства моим детям могла бы быть отрицательным моментом, до тех пор, пока не прочитал статью в Fortune.

БАФФЕТТ: «Должны ли вы оставлять все детям?»

ГЕЙТС: Верно. Уоррен очень правильно все изложил в этой статье. И прочитав ее, я подумал – вау, это будет ошибкой, если передать в слишком большом количестве. Эта идея Уоррена, что все это должно вернуться обратно в общество, очень сильно повлияла на меня.

БАФФЕТТ: И он делает эту работу лучше. [Смеется.] Интересно, что те же самые люди, говорящие об ужасной зависимости, которую приносит богатство, потом передают его своим детям, как только они рождаются, – пожизненное обеспечение продовольственных талонов. Хотя некоторые бедные женщины, у которых было уже по две беременности к моменту, когда им исполнилось семнадцать лет, говорят: ужасно давать детям вообще что-либо.

FORTUNE: Уоррен, я знаю, что вы обычно не инвестируете в технологические компании, но мне интересно, выглядит ли Microsoft соблазнительно.

БАФФЕТТ: Учитывая, как хорошо я знаю Билла, люди стали бы предполагать, что у меня была инсайдерская информация, если бы я заработал деньги. А если бы я не заработал деньги, это не было бы хорошей идеей.

[Оба начинают смеяться.]

ГЕЙТС: Да, они бы предположили, что я ввел тебя в заблуждение.

FORTUNE: Но, Билл, вы покупаете все больше акций Berkshire Hathaway.

ГЕЙТС: Что ж, из всех членов совета директоров компании у меня самый маленький процент чистой стоимости активов в акциях Berkshire.

FORTUNE: Так что это не попытка покупки Berkshire.

ГЕЙТС: [Смеется.] Нет, нет, нет.

БАФФЕТТ: Если кто-нибудь и выкупит ее, я надеюсь, это будет Билл.

ГЕЙТС: Когда я доберусь до 1 %, я дам тебе знать.

FORTUNE: Кстати, о Berkshire, вам обоим нравится ее дочерняя компания Dairy Queen. Итак, последний вопрос: мороженое Dilly Bar или Blizzard?

БАФФЕТТ: Я на самом деле предпочитаю Dusty Sundae. Но если выбирать между этими двумя, я бы сказал Blizzard.

ГЕЙТС: Я бы выбрал Dilly Bar.

Позже Дэн Рот поговорил с бизнесменами по отдельности. Вот отчет о Баффетте:

Баффетт говорит…

По поводу идеи фиксированного налога

Я бы не стал ее поддерживать. По моему мнению, наша налоговая система и без того слишком фиксированная. Если посмотреть на налог на зарплату – который сейчас составляет более 12 % и применяется к первым $80–90 тысячам дохода, – Билл и я не платим практически ничего по сравнению с нашим доходом. У людей, которые работают на нас, налоговая ставка во многих случаях такая же, и даже выше нашей, так как ставка на прибыль на капитал и дивиденды была снижена до 15 %. То, что происходит в нашей стране в последние годы, стало большим преимуществом для богатых и не слишком облегчило жизнь людям с низким уровнем жизни.

«У всех миллиардеров, которых я знал, деньги только открыли их основные черты характера».

Честно говоря, я думаю, что у нас с Биллом должна быть выше налоговая ставка на тот доход, который мы получаем. Мы платим менее половины ставки от того, что я платил двадцать пять лет назад, когда зарабатывал гораздо меньше денег. Правительство действительно позаботилось о богатых.

По поводу его худших инвестиционных решений

Самые большие ошибки – это ошибки упущения, а не ошибки совершения. Мы никогда не теряли слишком много денег на любой из инвестиций. Ошибками стали вещи, в которых я достаточно разбираюсь, чтобы сделать, но не делаю. Мы упустили около $10 миллиардов дохода. Тот факт, что я не купил Microsoft давным-давно, – это для меня не упущенная возможность, потому что я не знал о компании достаточно, чтобы принять решение, но были другие инвестиции, о которых я знал достаточно, и по той или иной причине либо не инвестировал вообще, либо делал это в малых количествах. Я расписывал ручку тогда, когда мне стоило выписывать чеки, грубо говоря.

Но знаете, если бы вы играли в гольф и загоняли шар на каждой лунке, игра не приносила бы удовольствия. По крайней мере, это объяснение, почему я продолжаю бить по ним лишь приблизительно.

По поводу наследства детям

Наши дети будут богатыми, богаче, чем половина мира, но 99 % того, что у меня есть, уйдет на филантропию, и у Билла, в общем-то, такое же мнение. Мы не собираемся делать наших детей супербогачами. У них будут деньги, в этом нет сомнений, но от идеи династического богатства меня воротит. Если мы говорим о равенстве возможностей в этой стране и действительно хотим, чтобы все талантливые люди получали по заслугам, идея передачи влиятельной позиции в обществе только потому, что кто-то появился из правильной матки, я думаю это совсем не по-американски.

31 октября 2005 года

Даниэл Рот

Сократите свои доходы!

«Он такой редукционист», – сказал один из деловых партнеров Уоррена Баффетта не так давно, используя это необычное слово как отсылку на удивительную способность Баффетта сокращать проблему или вопрос до самой сути. Баффетт показывает этот талант в следующем отрывке из письма акционерам, утверждая, что «большая часть того, что в совокупности могут заработать владельцы бизнеса в промежутке между нынешним днем и днем Судным, – то, что в общем заработают их бизнесы». Потом он продолжает размышления под заголовком «Сократите свои доходы!», который Fortune вырвал из этого отрывка, оплакивать «фрикционные затраты и дорого обходящийся эффект для семьи Готрокс».

Баффетт раздумывал над «фрикционными затратами» еще с того момента, как он организовал свое товарищество Buffett Partnership в 1956 году. По определению, которое используется сегодня, это был хедж-фонд. Но на практике, которую применяли совсем немногие другие фонды, Баффетт определял первые 6 % ежегодной прибыли фонда своим коммандитным акционерам, а потом уже начинал оставлять хоть какую-то часть дохода себе. Позже, когда его письма акционерам стали известными, он советовал многим частным инвесторам держать курс на дешевые паевые фонды вместо того, чтобы выходить на биржу самостоятельно.

Еще позже, как теперь широко известно, он поспорил с фирмой Protégé Partners, утверждая, что неуправляемый и дешевый паевой фонд S&P сможет за десять лет показать лучшие результаты, чем пять хедж-фондов, которые компания тщательно выбрала для этого спора. Коммандитные партнеры несли тогда тяжелое бремя в этих фондах – два набора фрикционных затрат: первый на уровне хедж-фонда и второй на уровне фонда нескольких хедж-фондов. Когда эта книга публиковалась в 2012 году, четыре года с момента этого спора прошли, и обе стороны пока играют вничью. Больше информации об этом споре можно найти в статье «Большая ставка Баффетта».

Кэрол Лумис

Для Berkshire и других владельцев американских акций было довольно несложно процветать в последние годы. Между 31 декабря 1899 года и 31 декабря 1999 года, если привести поистине долгосрочный пример, индекс Доу поднялся с 66 до 11 497 пунктов (догадайтесь, какой ежегодный прирост необходим, чтобы показать такой результат; удивительный ответ в конце этой статьи). Такое огромное увеличение произошло по одной простой причине: за этот век американский бизнес удивительно процветал, и инвесторы использовали эту волну процветания. Бизнес продолжает процветать. Но теперь акционеры, благодаря целой серии неудач, в которых сами были виноваты, очень сильно сокращают доходы, которые реализуют из своих инвестиций.

Чтобы объяснить, как это происходит, необходимо начать с фундаментального закона: за некоторыми исключениями, такими как банкротство, когда потери компании переносятся также и на кредиторов, большая часть заработанного владельцами бизнеса в общем между нынешним днем и Судным днем – то, что в общем их бизнес заработает. В действительности, покупая и продавая что-то, качественное или успешное, инвестор А может получить больше за счет инвестора Б. И да, все инвесторы чувствуют себя богаче, когда акции взлетают в цене. Но владелец может выйти из игры только тогда, когда кто-то займет его место. Если один инвестор продает по высокой цене, другой должен купить по высокой цене. Для владельцев как для целого здесь нет никакой магии – нет дождя денег из космоса, который позволит получить денег из компаний больше, чем заработали эти компании.

В действительности владельцы должны зарабатывать меньше, чем зарабатывает их бизнес из-за «фрикционных» расходов. Моя точка зрения: эти расходы сейчас настолько огромны, что акционеры зарабатывают гораздо меньше, чем это было всегда.

Чтобы понять, насколько эти расходы поднялись, представьте на секунду, что все американские корпорации принадлежат, и будут принадлежать, одной-единственной семье. Мы назовем их семейство Готрок. После оплаты налога на дивиденды эта семья – поколение за поколением – становится богаче благодаря общему количеству денег, заработанному их компаниями. Сегодня эта сумма составляет примерно $700 миллиардов ежегодно. Естественно, семья тратит некоторое количество этих денег. Но та сумма, которую она накапливает, постоянно добавляет им преимуществ. В доме Готрок каждый становится богаче с одинаковой скоростью, и все находится в гармонии.

А теперь давайте предположим, что несколько разговорчивых Помощников приходят к семье и убеждают каждого из ее членов перехитрить родственников, купить определенные активы и продать другие определенные активы. Помощники – конечно, за определенную плату – любезно соглашаются произвести эти транзакции. Готроки все еще владеют корпоративной Америкой; сделки просто перераспределяют, кто чем владеет. Так что ежегодная прибыль семьи снижается, и она равна заработкам американского бизнеса за минусом оплаченных комиссий. Чем больше деятельности разводят члены семьи, тем меньше их доля прибыли и тем большие куски получают Помощники. Это понимают и сами Помощники: активность – их друг, и различными способами ее подталкивают вперед.

Через какое-то время большая часть членов семьи понимает, что дела не так уж хорошо идут в этой игре «выкупи у брата». И появляется еще один набор Помощников. Эти новички объясняют каждому члену клана Готрок, что сам по себе он никогда не перехитрит остальную семью. Они предлагают выход: «Наймите менеджера – да, меня, – и тогда эта работа будет выполняться профессионально». Эти Помощники-менеджеры продолжают использовать Помощников-брокеров, чтобы производить сделки; менеджеры могут даже увеличить их активность, что позволит брокерам еще больше процветать. В общем-то, еще большая доля прибыли теперь уходит этим двум классам Помощников.

Разочарование семьи растет. Каждый из ее членов теперь нанимает профессионалов. Однако в целом финансовая ситуация группы становится только хуже. Решение? Конечно, искать еще помощи.

Она появляется в форме финансовых планировщиков и организационных консультантов, которые вставляют свое веское слово, чтобы помочь Готрокам правильно выбрать Помощников-менеджеров. Одураченная семья только рада этой помощи. Теперь члены семьи знают, что не могут правильно выбрать ни акции, ни тех, кто будет выбирать акции. Можно задать вопрос, почему они решили, что смогут правильно выбрать консультанта? Но над этим вопросом Готроки не задумывались, а Помощники-консультанты, определенно, не позволяли им задуматься.

«Если вы не видите на рынке дурака, то, наверное, это вы сами».

Теперь Готроки обеспечивают три класса дорогих Помощников, но обнаруживают, что их результаты ухудшаются, и приходят в отчаяние. Как только надежда кажется потерянной, четвертая группа – мы назовем их Гиперпомощники – появляется откуда ни возьмись. Эти дружелюбные ребята объясняют семье Готрок, что их неудовлетворительные результаты являются следствием того, что существующие Помощники – брокеры, менеджеры, консультанты – не слишком мотивированы и просто делают свою работу как формальность. «Что, – спрашивают новые Помощники, – можно ожидать от такой горстки зомби?»

Новоприбывшие предлагают сногсшибательно простое решение: платите больше денег. Переполненные самоуверенностью Гиперпомощники включают крупные пропорциональные платежи – вдобавок к несладким фиксированным вознаграждениям. Каждый член семьи должен прилично раскошелиться, чтобы по-настоящему перехитрить своих родственников.

Более наблюдательные члены семьи видят, что некоторые из Гиперпомощников на самом деле просто Помощники-менеджеры в новой униформе, с новыми притягательными именами, такими как хедж-фонды или прямой рынок. Новые помощники, однако, заверяют членов семьи Готрокс, что это изменение одежды очень важно, придает тем, кто ее носит, магические силы, как Кларку Кенту, когда он надевает костюм Супермена. Успокоенная этим объяснением семья решает все же платить.

Вот что именно происходит сегодня: рекордная доля заработков, которая могла полностью достаться владельцам – если бы они просто остались на своих местах, – теперь уходит все разрастающейся армии Помощников. Особенно дорого обходится недавняя мода на соглашения о доходах, по которым Помощники получают большие доли выигрыша, когда они умны или удачливы и оставляют членов семьи с большими потерями – и вдобавок с обязательством платить фиксированное вознаграждение, – когда Помощникам не везет, или они глупы или изредка мошенничают.

Учитывая приличное количество подобных соглашений – голова, то есть Помощник, забирает большую часть выигрыша; хвост, то есть Готроки, теряет деньги и еще платит за привилегию потерять – в таком случае эту семью скорее можно назвать ДУроки. Сегодня, по сути, фрикционные расходы семей различных уровней могут доходить до 20 % от прибыли американского бизнеса. Другими словами, из-за обязательства платить Помощникам американские инвесторы в капитал в общем и целом будут зарабатывать только около 80 % от того, что могли бы заработать, если бы просто сидели на своих местах и никого не слушали.

Очень давно сэр Исаак Ньютон сформулировал три закона движения, и это было гениально. Но таланты сэра Исаака не распространялись на инвестирование: он потерял большую сумму в так называемом «пузыре Южных морей», как он объяснял позже: «Я могу рассчитать движения звезд, но не сумасшествие людей». Если бы он не был так травмирован этими потерями, сэр Исаак, может быть, пошел бы дальше и открыл четвертый закон движения: для инвесторов как целого прибыль уменьшается, когда движения на рынке увеличиваются.

Вот и ответ на вопрос, заданный в начале этой статьи: если говорить совсем точно, индекс Доу увеличился с 65,73 до 11 497,12 в XX веке, и это соответствует прибыли в 5,3 %, достигаемой ежегодно. (Инвесторы, конечно, еще получали дивиденды.) Чтобы достичь равного уровня доходов в XXI веке, Доу должен будет подняться к 31 декабря 2099 года до – приготовьтесь – именно 2 011 011,23 пункта. Но я готов принять и 2 000 000; за шесть лет с начала века индекс Доу – Джонса вообще не вырос.

20 марта 2006 года

Выдержка из письма Баффетта акционерам Berkshire Hathaway 2005 года

«Альтер эго» Баффетта

Сотрудничество Уоррена Баффетта и Чарльза Мангера считается идеальным – и невозможно представить, что они не работают вместе, – так что двое разных уроженцев Омахи утверждают, что представили бизнесменов друг другу. На этом спор не заканчивается. Но стоит вспомнить, что один из претендентов, Ричард Холланд, написал в своей книге Truth and Other Tall Tales («Правда и другие байки») о том вечере, когда, как он утверждает, свел этих людей вместе: «В нашей гостиной стояли два стула для бесед в углу, и именно там Уоррен и Чарли провели весь вечер. Насколько я помню, они не вставали со стульев до тех пор, пока не настало время уходить… Чарли говорил так много, что иногда захлебывался словами».

В нижеследующей статье Эндрю Сервер описывает уникальные таланты Мангера, которыми он активно пользуется для Berkshire. Среди них – гениальная организация ежегодной встречи и лучшего шоу из двоих человек, которое так и не показали на Бродвее. Для этого введения будет интересно также поговорить с самим Чарли, чтобы он вспомнил свои годы с Баффеттом в Berkshire и рассказал, в своем характерном стиле, что, по его мнению, было самым важным вкладом, принесшим невероятный успех Berkshire.

Чарли не совсем поддался на нашу провокацию. Он постоянно использовал местоимение «мы», являющееся неотъемлемой частью культуры Berkshire. По словам Чарли: «Мы выбрали тот стиль работы, который соответствует нашей природе, – необходимо, чтобы большое количество времени уходило на размышления и обучение, в то же время нужно постоянно пересматривать свои действия, немного сокрушаться по поводу каждой ошибки и очень много шутить. Естественно, из-за этого мы очень много делегируем обязанности, чего и хотели добиться в смысле доверия нам и от нас. Наши методы создадут хорошие финансовые результаты для нас и для тех, кто на нас полагался. Но не ожидали, что привлечем столько интереса – больше, чем мы заслуживаем, – и это поможет нам быть счастливыми, так как мы, по сути, станем учителями, которые в определенной степени следуют пути учителя Уоррена Бена Грэма».

Кэрол Лумис

Спросите кого угодно про Berkshire Hathaway, и большинство людей скажет вам, что это компания Уоррена Баффетта, что в принципе правда. Но те, кто знает больше, понимают, что успех Berkshire – это на самом деле результат действий команды из двух человек, Баффетта и его долгосрочного партнера Чарли Мангера. Конечно, Баффетт – главная шишка, – ведь он председатель совета директоров и исполнительный директор, а также публичное лицо компании, тогда как Мангер – просто вице-президент, человек, который остается за кулисами, – хотя Мангер уже давно единомышленник Баффетта в Berkshire, а это уже немало.

В начале мая я совершил паломничество в Омаху, чтобы посетить известную на весь мир ежегодную встречу и попробовать на вкус, по словам Мангера, «праздник капитализма». Однако миссия у меня была другой – поближе понаблюдать за Мангером, а также посидеть рядом и поучиться у него уму-разуму. Вы, вероятно, читали много о ежегодных встречах Berkshire, и я тоже. Но для меня это был почти сюрреалистичный опыт, – зайти в заполненный до отказа центр Qwest Center в Омахе, где столпились семнадцать тысяч акционеров, – и еще семь тысяч расположились в здании, в других переполненных аудиториях. И почти все (многие являются мультимиллионерами) следили с сосредоточенным вниманием, как парочка стариканов – Баффетт, 75 лет, и Мангер, 82 лет, – вещали со сцены на протяжении около пяти часов. В подобной обстановке скорее можно ожидать увидеть парочку сильных мотивационных спикеров, которыми в некотором роде являются Баффетт и Мангер.

За годы шоу Баффетта и Мангера приняло определенную форму. Двое мужчин сидят в центре сцены, лицом к темному морю акционеров. Вопросы обычно задаются Баффетту, он отвечает на них, потом немного болтает о всякой всячине в своей неподражаемой манере – часто с веселой историей в пять минут или около того. Потом он смотрит на своего партнера и передает ему слово. Далее происходит одно из двух: Мангер либо принимает вызов и дает целенаправленный, содержательный, часто резкий комментарий (который иногда вызывает у толпы сдержанные охи или громкий хохот), или просто говорит: «Мне нечего сказать». (Что, после особенно долгого экскурса Баффетта, тоже может звучать довольно забавно.) Затем Баффетт любит возвращаться к двухминутному эпилогу по этой теме. Мероприятие продолжается где-то два с половиной часа с утра. Потом перерыв на обед. И дальше, после обеда, еще пару часов. «Мы решили придерживаться формата двух человек», – сказал Мангер на следующий день, после марафона этого года. – С одним человеком подобное просто было бы неинтересно. Здесь может сидеть самый мудрый и остроумный человек на земле, но люди посчитали бы это очень утомительным. Нужна смена персонажей, чтобы удерживать внимание на протяжении невероятно долгого фестиваля».

Наблюдатели в Berkshire говорят, что Мангер, который иногда бывает довольно вздорным и не слишком хорошо переносит глупость, в последнее время более независим. В отличие от Баффетта, который намерен жертвовать на благотворительные нужды только после своей смерти, Мангер активно занимается благотворительностью в крупных размерах, в основном жертвуя деньги на образовательные и здравоохранительные цели в штате, где живет, – в Калифорнии. Второе издание роскошной иллюстрированной книги «Альманах бедного Чарли: остроумие и мудрость Чарльза Т. Мангера» вышло как раз вовремя – к ежегодной встрече этого года. Название и образ книги, конечно, ссылаются на Бенджамина Франклина, человека, которым поистине восхищается Мангер. «В ней очень большое количество мудрости от Франклина, – говорит Мангер, на лице которого, лишь на секунду, проскальзывает невинная ухмылка. – И его таланта. Франклин играл на четырех инструментах. Он был ведущим ученым и изобретателем плюс замечательным писателем, политическим деятелем и филантропом. Не было никого похожего на него».

Для акционеров Berkshire Мангер и сам исключительный человек. «Уоррен, очевидно, умен, – сказал мне один из акционеров, – но мне очень нравится, что говорит Чарли». В определенной степени Баффетт и Мангер напоминают мне Rolling Stones. Баффетт, как Мик Джаггер, определенно главный парень. Но многие считают, что Мангер, как Кит Ричардс, такой же крутой, если не круче. (Давайте надеяться, что Мангер будет держаться подальше от кокосовых пальм (Кит Ричардс упал с пальмы в 2006 году, получив сотрясение мозга. – Прим. перев.)).

«Опасно скрещивать невежество и упорство».

Какие же остроты отпускал Чарли в этом году? Баффетт говорил о том, что его акционеры иногда инвестируют самостоятельно, и это отлично работает для многих. К чему Чарли добавил: «А для многих – не работает». Мангер раскритиковал аудиторов, сказав, что: «Они ничтожны. Они абсолютно продажны». Коррумпированные зарубежные правительства – это «правление воров». Широко известный автор бизнес-книг «страдает слабоумием». Что касается лагеря исполнительных директоров, Америка «экспортирует яд в Европу», говорит он. Бизнесу хедж-фондов и частных инвестиций необходима хорошая встряска в конце концов, а Уолл-стрит наполнена «ипподромными спекулянтами». И так далее. Но Мангер не просто называет всех шарлатанами. Многие его изречения – это примеры человеколюбия и истинной мудрости. «Мы с Уорреном избегаем делать то, что кто-то другой в Berkshire может сделать лучше, – говорит он мне. – Нельзя называть себя компетентным, если вы не знаете этой простой истины».

Накануне собрания Berkshire объявила, что за $4 миллиарда она купила 80 % компании Iscar – израильского производителя режущих инструментов (это первая покупка Berkshire за границей). В Iscar, по словам Мангера, он и его партнер нашли менеджмент с суперталантом и суперпринципиальностью. Я слышал, что Мангер, который обычно более скептичен к сделкам, чем Баффетт, с энтузиазмом отнесся к Iscar с самого начала и даже сильнее хотел заключить сделку, чем Баффетт. «А кто бы не захотел?» – говорит Мангер.

Меня всегда удивляло в Berkshire, Баффетте и Мангере то, что они одновременно и ведут бизнес, и занимаются искусством инвестирования. Я нахожу это очень сложным и запутанным делом, хотя кажется оно очень простым. Berkshire в бизнесе основывается на самых простых предсказаниях», – объясняет Мангер. Если сделка выглядит слишком сложной, партнеры просто не рассматривают ее. Но высказывание Мангера, которое я по-настоящему запомнил лучше всего со встречи этого года: «Мы морально ответственны за то, чтобы быть рациональными», – говорит он. Подумайте над этим минутку. Вы когда-нибудь слышали, чтобы бизнес-лидер описывал свои обязанности таким образом? Существует причина, по которой есть только одна компания Berkshire Hathaway и только один Уоррен Баффетт. И один Чарли Мангер тоже.

29 мая 2006 года

Эндрю Сервер

Баффетт поддерживает GM – и покупает Cadillac

Уоррен Баффетт – далеко не из тех людей, которым всегда нужно иметь самую роскошную побрякушку в районе. В конце концов, это миллиардер, который любит продукты Dairy Queen. И его ежедневная поездка на работу занимает только пять минут. Но после того, как он увидел Рика Вагонера, председателя и исполнительного директора General Motors, в программе Face the Nation канала CBS в начале апреля, Баффетт решил, что пришло время приобрести новый крутой автомобиль. Он отправил по факсу Вагонеру сообщение, в котором похвалил его за «искренность, сдержанность и рациональность» в обсуждении проблем, с которыми столкнулся GM, хоть он и не был тому виной. Баффетт добавил постскриптум: «Я не слишком часто покупаю машины, но следующей будет Cadillac. Вагонер написал в ответ, предложив Баффетту помощь с покупкой, но это было не обязательно. Баффетт отправил свою дочь к ближайшему дилеру, чтобы, по его словам, отдать «один голос за парня». Она выбрала Cadillac DTS – седан, модель, которую предпочитают пожилые водители и цена которой начинается с $41,9 тысячи. «Я думаю, что стану продавать машины, потому что у меня не будет проблем продать эту машину кому угодно, – говорит Баффетт. – Я на 100 % поддерживаю GM. Если вам интересно, он заплатил наличными».

29 мая 2006 года

Алекс Тэйлор III

На премьере документального фильма «Стать Уорреном Баффеттом» в Нью-Йоркском музее современного искусства. 19 января 2017 г.

Появление филантропа

В начале мая 2006 года я зашла в офис нашего главного редактора, Эрика Пурли, закрыла дверь и сказала, что у него есть шанс напечатать сенсационную историю. «Как ты знаешь, – начала я с общих фраз, – Уоррен Баффетт всегда говорил, что большая часть его состояния пойдет на благотворительность, но никогда не рассказывал о планах, как собирается это сделать. В июне он решил объявить, что начнет делать пожертвования на благотворительность уже сейчас. Его деньги постепенно будут уходить в пять фондов, и самым крупным получателем будет фонд Гейтса. Fortune может, взяв у него интервью, написать статью, в которой расскажет об этом, если нам это интересно».

Эрик выглядел ошеломленным и через долю секунды заявил: «Да, это интересно». Без сомнения, сразу решив, что это станет темой номера, он тут же распорядился позвонить Грэгу Понду, начальнику нашего отдела фотографии. Когда приехал Грэг, Эрик попросил меня повторить новости. Я начала изложение, и когда добралась до упоминания о том, куда уйдут деньги, Эрик перебил меня и сказал голосом, который определенно было слышно за закрытой дверью офиса: «И он отдает Биллу Гейтсу!»

«Вы не достигнете успеха в инвестициях, если не будете мыслить независимо».

Баффетт хотел сделать заявление в конце июня, и мы определили статью в выпуск от 23 июня. Но статья не попала в предварительный перечень, который составляется для каждого номера и обычно проходит через руки всего персонала. Вместо этого наша небольшая команда держала все в секрете, в то же время поддерживая нормальную работу журнала: создавались, писались и редактировались статьи; даже фотограф точно не знал, к какой именно истории нужно подобрать фотографию на обложку; лишь наш арт-директор, посвященный в эту тайну, создал дизайн страниц и обложки.

Это можно считать небольшим чудом – нам удалось держать эту историю в абсолютном секрете, даже от сотрудников, больше месяца. Только за несколько дней до публикации какой-то догадливый ум спросил на нашем утреннем собрании: «Может быть, есть статья в этом номере, о которой мы не знаем?» Эрик Пурли сказал, что так оно и есть, и отсутствие дальнейших вопросов будет поощряться. И, когда команда Fortune по связям с общественностью выпустила длинный пресс-релиз в воскресенье, 25 июня, в котором сообщались новости, это был абсолютный сюрприз для всего мира (и даже для большей части персонала издательства).

Баффетт сделал свои первые пожертвования в пять фондов в августе 2006 года и продолжал каждое лето. Считая все пожертвования, которые были сделаны вплоть до 2012 года, он внес $13,3 миллиарда в пять организаций. Из этого числа $11 миллиардов пошли в фонд Билла и Мелинды Гейтс; $1,1 миллиарда в фонд Сьюзан Томпсон Баффетт; и $1,2 миллиарда – а именно около $400 миллионов каждый – в фонды под управлением троих его детей.

Из-за того что вклады во все фонды являются набором, хоть и ежегодно уменьшающимся, акций Berkshire Hathaway, ценность пожертвований Баффетта изменяется в течение года вместе с ценой на акции Berkshire. В качестве одного из примеров, пожертвования в фонд Гейтса варьировались от максимума в $1,8 миллиарда в успешный 2008 год до минимума $1,25 миллиарда в ужасном 2009 году.

Одно замечание: данные, приведенные для акций Berkshire класса Б в этой статье и в следующей, не приведены в соответствие с дроблением акций 50-к-1, которое произошло в 2010 году.

Кэрол Лумис

Уоррен Баффетт занимается благотворительностью

Весенним днем мы сидели в гостиной на Манхэттене. Уоррен Баффетт, как обычно, держал в руках банку вишневой колы. Но эта ничем не примечательная сцена вскоре приняла внезапный поворот. «Приготовьтесь», – предупредил Баффетт с усмешкой. Потом объяснил важные изменения в его мировоззрении. Через несколько месяцев он начнет жертвовать свое состояние в Berkshire Hathaway, которое, по примерным подсчетам, составляет больше $40 миллиардов. Эти новости были поистине невероятными. 75-летний Баффетт десятилетиями говорил, что его богатство уйдет на благотворительность, но всегда указывал, что пожертвования начнутся только после смерти. Теперь он пересмотрел это расписание. «Я знаю, что хочу сделать, – сказал он, – и сейчас имеет смысл начать». В тот весенний день план был неопределенным в некоторых деталях; сегодня он, по сути, готов. Это типично для Баффетта: план рациональный, оригинальный, даже неповторимый относительно того, как невероятно богатые люди обычно жертвуют деньги.

Баффетт решил постепенно отдать 85 % его акций Berkshire пяти фондам. Большая часть – пять шестых акций, – уйдет в самую большую в мире благотворительную организацию, фонд Билла и Мелинды Гейтс общей стоимостью в $30 миллиардов, организаторы которого – близкие друзья Баффетта (их дружба началась в 1991 году, когда общая подруга познакомила Баффетта и Билла Гейтса). Гейтсы утверждают, что именно Баффетт вдохновил их на пожертвование денег на благо общества. Их деятельность в фонде, известная во всем мире, сфокусирована на здоровье – они борются с такими болезнями, как малярия, ВИЧ/СПИД и туберкулез, – а также на улучшении библиотек и старших школ в США. До сегодняшнего дня Гейтсы были лишь членами совета фонда. Но, когда план Баффетта начнет претворяться в жизнь, Баффетт присоединится к ним. Билл Гейтс говорит, что он и его жена несказанно рады, так как деньги Баффетта позволят фонду «одновременно углубить и усилить» его работу. «Щедрость и доверие, которые показывает нам Уоррен, – добавляет Гейтс, – ошеломительны».

Начиная с этого июля и впоследствии каждый год Баффетт будет жертвовать в пять фондов набор акций Berkshire класса Б, начиная с 602 500 в 2006 году и потом уменьшая это количество на 5 % ежегодно. Пожертвования в фонд Гейтса будут производиться либо самим Баффеттом, либо его преемником до тех пор, пока по крайней мере один из пары – Билл, пятидесяти лет, или Мелинда, сорока одного года, – активно участвуют в управлении фондом. Цена акций Berkshire на дату каждого пожертвования будет определять его оценку в долларах. Учитывая, что акции класса Б, например, продавались по $3071 в июле – это была сумма на момент закрытия торгов 23 июня, – пожертвование Баффетта 2006 года составило 500 000 акций общей стоимостью примерно $1,5 миллиарда.

При таком количестве новых вкладов, с которыми необходимо управляться, фонду дается два года на то, чтобы увеличить размер операций. Но потом, согласно условиям пожертвования Баффетта, фонду необходимо ежегодно тратить долларовое количество его вкладов так же, как это уже делается с существующими активами фонда. На данный момент $1,5 миллиарда примерно удвоят ежегодные взносы в фонд.

Но эти же $1,5 миллиарда станут небольшой разницей по сравнению с будущими вкладами Баффетта, так как их стоимость будет зависеть от цены акций Berkshire на момент внесения пожертвования. Если акции ежегодно будут увеличиваться в цене, даже на самую скромную сумму, скажем, на 6 %, – прибыль больше чем покроет ежегодное 5 %-ное снижение в количестве пожертвованных Баффеттом акций. При этих условиях ценность вкладов Баффетта поднимется. Он считает, что так и произойдет. Или, выражаясь более прямо: он считает, что цена акций Berkshire, а вместе с тем и долларовый эквивалент его вкладов, будет только увеличиваться – и, вероятно, с течением времени увеличится довольно заметно.

Пожертвования в другие фонды, которые делает Баффетт, также будут происходить ежегодно и начнутся в этом июле. При нынешней цене Berkshire, общий размер этих пожертвований на 2006 год будет составлять $315 миллионов. Вклады пойдут в фонды, которыми управляют трое детей Баффетта, Сьюзан, Ховард и Питер, а также в фонд Сьюзан Томпсон Баффетт. Этот последний фонд вот уже сорок лет известен просто под названием фонд Баффетта и недавно был переименован в честь покойной жены Баффетта, Сьюзи, которая умерла в 2004 году в семьдесят два года после сердечного приступа. Согласно завещанию, в фонд было перечислено $2,5 миллиарда, к которым добавятся еще и пожертвования ее мужа. Фонд в основном сосредотачивается на репродуктологии, семейном планировании, и позиции «за выбор» в отношении абортов, а также на предотвращении распространения ядерного оружия.

Продолжая вносить вклады во все пять фондов, Баффетт постепенно, но постоянно будет уменьшать свои активы акций Berkshire. Сейчас он владеет примерно 31 % компании стоимостью около $44 миллиардов на конец июня – и эта доля в итоге будет сокращена до примерно 5 %. Придерживаясь своих долгосрочных намерений, Баффетт говорит, что оставшиеся 5 %, которые сегодня составляют около $8 миллионов, также пойдут на благотворительные нужды, возможно, еще при его жизни, а если нет, то после смерти.

Из-за того что ценность пожертвований Баффетта привязана к будущей, неизвестной цене Berkshire, невозможно подсчитать их долларовую стоимость. Но количество акций, которые ассигнованы на благотворительность, имеют огромную стоимость уже сейчас: $37 миллиардов. Это самое крупное благотворительное пожертвование в истории. И если Баффетт прав в том, что цена Berkshire будет расти, общее количество вкладов сильно превысит эту сумму.

Вот такой план. Далее мы напечатали интервью, в котором Баффетт объясняет, как отошел от своей первоначальной точки зрения и решил начать вносить пожертвования уже сейчас. Интервью проводила искренне ваша, редактор-консультант Fortune, Кэрол Лумис. Я уже давно являюсь другом Баффетта, акционером Berkshire Hathaway и директором фонда Сьюзан Томпсон Баффетт.

План, который вы задумали, просто поразительный. До сегодняшнего дня вы не были особо знамениты своей благотворительной деятельностью. На самом деле вас часто критиковали за то, что вы не занимались благотворительностью. Так что давайте перейдем сразу к очевидному вопросу: вы заболели?

Нет, абсолютно нет. Я чувствую себя превосходно, на последнем осмотре в октябре доктор сказал, что я совершенно здоров.

Тогда что же происходит? Имеет ли такое изменение планов какую-то связь со смертью Сьюзи?

Да. Сьюзи была на два года младше меня, а женщины обычно живут дольше мужчин. Мы всегда предполагали, что она унаследует мои акции Berkshire и будет руководить распределением нашего богатства на благо общества, как уже давно решили. И Сьюзи бы очень понравилось наблюдать за этим процессом. Она немного боялась этого момента в плане увеличения масштабов. Сьюзи нравилось заниматься благотворительностью, у нее отлично получалось. Она действительно смогла бы много изменить в этом мире.

Под этим вы подразумеваете, что Сьюзи всегда хотела отдать больше денег и начать заниматься благотворительностью раньше, чем вы?

Да, она много раз об этом говорила.

Я всегда считал, что благотворительность важна на данный момент, но так же будет важна и через год, и через десять лет, и через двадцать лет, и в будущем вообще. И я думал, что человеку, который умеет наращивать капитал с очень высокими доходами, лучше позаботиться о благотворительности через двадцать лет, тогда как люди, которые наращивают капитал с меньшей скоростью, должны логически позаботиться о текущей благотворительности.

Эта теория идеально подходит к вашему предыдущему плану, не так ли?

[Громко смеется.] И как! Это без сомнения. Я получал удовольствие от того, чем занимался – да и все еще получаю. В какое-то время я мыслил через призму контроля над Berkshire. Я купил эффективный контрольный пакет Berkshire в начале 1970-х, с помощью тех $15 миллионов, которые получил, когда ликвидировал товарищество Buffett Partnership. У меня было очень немного денег – заметно меньше $1 миллиона за пределами Berkshire. Моя зарплата составляла $50 тысяч в год. Так что если бы я делал значительные пожертвования тогда, мне бы пришлось жертвовать акции Berkshire. А я покупал их не ради того, чтобы тут же отдать.

Даже несмотря на это, вы со Сьюзи основали фонд Баффетта еще в 1960-х, а значит, полагали, что в какой-то момент все же будете жертвовать деньги. Вы тогда об этом размышляли?

Что ж, когда мы поженились в 1952 году, я сказал Сьюзи, что стану богатым. Я разбогател не потому, что у меня были особые добродетели или много работал, а просто потому, что родился с правильными способностями в правильном месте в правильное время. Я с самого рождения был создан, чтобы ассигновывать капитал, и мне повезло, что вокруг меня с самого начала были люди – родители, учителя и Сьюзи, – которые помогали этим заниматься.

«Никогда не попадайте в зависимость от единственного источника дохода. Инвестируйте, чтобы создать второй источник».

В любом случае Сьюзи не сильно радовалась, когда я говорил, что мы станем богаты. Ей было или все равно, или она мне не верила – скорее, и то и другое. Но, когда мы действительно создали приличный капитал, абсолютно точно знали, что с ним делать – а именно вернуть обществу. В этом мы согласны с Эндрю Карнеги, который говорил, что большое богатство, которое уходит из общества, должно также и вернуться в общество. В моем случае способность ассигновывать капитал не слишком бы пригодилась, если бы я не жил в большой, густонаселенной стране, где торгуют огромным количеством ценных бумаг, которые иногда оказываются очень сильно недооцененными. И, к счастью для меня, это описание в точности подходит к США второй половины прошлого века.

Определенно, ни Сьюзи, ни я никогда не думали, что стоит оставлять большое количество денег нашим детям. У нас великолепные дети. Но я думаю, что если у ваших детей есть преимущества в любом случае, в плане того, как они растут, и того, какие возможности имеются в смысле образования, в том числе и того, чему могут научиться дома, – неправильно и нерационально закидывать их деньгами. По сути, у них было и без того большое преимущество перед обществом, которое стремится к меритократии. Династическое огромное богатство лишь создаст дисбаланс на игровом поле, которое мы, наоборот, должны уравновесить.

Учитывая, что вы давали своим детям деньги для основания фондов и планируете дать больше сейчас, я понимаю, не считаете подобный способ закидывать их деньгами неправильным.

Нет, не считаю. В своих фондах они как раз и занимаются тем, что возвращают деньги обществу – именно так, как мы со Сьюзи считали, и должно быть. И они не просто выписывают чеки, а вкладывают в этот процесс огромное количество сил и времени. Я очень горжусь тем, как дети с этим справляются, и у меня нет никаких сомнений, что они и впредь будут двигаться в верном направлении.

Что вы можете сказать по поводу фонда Сьюзен Томпсон Баффетт и что все перемены будут значить для него?

Как ты знаешь, ведь, как директор, видела все в первом приближении, Аллен Гринберг, президент фонда, прекрасно и очень вдумчиво управлял им. Подобного соотношения результатов на расходы я никогда не видел. И мы продолжим двигаться в том же направлении теперь, не только с деньгами Сьюзи, но и с моими. На самом деле, если бы я умер раньше Сьюзи и она начала бы распределять на благотворительность свое богатство, этот фонд увеличился бы гораздо сильнее – сейчас там работают только пять человек, фонд стал бы ее главным инструментом благотворительности. И этот фонд входит в мои планы тоже. До тех пор пока я не изменил своего решения по поводу того, когда заниматься благотворительностью, это был также конечный пункт, в который пошли бы и мои деньги.

А что изменило ваше решение?

Короче говоря, я пришел к пониманию, что уже существует прекрасный фонд достаточно больших размеров, которому не придется проходить через трудности увеличения оборота средств, как пришлось бы фонду Баффетта, и который может продуктивно использовать мои деньги сейчас. Говоря подробнее, за годы я хорошо узнал Билла и Мелинду Гейтс, провел много времени с ними и, кроме того, восхищаюсь тем, как они управляют фондом. Я видел, как делаются презентации их программ, и всегда восхищался энтузиазмом, страстью и энергией, которые они вкладывают в работу. Можно сказать, они полностью погрузились в нее, и головой и сердцем. Билл читает много тысяч статей ежегодно, чтобы быть в курсе последних достижений в медицине и возможностей помощи в этой области. Мелинда часто путешествует по миру вместе с Биллом, наблюдая за тем, как хорошие намерения превращаются в отличные результаты. Жизнь очень плохо поступила буквально с миллионами людей по всему миру, а Билл и Мелинда намерены уменьшить это неравенство настолько, насколько это вообще возможно.

Если вы думаете об этом, если ваша цель – вернуть деньги обществу, разобраться с поистине крупнейшими проблемами, для решения которых нет адекватной ресурсной базы, – что может быть лучше, чем обратиться к паре людей с невероятными идеями, которые молоды, невероятно умны, уже показали свои способности масштабировать и делать это правильно? Такая возможность не часто выдается в жизни. Эти двое невероятно успешны, и у меня уже был шанс увидеть, что они сделали, и думаю, будут продолжать это делать – они уже потратили на это свои деньги. Они живут не в каком-то выдуманном мире, и в общем и целом я согласен с их ходом мыслей. А если я уже нашел правильное средство достижения цели, то нет причин ждать.

Сравните этот подход и мою политику в Berkshire, где во главе наших компаний стоят талантливые и проверенные люди. Они гораздо лучше справляются со своей работой, чем я бы справлялся с управлением бизнесом. Что может быть логичнее – чем бы вы ни занимались, – чем найти для осуществления задачи человека, наделенного лучшими способностями, чем вы? Кто бы не захотел, чтобы Тайгер Вудс занял его место в игре в гольф с высокими ставками? Именно это я и чувствую относительно решения по поводу моих денег.

Людям будет очень интересно, я думаю, как сильно ваше решение – и объявление о нем именно в это время – связано с заявлением Билла Гейтса в середине июня, что он постепенно будет уходить с поста главы Microsoft и станет посвящать большую часть времени фонду. Есть какая-то связь?

Я понимаю, что из-за того, что эти два заявления сделаны почти подряд, можно предположить, что они связаны. Но на самом деле это совсем не так. Время – это просто случайное стечение обстоятельств. Я бы раскрыл свои планы сейчас в любом случае – объявил бы Билл или нет о решении – и даже, по сути, если бы он пожизненно оставался на полный рабочий день в Microsoft. С другой стороны, я рад, что Билл будет посвящать больше времени фонду. И думаю, они с Мелиндой рады, что будут работать с большим количеством ресурсов.

Не кажется ли вам, что это несколько иронично: второй по богатству человек в мире отдает несметные сокровища самому богатому человеку в мире?

Когда вы так говорите, это действительно звучит довольно смешно. Но, по сути, я отдаю их через него – и, что важно, Мелинде тоже, – а не ему.

Некоторые люди говорят, что в фонде Гейтса слишком много бюрократии, а бюрократию вы ненавидите больше всего. Как вы реагируете на это обвинение?

Я бы сказал, что большая часть крупных организаций – хотя Berkshire – яркое исключение – до определенной степени страдает от бюрократии. В любом случае, когда люди утверждают, что фонд Гейтса бюрократичен, на самом деле имеют в виду, что важные решения не принимаются никем, кроме Билла и Мелинды. И это мне подходит. Я хочу, чтобы только они принимали значимые решения.

Насколько важен тот факт, что вы будете входить в совет фонда Гейтса?

Почти не важен. Самая большая причина, по которой я это делаю, – если они когда-нибудь вместе решат отойти от дел. Кроме того, надеюсь, у меня будут возникать конструктивные идеи время от времени. Не думаю, что у меня так же хорошо будет получаться заниматься благотворительностью, как у Билла и Мелинды. Отдача от благотворительной деятельности очень медленная, именно это меня и беспокоит.

Приходится общаться со многими людьми, с которыми не хочется, и выслушивать больше мнений, чем хотелось бы. В филантропии также порой делаешь большие ошибки. Я это знаю. Я бы больше переживал, если бы делал эти ошибки самостоятельно, но доверяю другим людям допускать их, потому что знаю, в общем и целом они проделают отличную работу. В общем, у Билла и Мелинды будет лучший средний показатель, чем у меня.

Вы разговаривали об этом решении с другими людьми прежде, чем начали следовать данному плану?

Да, я разговаривал с моими детьми, Алланом Гринбергом и четырьмя директорами Berkshire, включая моего сына Говарда и Чарли Мангера. Мне задали много вопросов, и некоторые люди несколько сомневались в плане изначально, потому что это была резкая перемена в том, чего ожидали раньше. Я предложил всем, и Аллану в том числе – который знает, насколько тяжело будет расширить фонд Баффетта, – изменить свое мнение и увидеть здравую логику в том, что предлагал сделать. Теперь все, имеющие к этому отношение, не могут дождаться, когда мы начнем – и в особенности я.

«В деловом мире зеркало заднего вида всегда чище, чем лобовое стекло».

И честно говоря, я не слишком надеюсь, что вдохновлю других богатых людей задуматься о благотворительности и решить, что и необязательно организовывать собственные фонды. Они могут взглянуть вокруг и найти лучший, из уже действующих, куда можно вложить деньги. Люди делают это постоянно с инвестициями. Они вкладывают деньги в бизнес, которым управляют люди, по их мнению, гораздо лучше справляющиеся с работой, чем они сами. Я думаю, стоит распространять эту мысль на свое богатство, вместо того чтобы организовывать фонд, который будет управляться после вашей смерти кучкой закадычных бизнесменов-корешей или персоналом, который в итоге станет диктовать свою, порой непонятную, политику. Последовать подобному плану – не такая уж плохая мысль для тех двадцати человек, которые умрут с состоянием в $1 миллиард. Проблема, существующая у большинства, – они уже старые, их современники сейчас далеко не на пике своей славы, и у них осталось впереди не так много времени. Я в этом смысле довольно удачлив – я могу обратиться к более молодым людям.

Хорошо, а что это будет значить для Berkshire?

Можно сказать, что, по сути, ничего. Все, кто знает меня, понимают, как я хочу сделать Berkshire лучше, насколько возможно, и это всегда будет моей целью. Я не буду что-то менять, потому что просто не способен вести дела по-другому. Изменится имя, указанное в сертификатах на акцию, но больше не изменится ничего.

Я всегда ясно давал понять акционерам Berkshire, что мое состояние из компании пойдет на благотворительность, так что сам факт, что начинаю этот процесс, по сути, не является для них новостью. И, знаете, хоть это и может удивить некоторых людей, не такое уж событие для меня в некотором смысле. Тэд Тернер, чьей благотворительной деятельностью я восхищаюсь, однажды сказал, что его руки тряслись, когда он подписывал чек на пожертвование в $1 миллиард. Что ж, у меня такого нет. Я не испытываю по этому поводу особых эмоций.

Разве фондам, которые получают ваши акции, не надо будет их продать?

Да, в некоторых случаях. Фонду Баффетта и фондам моих детей придется продать акции сравнительно быстро после получения, потому что это будет единственный актив, и им нужно собирать наличные, чтобы тратить на благотворительные нужды. У фонда Гейтса будет больше возможностей, потому что в нем есть много других активов, а значит, и определенная гибкость в выборе того, что надо будет конвертировать в наличные. Билл и Мелинда примут решение по этому поводу. Я собираюсь полностью обособить себя от любых инвестиционных решений фондов, то есть они свободны делать то, что, по их мнению, имеет смысл. Возможно, они решат продать большие порции других активов и придержать акции Berkshire. Это отличная смесь организаций, и она будет важным активом для фонда. Но я не буду обязывать фонд действовать в определенной форме.

Может быть так, что все акции, которые вы отдадите, будут проданы на бирже?

Да, так может случиться. И обычно люди интересуются, не снизит ли продажа стоимость акций Berkshire. Я вообще так не думаю – и это правда, даже несмотря на то, что ежегодный коэффициент оборота акций для Berkshire составлял только около 15 % в год, что невероятно низкий показатель для акций компаний с высокой капитализацией. Давайте предположим, что пять фондов продадут все полученные акции в этом году. Если объем продаж останется таким же, как и сейчас, это увеличит оборот менее чем на 17 %. Было бы смешно считать, что большое количество нового предложения может повлиять на цену акций. На самом деле дополнительный вброс акций может даже принести выгоду в плане увеличения ликвидности акций, и, что более вероятно, Berkshire в какой-то момент будет включена в список S&P 500.

Можно сказать так: я бы не стал делать пожертвования, если бы они каким-то образом нанесли вред акционерам Berkshire. И не нанесут.

Кажется, этот план определил судьбы всех ваших акций Berkshire на долгий срок. Значит ли это, что вы ничего не оставляете семье из прямого наследства?

Нет, я всегда говорил, что моя семья не получит слишком большую часть моего чистого капитала. Однако это не значит, что я вообще ничего им не оставлю. Мои дети уже получили определенную сумму от меня и Сьюзи и получат еще. Я все еще верю в эту философию – Fortune напечатал мою цитату 20-летней давности, – что очень богатые люди должны оставлять своим детям достаточно денег, чтобы дети могли заниматься тем, чем хотят, но не столько, чтобы они могли не заниматься ничем. (Статья в Fortune называлась «Стоит ли все оставлять детям?».)

Помните, я сказал, что, когда покупал Berkshire, у меня было менее $1 миллиона остаточных денег? Что ж, я сделал несколько скромных инвестиций за эти годы – покупал позиции, которые были слишком малы для Berkshire, участвовал в арбитраже на инструментах с фиксированной доходностью, продал свою долю в банке, который не был связан с Berkshire. Так что я рад сказать, что у меня теперь есть приличное количество денег. В общем-то, я могу – и буду – жертвовать свои акции Berkshire на благотворительные нужды, и у меня еще останется достаточно, чтобы обеспечить своих близких.

Сколько жертвуют легенды

Их вклады были огромными, учитывая небольшой экономический мир того времени. Но вклад Баффетта намного больше.

Таблица Fortune/Источники: Роберт Бремнер, American Philanthropy, исследование Fortune

Как будут осуществляться пожертвования Баффетта?

Человек, который сколотил огромное состояние, также придумал сложный план, чтобы вернуть его обществу.

У Уоррена Баффетта есть только акции Berkshire Hathaway класса А (474 998 акций), но его пожертвование будет сделано в акциях класса Б Berkshire, в которые каждую акцию класса А можно конвертировать в соотношении 30 к 1. Так что он будет конвертировать акции класса А, чтобы получить акции класса Б, которые нужны для пожертвований.

Баффетт установил определенное количество акций класса Б для каждого из пяти фондов, которые он выбрал для направления средств. В 2006 году он отдаст 5 % установленных акций каждому реципиенту. В следующем году взносы будут составлять 5 % оставшихся акций, и так далее каждый год, либо до смерти Баффетта, либо если фондом не будут выполняться определенные условия. После смерти Баффетта его доверенные лица распределят, пока еще не определенным способом, оставшиеся выделенные акции.

Уже известны и получатели, и количество акций класса Б, которые будут внесены.

10 июля 2006 года

Кэрол Лумис

Фонд Билла и Мелинды Гейтс

10 миллионов акций

Этот фонд, крупнейший в мире, сейчас располагает активами на $30 миллиардов и распределил уже $8 миллиардов за двенадцать лет существования. Большая часть денег фонда (обычно направленных через партнеров) ушла на международные программы здравоохранения и образование в США. Пожертвования Баффетта в этот фонд будут продолжаться лишь до тех пор, пока Билл или Мелинда Гейтс живы и активно участвуют в его работе.

Фонд Сьюзан Томпсон Баффетт

1 миллион акций

Когда-то фонд назывался просто фондом Баффетта и был переименован в 2004 году в честь его жены, которая умерла в том году. Этот фонд располагает активами на сумму в $270 миллионов. Большая часть денежных средств была направлена в фонд из наследства Сьюзан Т. Баффетт, и оттуда же ожидается еще $2,1 миллиарда поступлений. Главные цели фонда – репродуктология, планирование семьи и поддержка движения «за выбор» абортов, а также предотвращение распространения ядерного оружия.

Фонд Сьюзан А. Баффетт

350 000 акций

Этот благотворительный фонд назван в честь и управляется дочерью Баффетта, пятидесяти двух лет, проживающей в Омахе (она также управляла фондом Сьюзан Томпсон Баффетт после смерти матери). В фонде дочери насчитывается активов общей стоимостью в $118 миллионов, и фонд спонсирует дошкольное образование для детей из семей с низким уровнем доходов. С новыми вкладами отца Сьюзен Баффетт планирует продолжать эту работу, также захватить школьное образование и выделить субсидии детям-сиротам.

«Я всегда знал, что буду богатым, не сомневался в этом ни на минуту».

Фонд Говарда Г. Баффетта

350 000 акций

Сейчас в фонде насчитывается активов на $129 миллионов, он был организован старшим сыном Баффетта, пятидесяти одного года. Он – владелец фермы в 340 гектаров рядом с городом Декейтер, штат Иллинойс, и состоит в нескольких советах директоров компаний, включая Berkshire. (Его второе имя, кстати, Грэм – в честь знаменитого инвестора, Бена Грэма.) Благотворительные средства из этого фонда распространяются по всему миру, в сорок две страны, и в основном его деятельность направлена на сохранение окружающей среды, например на защиту диких животных Африки. Но с новыми поступлениями фонд планирует сильнее сосредоточиться на проектах очищения воды, уменьшении голода, улучшении положения детей, вовлеченных в нелегальную иммиграцию, и другие гуманитарные области.

Фонд NoVo

350 000 акций

Этим фондом, названным латинским словом «novo» (которое значит «я меняю»), управляет Питер Баффетт, сорока восьми лет, музыкант и композитор, и его жена, Дженнифер, проживающие в Нью-Йорке. Сейчас активы фонда составляют $120 миллионов, и фонд в основном выделяет субсидии отдельным лицам и организациям, которые работают над расширением образовательных возможностей, уменьшением экологической деградации, поддержкой прав человека и улучшением понимания и уважения среди различных культур и этносов.

Хотели бы вы получить эти $11 миллиардов в двадцать лет?

3 июля Баффетт лично поехал в центр города, вошел в огромный и почти пустой центральный офис банка США в Омахе, спустился по лестнице и открыл большую депозитную ячейку. Он взял сертификат, датированный 1979 годом, на 121 737 акций класса А компании Berkshire Hathaway, которые на тот момент стоили около $11 миллиардов – что составляет примерно четверть его состояния в Berkshire. По пути обратно в свой офис, сделал следующий шаг: выслал этот сертификат и несколько других (стоимостью всего несколько десятков миллионов) в банк Wells Fargo в Миннеаполисе для конвертации по курсу 30 к 1 примерно в 3,75 миллиона акций Berkshire класса Б. Он подумывал отправить службой FedEx, но вместо этого попросил одного из шестнадцати человек, работающих в офисе Berkshire, стать курьером.

Как изначально напечатал Fortune в прошлом месяце, Баффетт начал жертвовать деньги на благотворительность. Конвертация невероятно ценного сертификата 1979 года была только первоначальным этапом этого процесса. Когда процесс завершится, у Баффетта будут акции класса Б, которые нужны, чтобы передать 602 500 акций, как он и намеревался в этом году – первый вклад из его крупнейшей благотворительной программы, – в фонд Билла и Мелинды Гейтс, а также в четыре фонда поменьше. Из-за размера этого единственного сертификата Баффетту надо будет просто утонуть в этих акциях класса Б, чтобы их было достаточно для восполнения благотворительных нужд на следующий десяток лет. (Оставшиеся акции он будет держать на брокерском счету, чтобы использовать по необходимости.)

Баффетт говорит, что действия в тот день, 3 июля, заставили его вспомнить о событиях почти 70-летней давности, когда ему было шесть лет и отец, Говард Баффетт, привел сына в тот же банк, чтобы открыть сберегательный счет на $20. Деньги были подарком, банк тогда назывался Omaha National, и Уоррен Баффетт получил маленькую сберегательную книжку темно-бордового цвета. После этого пять лет он откладывал подаренные деньги и зарабатывал их разными способами, чтобы накопить на счету $120. Сколотив это состояние в одиннадцать лет, Баффетт купил свои первые акции: три привилегированные акции Cities Service стоимостью в $114.

Что ж, если вы собираетесь заработать $44 миллиарда, надо с чего-то начинать.

24 июля 2006 года

Кэрол Лумис

Баффетт – Гейтсу: Потрать мои деньги!

Прошлым летом Уоррен Баффетт поразил мир бизнеса, когда сказал журналу Fortune, что пожертвует большую часть своего состояния в Berkshire Hathaway на благотворительность.

А теперь появляются новости… что в самом последнем ежегодном отчете Berkshire Баффетт устанавливает строгие правила о том, что должно случиться с его остальными акциями Berkshire, когда он умрет – правила бросают вызов большинству благотворительных организаций – тому, как они работают. Как Баффетт говорил ранее, эти акции пойдут на благотворительность, но новые оговорки касаются исключительно скорости. Как только завещание будет выполнено, что, по его подсчетам, займет три года, каждый доллар пожертвований должен быть использован в течение десяти лет.

Установив такое расписание, Баффетт спровоцировал долгосрочные дебаты: стоит ли фондам сосредотачиваться на трате ресурсов или на сохранении? Из-за его репутации и уровня богатства заявление Баффетта по поводу последнего – поворотная веха в истории благотворительности.

Большое количество крупных фондов действуют с намерением работать вечно и тем самым редко превышают норму трат в 5 % (посчитано согласно стоимости активов организации прошлого года), который нужен, чтобы сохранять статус организации, освобожденной от уплаты налогов. Согласно данным, собранным работниками Баффетта, 28 из 30 крупнейших фондов выплатили менее 5 % активов в грантах в 2005 году. (Они достигли необходимых показателей в 5 %, посчитав операционные расходы.)

Но лишь небольшое количество фондов, как закрывшихся, так и существующих, решили следовать модели излишних затрат. Почему? Многие хотят получить больше контроля над тем, как используются деньги. Как пишет Баффетт в ежегодном отчете Berkshire: «Я установил такой график потому, что хочу, чтобы мои деньги были быстро использованы людьми, которых знаю как способных, активных и мотивированных». Пожертвования Баффетта пойдут в фонд Билла и Мелинды Гейтс, в три фонда, которыми управляют его дети, а также в фонд Сьюзан Томпсон Баффетт, названный в честь его покойной первой жены. (Гейтсы также установили временные ограничения на свои пожертвования, обусловив, что фонд должен распределить все средства в течение пятидесяти лет после их смерти.)

«Цена – это то, что вы платите. Ценность – это то, что вы получаете».

«По мере того как с течением времени растут фонды, увеличивается также и риск бюрократии, и отклонения от миссии», – говорит Харви Дейл, директор национального центра филантропии и юриспруденции Университета Нью-Йорка. Дейл также является бывшим президентом, исполнительным директором, а сейчас – директором Atlantic Philanthropies. Это – современный пример фонда, который тратит больше необходимого. Дейл добавляет: «Подобные траты позволяют сосредоточиться».

Но не стоит ожидать, что фонд Форда внезапно станет тратить огромные суммы и скоро отойдет от дел. «Фонды, которые основываются навечно, не стремятся к этому, – говорит Джен Темпел, исполнительный директор центра филантропии Университета Индианы. – Подобное гораздо чаще встречается среди молодых дарителей, которые основывают новые фонды».

Или дарителей, которые молоды сердцем. Баффетту сейчас семьдесят шесть лет. И он также накладывает на себя благотворительные обязательства, которые увеличиваются в размерах. В прошлом июне, когда Баффетт раскрыл свой план пожертвовать 85 % принадлежащих ему акций Berkshire, сумма составляла $37 миллиардов. С тех пор акции поднялись в цене примерно на 15 %.

19 марта 2007 года

Джиа Линн Йенг

Корректировка по мифам

Fortune попросил у тринадцати финансовых гениев поделиться мнением по поводу усиливающегося кредитного кризиса и предсказаниями относительно будущего. Вот комментарии Баффетта:

Многие учреждения, которые обнародовали точную рыночную стоимость своих активов залоговых и ипотечных обязательств, на самом деле обнародовали подделку. Они скорее делают корректировку по модели, нежели корректировку по рынку. Последний спад в большей части долгового рынка, более того, изменил этот процесс на корректировку по мифам. Из-за того что многие из этих учреждений сильно закредитованы, разница между моделью и рынком может стать ударом по акционерному капиталу. Действительно, для нескольких организаций разница в оценке – это разница между заявкой на крепкое финансовое здоровье и неплатежеспособностью. Для этих организаций сбить с толку рыночную стоимость не так уж сложно: им просто нужно продать 5 % крупных позиций, которые они держат. Продажа такого рода установит истинную стоимость, хотя она все еще будет выше, чем возможно реализовать 100 % слишком крупных и неликвидных активов.

С одной стороны, я солидарен с нежеланием организаций встретить трудности лицом к лицу. Я бы много отдал, чтобы измерить свой вес в соответствии с моделью, а не в соответствии с рынком.

3 сентября 2007 года

Уоррен Баффетт

Кредитный кризис Оракула

Может быть, Уоррен Баффетт и самый богатый человек в мире, но кредитная история у него могла бы быть и получше. Когда исполнительный директор Berkshire Hathaway недавно проверил свою кредитную историю, его рейтинг кредитоспособности в одном из отчетов был 718, что немного ниже среднего по США. «Я уже многие годы говорил своей семье, что моя кредитная история несколько запутанна», – настаивает Баффетт. Он, конечно, шутит, ссылаясь на собственное утверждение о жадности по отношению к своим детям. На самом деле этот показатель, вероятно, возник из-за самозванца; в отчете числятся двадцать три платежа, которые не были уплачены по займу на сумму в $294 в отделении банка HSBC в Неваде, где, по словам Баффетта, у него никогда не было счета. Исследование 2004 года показывает, что 25 % докладов содержат серьезные ошибки, и поэтому блюстители закона говорят, что низкие показатели не станут причиной для отказа в кредите. К счастью для Баффетта, он смог купить свою последнюю машину Cadillac DTS за наличные.

31 марта 2008 года

Телис Демос

Что думает Уоррен

Подзаголовок этой статьи гласил: «Хаос царит на Уолл-стрит, и Fortune, естественно, направился в Омаху в поисках мудрости», – и описывались некоторые детали того, как появилась идея статьи. Банк Bear Stearns только что упал и сдался прямо в лапы JPMorgan Chase, так что и правительство, и экономика США содрогнулись. Ведущий редактор Fortune Эндрю Сервер предложил мне узнать мнение Баффетта о рынках и сделать обзор экономической ситуации. Зная, как и Эндрю, что Баффетт отказывается предсказывать направление цен акций и обычно уходит от ответа на макровопросы об экономике, я сомневалась в возможности написать подобную статью.

Однако я предложила другой угол обзора: Баффетт уже несколько раз организовывал выступления из ответов и вопросов, а потом обедал со студентами бизнес-факультетов, которые приехали в Омаху специально ради этого мероприятия. Одно из этих мероприятий скоро должно было произойти. Почему бы, предложила я, одному из обозревателей Fortune не написать о том, что Баффетт скажет студентам? Мы также получим, приводила я аргументы, взгляд на Баффетта в роли учителя – роль, которую он хочет, чтобы помнили больше всего.

Итоговый вариант статьи оказался смесью идей Эндрю и моей. В одиннадцатом часу журналисту Fortune Нику Варшаверу дали задание, и он тут же направился в Омаху послушать, как Баффетт проведет на сцене четыре часа, разговаривая со ста пятьюдесятью студентами Уортонской школы бизнеса. Потом Баффетт – который на самом деле никогда не следит особо за дорогой – привез Ника и фотографа журнала обратно в головной офис Berkshire для прямого интервью. Вспоминая свои впечатления того дня, Ник говорит, что был просто поражен, насколько свободно и информативно Баффетт говорил со студентами, его поразила способность Баффетта придавать вопросам правильную форму.

Ник также добавил свое мнение: «Однажды я несколько дней проводил интервью с бизнесменом, почти настолько же умным, как и Баффетт, но он никогда не выказывал никакого любопытства к моему прошлому или к тому, как я оказался в Fortune. Но еще до того, как мы доехали с Баффеттом до места, он успел задать кучу вопросов обо мне самом. Такое очень редко происходит с людьми, у которых мы берем интервью».

Сто пятьдесят студентов, с которыми разговаривал Баффетт в тот апрельский день, были выбраны из двух тысяч четырехсот человек тридцати одного учебного заведения, которые посетили Berkshire за 2007/08 учебный год. К учебному году 2011/12 Баффетт примирился со спросом на личное время и снова вернулся к количеству в одну тысячу четыреста пятьдесят студентов. В итоге он все еще посвящал одну пятницу в месяц ученикам: сто шестьдесят студентов из восьми заведений, на каждое из которых выделено по двадцать мест.

Заметив, что прошлые его гости были по большей части мужского рода, и подозревая, что существует некоторая дискриминация по половому признаку, Баффетт к тому времени установил правило, согласно которому из каждой школы как минимум одну треть должны составлять девушки.

Один из его помощников тем временем следил за списком кандидатов из более чем двухсот учебных заведений, которые надеялись стать избранными в 2012–2013 годах.

Кэрол Лумис

Хаос царит на Уолл-стрит, и репортер Fortune, естественно, поехал в Омаху, в поисках мудрости.

Если ежегодная встреча Berkshire Hathaway, назначенная на 3 мая этого года, известна как Вудстокский фестиваль капитализма, тогда, вероятно, следующее событие – эквивалент частного выступления Боба Дилана у себя дома: около пятнадцати раз в год исполнительный директор Berkshire, Уоррен Баффетт, приглашает группу студентов бизнес-факультетов на интенсивный день обучения. Студентам предоставляется экскурсия по одному из дочерних бизнесов компании, затем они приезжают в головной офис Berkshire в центре Омахи, где Баффетт в течение двух часов отвечает на вопросы студентов. Позже все посещают один из его любимых ресторанов, где Баффетт угощает учеников обедом и целой рекой рутбира. Наконец, у каждого студента появляется шанс сфотографироваться с Баффеттом.

В начале апреля миллиардер принял у себя сто пятьдесят студентов из Уортонской школы бизнеса Пенсильванского университета (в которой учился и сам Баффетт) и предоставил Fortune редкую возможность присутствовать, пока он рассказывал обо всем, от операции по спасению Bear Stearns от экономических прогнозов и до вопроса, что лучше: быть исполнительным директором General Electric или разносчиком газет. Ниже следуют отредактированные отрывки из мероприятия со студентами, разговора за обедом с учениками Уортона за пиццей с курицей и пармезаном в Piccolo Pete, а также из интервью журналу Fortune в офисе.

Баффетт начал с того, что поприветствовал студентов целой тачкой продуктов компании Coca-Cola. («Berkshire владеет более 8 % компании Coca-Cola, так что мы получаем доход с каждой из двенадцати банок. Мне все равно, выпьете вы их или нет, но, прошу вас, откройте банки».) Потом он перешел к более серьезным вещам.

28 апреля 2008 года

Николас Варшавер

До того как начать отвечать на вопросы, я бы хотел рассказать об одном событии, произошедшем недавно. Это может иметь определенное значение, если вас еще учат теории эффективности рынка, что было стандартной процедурой двадцать пять лет назад. Но у меня есть живая иллюстрация того, почему эта теория неверна. За последние семь или девять недель Berkshire приобрела приличную позицию в аукционных ценных бумагах [облигации, процентные ставки по которым периодически переустанавливаются на аукционе] размером где-то в $4 миллиарда. И то, что мы наблюдали на аукционе, на самом деле довольно феноменально. Каждый день мы получаем длинные списки. В этих длинных списках часто один и тот же актив появляется более одного раза, и это невероятно.

Вот вчерашний список. Мы предложили цену за этот конкретный товар – это Гражданская Страховка, которую выпустил штат Флорида. Она была создана, чтобы позаботиться о страховке от ураганов, и обеспечивается налогом на страховую премию, и, если в штате произойдет сильный ураган и этих средств станет недостаточно, власти штата поднимут налог на страховую премию. Нет ничего необычного в этом активе. Так что мы предложили цену за три разные Гражданские Страховки в тот день. Мы выиграли один лот с процентной ставкой в 11,33 %. Тот, который нам не удалось купить, шел со ставкой в 9,87 %, и еще один – в 6,0 %. Это одна и та же ценная бумага, то же самое время, тот же самый поставщик. И такая большая разница. И это не какая-то маленькая аномалия, как любят говорить в академических кругах каждый раз, когда находят что-то, что идет вразрез с теорией.

«Никогда не инвестируй в бизнес, в котором ничего не понимаешь».

Так что дикие вещи порой случаются на биржах. И биржи не стали вести себя более рационально с течением времени. Все большее количество людей плывут по течению. Но, когда люди паникуют, страх берет верх, или когда верх берет жадность, люди реагируют просто иррационально, так же, как реагировали в прошлом.

Как вы считаете, финансовые рынки США теряют свою конкурентоспособность? И какой правильный баланс между стандартами, вызывающими уверенность и…

Между правилами и Диким Западом? Что ж, я не думаю, что мы теряем конкурентоспособность. Существуют определенные затраты, произошедшие после введения закона Сарбейнса-Оксли, которые ушли впустую. Но они не так уж велики по сравнению с общей стоимостью рынка в $20 триллионов. У нас просто замечательные рынки капиталов в стране, и довольно часто случаются сбои, что делает их еще более привлекательными. Я имею в виду, если вы занимаетесь моим бизнесом, вряд ли захотите, чтобы рынки идеально функционировали. Люди продолжают поступать глупо, несмотря на законы и правила, и всегда так и будет. Введением законов можно достичь далеко не всего – здесь существуют значительные ограничения. Как живую иллюстрацию возьмем две крупнейшие бухгалтерские катастрофы за последние десять лет: Freddie Mac и Fannie Mae. Обе фирмы делали ложные заявления на миллиарды и миллиарды долларов.

Теперь это – две невероятно важные организации. То есть им приписывалось более 40 % всего ипотечного денежного потока всего несколько лет назад. Сейчас, я думаю, это уже около 70 %. Они по природе своей полугосударственные. Так что государство создало организацию, которая называется OFHEO. Я не знаю, как расшифровываются эти буквы. [Заметка для Уоррена: они расшифровываются как «Управление по Федеральному надзору за жилищным сектором США».] Но если вы зайдете на веб-сайт OFHEO, то поймете, что цель этой организации – наблюдать за этими двумя компаниями. В штате OFHEO числится двести человек. Их работа состоит в том, чтобы наблюдать за деятельностью двух этих компаний и задаваться вопросом: «Эти ребята ведут себя как положено или нет?» И, конечно, что в итоге произошло? Два крупнейших искажения сведений в мире бухгалтерии в истории, пока эти двести человек выполняли свою работу. Это невероятно. Понимаете, два из двух!

Регулировать действия людей очень тяжело. Если бы я управлял новым законодательным органом – даже если бы мне в штат дали сто самых умных, насколько это возможно, людей, и каждый день я получал бы отчеты новых учреждений, все их деривативные позиции, все позиции в акциях и в валюте, я бы не мог сказать, как у них обстоят дела. Очень, очень сложно контролировать сложные инструменты, в которых может быть сотня сторон договора. Поведение сторон и риск сыграли большую роль в том, почему Казначейство и Федеральный резервный банк решили продвинуть дело с Bear Stearns на выходных. И думаю, кстати, что они были правы. Никто не знал, что вскроется, потому что контракты с сотнями сторон, как я где-то вычитал, обладали условной стоимостью в $14 триллионов. Все стороны попытались бы произвести расчет по всем контрактам, если бы было объявлено банкротство. Чем бы это ни обернулось для биржи, для других компаний, в свою очередь, ситуация бы сильно усложнилась. Так что регулирование – это очень важная часть системы. И поддерживать ее эффективность действительно сложно.

В Piccolo Pete, где Баффетт обедает со всеми, от Билла Гейтса из Microsoft до Алекса Родригеса из New York Yankees, он сел за стол с двенадцатью учениками Уортонской школы, чтобы пообщаться на разные темы.

Что вы думаете по поводу выборов?

Еще задолго до того, как оба выдвинули свои кандидатуры, я сказал Хиллари, что окажу поддержку, если она решится, и также сказал Бараку Обаме, что поддержу его, если решится он. Так что теперь я политический двоеженец. Но чувствую, что любой из них прекрасно справится. И на самом деле считаю, что если уж суждено победить республиканцу, я бы предпочел Джона Маккейна. Думаю, на этот раз в выборах участвуют три великолепных кандидата.

Они все умеренны в своем подходе.

Но мы не знаем этого наверняка о Бараке Обаме. С другой стороны, возможно, он больше всех способен что-то поменять.

Я знаю, что вы разносили газеты. Это была ваша первая работа?

Ну, до этого я работал на своего дедушку, что было довольно тяжело, в семейной овощной лавке. Но если бы мне предоставили выбор: быть исполнительным директором General Electric, или IBM, или General Motors – сами выбирайте, или разносить газеты – я бы разносил газеты. Правда. Мне это очень нравилось. Я мог думать о том, о чем захочу. И мне не надо было делать то, чего не хочется. Может быть, неплохо быть главой General Electric, и Джеффри Иммельт – мой друг. Он отличный парень. Но вы только подумайте, сколько всего ему приходится делать, хочет того или нет.

Откуда вы берете идеи?

Я просто читаю. Я читаю целыми днями. Смотрите, мы вложили $500 миллионов в PetroChina. А я всего лишь прочитал их ежегодный отчет. [Заметка редактора: Berkshire купила акции пять лет назад и продала их в 2007 году за $4 миллиарда.]

Какой совет вы бы дали тому, кто не является профессиональным инвестором? Куда стоит вкладывать деньги?

Что ж, если он не собирается становиться активным инвестором – а такое пробовать стоит далеко не всем, – тогда лучше просто придерживаться индексных фондов. Любой дешевый индексный фонд. И даже стоит покупать его с течением времени. Отдельный человек не сможет выбрать правильную цену и правильное время. Также стоит избегать неправильной цены и неправильных акций. Важно здесь владеть частью американского бизнеса, а все сразу вы не купите.

Когда Баффетт сказал, что готов позировать для фотографий, все сто пятьдесят студентов вышли из комнаты за несколько секунд и встали в огромную очередь. В течение следующего получаса каждый, по очереди, занял место рядом с Баффеттом, часто вставая в смешные позы (борьба за его кошелек была любимой). Потом, когда он двинулся к выходу, словно 77-летняя версия альбома A Hard Day’s Night, выводок из тридцати студентов шли за ним вплоть до его золотистого Cadillac. Как только он освободился, лично отвез автора этой статьи обратно в офис и продолжил отвечать на вопросы.

Как эта нынешняя суматоха связана с прошлым кризисом?

Что ж, сложно сказать. В каждом случае много переменных. Без сомнения, на этот раз существует экстремальная закредитованность, и в некоторых случаях экстремальные цены на жилищное строительство и выкуп. Наша жилая недвижимость стоит $20 триллионов, а еще – $11 триллионов ипотеки, и со многими ипотечными кредитами проблем нет – а с некоторыми есть. В 2006 году $330 миллиардов наличных денег было взято на рефинансирование ипотеки в Соединенных Штатах. Это ужас как много – то есть мы говорим, что у нас есть план стимулирования на $150 миллиардов сейчас, но это $330 миллиардов. И только стандартной ипотеки. Сюда не входит высокорисковая ипотека. Так что закредитованность – огромный стимул для экономики.

Если это было таким большим стимулом, вы думаете, что правительственный план стимулирования в $150 миллиардов поможет?

Что ж, эти $150 миллиардов – все равно лучше, чем ничего. Но нельзя сказать, что у нас до этого не было системы стимулирования. И потом одновременно, более-менее, возник бум на выкуп контрольных пакетов с помощью кредитов, который на этот раз назвали прямым инвестированием. Эти злоупотребления теперь аукнулись нам – и условия становятся ужасными. В итоге банковская система погрязла во многих этих проблемах. Сейчас индустрия ипотечных кредитов уменьшает долю заемных средств, и это будет тяжело.

Согласно вашему описанию, мы еще долго из этого не выпутаемся.

Я так думаю. То есть все говорят, что это будет недолго и просто, но, скорее всего, будет как раз наоборот. Понимаете, по своей сути уменьшение заемных средств занимает много времени, много сил. И последствия приходят абсолютно с разных сторон. Теперь я не инвестирую ни гроша, основываясь на макропрогнозах, так что не думаю, что людям стоит продавать акции из-за этого. Но я также не считаю, что стоит покупать акции из-за этого.

Пример с OFHEO предполагает, что вы не слишком позитивно смотрите на правоустанавливающие действия.

Сфера финансов стала очень сложной, в ней все взаимосвязано. Я спорил с Аланом Гринспеном немного по этому поводу на ужине у [председателя совета директоров Washington Post] Дона Грэма. Он говорил, что можно распределить риск по всему миру благодаря этим инструментам и теперь не все риски сконцентрированы в наших банках. На самом деле финансовая стабильность учреждений стала настолько взаимозависимой, что, вероятно, никто этого и не предвидел. И ситуацию очень сложно оценить. Если бы у Bear Stearns не было бы отчетности по деривативам, я предполагаю, что Федеральному резерву не пришлось бы сделать то, что он сделал.

Не находите ли вы невероятным, что банки продолжают делать инвестиции и все же не понимают, что они покупают?

«Время – это друг успешного бизнеса и враг слаборазвитого».

Я читал несколько каталогов по ценным бумагам, обеспеченным жилищной ипотекой – ипотечные кредиты, тысячи ипотечных кредитов, покрывающих их, и потом все это разделяется на тридцать частей. Таким образом, создается обеспеченное долговое обязательство, включая нижний транш из этого набора и еще пятьдесят таких же. Так что если вы хотите понять это обеспеченное долговое обязательство, то умножьте 50 на 300 страниц для чтения – а это 15 000. Если вы берете транши с низкими кредитными рейтингами долгового обязательства, и возьмете 50 таких, и создадите сбалансированное долговое обязательство, то теперь перед вами уже около 750 000 страниц, которые следует прочитать, чтобы понять всего одну ценную бумагу. То есть это просто невозможно сделать. Когда люди начинают покупать транши других инструментов, они вообще не понимают, что делают. Это просто смешно. И, конечно, если вы возьмете транши с низкими кредитными рейтингами ценных бумаг, обеспеченных ипотекой, и купите 100 таких, то будете думать, что диверсифицировали риск. Боже, да это же объекты одной и той же системы. То есть они, может быть, немножко различаются в Калифорнии и Небраске, но суть в том, что это некоррелируемый риск, и, таким образом, вы можете взять долговое обязательство и назвать верхние 50 % супервысокоприоритетными, хотя на самом деле это неправда. Это просто горстка низкоприоритетных бумаг, сложенная вместе. А низкоприоритетные бумаги взаимосвязаны.

Если крупные финансовые учреждения, кажется, не знают, что у них в портфеле, как инвесторы могут чувствовать себя в безопасности?

Они не могут, не могут. Они должны, по сути, попытаться разобраться в ДНК людей, управляющих компаниями. Но, как я говорю, в любой крупной финансовой организации исполнительный директор должен быть одновременно и главным директором по управлению рисками. Я директор по управлению рисками в Berkshire. Думаю, что знаю, насколько ограниченны мои способности с точки зрения того, насколько могу разобраться в процессе. Самое ужасное – использовать лишь модели и расчетные документы. Например, в Salomon использовались одни модели, и, как вы знаете, компания развалилась.

Что сейчас можно сказать инвесторам?

Самое главное – инвесторы не должны думать, что информация, которую они прочитали сегодня, важна в плане инвестиционной стратегии. Их инвестиционная стратегия должна учитывать:

а) если бы вы знали, что произойдет в экономике, не значит, что вы бы знали, что произойдет на бирже;

б) они не могут выбирать акции, которые покажут результаты выше среднего.

Акции хороши, если владеть ими какое-то время. Только две вещи вы можете сделать неправильно: можете купить неправильные акции или купить и продать их в неправильное время. Суть в том, что, по сути, вам даже не обязательно продавать. Но можно купить типичную часть американской промышленности, и если эта типичная часть не показывает хороший результат, то определенно выбрать небольшие лакомые кусочки то тут, то там не слишком хорошая идея. Потом, инвесторам следует опасаться жадности. Знаете, я всегда говорю, что стоит жадничать, когда другие боятся, и бояться, когда другие жадничают. Но я слишком много прошу. По меньшей мере вам не стоит жадничать, когда жадничают другие, и бояться, когда боятся другие. Попытайтесь уйти от этого.

По вашему правилу, сейчас, кажется, хорошее время жадничать. Люди сильно напуганы.

Вы правы. Они идут в этом направлении. Поэтому акции дешевеют. Теперь гораздо выгоднее покупать акции, чем год назад. Или три года назад.

Но вы все еще оптимистично настроены относительно США в долгосрочной перспективе?

С американской экономикой все будет в порядке. Возможно, не будет все в порядке каждый год, или каждую неделю, или каждый месяц. Если вы в это не верите, вообще забудьте о том, чтобы покупать акции. Но это происходит не без причины. То есть наша страна становится все более продуктивной каждый год. И в долгосрочной перспективе это – игра с положительными показателями. Инвестор может погубить себя лишь высокими расходными платежами или попыткой перехитрить рынок.

Большой спор Баффетта

Это десятилетнее показательно-инвестиционное пари будет длиться до 2017 года, и в конце 2011 года – последняя проверочная точка до того момента, как эта книга вышла в печать, – обе стороны сравняли счет. Одна сторона – Protégé Partners, нью-йоркская фирма по управлению активами, чей успех в споре зависит от средних показателей (после уплаты всех налогов) пяти хедж-фондов фондов, которые Protégé Partners тщательно выбрала, чтобы они ее представляли. Другая сторона спора – Уоррен Баффетт, который поставил на дешевый индексный фонд S&P 500 – и в особенности на акции Vanguard’s Admiral.

Основной вопрос, очевидно, это комиссии. Все еще продвигая тему, которая была поднята в статье «Сократите свои доходы!», Баффетт считает, что поощрительные вознаграждения и затраты на менеджеров, которые налагают фонды фондов и хедж-фонды под ними, обычно оставляют инвесторам меньше заработка, чем зарабатывают рыночные индексы. Protégé считает, что ее фонды фондов покажут достаточно хорошие результаты, чтобы обеспечить инвесторам чистую прибыль (после уплаты всех налогов), большую, чем биржа в целом.

К концу 2011 года ни один из этих вариантов ничего не принес инвесторам. Начало спору было положено за год до ада 2008 года, когда фонды Protégé в среднем упали на 23,9 %, а акции Admira Баффетта поживали совсем плохо – упали на 37 %. Тогда журнал Fortune процитировал Баффетта: «Я надеюсь, что Эзоп был прав, когда предполагал, что черепаха перегонит зайца».

Это изречение отразило тот сценарий, который в итоге развернулся. Сторона Баффетта – то есть черепахи – выигрывала каждый последующий год, и в конце 2011 года была всего лишь на небольшой дистанции от соперника. Но обе стороны после ужасного начала все же сильно пострадали. Фонды Protégé принесли 5,89 %, а акции Admira −6,27 % прибыли.

В определенном смысле, единственными победителями спора на данный момент были менеджеры фондов, которым выплачивались комиссии даже несмотря на то, что инвесторы – их коммандитные акционеры – потеряли деньги. «Ой!» – все, что смог сказать партнер Protégé Тэд Сайдс, услышав это утверждение от журналистов.

Однако он добавил вероятную оговорку: один или более из этих пяти фондов, которые учитывались в средних показателях доходности, – мог иметь положительный доход, который вытащил инвесторов из лагеря проигравших (и, вероятно, эти ребята чувствовали бы себя немного лучше, выплачивая комиссию за менеджмент).

Это обстоятельство, хотя и определенно является значимым, невозможно публично доказать, потому что, по условиям спора, названия пяти фондов не должны публично разглашаться. Хотя всегда предполагалось, однако, что один из пяти – это фонд, которым управляет Protégé.

Так же важным для этой дискуссии является факт, что в молодости Баффетт управлял хедж-фондом Buffett Partnership, и ему платили комиссию коммандитные партнеры. Однако он не принял тогда нынешний стандарт 2 из 20, согласно которому ежегодно 2 % от активов составляют комиссию менеджменту и еще 20 % – от доли дохода. Вместо этого Баффетт не требовал никакой комиссии за менеджмент вообще и установил, что первые 6 % прибыли на капитал каждый год полностью будет выплачиваться его коммандитным партнерам. На доходы свыше этого, он уже получал 25 % от прибыли.

И, как замечено ранее, его хедж-фонд приносил приличные доходы тринадцать лет подряд, до того как он решил его распустить. Средний ежегодный доход, который он принес своим коммандитным партнерам – после того как они оплатили Баффетту его 25 %-ную ставку, – составил 23,8 %.

Кэрол Лумис

Сможет ли пятерка хедж-фондов, тщательно избранных экспертами, принести инвесторам больше денег в следующие десять лет, чем индекс S&P 500? Этот вопрос теперь – объекта спора между Уорреном Баффеттом, исполнительным директором Berkshire Hathaway, и компанией Protégé Partners, нью-йоркской фирмы по управлению доходами, которая управляет фондами хедж-фондов – другими словами, фирмы, чье существование основывается на способности вложить деньги клиентов в лучший хедж-фонд и держать их подальше от тех, кто показывает плохие результаты. Вы и сами можете догадаться, кто какую сторону занял. Protégé сделала ставку на пять фондов хедж-фондов – а именно на средние показатели, которые эти предприятия принесут, за вычетом всех комиссий, выплат и дополнительных затрат. С другой стороны – Баффетт, который уже давно спорит, что такие «помощники», как хедж-фонды и фонды фондов, являются обременительными, и их стоит избегать. Он, конечно, поставил на то, что доходы дешевого индексного фонда S&P 500, продаваемые Vanguard, покажут лучшие результаты, чем достигнутые пятью фондами, которые выбрала Protégé.

Здесь вопрос уже не теоретический. Спор, о котором впервые написано в этой статье (автор которой одновременно является и давним другом Баффетта, и редактором его письма председателя в ежегодном отчете Berkshire), действует с 1 января этого года. Он был заключен между Баффеттом (не Berkshire) и Protégé (компанией, а не ее фондами). И на кон поставлены серьезные деньги. Каждая сторона заплатила по $320 тысяч. Общий фонд стоимостью примерно в $640 тысяч был использован, чтобы купить облигацию Казначейства, которая будет стоить $1 миллион на момент завершения спора. Потом этот $1 миллион пойдет на благотворительность. Если выигрывает Protégé, то фирма попросила, чтобы деньги достались международной благотворительной организации с базой в Лондоне, которая называется Absolute Return for Kids (ARK). Если победит Баффетт, получателем станет компания Girls Inc. из Омахи, в правлении которой состоит его дочь Сьюзан Баффетт.

Кто держит деньги, то есть является обладателем облигации с нулевым купоном? Это малоизвестная организация, о которой многие читатели этой статьи, может, никогда и не услышали бы, фонд Long Now Foundation, из Сан-Франциско. Фонд поддерживает долгосрочные проекты и борется с феноменом, который один из основателей фонда, Стюарт Бранд (из журнала Whole Earth Catalog), называет «патологически короткая концентрация внимания», которая, кажется, захватила весь мир. Шесть лет назад этот фонд установил механизм для – чего же еще? – долгосрочных споров.

«Если у вас есть возможность выбора, гораздо важнее сказать «нет», чем «да»».

Фонд получает ставки и взносы, следит за результатами споров до тех пор, пока они не разрешатся, и потом выплачивает заранее оговоренным благотворительным организациям победителя. За эту работу фонд обычно получает плату в $50 с каждой стороны и потом делит ее 50 на 50 с благотворительной организацией будущего победителя в доходах, заработанных, пока их держал фонд. Однако в споре Баффетта и Protégé не будет произведено такого разделения; каждая сторона просто сделала благотворительный взнос в $20 тысяч в фонд Long Now Foundation.

Чтобы посмотреть сегодняшний список Long Bets – долгосрочных споров, можно зайти на сайт www.longbets.org. Некоторые споры, представленные там, выглядят так, словно они были заключены в спортбарах: актер Тед Дэнсон получил $2 тысячи на благотворительность, когда Red Sox выиграли Мировую серию до того, как мужская футбольная команда США выиграла Кубок мира. С более масштабным охватом основатель Lotus Митчелл Капор и изобретатель Рэймонд Курцвейл поспорили на $20 тысяч по поводу того, что «к 2029 году ни один компьютер – или «машинный интеллект» – не пройдет тест Тьюринга», а значит, компьютер не сможет успешно выдать себя за человека. Капор выдвинул это предположение; Курцвейл с ним не согласился. Каждый человек, согласно правилам Long Bets, поддержал свою точку зрения кратким заявлением, которое размещено на сайте. Аргументы Баффетта и Protégé также появятся там (и в последующей заметке ниже).

До 2007 года спор в $20 тысяч между Капором и Курцвейлом был самым крупным на Long Bets. Очевидно, что спор Баффетта и Protégé поднимает ставки до небес. У спора есть определенная предыстория, которая началась на ежегодной встрече Berkshire в мае 2006 года. Разъясняя в те выходные комиссии на транзакции и менеджмент, которые несут инвесторы, Баффетт предложил поспорить с любым согласившимся на $1 миллион, что за десять лет после уплаты комиссий показатель индексного фонда S&P принесет больший доход, чем хедж-фонд, который любой из оппонентов сможет выбрать. Через какое-то время он повторил предложение, добавив, что, так как никто не хочет с ним спорить, вероятно, он прав в своем мнении.

Но в июле 2007 года Тед Сейдс, глава Protégé, хотя на тот момент говорил за себя, написал Баффетту и заявил, что хотел бы принять вызов – или, по крайней мере, его версию. Последовали месяцы редких переговоров. Обе стороны в итоге договорились, что Сейдс поставит на пять фондов, а не на десять хедж-фондов. Сейдс, шагнув гораздо дальше обычных ставок – скажем, стоимость обеда, – предложил, чтобы они с Баффеттом поспорили на $100 тысяч (что составляет, как он заметил, годовую зарплату Баффетта). Баффетт, который тогда даже не подозревал о существовании Long Bets, сказал, что, учитывая его возраст – ему сейчас семьдесят семь лет – и сложности, которые могут возникнуть в распределении его собственности, заинтересован в ставке как минимум в $500 тысяч. И даже в этом случае, написал он Сейдсу, «мой юрист решит, что я свихнулся из-за того, что так все усложняю».

Если $500 тысяч окажется слишком большой суммой для Сейдса, Баффетт (для которого, очевидно, это всего лишь мелочь) без проблем согласится, чтобы Сейдс нашел себе партнеров. И в итоге партнерство Protégé Partners LLC ввязалось в спор вместо Сайдса. Компания Protégé управляет примерно $3,5 миллиарда, основной пакет акций компании принадлежит Сайдсу, тридцати семи лет, и еще двум другим людям, исполнительному директору Джеффри Тарранту, пятидесяти двух лет, и Скотту Бессенту, сорока пяти лет. У каждого есть заметное инвестиционное прошлое, и двое из троих работали с хорошо известными биржевыми практиками: Сайдс изучал мир альтернативного инвестирования под руководством профессора Йельского университета Дэвида Свенсена; Бессент работал и с Джорджем Соросом, и со спекулянтом, играющим на понижение, Джеймсом Чаносом.

После основания в 2002 году Таррантом и Сайдсом Protégé создала фонд фондов и начала нанимать довольно искусных инвесторов – одновременно учреждения и богатых индивидуальных инвесторов, которые вкладывали свои деньги в такие фонды. Отлично понимая, что Государственная комиссия по ценным бумагам и рынку запрещает хедж-фондам и фондам фондов широкомасштабный маркетинг, ни Сайдс, ни Таррант не будут раскрывать точные названия фондов, которыми сейчас управляют, ни тем более их показатели прибыли. Но лондонское издание InvestHedge, чья материнская компания управляет базой данных хедж-фондов, обеспечила Fortune записями нескольких лет доходов флагманского корабля – фонда США фирмы Protégé Partners LP. С самого основания в июле 2002 года и до конца 2007-го фонд Protégé заработала 95 % (после уплаты всех комиссий), наголову разбив показатели индексного фонда Vanguard S&P 500 в 64 %. Показатели Protégé получились такими высокими благодаря тому, что в середине 2006 года фирма играла на понижение по высокорисковым ипотечным ценным бумагам, включая обеспеченные долговые обязательства, и распространила свои инвестиции в хедж-фонды, чтобы капитализировать. А самое главное – фирма сделала инвестиции в хедж-фонды, принадлежащие Paulson & Co., которые под руководством Джона Полсона получили просто поразительные и широко разрекламированные прибыли в 2007-м, сыграв на понижение ценных бумаг, привязанных к высокорисковым ипотекам.

Все это в прошлом, конечно, так что давайте вернемся к спору: Баффетт и Сайдс договорились, что периодически будут публиковать информацию о положении дел в споре. Сайдс хотел публиковать информацию, когда рынок падает на 10 %, потому что, по его мнению, одно из преимуществ хедж-фондов – способность справляться с тяжелыми временами. И действительно, в первый квартал этого года, во время понижения рынка, показатели Protégé Partners LP упали только на 1,9 %, хотя фонд Vanguard – на 9,5 %. Баффетт настаивал, однако, что логичное время для публикации – ежегодная встреча Berkshire, которая проходит каждую весну, – и это стало финальной договоренностью.

Баффетт может говорить об этом споре каждый год сколько угодно, с единственным ограничением: он не должен разглашать названия пяти фондов фондов, которые выбрала Protégé, – эти данные остаются в секрете. Конечно, Баффетт знает названия, потому что Protégé обязана обеспечивать его показателями фондов, заверенных аудиторами, каждый год. Но в остальном определенные фонды фондов не видели никаких преимуществ (по крайней мере, сейчас) утверждать об их участии в споре и договорились сотрудничать только в случае, если им пообещают конфиденциальность. Первый фонд, которого попросил об участии Protégé на самом деле не согласился даже в этом случае.

Сайдс и Таррант могут сказать лишь несколько общих фраз о пяти выбранных фондах. Они ориентированы на капитал (предпочитают акции облигациям), обычно инвестируют в хедж-фонды, которые избегают торгов в течение одного дня, и в большинстве своем управляются опытными инвесторами, а не новичками. И мы можем, вероятно, предположить, что партнерство Protégé Partners LP – один из пяти фондов, ведь если бы он был исключен из спора, пришлось бы объяснять своим инвесторам, почему фирма не поставила на успех собственного хедж-фонда.

Что касается комиссий, которые платят инвесторы в мире хедж-фондов – и это, конечно, решающий вопрос аргументации Баффетта, – они одновременно сложные и весомые. Фонд фондов обычно требует 1 %, как ежегодную оплату за менеджмент. Хедж-фонды, в которая он вкладывает эти деньги, и сами взимают ежегодную оплату за менеджмент, которая для фондов фондов обычно составляет 1,5 %. (Выплачивается она поквартально инвестором, и принимают во внимание ценность счета на момент выплаты.) Так что это 2,5 % от капитала инвестора, которые постоянно уходят на эти выплаты, вне зависимости от доходов, заработанных в течение года. Индексный фонд Vanguard, S&P 500, наоборот, имеет соотношение расходов и доходов всего 0,15 % на обычные акции и всего 0,07 % для акций Admiral, которые доступны крупным инвесторам. Акции Admiral как раз и купил Баффетт для спора.

Плюс к оплате за менеджмент, хедж-фонды обычно взимают 20 % от любых сделок, которые осуществляют. Это оставляет инвесторам 80 %. Фонды фондов забирают 5 % (или более) из этих 80 % как свою долю заработка. В конечном счете всего 76 % (в лучшем случае) ежегодного дохода получает инвестор, а остальное идет «помощникам», о чем и писал Баффетт. Тем временем инвестор также неуклонно платит комиссию за управление средствами в 2,5 % на капитал. Вывод довольно очевиден. Чтобы Protégé выиграла спор, пять фондов фондов, которые она выбрала, должны показать гораздо, гораздо лучшие результаты, чем S&P.

Может, так и случится. Баффетт и сам допускает, что его шансы на победу всего 60 %, что считает большим риском, чем обычно себя подвергает. Protégé считает, что ее вероятность выигрыша где-то в районе 85 %. Некоторые люди скажут, конечно, что лишь согласившись на этот спор, Protégé получила бесценную рекламу. Однако Protégé определенно хочет выиграть, да и фирма спорит с человеком, который не так уж часто проигрывал в своей жизни. Сайдс и сам видит яркий луч света: «К счастью для нас, мы поставили против показателей индекса S&P, а не против показателей Баффетта».

Предположения и аргументы

Предположение: за десять лет, с 1 января 2008 года и заканчивая 31 декабря 2017 года, индекс S&P 500 покажет лучшие результаты, чем портфельный фонд фонда хедж-фондов, в случае, если измерять показатели, основываясь на чистой стоимости, за вычетом комиссий, затрат и убытков.

Уоррен Баффетт: согласен

У многих очень умных людей дела идут лучше, чем у среднего показателя на рынке ценных бумаг.

Будем называть их активными инвесторами.

Их противоположность, пассивные инвесторы, будут по определению зарабатывать средне. В общем и целом их позиции будут более-менее приблизительно равны показателям индексного фонда. Тем не менее для баланса вселенной – активным инвесторам как целому нужно также зарабатывать в соответствии со средними показателями. Однако эти инвесторы подвергаются большим расходам. Таким образом, их результаты в общем после уплаты расходов будут хуже, чем результаты пассивных инвесторов.

Комиссии становятся просто огромными, учитывая, что большие ежегодные отчисления, большие комиссии за показатели и комиссии за активный трейдинг отнимаются от итогового дохода активного инвестора. Фонды хедж-фондов акцентируют эту проблему комиссий потому, что излишне обложены комиссиями на комиссии, которые взимают хедж-фонды, куда инвестируют фонды фондов.

Множество умных людей занимаются управлением хедж-фондов. Но в основном их старания нейтрализуются, так как и их IQ не превышает тех комиссий, которыми они облагают инвесторов. Инвесторам в среднем с течением времени гораздо лучше будет вложиться в дешевый индексный фонд, чем в группу фондов фондов.

Protégé Partners LLC: не согласны

Мистер Баффетт прав в своем предположении, что в среднем активная торговля бумагами в узко определенной вселенной, такой как S&P 500, будет показывать худшие результаты, чем рыночные индексы. Но применять этот аргумент к хедж-фондам – несколько неприемлемое сравнение.

Обладая гибкостью и возможностью инвестировать одновременно в длинные и короткие позиции, хедж-фонды создаются не для того, чтобы выиграть у рынка. Скорее, их задача – сгенерировать положительную прибыль с течением времени, вне зависимости от ситуации на рынке. Для хедж-фондов успехом могут быть лучшие показатели в тяжелые времена, но худшие показатели в самые лучшие времена. Благодаря этому циклу тем не менее лучшие менеджеры хедж-фондов превышают показатели рынка по чистой прибыли за вычетом всех комиссий, одновременно предполагая меньшие риски. Мы считаем, что такие результаты будут продолжаться и далее.

«Я на самом деле ношу дорогие костюмы, просто на мне они выглядят дешево».

Существует большой разрыв между доходами лучших хедж-фондов и средних. Это разделение позволяет искушенным организационным инвесторам, и среди них фондам фондов, возможность выбирать стратегии и менеджеров, которые, по мнению этих инвесторов, принесут прибыль выше средней. Фонды фондов со способностью отделять зерна от плевел принесут доходы, которые вполне смогут компенсировать дополнительный слой комиссий, который выплачивают их клиенты.

23 июня 2008 года

Кэрол Лумис

Из статьи. «Что Обама значит для бизнеса»

Круг советников Обамы расширился гораздо больше небольшой группы академиков и теперь включает в себя капиталистов-ветеранов, членов Демократической партии… Он часто разговаривает по телефону с миллиардером и исполнительным директором Уорреном Баффеттом («Один из моих любимых знакомых, – говорит Обама, – он абсолютно простой человек и невероятно умный»), критиком финансовой индустрии и налоговых льгот для богатых, который также разбирается в рынках капиталов лучше, чем кто-либо другой.

2 июля 2008 года

Отрывок из статьи Нины Истон

Метрика рынка по Баффетту: пришло время покупать

Биржа продолжала опускаться все ниже и ниже в самом начале 2009 года, и мы решили в Fortune, что пришло время обновить метрику рынка Баффетта – отношение общей стоимости акций США к ВНП. Мы публиковали график с этой метрикой в конце 2001 года в статье «Уоррен Баффетт о бирже». Тогда четко прослеживалось сообщение: «Не покупайте!»

Но на этот раз, когда мой куратор статьи Дорис Берк просчитала данные, они показали, что биржа определенно подходила под определение Баффеттом времени, когда надо покупать. Так что мы опубликовали эту статью и график в издании, которое дошло до читателей примерно 1 февраля.

Конечно, этот покупательский сигнал не был идеален: с 1 февраля S&P 500 резко упал еще на 18 % и достиг нижней точки 9 марта. Даже несмотря на это, если бы вы купили торгуемый индексный фонд совокупного дохода S&P 500 1 февраля и держали его до середины 2012 года, вы бы заработали 78 % общего дохода – и были бы очень счастливы, что Баффетт поделился своими расчетами.

Кэрол Лумис

Настало ли время покупать акции? Согласно одновременно 85-летнему графику и по словам знаменитого инвестора Уоррена Баффетта, очень даже возможно. Суть графика в том, что должно быть рациональное соотношение между общей рыночной стоимостью акций США и выработкой экономики США – ее ВНП.

Впервые Fortune опубликовал версию этого графика в конце 2001 года. Акции к тому моменту сильно отошли от сумасшедших уровней интернет-пузыря. Но они все еще были переоценены, стоимость акций была на уровне 133 % ВНП. Этот уровень определенно не предполагает, по мнению Баффетта, что пришло время покупать акции.

Но он предвидел момент, когда покупки будут иметь смысл: «Если процентное соотношение упадет до области в 70–80 %, тогда покупка акций, скорее всего, будет выгодной».

Итак, соотношение в конце января составило 75 %. Это возвращение к адекватным ценам не удивляет Баффетта, который сказал Fortune, что изменение в соотношении напоминает ему заявление инвестора Бена Грэма о бирже: «В краткосрочной перспективе – это машина для голосования, но в долгосрочной – это взвешивающее устройство».

Не только в теории ему нравятся показатели графика, Баффетт также рассказал в публицистической статье от 17 октября в New York Times, что он лично покупает акции США после долгого периода, когда у него не было ничего (за пределами Berkshire Hathaway), кроме правительственных облигаций США. Баффетт сказал, что если цены и дальше будут падать, то он вложит 100 % своего чистого капитала в акции. Цены действительно продолжают падать – промышленный индекс Доу – Джонса упал примерно на 10 % с 17 октября, так что можно предположить, что Баффетт продолжает покупать. К сожалению для всех любопытных инвесторов, он не рассказывает, что купил.

16 февраля 2009 года

Кэрол Лумис и Дорис Берк

Из статьи «Оседлавшие бурю»

Уоррен Баффетт любит рассказывать историю о банковских отношениях Wells [Fargo] и его собственной компании, Berkshire Hathaway. В 2001 году, когда Berkshire и ее партнер купили Finova, обанкротившегося кредитора, компания попросила банки стать частью кредитного синдиката. «Wells не был заинтересован», – говорит Баффетт, который является крупнейшим акционером Wells с 315 миллионами акций, то есть ставкой в 7,4 % компании. Другие банки предложили занять деньги Berkshire по супернизкой ставке в 0,02 % выше стоимости кредита, эта убыточная сделка должна была послужить обеспечением последующего сотрудничества бизнес-инвестиционной деятельности банков с Berkshire. Но только не Wells. «Меня просто вышвырнули оттуда, потому что именно так и должно быть, – говорит Баффетт с громким хохотом. – …Истинное лицо банка проявляется в том, как они выдают деньги. Их речи не имеют большого значения. Суть лишь в том, что они делают – и чего не делают. И вот этого не делает Wells – поэтому компания просто великолепна».

4 мая 2009 года

Отрывок из статьи Адама Лашински

Баффетт заряжает

Заголовок этой истории работает как каламбур, но не совсем отражает, как повел себя Баффетт, когда акционер на ежегодной встрече Berkshire спросил его о владении компанией 10 % китайского производителя автомобилей и батареек, BYD. В такие моменты Баффетт неизменно передает вопрос Чарли Мангеру, вице-президенту Berkshire. «Чарли – наш эксперт по BYD», – сказал Баффетт. Мангер, в свою очередь, своими экспертными знаниями обязан инвестиционному менеджеру из Пасадены, Ли Лу, который родился в Китае и участвовал в протесте в пользу демократии на площади Таньаньмэнь в 1989 году.

Berkshire инвестировала $230 миллионов в BYD в конце 2008 года, посреди финансового кризиса, по цене примерно в $1 за акцию – что, если использовать валюту Гонконга, в которой обычно указывается цена акций BYD, составляет 8 гонконгских долларов. После того как Berkshire появилась на арене, акции BYD сначала взмыли вверх, до 77 гонконгских долларов к марту 2010 года, и потом, как на американских горках, упали до 11 гонконгских долларов в мае 2012 года, когда перспективы электрических автомобилей ухудшились и доходы BYD упали. К сентябрю акции опять поднялись до 16 гонконгских долларов. При этой цене Berkshire все равно удвоила свои вложения, но очевидно, что BYD не стала так уж процветать, как считал Мангер.

Сегодня Мангер говорит, что он «все же одновременно восхищается основателем и исполнительным директором BYD Ван Чуаньфу и питает надежды на процветание компании», однако пессимистично настроен на скорость заработка в продажах электрических автомобилей как класса. Долгосрочные перспективы BYD хороши, считает Мангер, потому, что «у компании много крупных и невероятно современных технических средств, талантливых работников, включая много тысяч инженеров, и дешевое производство, которое выпускает продукцию с очень небольшим количеством дефектов».

«Небольшое количество дефектов» стало бы аргументом для некоторых людей, которые считают, что автомобили BYD сделаны не слишком хорошо. Мангер, однако, говорит, что жалобы на продукцию компании немногочисленны и в общей картине составляют совсем небольшую проблему компании BYD.

Кэрол Лумис

Уоррен Баффетт известен своими правилами инвестирования: когда менеджмент с великолепной репутацией берется за бизнес с репутацией плохой экономики, обычно репутация бизнеса остается неизменной. Нужно инвестировать в бизнес, которым даже дурак сможет управлять, потому что однажды именно дурак это делать и будет. И, вероятно, самое знаменитое: «Никогда не инвестируйте в бизнес, который не можете понять».

Так что, когда друг Баффетта и долгосрочный партнер Berkshire Hathaway, Чарли Мангер, предложил в начале прошлого года инвестировать в BYD, не слишком известную китайскую компанию – производителя батарей, мобильных телефонов и электрических автомобилей, можно было предположить, что Баффетт процитировал правило № 3. Он, в конце концов, человек, который держался в стороне от бума в технической индустрии США в 1990-е.

Но 78-летний Баффетт был заинтригован описанием Мангером предпринимателя, стоящего за BYD, человека по имени Ван Чуаньфу, с которым он познакомился через общего друга. «Этот парень, – говорит Мангер журналу Fortune, – комбинация Томаса Эдисона и Джека Уэлча – он похож на Эдисона в решении технических проблем, и на Уэлча, тем, что делает все, что сделать необходимо. Ничего подобного я раньше не видел».

Когда такое говорит Мангер, это много значит. Мангер, 85-летний вице-президент Berkshire Hathaway, – ворчун, который неодобрительно смотрит на большинство инвестиционных идей. «Когда я звоню Чарли с новой идеей, – рассказывает Баффетт, – и он говорит, что это поистине глупая идея, это обычно значит, что туда надо вложить весь наш капитал. Если он говорит: «Это самая глупая вещь, которую я когда-либо слышал», – то вкладывать смело можно 50 % капитала. И только если он говорит: «Я тебя отправлю на принудительное лечение», – это значит, что ему действительно не по душе эта идея». На этот раз Баффетт попросил другого доверенного партнера, Дэвида Сокола, председателя коммунальной компании, которой владеет Berkshire, – MidAmerican Energy, съездить в Японию и приглядеться к BYD.

«Покупай только то, что ты будешь рад иметь, если рынок закроется на десять лет».

Прошлой осенью Berkshire Hathaway купила 10 % компании BYD за $230 миллионов. Сделка, которая ждет финального разрешения от китайского правительства, не получила большой огласки в то время. Ее анонсировали в конце сентября, когда глобальный финансовый рынок шагнул в пропасть. Но Баффетт, Мангер и Сокол считают, что на самом деле это очень важное дело. Они думают, что BYD имеет все возможности стать самым крупным производителем автомобилей в мире, в основном продавая электрические автомобили, а также лидером быстроразвивающейся индустрии солнечной энергетики.

Ван Чуаньфу основал BYD (буквы являются аббревиатурой китайского названия компании) в 1995 году в Шэньчжэне, в Китае. Химик и исследователь, Ван собрал около $300 тысяч у родственников, снял примерно 2000 квадратных метров производственного помещения и начал производить батарейки с возможностью подзарядки, чтобы составить конкуренцию импортным продуктам, таким как Sony и Sanyo. К 2000 году BYD стала одной из крупнейших в мире производителей батарей для мобильных телефонов. Компания пошла дальше, создала и стала производить телефонные детали для компаний Motorola, Nokia, Sony Ericsson и Samsung.

Ван решил заняться автомобильным бизнесом в 2003 году, купив китайскую государственную автомобильную компанию, которая практически уже не работала. Он почти ничего не знал о том, как производить автомобили, но оказалось, что учится он очень быстро. В октябре седан BYD модель F3 стала самым продаваемым седаном в Китае, выиграв преимущество у таких известных брендов, как Volkswagon Jetta и Toyota Corolla. BYD также начала продавать электрические автомобили с дополнительным двигателем внутреннего сгорания, и это действие вывело компанию впереди GM, Nissan и Toyota. Электрокар BYD модель F3DM (что означает «dual mode», или «двухрежимный») едет дальше от одной зарядки – 100 километров, – чем любой другой электрокар, и стоит $22 тысячи, это меньше, чем электрический Prius, и меньше, чем будет стоить, по слухам, широко разрекламированный Chevy Volt, когда выйдет на рынок в конце 2010 года. Проще говоря, эта практически неизвестная и быстро достигшая успеха компания опередила гораздо более крупных соперников, чтобы создать доступный автомобиль.

Сегодня в BYD работает сто тридцать тысяч человек на одиннадцати заводах, восемь из которых в Китае и по одному в Индии, Венгрии и Румынии. Ее операции в США малочисленны – около двадцати человек работают в отделении маркетинга и продаж в Элк Гров Виллидж, Иллинойс, рядом с Motorola, и еще около двадцати работают в Сан-Франциско, недалеко от Apple. BYD делает около 80 % телефонных блоков для Motorola RAZR, а также, батареи для iPod и iPhone и дешевых компьютеров, включая модель, распространяемую некоммерческой организацией Николаса Негропонте One Laptop per Child (рус. «Ноутбук – каждому ребенку»), основанной в Кембридже, Массачусетс. Доходы, которые росли примерно на 45 % ежегодно в течение последних пяти лет, достигли $4 миллиарда в 2008 году.

Купив долю в BYD, Баффетт нарушил пару своих собственных правил. «Я ничего не понимаю в сотовых телефонах или батареях, – признает он. – И не знаю, как работают автомобили». Но добавляет: «Чарли Мангер и Дэйв Сокол – умные ребята, и они как раз это понимают. И без сомнения, то, чего фирма BYD достигла с 1995 года, – просто невероятно».

Еще одна вещь убедила его в правильности решения. Berkshire Hathaway сначала попыталась купить 25 % BYD, но Ван отклонил это предложение. Он хотел вести бизнес с Баффеттом – чтобы увеличить бренд и открыть компании двери в США, по его словам – но он не отдал бы более 10 % акций BYD. «Со мной говорил человек, который не хотел продавать свою компанию, – говорит Баффетт. – И это хороший знак».

Мы потерялись в Шэньчжэне. Я пролетел тринадцать тысяч километров, чтобы встретиться с Ваном, и по пути на встречу мой водитель остановился на обочине пыльной дороги. Он кричал на кантонском диалекте в телефонную трубку и неистово рисовал китайские символы на экране GPS-навигатора. Женщина из пиар-отдела рядом со мной выглядела взволнованно. «GPS не работает, – говорит она, – слишком много новых дорог».

Я не могу винить водителя или GPS-навигатор, который, как мне кажется, был сделан где-то неподалеку, так как Шэньчжэнь – это производственное сердце глобальной электронной индустрии, место, откуда, вероятно, приехали ваш телефон, фотоаппарат и ноутбук. Расположенный на противоположном от Гонконга берегу реки Шэньчжэнь – это крупнейший и самый быстрорастущий город в мире, который большинство американцев не могут найти на карте. Это также китайский город, который больше всего любит Америку, потому что люди, которые там живут, приехали откуда-то в поисках лучшей жизни.

Когда Дэн Сяопин назначил Шэньчжэнь первой в Китае «особой экономической зоной» в 1980 году, позволив капитализму пустить свои корни, это была рыбацкая деревушка. Сегодня – это шумный мегаполис, где живут от двенадцати до четырнадцати миллионов человек, большая часть которых – мигранты-рабочие, тяжело работающие на огромных заводах, таких, какими управляет BYD, и зарабатывающие около 1300 юаней, или $190 в месяц.

Когда мы нашли новый корпус BYD – серебристое офисное здание, которое бы не выделялось из общей картины в Кремниевой долине, – мне провели экскурсию по музею компании, где представлены продукты и ключевые вехи краткой истории, и потом проводили в конференц-зал, где на столе стояла куча тарелок с яблоками, бананами и помидорами черри. Ван сел напротив меня – около сорока трех лет, невысокого роста, с черными волосами и в очках – и через переводчика начал рассказывать мне свою историю.

Он основал BYD со скромной целью: чтобы составить конкуренцию бизнесу в производстве батарей, в котором доминирует Япония.

«Импортировать батареи из Японии очень дорого, – говорит Ван. – Огромные пошлины на импорт, и много времени уходит на доставку». Он изучал патенты Sony и Sanyo и разбирал их батареи, чтобы понять, как они были сделаны. «Этот процесс потребовал много проб и ошибок», – говорит он. (Sony и Sanyo позже подали в суд на BYD, хоть и неудачно, за то что она нанесла ущерб их патентам.)

Прорыв в BYD произошел, когда Ван решил поменять машины на рабочих-мигрантов. Вместо установок, использующихся на сборочных линиях в Японии, каждая из которых стоит $100 тысяч, BYD, снизив затраты, наняла сотни, а потом и тысячи человек.

«Впервые попав на завод BYD, я был поражен, – говорит Дэниел Ким, технологический аналитик Merrill Lynch, которая базируется в Гонконге. Он не раз был на полностью автоматизированных линиях производства в Японии и Корее. – Это абсолютно другая бизнес-модель». Чтобы контролировать качество, BYD разбила каждую операцию на базовые задания и приняла строгие протоколы тестирования. К 2002 году BYD стала одним из топовых производителей в мире – и самым большим производителем в Китае – каждой из трех технологий производства заряжаемых батарей (Li-Ion, NiCad и NiMH), согласно исследованию Гарвардской бизнес-школы. И Ван подчеркивает, что BYD, в отличие от Sony и Sanyo, ни разу не приходилось отзывать батареи с рынка.

Задействовав целую армию рабочих в BYD, командный состав из менеджеров и инженеров изобретают и создают продукты. На сегодняшний день в компании работает около десяти тысяч инженеров, которые окончили тренинговые программы компании – около 40 % из тех, кто поступает туда, либо отчисляются, либо сами уходят – и курс проходят еще семь тысяч выпускников вузов. Ван говорит, что инженеры приходят из лучших учебных заведений Китая. «Они – лучшие из лучших, – говорит он, – очень трудолюбивые и могут соревноваться с кем угодно». BYD может позволить себе нанять много инженеров потому, что их зарплата составляет всего $600–700 в месяц; они также получают субсидированное жилье в жилых комплексах, которыми владеет компания, и дешевую еду в столовых BYD. «По сути, они дышат, едят, думают и работают в компании 24/7», – говорит исполнительный директор из США, который изучал BYD.

Ван обычно работает до 11 вечера или до полуночи пять или шесть дней в неделю. «В Китае люди моего поколения ставят работу на первое место, а жизнь – на второе», – говорит исполнительный директор, чья жена взяла на себя всю ответственность за воспитание двоих детей.

Это кадровое преимущество – «самая важная часть» стратегии BYD, по словам Вана. Его инженеры рассматривают широкий спектр технологий, от системы кондиционирования автомобилей, которые могут работать от батареи, до дизайна уличных фонарей на солнечных батареях. В отличие от большинства производителей автомобилей, BYD производит почти все свои машины самостоятельно – не просто двигатели и кузов, но и систему кондиционирования, фары, ремни безопасности, подушки безопасности и электронику. «Другим сложно с нами соревноваться, – говорит Ван. – Если бы мы базировались в Японии или США, мы не могли бы позволить себе делать нечто подобное».

Ван и сам рос в ужасной нищете. Его родители, оба – фермеры, умерли до того, как он пошел в старшую школу, и его воспитывали старшие брат и сестра. Поезд из деревни, где он вырос, до Центрального южного индустриального университета технологий, где получил химическое образование, отвозил его до горы Хуаншань, очень популярного места среди любителей походов и туристов, но сам он там никогда не был. «Тогда я не ездил туда, потому что не было денег, – говорит он. – А сейчас не еду, потому что нет времени».

А что с накоплением богатства? «Я не заинтересован в этом», – утверждает он. Он определенно ведет не такой уж роскошный образ жизни. Его зарплата составляла около $265 тысяч в 2008 году, и он живет в жилом комплексе, которым владеет BYD, вместе с другими инженерами. Единственные поблажки, которые он себе позволяет, – это Mercedes и Lexus, но и в этом есть определенная цель: он разбирает двигатели, чтобы выяснить, как они работают. Во время путешествия в США как-то раз попытался разобрать сиденье автомобиля Toyota, который принадлежал Фрэду Ни, одному из директоров, отвозившему его. Вскоре после того, как BYD стала публичной компанией, Ван сделал нечто странное: он взял примерно 15 % своих активов BYD и распределил акции примерно двадцати другим директорам и инженерам компании. Он все еще владеет 28 % акций общей стоимостью примерно в $1 миллиард.

Сама компания довольно экономна. До недавнего времени директора летали экономклассом. Один как-то сказал мне, что ужаснулся, когда узнал, что Ford, который потерял миллиарды долларов в прошлом году, устраивал гала-концерт в отеле Hotel George V во время парижского автосалона. Директора BYD, напротив, поехали на автосалон в Детройте и сняли там дом в пригороде, чтобы сэкономить на стоимости отельных номеров.

Это внимание к расходам – еще одна причина, по которой BYD постоянно зарабатывает деньги даже тогда, когда расширяется в новую сферу. Каждый из бизнес-юнитов BYD – батареи, компоненты мобильных телефонов и автомобили – были прибыльными в 2008-м, пусть даже и в маленькой степени. В общем и целом чистые доходы составляли примерно $187 миллионов. Акции BYD, которые продаются на Гонконгской фондовой бирже, имеют рыночную стоимость в $3,8 миллиарда. Это меньше, чем Ford ($7 миллиардов долларов на начало апреля), но больше, чем General Motors ($1,3 миллиарда).

«Если у тебя гарем из 40 женщин, ты никогда не узнаешь очень хорошо ни одну из них».

Ближе к концу нашего разговора я спросил у Вана, какое у компании название. Мне сказали, что BYD означает «Build your dreams», («Построй свои мечты»), но говорит, что добавил это в слоган компании только недавно. Другие говорят, что, так как Motorola, Apple и Berkshire Hathaway теперь перехали в Шэньчжэнь, это название приобрело еще одно значение: «Bring your dollars» («Привози свои доллары»).

Когда Дэвид Сокол посещал производства BYD прошлым летом, Ван отвез его на фабрику батарей и объяснил, что BYD хочет создать батареи, которые будут на 100 % экологичными. Для этого компания разработала нетоксичную электролитическую жидкость. Чтобы подчеркнуть это, Ван налил эту жидкость из батареи в стакан и выпил ее. «Не очень-то вкусно», – сказал он, скривившись и предложив глоток Соколу.

Сокол вежливо отказался. Но суть уловил. «Он нацелен на то, что если мы хотим помочь решить проблемы окружающей среды, нельзя создавать новые проблемы для нее с помощью новых технологий», – говорит Сокол.

Сокол, автор небольшой книги о принципах менеджмента под названием Pleased but Not Satisfied, оценил Вана во время своей поездки и решил, что он – невероятно целеустремленный директор. Сокол говорит: «Многие хорошие предприниматели могут дойти с нуля до пары миллионов дохода и пары сотен человек работников. У него сто тысяч человек. Это могут сделать далеко не многие».

Когда Сокол вернулся в США, он сказал Баффетту: «Этот парень поистине великолепен. Вам нужно с ним познакомиться».

Еще до поездки в BYD Сокол верил в пользу электрических автомобилей. Его люди в MidAmerican изучают такие чистые технологии, как батареи и силу ветра, на протяжении долгих лет из-за угрозы климатических изменений. Тем или иным способом, говорит Сокол, энергетическим компаниям нужно будет производить больше энергии и при этом производить меньше углерода.

Электрические автомобили станут одним из решений. Они меньше выбрасывают газа в атмосферу, чем машины, которые жгут бензин, и у них меньше затрат на топливо, даже если нефть дешевая. Это происходит из-за того, что электрические двигатели более эффективны, чем двигатели внутреннего сгорания, и генерировать энергию на большом уровне (в угольных или ядерных заводах) менее накладно, чем делать это в маленьких количествах (сжигая бензин в двигателе внутреннего сгорания).

Цифры выглядят следующим образом: предположим, вы проезжаете в год 20 000 километров, газ стоит 44 цента за литр, а электричество – 12 центов за киловатт, именно столько и платит большинство американцев. Машина, которая работает на бензине, проедет на одном литре около 10 километров – скажем, Chevy Impala или BMW X3, – что будет каждый год стоить $1200 за топливо и генерировать около 6,6 тонны углекислого газа. Снабдите эти машины электрическим двигателем, и цена на топливо упадет до $400 в год, а выбросы газов – до 1,5 тонны.

Проблема в том, что их дорого производить, и самая большая стоимость производства у батареи. Производство безопасной, надежной быстрозаряжаемой батареи, которая долго будет держать заряд для автомобиля, – это сложное и дорогое предприятие. BYD утверждает, что достигла прорыва со своей технологией с использованием ион-лития и фосфата железа, но нельзя точно сказать, будет ли она работать так, как предполагается.

Скептики говорят, что батарея BYD не может быть одновременно дешевле и мощнее, чем батареи, сделанные конкурентами, и Министерство энергетики США купило машину F3DM, чтобы разобрать батарею. Читра Гопал, аналитик фирмы Nomura Securities в Сингапуре, которая давно внимательно следит за компанией, говорит, что BYD делает ставки на абсолютно новую технологию, и способность производить батареи в определенном масштабе и с низкой ценой все еще не доказана. Уильям Мур, владелец и редактор EV World, сайта об электрических автомобилях, говорит: «Компании нужно убедить людей, что они продают надежные, долгосрочные и качественные автомобили».

Даже те, кто любит BYD, говорят, что дизайн, качество сборки и отделки автомобилей компании пока оставляют желать лучшего. «Определенно, их автомобили сильно отстают от Toyota», – признает Сокол. BYD сейчас экспортирует автомобили на бензине в Африку, Южную Америку и Средний Восток, но они конкурируют по цене, а не по качеству.

BYD выпустила первый электрогибрид, который назывался автомобилем с двумя режимами, и создан он так, чтобы работать в основном на электричестве, а двигатель внутреннего сгорания существует в качестве поддержки. Две электрические машины – модели E3 и E6 – будут выпущены в этом году. Они обе сначала будут продаваться в Китае, в основном для подвижных пользователей: правительство, почта, коммунальные службы, компании такси, которые построят систему средств быстрой зарядки. Европа, учитывая высокие цены на бензин, – это самый многообещающий рынок экспорта для электромобилей BYD. Ван подписал соглашение в прошлом году с Autobinck, голландской группой автодилеров, что они будут заниматься дистрибьюцией машин в Нидерланды и еще в пять восточноевропейских стран.

Компания еще не решила, вступит ли она на рынок США, где необходимость электрических машин не настолько очевидна. Сокол, который сейчас входит в совет директоров BYD, говорит, что компания может вместо этого просто стать поставщиком батарей на глобальный рынок автопроизводителей. Некоторые американцы, однако, хотели бы вести бизнес с BYD. Через день после визита Fortune в BYD губернатор штата Орегон, Тэд Кулонговски, приехал, чтобы провести тест-драйв электромобиля и порекомендовать компании экспортировать товар через порт в Портленде. Тем временем исследователи BYD уже разрабатывают следующую крупную идею, продукт, который они называют «Home Clean Power Solution» (технология чистой энергии в домах. – Прим. перев.). По сути, это набор солнечных фотоэлектрических панелей, устанавливаемых на крыше со встроенными батареями, чтобы сохранять энергию, когда солнца нет, и все это полностью будет разрабатываться и производиться компанией BYD. «Солнце – это бесконечный источник энергии, – говорит Ван. – И с лучшими технологиями мы сможем снизить ее стоимость».

Ван также размышляет над созданием более сильной команды директоров, которая будет вести компанию вперед. «Хорошо, что ему всего сорок два, – говорит Сокол. – Плохо, что, очевидно, он – и двигатель, и мозг организации. Ему необходимо быстрее создавать команду, но, думаю, он и сам это знает». Прошлой зимой настала очередь Соколу проводить экскурсию для Вана на своей родине. Они начали в Детройте, где автомобили BYD произвели фурор на Североамериканском международном автосалоне, и закончили на Западном побережье, где Ван впервые встретился с Чарли Мангером. Между тем они сделали остановку в Омахе.

«Как BYD продвинулась так далеко вперед?» – спросил Уоррен Баффетт Вана, говоря через переводчика. «Наша компания построена на технологических ноу-хау», – ответил Ван. Как всегда настороженно относясь к технологическим играм, Баффетт спросил, как BYD будет поддерживать этот прорыв. «Мы никогда, никогда не будем отдыхать», – ответил Ван.

Баффетт, может, и не понимает ничего в батареях, автомобилях или в китайском языке, если уж на то пошло, однако драйв – слово, которому не нужен перевод.

27 апреля 2009 года

Марк Гюнтер

Из статьи. «Кого любят самые любимые?»

В этом ежегодном издании списка Fortune, «Самых любимых компаний», шестерых исполнительных директоров попросили рассказать, кем из других директоров восхищаются они сами. Кеннет Чено, из American Express, выбрал Баффетта, сказав:

«Он воплощает в себе невероятную смесь высокого интеллекта, гениальных бизнес-решений и способности эмоционально притягивать людей».

22 марта 2010 года

Отрывок из статьи Анны Бернасек

Вечный спасатель Баффетта

Никто не мог и представить себе, когда мы публиковали эту хвалебную статью в 2010 году о Дэвиде Соколе, что меньше чем через год он уйдет из Berkshire, и во многих изданиях в прессе его покажут отрицательным персонажем. На самом деле статья – в полной мере – описывает его как человека, «который чаще всего упоминается как преемник Баффетта». Остальные пять директоров Berkshire, описанные здесь, были Грег Абель из MidAmerican Energy, Аджит Джейн из Berkshire Reinsurance, Тэд Монтросс из General Re, Тони Найсли из GEICO и Мэтт Роуз из железнодорожной компании BNSF.

Сокол резко вышел из списка претендентов в марте 2011 года, уйдя по собственному желанию из Berkshire и сказав Баффетту, что он уже долгое время собирался уйти потому, что хотел заниматься чем-то своим. Но в том же пресс-релизе Баффетта, в котором говорилось о его уходе и содержалось объяснение Сокола, также было сказано, что Сокол купил акции копании Lubrizol за несколько недель до того, как предложил Баффетту купить эту отличную компанию для Berkshire. Баффетт позаботился в пресс-релизе о том, чтобы подчеркнуть, что Сокол купил акции до того, как сказал Баффетту об этой идее, не зная, как отреагирует Баффетт. Даже несмотря на это, факт покупки акций Соколом вместе с подъемом акций Lubrizol, который произошел после решения Баффетта действительно купить компанию, – принес Соколу дурную славу, потому что некоторые наблюдатели посчитали это инсайдерской торговлей.

Пресс-релиз Berkshire обо всей этой ситуации также повлиял и на репутацию автора этого релиза, Баффетта. (Пресс-релиз, выпущенный 30 марта 2011 года, есть на веб-сайте Berkshire Hathaway.) Большая часть людей считала, что в пресс-релизе он слишком мягко отзывался о Соколе и не показывал признаков ярости, хотя Баффетт давно говорил, что если хоть из-за кого-нибудь в Berkshire появятся проблемы с репутацией компании, он выместит на этом человеке всю свою ярость. Критики Баффетта также задавались вопросом, почему он не проверил информацию, когда Сокол сказал, что владеет акциями Lubrizol.

Эта история с Соколом стала не только магнитом для прессы, но также и основной темой на ежегодной встрече акционеров Berkshire в 2011 году, которая проводилась 30 апреля. Как представитель одного из трех журналов, которые получали по электронной почте вопросы от акционеров, и первый, кто двинулся к микрофону, я прочитала вопрос, в котором автор осуждающе интересовался, почему Баффетт не отреагировал более резко на то, что сделал Сокол. Аплодисменты последовали сразу после того, как был озвучен вопрос. Баффетт дал длинный ответ, где одновременно назвал поведение Сокола «необъяснимым» и допустил, что и сам мог бы лучше справиться с ситуацией. Он мог бы, в особенности подчеркнул Баффетт, задать больше вопросов, когда Сокол сказал, что у него есть акции Lubrizol.

После встречи вопрос с Соколом в основном перестал мелькать в новостях. Сам Сокол переехал из Омахи в Джексон-Хоул, штат Вайоминг, где основал бизнес в сфере инвестиционного менеджмента. Считается, что Комиссия по ценным бумагам расследовала трейдинговую деятельность Сокола, но на момент выхода этой книги не выдвинула никаких обвинений.

Из-за того что новости о Соколе появились вскоре после того, как Fortune закрыл номер, мы не опубликовали статью об этом в журнале. Но Брайан Дюмэйн, который написал нижеследующую статью о Соколе, написал на сайте Fortune.com о нем через день после того, как вышел пресс-релиз Баффетта. Брайан не использовал слово «необъяснимый», но именно таким и было его отношение к действиям Сокола.

Вы можете найти копию этой статьи на сайте fortune.com/buffettbook.

Кэррол Лумис

На следующий день после того, как банк Lehman обанкротился в сентябре 2008 года, Дэвид Сокол заметил, что акции Constellation Energy, коммунального комплекса в Балтиморе, стремительно упали. Он позвонил Уоррену Баффетту и сказал: «Я вижу в этом возможность». Баффетт, заметивший то же самое, ответил кратко: «Так давай возьмемся за них».

Компания Constellation владела большим количеством энергетических фьючерсных контрактов, которые не были выполнены, и компания оказалась на грани банкротства. Сокол, как председатель дочерней компании Berkshire – MidAmerican Energy Holdings, разбирался в индустрии коммунальных услуг и увидел шанс купить приличные активы по выгодной цене. Сделку, однако, необходимо было заключить в течение 48 часов, иначе компании пришлось бы объявить себя банкротом.

Сокол позвонил в офис исполнительного директора Constellation, Майо Шаттука III, который был на срочном совете директоров. Когда ответила его секретарь, Сокол сказал, что хотел бы поговорить лично с Майо. Секретарь ответила, что если она прервет совещание, то может потерять работу. Сокол ответил: «А если не прервете, то точно потеряете».

Сокол сел на борт Falcon 50EX и поспешил в Балтимор. Он встретился с Шаттуком и заключил сделку в тот же вечер на покупку компании за $4,7 миллиарда, предотвратив ее банкротство.

За несколько недель до того, как закончились процедуры приобретения, совет директоров Constellation получил прекрасное предложение от Électricité de France на дополнительную выплату в 30 %. Совету понравилось предложение, как и Соколу – который отошел в сторону с суммой неустойки в $1,2 миллиарда для Berkshire.

Инвесторы ассоциируют Berkshire Hathaway с Уорреном Баффеттом и его показателями и считают пассивным, если вообще внимательным, исполнительным директором. Он позволяет свободно править главам его большой коллекции компаний, которая варьируется от GEICO и Dairy Queen до Benjamin Moore, Buffalo News и NetJets. Однако даже в империи Баффетта иногда исполнительный директор делает что-то не так, и бизнес нужно исправить, или заключить какую-то сделку – и быстро. В эти моменты парень на побегушках у Баффетта – Дэвид Сокол.

Из всех лейтенантов Berkshire, Сокол, которому пятьдесят три года, чаще всего упоминается как преемник Баффетта, хотя сам игнорирует эти домыслы.

Баффетту нравится Сокол на своем месте, он заключает сделки, увеличивает прибыль и помогает бизнесам в плохом состоянии. В предисловии к книге Сокола Pleased but Not Satisfied Баффетт пишет: «Он приносит бизнес-эквивалент среднего показателя Тэда Уильямса на поле бизнес-менеджмента».

«Покупайте бизнес, а не арендуйте акции».

Впервые Баффетт встретил Сокола в 1999 году, когда Berkshire покупала MidAmerican, коммунальную компанию Айовы. Вместе с давним другом Баффетта, Уолтером Скоттом, Сокол купил маленький, приносящий $28 миллионов в год геотермальный бизнес и построил из него огромную электростанцию. MidAmerican, с офисом в Де-Мойне, теперь представляет из себя фирму, приносящую $11,4 миллиарда доходов для Berkshire (около 10 %), а Сокол является председателем компании. В 2007 году Баффетт попросил Сокола принять под свою опеку Johns Manville, компанию, занимающуюся кровлей и утеплением помещений, что Сокол и сделал; теперь он председатель и этой компании. В 2008 году Чарли Мангер, вице-президент Berkshire, попросил Сокола полететь в Китай, чтобы произвести комплексную оценку BYD, производителя батарей и электрокаров. Соколу понравилось увиденное, и Berkshire инвестировала $230 миллионов, купив 10 % компании. Теперь эта доля стоит около $1,8 миллиарда. В апреле, когда Баффетт волновался по поводу подготовки финансового регламента в сенате, согласно которому Berkshire и другим компаниям надо было внести миллиарды обеспечения на их существующие деривативы, именно Сокола он направил выступить по этому вопросу. Сторона Баффетта выиграла в этом споре.

Прошлым летом Баффетт дал Соколу, вероятно, самое крупное задание за всю карьеру: улучшить показатели NetJets. Частичное владение компанией в прошлом году принесло убытки в $711 миллионов до уплаты налогов – эти показатели совсем не греют душу Баффетту. Сегодня компания приносит прибыль, и у Fortune есть редкая, эксклюзивная история о том, как Сокол это сделал. Но об этом поговорим позже.

Не трудно понять, почему Баффетту так нравится этот энергичный уроженец Среднего Запада. Сокол отрицает свои достижения. Баффетт кажется любимым дядюшкой – спокойный, с теплым чувством юмора; Сокол же всегда движется на большой скорости. По образованию он инженер и очень жесткий, рациональный менеджер. Он встает до 5 утра каждый день и пробегает восемь километров, тренируется с весом пять раз в неделю, отчасти чтобы не поправляться, но также чтобы пережить свое просто ужасное расписание. Половину года он проводит в командировках, не считая перелетов между его домами в Омахе и в Колумбусе, где расположен офис NetJets. У них с женой Пегги есть взрослая дочь Келли. В редкие выходные он любит рыбачить и кататься на лыжах. «Он за день, вероятно, делает больше, – говорит Баффетт, – чем я делаю за неделю, и это не преувеличение».

Сокол был щедро вознагражден за свою тяжелую работу. Он, Уолтер Скотт и Грэг Абель, ныне – исполнительный директор MidAmerican, вместе владели (не равным количеством акций) 19 % этой компании, которая стоила около $300 миллионов на момент, когда Berkshire приобрела компанию в 2000 году. В любой день Сокол может находиться не в офисе, бок о бок с работниками, он проводит время с клиентами и бизнес-партнерами в поисках новых возможностей в Китае, Бразилии, Германии или где-нибудь еще. Как может он тратить столько времени вне офиса и все же успевать управлять тремя крупными бизнесами? У Сокола есть формула, которую он описал в своей книге Pleased but Not Satisfied. (Он дарит книгу, напечатанную самостоятельно, всем своим директорам.)

Краткий, всего в сто двадцать девять страниц, трактат, описывает шесть законов Сокола: производственная эффективность, прямота, преданность клиентов, преданность работников, финансовая устойчивость и уважение к окружающей среде. Да, это банальность в менеджменте, но Сокол настолько сильно и настолько жестко встраивает их в каждую организацию, за которую берется – безжалостно, если это необходимо, и каждый раз, снова и снова, добивается результатов, которые нравятся даже Уоррену Баффетту.

Еще один секрет управления тремя бизнесами одновременно, говорит Сокол, – это первоклассные помощники директоров и активное их использование. «Многие люди нанимают секретарей, только чтобы они отвечали на телефонные звонки, печатали письма и заполняли бумажки, – говорит он. – Мой секретарь делает это максимум одну треть времени». У него есть два секретаря на полный рабочий день и один на половину ставки, который, по его словам, «знает, как я думаю». Они дают новую информацию один раз в неделю по поводу всех целей, которые Сокол установил для своих бизнесов и исполнительных директоров, которые ими управляют.

Секретари знают, что он не любит опаздывать на встречи, – Сокол считает, что это показатель неуважения. Они всегда закладывают дополнительное время в случае, если что-то пойдет не так, и стараются распланировать все, чтобы было чем заняться, если он окажется на месте на полчаса раньше.

Еще в детстве было понятно, что Сокола однажды ждет большой успех. Он вырос в Омахе, по его словам, «не в той части города». В Университете Небраски он хотел стать доктором, но как только увидел труп впервые, упал в обморок и ударился головой о край мраморного стола. Его отец мягко предложил ему пойти по стопам старшего брата и изучать гражданское строительство.

В 1982 году, через четыре года после окончания университета, его наняла корпорация Citicorp в Нью-Йорке, где он раздавал советы клиентам по поводу инвестирования в крупные проекты вторичных энергоресурсов. Скоро его переманила компания, которой Сокол впоследствии начал управлять, – бизнес вторичных энергоресурсов под названием Ogden Martin, которую он вскоре зарегистрировал на Нью-Йоркской фондовой бирже. Это происходило еще до того, как Сокол присоединился к Уолтеру Скотту и к фирме, которой суждено было стать MidAmerican.

Показатели Сокола небезупречны – даже при великолепном среднем показателе он иногда промахивался. Эта история, по его словам, стала, вероятно, самой большой неудачей в карьере: Сокол в начале 2000-х решил инвестировать в новый метод извлечения цинка из одного из геотермальных колодцев MidAmerican в Калифорнии. Технология работала в лаборатории, но когда ее стали применять в полевых условиях, проект с треском провалился, что принесло MidAmerican убытки в $200 миллионов. Оглядываясь назад, можно предположить, что Соколу, вероятно, нужно было проводить больше пробных испытаний. «Самую худшую ошибку я совершил, – говорит он, – когда одобрял проект. Тогда я просто нутром чувствовал, что это ошибка. С тех пор я стараюсь научить этому молодых директоров. Невероятно важно прислушиваться к своей интуиции, особенно когда она говорит не делать чего-то». Когда он доложил о плохих новостях Баффетту, его начальник просто сказал: «Пусть подобное не станет привычкой».

Сокол получил еще один тяжелый удар в апреле прошлого года, когда судья из Омахи издал постановление об уплате MidAmerican $32 миллиона, обнаружив, что компания «предумышленно и намеренно» неправильно учла будущие доходы, чтобы привлечь миноритарных акционеров к проекту гидроэлектростанции на Филиппинах в 1990-х. Сокол был не согласен с постановлением, и компания подала апелляцию.

Несмотря на подобные неудачи, Сокол все еще остается «Спасателем», которого Баффетт посылает на место, когда ломается какая-то часть машины Berkshire. Что же происходит, когда Дэвид Сокол приходит на помощь? Давайте возьмем историю с NetJets.

В середине августа 2009 года NetJets активно теряла деньги и клиентов. Основатель и исполнительный директор компании Ричард Сантулли подает заявление об уходе с поста, и Баффетт его принимает. Ситуация была болезненной для обоих. Баффетту нравился Сантулли как друг, и в ежегодном отчете Berkshire за 2003 год он описал его как «исключительного исполнительного директора».

Раньше Сантулли работал в Goldman Sachs и создал компанию частичного владения самолетами в 1986 году; к 2009 году у NetJets было 842 воздушных судна, 3500 пилотов и доход в $3,1 миллиарда. Сантулли подписал соглашение о нераспространении сведений, так что отказался дать комментарий для этой статьи.

Сантулли пришла в голову идея частичного владения, когда он заметил, что большинство владельцев использовали свои самолеты только пару сотен часов в год. Почему бы не разделить серьезные затраты на владение воздушным средством, подумал он, и в то же время избежать трудностей с наймом пилотов и содержанием самолета? Сегодня клиенты NetJets обычно покупают одну восьмую часть самолета, скажем, на пять лет. Они также платят около $5 тысяч в час за пользование самолетом. Из-за того что у NetJets большой флот, компания может гарантировать клиенту самолет – не обязательно его собственный, но идентичную модель – всего в течение часа.

Баффетт и его семья, как и многие директора Berkshire, уже давно являются счастливыми клиентами NetJets. Баффетт настолько любит эту компанию, что постоянно рекламирует этот сервис акционерам Berkshire на своих ежегодных встречах, где иногда делает выставку самолетов. В своем отчете от 2001 года Баффетт, чья компания также владеет и Fruit of the Loom, писал: «Если вы купите часть самолета, мы можем дать вам в подарок упаковочку трусов». Однако с тех пор, как Баффетт купил NetJets у предпринимателя в 1998 году за $725 миллионов, компания и близко не подошла к тому, чтобы вернуть инвестиции Berkshire.

Бизнес с частичным владением самолетов – это все равно что управление авиалиниями – с течением времени становится все сложнее. Представьте, что вам необходимо доставить клиента в пункт назначения в течение четырех часов. У вас должны быть в наличии не только самолет, но и пилоты, и бортпроводники, и бригада технического обслуживания, и служба кейтеринга, и все должно быть на своем месте в нужное время. NetJets тратит по $100 миллионов в год только на тренировки пилотов. В штаб-квартире в Колумбусе целая команда метеорологов отслеживает погоду, из-за которой полет может быть задержан.

А еще далеко не бедные клиенты NetJets привыкли получать то, чего они хотят. Один из владельцев G-5 пьет кофе только из стакана из вспененного полистирола, и члены команды должны выкручиваться и искать такой стакан, всегда оставляя его рядом с местом в самолете. Один из пилотов NetJets помнит, как пассажир летал из Денвера в Лос-Анджелес ради того, чтобы постричься, и потом возвращался обратно в Денвер. Пассажиром был пудель. Этот рейс стоит $32 тысячи.

Финансовый крах в августе прошлого года не прошел бесследно для NetJets. Некоторые из топ-менеджеров больше не хотели, чтобы люди видели, как они поднимаются на частный Gulfstream стоимостью в $50 миллионов. (Директора из Детройта, которые прилетели на экстренный съезд конгресса на частных самолетах, сильно просчитались.) Другие просто не могли себе больше их позволить. Контракт NetJets гарантирует выкуп доли собственника по честной рыночной цене.

Титаны с Уолл-Стрит не могли продать свои дома, коллекции искусства и лошадей, но у них была гарантия, что Berkshire выкупит доли их самолетов. Владельцы стали продавать обратно акции на беспрецедентно низком уровне. Один из исполнительных директоров NetJets, стоявший на посту в то время, говорит: «Мы смотрели в пропасть. Графики выглядели как самые крутые в мире американские горки». У NetJets оставались активы по отчетностям, большое количество непроданных самолетов, в некоторых случаях они получали на 40 % меньше того, что было за них уплачено.

По мере того как ситуация ухудшалась, Сокол сменил Сантулли на посту исполнительного директора. Когда он прилетел в офис NetJets в Колумбусе в начале августа, чтобы все проверить, Сокол обнаружил две крупные проблемы в компании. Во-первых, она купила слишком много новых самолетов, из-за чего долг сильно увеличился. Во-вторых, менеджмент NetJets, по словам Сокола, слишком неформально организован, чтобы быть эффективным. Сокол начал раздавать копии своей книги о менеджменте. Очень скоро понял, что исправить дела в NetJets будет гораздо сложнее, чем он представлял.

За последнюю четверть века Сантулли, харизматичный лидер, построил сильную культуру в NetJets. Многие работники чувствовали, что это их семья, и готовы были пролететь лишние километры ради того, чтобы бизнес продолжал работать день за днем. Если вам нужна была помощь, вы ее получали. Работники постоянно подменяли друг друга.

Задача Сокола была в том, чтобы радикально изменить NetJets, не разрушив при этом атмосферу взаимовыручки, которая определяла компанию. Но топ-менеджмент все устраивало. На собраниях Сокол предлагал продать самолеты или снизить затраты, а директора не давали ему этого сделать. Скоро Сокол разочаровался. По словам Билла Ольсена, который на тот момент управлял NetJets Aviation, действующим подразделением: «Не секрет, что Дэвид не был открыт к предложениям, критическим дебатам или конструктивной критике. Как только вы возражали ему на собрании, Сокол смотрел на вас убийственным взглядом, и вы очень быстро выходили из его расположения». (Ольсен покинул управление компанией и вернулся к своей работе пилота в NetJets.) Сокол отвечал: «Это неправда. Мой стиль управления предполагает сотрудничество».

Несмотря на ответные удары, Сокол продолжал выдвигать предложения дальше, отменяя заказы на новые самолеты, продавая старые, и уменьшив таким образом долг с $1,9 миллиарда до $1,3 миллиарда. Он также снизил затраты на $100 миллионов, и этого было достаточно, чтобы компания стала приносить прибыль. Он начал с низковисящих фруктов: около $30 миллионов экономии расходов пришло благодаря отмене бесплатного пользования самолетами. Согласно старым правилам, звездам кино, певцам или друзьям компании часто позволялось бесплатно ездить или получать дополнительные привилегии в целях рекламы. По словам Сокола: «Мы могли получить всего $2 или $3 миллиона ценности за $30 миллионов расходов на таких рекламных акциях». Сокол также вычеркнул дорогой турнир по покеру в Лас-Вегасе, который компания устраивала каждый год для своих клиентов.

«Правило первое: никогда не теряй деньги. Правило второе: никогда не забывай первое правило».

Дальше пошли сокращения штата. Сантулли уже сократил сотрудников примерно на 4 %. Сокол уволил еще 5 % сотрудников и отправил в отпуск без содержания около пятисот пилотов, так что в фирме теперь работало лишь шесть тысяч четыреста человек. Он приводил аргументы, что в NetJets теперь летает меньше рейсов, так что компании не нужно так много сотрудников. Многие из топ-менеджеров были абсолютно не согласны с объемом сокращений, споря, что от этого пострадает сервис. Вскоре около половины высшего менеджерского состава тоже уволили. Остальных назначили на новые должности, либо они уволились сами.

Сокол говорит, что компании давно не хватало приличной встряски. «Проблема нефункционирующего менеджмента в том, что оценивать людей довольно сложно, – говорит он, – некоторые менеджеры бьют себя в грудь и говорят, что у них все хорошо, хотя на самом деле нет даже способа оценить, что они делают». Один из директоров NetJets, который в своем регионе сильно терял в продажах, все еще получал бонусы в миллионы долларов.

Почистив высший менеджмент компании, Сокол повысил трех директоров NetJets и еще троих нанял со стороны. По его словам: «NetJets была очень нагружена менеджментом, ей не хватало хорошей организационной структуры. Нам необходимо было дать работникам ясные и достигаемые цели и возложить на них определенную ответственность. Нужно было разъяснить, кто и чем будет заниматься».

При старом режиме управления сервис и расходы измерялись до определенной степени, но не постоянно по всей организации. Рассказывает Билл Нои, работник компании, которого Сокол повысил до президента NetJets North America: «В старые времена высшее руководство просто собирали в одной комнате и говорили: «Вот наша цель, вот что мы делаем». Но разве работники на втором этаже, из дебиторского отдела, знали, что происходит? Вероятно, нет».

Сокол научил свою команду измерять каждое действие, которое производит компания, от сервиса по расписанию до собирания чеков и качества кейтеринга. «Когда мы допускаем ошибку, – говорит он, – мы анализируем, почему мы ее допустили, и если есть возможность исправить, то исправляем, вводя систему так, что она решает проблемы». Недавно клиент NetJets, который приземлялся на маленький частный аэродром в Форт-Лодердэйл, сказал, что ему нужно арендовать машину в международном аэропорту Fort Lauderdale International. Его ошибка, но член команды NetJets не обратил на нее внимания. С тех пор команда Сокола улучшила программу так, что когда член команды бронирует машину, компьютер указывает, что место аренды автомобиля и аэропорт не совпадают. По его словам: «Менее чем в 0,5 % наших полетов мы делаем ошибку в бронировании сервисов. Это всего лишь 0,5 %, но все же это слишком много».

Сокол также организовал клиентский сервис, продажи и маркетинг в один отдел, создав кросс-функциональные команды, которые гораздо ближе знакомы с нуждами владельцев. Люди из клиентского сервиса, которые часто находятся в поле, встречают и приветствуют владельцев, могут обнаружить, что мистер X любит икру и диетическую колу, и добавят эту информацию в мастер-файл, который компания заводит на каждого клиента. По словам Адама Джонсона, старшего вице-президента NetJets: «Всего лишь зная владельца, зная о его годовщинах и днях рождения, мы можем построить крепкие долгосрочные отношения».

Старая предпринимательская культура NetJets, по словам Сокола, сосредоточена на внезапном росте, а не на долгосрочном планировании. Он ввел тщательное пяти- и десятилетнее планирование, в котором учитывается все, начиная от будущего спроса на новые самолеты до цен на топливо, инфляции и новых рынков, таких как Китай. По словам Джордана Ханселла, главного юрисконсульта NetJets: «Мы выстраиваем целую серию четких предположений об экономике, бизнес-планировании, законодательстве. Это заставляет спрашивать себя, какие важные факторы могут заставить изменить некоторые решения. Это помогает уменьшить неожиданные повороты событий».

Поистине поразило Сокола ехидство, с которым бывшие менеджеры NetJets развязали словесную войну против него, частично на веб-сайте биографа Баффетта, Элис Шредер. Джим Джейкобс, основатель NetJets, был одним из самых жестких критиков. Джейкобс, который ушел с поста вице-президента компании в январе, считал, что сокращение расходов снижает уровень сервиса, владельцы жалуются, и многие отказываются от услуг компании. Он также утверждал, что отмена заказов на новые самолеты была большой ошибкой. По его словам: «Мы защищали стоимость удержания клиента и способность золотого гуся и дальше нести золотые яйца. Мы не паниковали и не увольняли пилотов, потому что вернуть их обратно стоит целое состояние. Мы не отменяли покупки новых самолетов, чтобы не позволить нашему флоту устареть и стать более дорогим в обслуживании. Мы не закрывали нашу сеть лидеров мнений. Теперь никто в NetJets и понятия не имеет, как управлять компанией».

Критикуя сокращения штата, Джейкобс указывает, что большая часть потерь в $711 миллионов в 2009 году была связана с неденежными расходами, и говорит, что компания и без того стала бы приносить положительный денежный поток в $70 миллионов в 2010 году, даже если бы не продала ни одной доли самолета. Сокращения, по его словам, сделали NetJets «слабой тенью того, чем она была».

«Бред, – отвечает Сокол, – ни после одного приобретения или изменения бизнеса, которые когда-либо осуществлял, я не видел, чтобы главные управленцы уходили из компании, а потом распространяли слухи и звонили клиентам, пытаясь нанести вред бизнесу. Это просто ужасно, потому что единственные, кому они причиняют вред, – они сами, а также работники компании».

Суждение, которое является самым важным, это, конечно, мнение Баффетта, – и вот он доволен и удовлетворен. «Дэйв сейчас зарабатывает очень хорошие деньги, и совсем не тем, что продает самолеты», – говорит Баффетт. «Кажется, NetJets заработает $200 миллионов до уплаты налогов в этом году. Это самое невероятное достижение менеджмента, которое я когда-либо видел. Когда авиация наберет обороты, компания имеет все шансы зарабатывать $500 миллионов в год».

Сокол чувствует, что это изменение по большому счету уже сделано. Он надеется повысить одного из шести новых членов команды менеджмента до статуса исполнительного директора, вероятно, к концу этого года. Вопрос лишь в том, когда из Омахи поступит очередной звонок, куда он направится в следующий раз?

16 августа 2010 года

Брайан Дюмэйн

Уоррен Баффетт, Кэрол Лумис (автор книги) и Джон Хьюи на презентации этой книги в Нью-Йорке. 26 ноября 2012 г.

Клятва дарения

В июне 2010 года, почти ровно через четыре года после того, как Уоррен Баффетт объявил о своем огромном пожертвовании в фонд Билла и Мелинды Гейтс и в четыре других фонда, они с Гейтсом вновь вернулись на сцену благотворительности с объявлением о «Клятве дарения» – намерении расширить мышление миллиардеров, сколько денег из состояния стоит пожертвовать благотворительным организациям. Эта статья номера в Fortune произвела фурор. Ниже была напечатана личная клятва Баффетта (перепечатанная здесь), размещенная на новом веб-сайте «Клятвы дарения».

За три месяца до того, как было объявлено о клятве, и даже до того, как стало понятно, когда и как это будет сделано, Билл Гейтс и Уоррен Баффетт встретились за обедом рядом с аэропортом Омахи, чтобы обсудить мероприятие (у которого на тот момент не было даже имени). Я знала немного об их плане встретиться и подумала, что совместная фотосессия будет уместной и важной. Ведущий редактор Эндрю Сервер согласился с этим, когда я рассказала о благотворительной тематике мероприятия. Так и оказалось: когда мы опубликовали тему номера в июне, у нас уже были фотографии Гейтса и Баффетта за обедом в ресторане Hollywood Diner, расположенном рядом с Омахой. Эти фотографии были сделаны в марте, тогда Билл отдыхал после полета через всю страну, а Уоррен только что приехал из офиса в городе.

Как и в сентябре 2012 года, здесь присутствовали девяносто два участника «Клятвы дарения» (не включая супругов). Предположив, что появится еще большее количество очень богатых людей – по сути, все богачи из списка Forbes 400 были потенциальными участниками, на которых Баффетт и Гейтс рассчитывали, можно сказать, что у этого проекта большие перспективы. Но Баффетт, по сути, считает, что толпа, уже примкнувшая к «Клятве дарения», означает большой успех. «Я бы определил успех даже при гораздо меньшем количестве, чем девяносто два человека, – говорит он. – И я знаю, что мы изменили мнения некоторых людей о том, сколько жертвовать – и в нескольких случаях сильно изменили».

Кроме того, Баффетт и Гейтс организовали и сами присутствовали на обедах в Индии и Китае, распространяя идею «Клятвы дарения» в страны, где благотворительность обычно заканчивается на сравнительно малых суммах и не является приоритетной по отношению к династическому наследованию. На обеде в Индии в марте 2011 года к проекту присоединилось несколько бизнесменов и государственных лиц. Так что нельзя сказать на данный момент, как далеко можно распространить философию «Клятвы дарения».

Кэрол Лумис

Задача на $600 миллиардов

Всего чуть больше года назад, в мае 2009 года, в прессу просочилась информация, что два самых богатых человека в Америке, Билл Гейтс и Уоррен Баффетт, организовали и вели конфиденциальную встречу миллиардеров в Нью-Йорке. Говорят, что Дэвид Рокфеллер был принимающей стороной, среди присутствовавших были Майкл Рубенс Блумберг и Опра Уинфри, а благотворительность была главным объектом разговора.

Баффетт и Гейтс отказались комментировать встречу, несмотря на давление прессы. Но это определенно не снизило интерес СМИ к ней: журнал The Chronicle of Philanthropy назвал ее беспрецедентной; ABC News и Houston Chronicle – просто секретной; в пародии в журнале New York magazine было изображено, насколько поражен был Джордж Сорос встречей с Опрой. Одна из радиостанций нарисовала мрачную картину: «Леди и джентльмены, замышляется злодеяние, и ничем хорошим для нас это не обернется». Это предположение тут же отвергла бывший исполнительный директор фонда Билла и Мелинды Гейтс, Пэтти Стонсайфер, присутствовавшая на встрече, и скрепя сердце дала комментарий, чтобы опровергнуть слухи. Событие, сказала она газете Seattle Times, было просто встречей, на которой группа друзей обсуждали идеи по поводу благотворительности.

Так оно и было. Но обсуждение, которое впервые будет описано в этой статье, обладает потенциалом кардинально изменить поведение американцев относительно благотворительности: чтобы они жертвовали большее количество денег. За ужином Гейтс и Баффетт начали кампанию, которую можно назвать самой крупной кампанией по сбору средств за всю историю. Они призывали любых дарителей. Но прямой целью были миллиардеры, и эти двое хотели, чтобы богачи значительно увеличили количество средств, жертвуемых на благотворительность любых видов. Это желание не было математически определенным во время встречи в Нью-Йорке. Но после проведения еще двух ужинов (хотя никакой информации о них не было выдано) Баффетт, Гейтс и его жена Мелинда поставили цель: они хотят, чтобы супербогатые люди – начиная со списка Forbes 400 – буквально поклялись по крайней мере 50 % их чистого дохода пожертвовать на благотворительность при жизни или посмертно.

Без сомнения, этот план произвел колоссальный скачок в количестве денег, которые уходили на благотворительность, хотя истинный размер пожертвований – тайна, которую предстоит раскрыть. Для начала расскажем немного о статье, которую вы читаете. Это первое публичное заявление о том, что именно Баффетт, а также Мелинда и Билл Гейтсы пытаются сделать. За пару последних месяцев Fortune провел интервью с тремя главными организаторами, по мере того как проект разрастался, а также с группой миллиардеров, которые вписали свои имена в кампанию Гейтса и Баффетта.

В определенном смысле эта статья также является эхом двух других статей Fortune, благодаря которым Баффетт также появлялся на обложке журнала. Первая, опубликованная в 1986 году, называлась «Стоит ли оставлять все детям?».

На этот вопрос Баффетт категорично ответил «нет». Вторая статья, которая появилась в 2006 году, раскрывала намерение Баффетта постепенно отдать его состояние в акциях Berkshire Hathaway пяти фондам, крупнейшему и главному из них – фонду Билла и Мелинды Гейтс. (Чтобы прочитать мнение Баффетта по поводу размещения его богатства, смотрите клятву, которая следует за этой статьей.)

С тех пор за четыре года Баффетт отдал фонду $6,4 миллиарда, не считая пожертвование 2010 года, которое будет сделано этим летом. Фонды, в свою очередь, в тот же самый период собрали вместе деньги Баффетта и огромные вклады Гейтсов, чтобы поднять уровень благотворительных операций до $3 миллиардов в год, большая часть которых уходит на здравоохранение. Небольшой пример: предприятие «Лекарства от малярии» (Medicines for Malaria Venture), которое очень сильно поддерживает фонд Гейтса, работало с фармацевтической компанией Novartis, чтобы разработать приятные на вкус таблетки от малярии и раздать их миллионам детей – главным жертвам болезни – в двадцати четырех странах.

Еще один факт о статье 2006 года о Баффетте – она была написана искренне вашей Кэрол Лумис, старшим редактором-консультантом журнала Fortune. Кроме того, я являюсь давним другом Баффетта и редактором его ежегодного письма акционерам Berkshire. Благодаря Баффетту, а также моему мужу, Джону Лумису, я познакомилась с Мелиндой и Биллом Гейтсом. Команда Лумис даже иногда играет в бридж против Уоррена и Билла.

Однако вопрос о том, сколько благотворительность может выиграть от кампании Гейтса и Баффетта, остается на своем начальном этапе загадкой: сколько самые богатые американцы жертвуют на данный момент? Большая часть людей не раскрывают эту информацию, и внешние игроки не могут знать этого. Поэтому список Forbes 400 – хотя и очень смелая догадка, вероятно, лучшая по оценке, одновременно учитывая людей, в него входящих, и их богатства. (Баффетт говорит, что знает парочку акционеров Berkshire, которых стоило бы включить в список, но их не внесли.) И подводит итог Билл Гейтс: «Этот список неточен».

Эти замечания были взяты на заметку, и журнал в 2009 году установил общий капитал списка Forbes 400 примерно в $1,2 триллиона. Так что, если эти четыреста человек собираются пожертвовать 50 % своего капитала при жизни или посмертно, это составит $600 миллиардов. Можно считать, что к этой невероятной сумме постепенно подбираются Баффетт и Гейтс – как минимум.

Если отбросить в сторону весь этот список Forbes 400 и просто посмотреть на данные Налогового управления, одновременно по ежегодным благотворительным пожертвованиям и государственным налогам, вы сможете составить картинку того, насколько далеки богачи от этой цифры в $600 миллиардов. Начнем с чудесного факта про американцев как нацию: США превосходят все остальные страны в благотворительной щедрости, ежегодно внося пожертвования в районе $300 миллионов.

Некоторые пожертвования записываются как благотворительные взносы, вычитаемые из налоговой документации, – обычно они производятся отдельными личностями. Но налогоплательщики с низким уровнем дохода не отражают это детально, вместо этого совершая стандартные взносы. На уровне более высокого дохода данные по благотворительным взносам уже более значимы. Если взять в пример 2007 год (самые последние из доступных данных), 18 394 индивидуальных налогоплательщика, которые имеют скорректированный валовый доход в $10 миллионов или более, записали на свой счет благотворительные пожертвования около $32,8 миллиарда, или 5,84 % от их дохода в $562 миллиарда.

А миллиардеры? Здесь из статистики появляется самая красивая картинка – хотя и несколько искаженная: Налоговое управление практически два десятилетия получало красивую сумму от каждого из четырехсот крупнейших индивидуальных налогоплательщиков, которые, очевидно, меняют вселенную. Решение правительства отслеживать именно это количество граждан может быть, а может и нет, вызвано ежегодной публикацией списка Forbes. В любом случае эти две группы из четырехсот человек, хотя определенно и имеют общие составляющие, не могут быть идентичны – в частности потому, что данные Налогового управления оценивают доход, а не чистые активы.

«Вам не нужно принимать множество блестящих решений – достаточно не принимать ужасных решений».

Факты по Налоговому управлению показывают, что четыреста крупнейших налогоплательщиков в общей сумме получили доход в $138 миллиардов и около $11 миллиардов отдали в качестве благотворительных отчислений, в процентном соотношении – 8 %. Эта цифра, хотелось бы сразу отметить, скорее всего, изменена в большую сторону, потому что включает в себя определенные крупные пожертвования, такие как взнос Баффетта, например, $1,8 миллиарда в фонд Гейтса. Даже учитывая это, очень сложно представить, что эти $11 миллиардов превратятся в сумму большую, например, $12 миллиардов. Если мы допустим, что адекватно можно оценить сумму в $15 миллиардов, это будет означать, что четыреста крупнейших налогоплательщиков будут жертвовать 11 % от доходов на благотворительность – всего немного больше десятой части.

Возможно ли, что ежегодные взносы на благотворительность будут представлять собой долю покрупнее? Можно представить, что богатые люди создавали капитал всю жизнь, а потом оставили крупные посмертные пожертвования в своих завещаниях. Налоговые данные на передачу наследства, к сожалению, показывают совсем другой сценарий, согласно статистике за 2008 год. Тридцать восемь тысяч налогоплательщиков зарегистрировали налог на передачу наследства в 2008 году и имели суммарную стоимость активов в общем $229 миллиардов. Четыре пятых из этих налогоплательщиков не сделали благотворительных взносов после смерти. Те семь тысяч двести четырнадцать человек, которые все же сделали, пожертвовали $28 миллиардов. И это только 12 % от тех $229 миллиардов оцененного наследства, оставленного 38 тысячами человек.

Согласно этим данным, существует огромный разрыв между тем, что жертвуют сейчас очень богатые люди, и тем, что Гейтсы и Баффетт хотят предложить – около 50 % их капитала или больше. Вопрос в том, сколько богатых людей воспримут их аргументы.

Важным событием в этой кампании было собрание миллиардеров в мае 2009 года – «Первый Ужин», если пожелаете. Гейтсы говорят, основную идею подал Баффетт: необходимо собрать маленькую группу заядлых филантропов, чтобы обсудить стратегии для распространения этой идеи другим. Гейтсы подхватили эту идею, организовав само событие. Билл Гейтс говорит с усмешкой: «Если бы пришлось полагаться на Баффетта в организации этого ужина, он мог бы никогда не произойти». В своем офисе тем временем Баффетт написал название на новой папке: «Великие дарители».

Первой бумагой стала копия письма, которое Баффетт и Гейтс отправили 4 марта патриарху филантропии, Дэвиду Рокфеллеру, с просьбой предоставить место для встречи. Рокфеллер, которому сейчас девяносто пять лет, сказал Fortune, что этот запрос был «сюрпризом, но приятным». Местом для события он выбрал элегантный частный Президентский дом в Университете Рокфеллера в Нью-Йорке, в совете правления которого он был вот уже семьдесят лет. Он также взял с собой на встречу сына, Дэвида-младшего, которому сейчас шестьдесят восемь лет.

Событие было назначено на три часа дня во вторник, 5 мая, как пожелал Билл Гейтс, – он хотел, чтобы эта встреча подошла во время его короткого отпуска в США после трехмесячного пребывания в Европе с семьей. Из-за того что Мелинда решила остаться в Европе с их тремя детьми, она не попала на первый ужин, но сказала, что будет присутствовать на всех последующих. (Гейтсы посчитали, что эта кампания будет для них личным делом и никоим образом не проектом фонда Гейтса.)

Мелинда также настояла с самого начала, чтобы и мужья, и жены были приглашены на обеды, объяснив, что оба члена семьи будут важны для любого обсуждения. Ее аргумент: «Даже если муж зарабатывает деньги, жена обычно по-настоящему заведует расходами. И она должна одобрить любой благотворительный план, потому что это повлияет на нее и детей».

Приглашения, датированные 24 марта, были отправлены большему количеству людей, чем могло прийти на ужин. Но хозяева и гости, которые приехали 5 мая, определенно имели достаточно экономических возможностей, чтобы присутствовать: их общий капитал составил около $130 миллиардов, и у каждого за плечами был серьезный опыт пожертвований на благотворительность. Оставляя в стороне полунаблюдателей, Пэтти Стонсайфер и Дэвида Рокфеллера-младшего, на ужине присутствовало четырнадцать человек, начиная со старшего Рокфеллера, Баффетта и Гейтса. Из местных были Майкл Блумберг; три бизнесмена с Уолл-стрит: Питер Петерсон, Джулиан Робертсон и Джордж Сорос; также Чарльз Фини, который заработал свои деньги, будучи главным владельцем Duty Free Shoppers, и на тот момент уже пожертвовавший $5 миллиардов через свой фонд под названием Atlantic Philanthropies. Когда Фини вышел из списка Forbes 400 в 1997 году, журнал объяснил его исключение словами, которые не часто используются: «Отдал большую часть активов на благотворительность».

Среди людей, приехавших из других городов, были Опра, Тед Тернер, две пары из Калифорнии и филантропы из Лос-Анджелеса, Эли и Эдита Брод, а также Джон и Таша Моргридж из Кремниевой долины, которые заработали свое состояние на Cisco Systems. Обе семьи – Брод и Моргридж – долго думали, принимать ли приглашение, учитывая поездку и неудобства. Но в конце письма стояли подписи – слева направо – Рокфеллер, Гейтс, Баффетт. «Впечатляюще», – подумал Эли Брод.

Так что в назначенный день чета Брод сидела вместе со всеми остальными за большим столом в конференц-зале и ждала, что последует дальше. Дальше последовала речь Баффетта, чье живое чувство юмора позволило ему играть, как говорит Дэвид Рокфеллер-младший, «роль зажигалки». Он помнит, что Баффетт не давал встрече становиться «слишком скучной» и «слишком высокопарной». Баффетт начал с разговора о филантропии, описывая встречу как «исследование», и потом попросил каждого по очереди описать опыт в благотворительности и то, как он развивался в этой сфере.

В результате получилось двенадцать историй, каждая заняла примерно пятнадцать минут, в общей сложности почти три часа. Но большая часть участников ужина, с кем разговаривали журналисты Fortune, нашли истории приковывающими внимание, даже когда они звучали знакомо. Дэвид Рокфеллер-старший описал, что учился филантропии у отца и деда. Тэд Тернер повторил довольно известную историю о том, как принял спонтанное решение пожертвовать $1 миллиард ООН. Некоторые люди говорили об эмоциональных трудностях, с которыми сталкивались, когда делали шаг от небольших пожертвований к крупным. Другие переживали, что их крупные благотворительные взносы могут отрицательно повлиять на отношения с детьми. (Позже, вспоминая встречу, Баффетт посмеялся, у него тогда возникло ощущение, что он – психиатр.)

Благотворительные цели, о которых они рассказывали, покрывали широкий спектр: образование, снова и снова; культура; больницы и здравоохранение; окружающая среда; общественный порядок; бедность в общем. Билл Гейтс, который нашел встречу «великолепной», посчитал эти цели восхитительными: «Разнообразие американской благотворительности, – говорит он, – часть этого великолепия».

После этого, за ужином, разговор более конкретно сосредоточился на том, как можно увеличить благотворительные пожертвования богатых людей. Идеи, которые были предложены, включали в себя национальное признание филантропов (президентские медали, например), или фильм, или справочник по филантропии, или конференцию богачей. Не было даже упоминания о клятве. После ужина Рокфеллер-младший сказал: «Самое важное, к чему пришли мы с отцом в плане по увеличению благотворительных взносов, – это что многим из собравшихся придется хорошо поработать – тщательно, и, вероятно, долго, разговаривать с людьми лично».

Ужин, конечно, имел неожиданную развязку: утечка информации. Проговорился, по всей вероятности, Чак Фини, и проговорился своему давнему другу, Ниоллу О’Дауду, нью-йоркскому издателю ранее не слишком неизвестного издания IrishCentral.com. (Fortune не удалось поговорить с Фини; но на этот счет О’Дауд сказал: «Я не могу это подтвердить».) 18 мая, через две недели после встречи, IrishCentral.com разместил статью длиной в четырнадцать коротких абзацев, в которых говорилось о секретной встрече самых богатых людей в мире, прошедшей в Нью-Йорке. Популярность сайта подскочила, когда остальные издания узнали об этих новостях и напечатали их.

В статье IrishCentral заметна некоторая неопределенность по поводу того, который из Рокфеллеров являлся звездой ужина, или был вообще там, но тем не менее указаны имена всех участников – за исключением самого Фини, который, очевидно, не понял, что выглядел более подозрительно, учитывая, что его не упомянули. Фини, однако, анонимно был процитирован в статье как присутствовавший на ужине: он считал Гейтса самым вдохновляющим спикером дня, Тернера – самым прямолинейным (какой сюрприз!), и Баффетта – самым настойчивым относительно главной темы, для разнообразия. И во второй раз тоже можно было заподозрить, что именно Фини являлся внушающим ужас участником, который превозносил своих товарищей: «Все были там, великие и могучие».

Главной целью такой скрытности было создание «завесы молчания» – это слова команды Гейтса – по поводу всего, что происходило в этой благотворительной кампании весь следующий год. Определенно, какие-то действия совершались: они организовали несколько небольших собраний за границей. Билл и Мелинда Гейтс принимали гостей у себя на ужине в Лондоне, Билл провел еще несколько мероприятий в Индии и Китае.

Усиление благотворительности в других странах – особенная задача: династическое богатство по большей части принимается там за должное; налоговое законодательство обычно не предполагает снижение налоговой ставки за благотворительные взносы; учреждений и организаций, куда можно делать взносы и которые могут грамотно распорядиться деньгами, мало, и они не так очевидны. Тем не менее, если Гейтс и Баффетт преуспеют со своей кампанией в США, они, вероятно, постараются распространить ее и за границу.

Но по мере того как шли дела летом и осенью прошлого года, у Баффетта и Гейтса не было даже плана по поводу того, как кампания должна быть структурирована. В этом вакууме укоренилась и набрала силу идея клятвы. Это стало преимуществом по мере того, как проводилось все больше мероприятий. На них, по словам Мелинды, трое главных лиц «распространяли идею, чтобы посмотреть, будут ли ее поддерживать».

Потом были организованы второй и третий ужины в США. Гости по большому счету были неизвестны, из-за «завесы молчания». Секретность, как говорит официальное лицо Гейтсов, сохранялась частично ради тех высокопоставленных людей, которым была предложена идея благотворительности и которым будет стыдно в случае, если они решат не принимать это предложение.

В любом случае имена некоторых из участников известны. Знаменитые филантропы присутствовали на втором ужине, проводившемся в публичной библиотеке Нью-Йорка в ноябре прошлого года, включая нью-йоркского инвестиционного банкира Кеннета Лангона и его жену Элаину и Джерри Ленфеста и его жену Маргариту из Филадельфии. Ленфест стал богатым, когда продал свою телевизионную компанию в Пенсильвании компании Comcast в 2000 году, заработав $1,2 миллиарда для себя и своей семьи. Он тут же поклялся, что пожертвует большую часть своего богатства на благотворительность в течение жизни. Теперь ему восемьдесят лет, и он уже распределил около $800 миллионов, большую часть отдав университетам, в которых обучался (Факультет права Колумбийского университета, Университет Вашингтона и Ли, Академия Мерсерберга).

Любимый момент Ленфеста с ноябрьского ужина – утверждение Баффетта, что Маргарита Ленфест предложила лучшую идею вечера, когда сказала, что богатые должны сесть, решить, сколько нужно денег им и их потомкам, и выяснить, что делать с остатком средств. По словам Ленфеста: «Значение Баффетта и Гейтса в том, что они как раз и заставят людей сесть и обдумать эти вещи».

Третий ужин, прошедший в декабре в городе Менло-Парк, Калифорния, в отеле Rosewood Sand Hill, стал известен как «ужин в области залива», но привлек участников со всей страны, в том числе из индустрии развлечений. Присутствовали некоторые филантропы-ветераны, включая венчурного инвестора Джона Доерра из Kleiner Perkins и его жену Анну, а также чету Моргридж, которые выбирали место для встречи. Этот ужин отличался от двух других, рассказывает Мелинда Гейтс, потому, что некоторые присутствовавшие были новичками в мире большого бизнеса, и их мнение по поводу благотворительности все еще формировалось. Разговоры длились несколько часов, так долго, что говядина, которая готовилась на ужин, немного пережарилась. Это, как было рассказано, смутило менеджмент отеля Rosewood, который, вероятно, заметил, что толпа в красном зале стоила того, чтобы подать им самые лучшие блюда.

На ужине также обнаружились некоторые опасения, которые ощущали люди по поводу филантропии. Что может произойти в твоей жизни из-за публичного заявления о крупных пожертвованиях?

Не станут ли безграничными требования благотворительных обществ? Как вести себя в международной благотворительности, когда складывается ощущение, что общества просто выбрасывают деньги на ветер? Это довольно логичные переживания, говорят Гейтсы, обычно возникающие у людей, которые хотят по-умному инвестировать, так же как и по-умному делают деньги. Но из-за этих вопросов Гейтсы и Баффетт не перестали рассказывать об удовлетворении, которое приносит филантропия. Во время ужина, по словам Баффетта, «никто не говорил мне, что пожертвовал больше, чем стоило бы».

«Вам не следует выходить на рынок акций до тех пор, пока вы не сможете наблюдать за падением своих акций на 50 % без паники».

Так же и идея клятвы не отрицалась. Другими словами, она прошла отлично. В 2010 году клятва стала стратегией. Была определена цель отдавать на благотворительность 50 % чистого дохода, и это было меньше, чем хотели бы главные организаторы, но столько, по крайней мере, вначале, сколько можно ожидать. Клятвы не считаются юридическими контрактами, скорее моральной обязанностью, но оформлялись в письменном виде и воспринимались очень серьезно. Клятвы будут размещены на новом веб-сайте Givingpledge.org, созданием которого заведовала Мелинда Гейтс. Обещание в 99 %, которое дает Баффетт, вероятно, будет документом № 1 на сайте, если его друзья из Сиэтла не побьют этот рекорд.

Воодушевившись поисками Великих Благотворителей, Гейтсы и Баффетт тем не менее хотели найти сильную группу поддержки. Но по крайней мере, клятву в 50 % согласились дать семьи Броадс, Доеррс, Ленфест и Моргридж. После онлайн-публикации этой статьи, организаторы отправят электронные письма и обзвонят других миллиардеров, которые считаются перспективными. Немного позже все давшие клятву могут присоединиться к рассылке писем еще большему количеству других миллиардеров, с просьбой приобщиться. Осенью, вероятно, даже будет организована конференция «Великих Дарителей».

Достижение успеха в этом предприятии может потребовать долгих лет работы, но каждый из крупных игроков рынка имеет свое мнение на эту тему. Баффетт знает, все богатые люди размышляют о том, что делать с деньгами: «Может быть, они еще не приняли решение по этому поводу, но определенно они над этим задумывались. Клятва, о которой мы просим, заставит задуматься об этом вопросе снова». Он предупреждает, что богатым не стоит откладывать решение о том, что делать со своими деньгами: «Если люди будут ждать до девяноста лет, или до тех пор, как решат написать финальное завещание, шансов на то, что возможности мозга и воли у них будут лучше, чем сейчас, – ноль».

Билл Гейтс считает, что 50 % – это «низшая планка», обеспечивающая участие многих людей. Гейтс считает, что обеспеченных людей будет притягивать эта пропорция, и потом они сами удивятся, понимая, что жертвуют гораздо больше этого. «Суть в том, чтобы попасть в другую реальность», – считает он, хотя, чтобы во всем разобраться, нужно время.

Мелинда Гейтс отделяет краткосрочные и долгосрочные цели. Существует множество причин, по которым богатые люди не жертвуют деньги: они не хотят планировать день своей смерти; переживают, что придется нанять помощника для этого; просто не хотят, чтобы у них уходило время на размышления об этом. Так что первоначально цель кампании, считает Мелинда, заключается в том, чтобы просто помочь людям пройти через это и заставить двигаться в направлении благотворительности. А в итоге? «Через три-пять лет после начала кампании будет необходимо, чтобы подписалось приличное количество миллиардеров. Это будет успех».

Общество в любом случае будет получателем благ, по крайней мере, какого-то, а может быть, и большого количества денег. Принять участие могут не только очень богатые люди, которые, вероятно, задумываются над тем, что означает подобная клятва. Это могут быть и другие люди, у которых меньше денег на пожертвования, но больше причин размышлять о том, насколько правильно они поступают.

5 июля 2010 года

Кэрол Лумис

Моя «Клятва Дарения»

В 2006 году я решил постепенно отдать все мои акции Berkshire Hathaway благотворительным фондам. Я очень счастлив, что принял это решение.

Теперь мы с Биллом и Мелиндой Гейтс призываем сотни богатых американцев отдать по крайней мере 50 % их богатства обществу. Так что я думаю, будет уместным напомнить о моих намерениях и объяснить решение, которое стоит за ними.

Прежде всего моя клятва: более 99 % моего богатства уйдет на благотворительность в течение моей жизни или посмертно. Оцененное в долларах, это обязательство огромно. Однако многие люди сравнительно больше отдают другим каждый день.

Миллионы людей, которые регулярно делают вклады в церковь, в школы, в другие организации, жертвуют фонды, которые в противном случае послужили бы собственным семьям. Деньги, которые они бросают в тарелку пожертвований или отдают в благотворительный фонд «Дорога вместе», означают воздержание от походов в кино, ужинов в ресторанах или других личных удовольствий. В отличие от них, моя семья и я не отдадут ничего из того, что мы хотим или желаем, даже отдав 99 % процентов.

Более того, эта клятва не заставляет меня жертвовать самый ценный актив, то есть время. Многие люди, включая – я горд сообщить – моих троих детей, жертвуют много своего времени и сил, чтобы помогать другим. Пожертвования подобного рода часто гораздо более ценные, чем деньги. Сирота, которому помогает дружелюбный и заботливый учитель, получает дар, превышающий тот, который дарует банковский чек. Моя сестра, Дорис, обеспечивает значительную личную помощь ежедневно. Я же очень мало этим занимаюсь.

Что я могу, однако, сделать – это отдать стопку акций Berkshire Hathaway – «квитанций на получение», которые, когда конвертируются в наличные, помогут привлечь долгосрочные ресурсы. Они принесут пользу другим людям, по чистой случайности получившим в жизни меньше возможностей. До нынешнего дня около 20 % моих акций были распределены на благотворительность (включая акции, пожертвованные покойной женой, Сьюзан Баффетт). Я буду продолжать ежегодно распределять около 4 % акций, которыми владею. После моей смерти все деньги, полученные от акций Berkshire, будут выделены на благотворительные нужды в течение десяти лет после того, как будет исполнено завещание. Ничего не пойдет некоммерческим организациям; я хочу, чтобы деньги были потрачены на текущие нужды.

Эта клятва не изменит ни мой образ жизни, ни образ жизни моих детей. Они уже получили значительные суммы в личное пользование и получат еще больше в будущем. Они живут комфортной и продуктивной жизнью. И я буду продолжать жить так, что у меня будет все, чего хочу в этой жизни.

Некоторые материальные вещи делают мою жизнь приятнее; многие, однако, нет. Мне нравится частный вип-самолет, но десяток домов кажется слишком большой нагрузкой. Очень часто собственность владеет хозяином. Актив, который я больше всего ценю, кроме здоровья, – это интересные, разнообразные друзья на всю жизнь.

Я разбогател благодаря комбинации удачных генов, сложных процентов и тому факту, что живу в Америке. И мои дети, и я выиграли в «маточной лотерее», как я это называю. (Вероятность моего рождения в 1930 году в США была по крайней мере 30 к 1. То, что я родился белым мужчиной, также снизило вероятность возникновения серьезных помех, с которыми большая часть американцев тогда сталкивалась.)

«Я не ищу 7-футовые перекладины, чтобы прыгать через них; я ищу 1-футовые перекладины, через которые я могу перешагнуть».

Мне повезло еще больше – я жил во время господства рыночной системы, которая иногда приносит искаженные результаты, хотя в общем хорошо служит нашей стране. Я работал в сфере экономики, которая вознаграждает медалью всех, кто спасает жизни на поле боя, вознаграждает великого учителя благодарными записками от партнеров и тех, кто способен распознать заниженную стоимость ценных бумаг суммами, достигающими миллиардов. Короче говоря, распределение счастливых случаев непредсказуемо, а судьба очень капризна.

Реакция моей семьи и меня на невероятное богатство – это не вина, скорее благодарность. Если бы мы использовали более 1 % моих доходов на себя, ни наше счастье, ни наше благополучие не увеличилось бы. Наоборот, эти оставшиеся 99 % могут произвести огромный эффект на здоровье и благополучие других людей. Эта реальность задает очевидный курс для меня и моей семьи: оставить себе все, в чем мы предположительно будем нуждаться, и распределить остальные ресурсы на нужды общества. Моя клятва означает, что мы начали двигаться этим курсом.

5 июля 2010 года

Уоррен Баффетт

Еще один Баффетт завоевывает Пекин

«Дети в порядке», как говорится в фильме 2010 года. То же самое можно сказать о троих детях Уоррена Баффетта: Сьюзи, 59 лет; Говард, 57 лет; и Питер, 54 лет. Они – выпускники государственных школ Омахи и с раннего возраста знают, что отец не оставит им свое богатство. Однако они давно выросли и стали достойными гражданами с собственными карьерами. Сегодня все трое управляют фондами, основанными на деньги родителей – профессиональная ниша для привилегированных. Но эти трое взялись за дело очень серьезно, зная, что мудро распределять деньги будет невероятно сложно. Фонд Сьюзи в основном поддерживает дошкольное образование в Омахе, где она живет; Говард, который управляет фермой рядом с его домом в Декатуре, Иллинойс, сосредоточился на улучшении жизни в африканских деревнях; Питер и его жена Дженнифер, жители Нью-Йорка, улучшают положение женщин по всему миру.

Питер Баффетт стал объектом статьи Fortune, перепечатанной здесь из-за поразительного успеха в Китае его книги 2010 года, Life Is What You Make It. «Жизнь – то, чем мы ее делаем». – (Прим. перев). На момент выхода этой статьи было продано 320 000 экземпляров переведенной книги в Китае, а к середине 2012 года это число достигло 400 000. Репутация Уоррена Баффетта в Китае, очевидно, не пострадала. Он известен там как «бог акций», и каждое его действие привлекает внимание. Однако то, что Питера исключили из престижного Стэнфорда и он решил, не имея больших денег, строить неопределенную музыкальную карьеру, захватило мысли молодых людей Китая, многие из них и представить не могли, как вообще можно пойти на такой риск.

Говард Баффетт теперь пишет книгу, которая будет опубликована в 2013 году, о том, как он вошел в фермерский бизнес и позже стал экспертом в сельскохозяйственных вопросах Африки. Сьюзи Баффетт не пишет книги – сейчас, по крайней мере. Ее главный пост – в Омахе, она эффективнее всех в семье общается с отцом и управляется со всеми важными вещами, в частности с личной системой безопасности.

У Уоррена не хватает терпения – ни решать подобные мелочи, ни даже обращать внимание на их существование. Сьюзи берет эти обязанности на себя и осуществляет работу по обеспечению безопасности.

Кэрол Лумис

Довольно сложно – и это еще слабо сказано – говорить в общем о нации численностью в один миллиард триста миллионов человек. Рискнем утверждать, что нельзя описать китайцев как нацию, не одержимую деньгами. Возможно, самая важная фраза для описания Китая, которую приписывают лидеру страны, Дэн Сяопину: «быть богатым – великолепно». В Китае Уоррена Баффетта называют «богом акций», и в каждый его приезд СМИ докладывают о любом его движении и высказывании.

Около сорока книг об Уоррене Баффетте переведены на китайский язык.

Очень интересно, что Питер Баффетт, непритязательный 53-летний сын Уоррена, недавно стал восходящей звездой Китая, далеко не благодаря своему отцу.

Популярность пришла к нему не из-за того, что все считают инвестиционную проницательность Уоррена наследственной. Питер Баффетт – успешный музыкант и композитор, пишет треки для телевидения и фильмов (саундтрек к фильму «Танцующий с волками» – одна из его выдающихся работ) и выступает со своей нью-эйдж музыкой на концертах. Совсем недавно, в августе, он играл в новом открытом концертном зале в тени Великой стены в Пекине под названием Tanglewood.

Но Пекин – это не Америка. В современном Китае с нью-эйдж музыкой далеко не уйдешь. Причина, по которой Баффетт привлекает внимание многих китайцев – студентов и молодых профессионалов в особенности, – состоит в том, что он не раздает жизненных советов своей музыкой. Главная мысль его выступлений – по существу, что деньги – это не все – кажется скорее нелогичной в Китае сегодня, и именно поэтому Питер затронул чувствительную струну китайцев. Головокружительный успех Уоррена Баффетта говорит нам кое-что о Китае сегодняшнем; успех Питера говорит нам кое-что о Китае будущего.

В начале этого года издатель в Пекине решил заработать на спросе всего, что связано с Баффеттом, и перевел книгу, которую Питер написал в 2010 году, под названием Life Is What You Make It: Find Your Own Path to Fulfillment («Жизнь – то, чем мы ее делаем: Найди свою дорогу к счастью»). Продажи в США были скромными, а в марте книга вышла в Китае. Китайское название было Be Yourself («Будь собой». – Прим. перев.), и к концу августа было продано уже 320 000 экземпляров – огромное количество, даже для страны с населением в один миллиард триста миллионов. Большую часть весны и лета, по словам Чанга Хиайю, главного редактора New World Press, китайского издателя Баффетта, онлайн продавалось по одной тысяче книг в день. «Мы надеялись на лучшее, но если честно, были поражены», – говорит Чанг.

Баффетт поехал в промотур на четыре города прошлой весной, в котором, как часто делает в Штатах, совместил музыку и общение со зрителями. («Концерт и диалог» – назывались мероприятия.) Он дал двадцать пять пресс-интервью в электронных и печатных изданиях – национальных и местных, – включая веб-чат для студентов и молодых профессионалов, ставший самым важным медиасайтом из всех – микроблог «Sina.com» (китайская версия Twitter).

Это было всего лишь его второе путешествие в Китай. И хотя Питер знал о статусе своего отца в стране, не хватался за его величие. Сидя в пекинском отеле в августе, за день до концерта у Великой стены, Питер Баффетт был поражен теплым приемом публики. «Я не совсем этого ожидал, – говорит он, смеясь. – Это как президентская кампания, или типа того. Журналисты были повсюду».

Стоит понимать: несмотря на то что Питер Эндрю Баффетт – второй сын «бога акций» и покойной Сьюзан Баффетт, умершей в 2004 году, он не привык к обращению как со звездой. На самом деле совсем наоборот. У них с женой Дженнифер есть дом в Нью-Йорке, но они проводят много времени в округе Олстер, штат Нью-Йорк, в девяноста милях к северу от города. (У пары нет детей.) Вдобавок к музыкальной карьере он, как и его брат и сестра, управляет собственным благотворительным фондом, который отец помог ему основать с помощью акций Berkshire Hathaway. (Его сестра Сьюзи живет в Омахе и занимается по большей части благотворительной деятельностью; брат, Говард, владеет фермой в Декейтере, штат Иллинойс.) Но самая важная, ключевая черта Питера Баффетта в том, что он кажется абсолютно обыкновенным. Это, кажется, невозможно, но так и есть. Спокойный, обходительный – в нем нет ни капли нервозности или ненадежности. «Ну да, мне постоянно так говорят. Ты – сын Уоррена Баффетта, и ты такой простой».

Аудитория везде, неизбежно, интересуется, как именно такое произошло. Но в Китае любопытству нет предела. Питер Баффетт любит напоминать аудитории, что когда он рос – задолго до того, как отец стал экономическим оракулом Америки, советником президентов и автором статей, убеждающим разочарованную нацию, что еще не все потеряно, Уоррен Баффетт был невероятно успешным, но по большей части анонимным инвестором. Он был обычным парнем, и его почитали только те инвесторы, у которых под подушкой лежала книга «Анализ ценных бумаг» Грэма и Додда. И, по сути, он таким и остался.

Любопытство в Китае усиливается тем фактом, что когда Уоррен Баффетт объявил, что собирается пожертвовать на благотворительность приличное количество денег фонду, которым управляет другой невероятно богатый парень, Билл Гейтс, многие люди думали только об одном: «Почему он так поступает со своими детьми?» В принципе, был не ясен тот факт, что старший Баффетт действовал в соответствии с уже давно выдвинутой позицией, что отдаст своим детям «достаточно денег, чтобы они могли заниматься чем угодно, но не столько, чтобы они могли не заниматься ничем».

Не только из-за любопытства было распродано триста двадцать тысяч экземпляров книги. Идея самой книги Питера Баффетта «определенно находит отклик у многих молодых людей Китая», – говорит Чанг, издатель. Эту идею нельзя выделить из биографии Питера. Он говорит зрителям, что любит музыку, сколько себя помнит. «Мама говорила, что я начал петь раньше, чем разговаривать», – сказал он в интервью CCTV прошлой весной. (Широко известно, что его отец играет на укулеле.) Питер хорошо учился в школе и поступил в Стэндфордский университет, но не был особенно сосредоточен на карьере или заинтересован в теориях Грэма или Додда. Он говорит, что на протяжении первых полутора лет в колледже: «Я выучил все, что в итоге оказалось только теорией».

Потом – и вот тут молодая китайская аудитория прислушивается внимательнее, не веря своим ушам, – он бросил учебу. Питер решил, что хочет построить музыкальную карьеру. «Она была прямо у меня перед носом всю мою жизнь», – говорит он. Так что Питер взял «небольшое наследство своего дедушки, купил квартиру в Сан-Франциско и попытался добиться успеха в искусстве». И его родителей, говорит он искренне удивленной толпе, это устроило. «Они поддерживали меня, но также четко дали понять: если промотаю все – что ж, удачи», – говорит Питер Баффетт. Уже через два года он был уверен, что сделал правильный выбор: «К тому моменту я знал, что смогу зарабатывать на жизнь музыкой».

Суть, повторяет Питер на всех своих выступлениях в Китае, что уйдя из Стэнфорда и попробовав себя в музыке, он сделал то же самое, что когда-то сделал отец «Мой отец рано понял, что ему нравится делать, и стал этим заниматься, и занимается до сих пор, – говорит он. – Так что я говорю своей аудитории [в Китае], что мы с отцом, на самом деле зарабатываем на жизнь одним и тем же. Мы оба делаем то, что любим».

Для американских ушей это кажется избитой фразой. Циники скажут: «Ой, да ладно, гораздо проще заниматься тем, чем хочешь, когда Уоррен Баффетт – твой отец». Но китайская аудитория реагирует не так. Большая часть аудитории в Китае ошарашена – по причинам, которые абсолютно понятны. Внешний мир видит Китай как растущую экономическую империю, нацию с необратимым экономическим импульсом. Это действительно правда. Но из-за всей этой кричащей экономической статистики изнутри страна также создает экономическое давление. Дети, стремящиеся получить образование, тратят четырнадцать-восемнадцать часов в день на учебу, отчаянно желая попасть в хороший университет. Если они попадут, то им как можно раньше нужно выбрать специальность. Они все повышают и повышают стандарты – что, конечно, лучше, чем не делать ничего, – и не могут остановиться. Если студент заканчивает вуз и находит желанную работу, ему или ей не слишком-то хорошо платят, и приходится работать дополнительное время. Вдобавок ко всему многие из современных работающих молодых людей рождены во время действия китайской политики одного ребенка, это значит, что только на одном ребенке будет лежать ответственность за обеспечение родителей, когда они выйдут на пенсию. Эдвард Бэлл, исполнительный директор Ogilvy & Mather в Шанхае, который подробно изучал двадцать с чем-то китайцев, говорит: «Это – поколение, которому необходимо бежать со всех ног, только чтобы оставаться наравне. Я называю это «Поколение Стресс».

На эту тревогу и обращает внимание Питер Баффетт. Именно поэтому Циань Ли Фенг, как и многие молодые китайские профессионалы, не особенно удивлен его успеху. Он окончил бизнес-факультет в Пекине по классу финансов и сейчас работает в крупном государственном банке Bank of Communications в Китае. Преданный фанат отца Питера – «Я думаю, что прочитал все книги о нем», говорит Циань Ли Фенг, – поехал на концерт Питера Баффетта, не зная, чего ожидать. «Я был тронут, – говорит Фенг, – особенно когда Питер рассказывал, как бросил Стэнфорд, чтобы посвятить себя музыке, – и, качая головой, добавляет: – Такой престижный университет».

Питер Баффетт понимает, что опыт, о котором пишет, и чувства, которые управляли карьерой, чисто американские. Он достаточно скромен, чтобы понимать: если бы носил фамилию Смит или Джонс, никого в Китае он бы не заинтересовал. Питер, хотя и новичок в Китае, утверждает: «Кажется, что эта страна двигается со скоростью света, и у многих молодых людей нет шанса пересмотреть свое мнение», – и он прав.

«Не думаю, что мои родители разрешили бы мне сделать [то, что он сделал]», – говорит Циань, банкир. «Но, может быть, однажды, – добавляет он мягко, – у моего ребенка будет такой выбор». Если это так, то возможно, Питер оставил свое наследие в Китае так же, как и его отец.

17 октября 2011 года

Билл Пауэлл

Нация пытается разобраться с благотворительностью

В прошлом году Уоррен Баффетт и Билл Гейтс посетили Пекин по причинам, которые раньше считали вообще не спорными. Они договорились о частном ужине с группой богатых и успешных китайских бизнесменов, чтобы поговорить о предмете, который кажется безобидным: благотворительность. Блогеры Китая прознали про этот ужин, и в Интернете началась полемика. «И далеко не все разговоры, – признается Питер Баффетт, – были позитивными».

Это еще мягко говоря. Вопрос о том, что богатые парни раздают свои деньги на благотворительные нужды, может быть, и не является спорным в США, но в Китае – это вопрос животрепещущий. На самом деле, говорит Питер, когда он приезжает в Китай, чтобы выступить перед публикой, состоящей из студентов и молодых профессионалов, «вопрос о богатстве второго поколения всегда всплывает. Они всегда хотят об этом поговорить».

«Если вы находитесь на судне, которое постоянно протекает, правильнее направить усилия на поиск нового судна, а не на заделку дыр».

Есть две причины, по которым вопрос филантропии приводит в ярость народ Китая. Во-первых, большая часть богатых людей считает, что благотворительность абсолютно несовместима с китайскими ценностями – а именно, семья превыше всего. Именно поэтому китайцы расстроились, когда услышали (ошибочно), что Баффетт и Гейтс приехали, чтобы сказать богатым китайцам, как и куда жертвовать их состояние. Многие молодые китайцы были ошарашены, когда Баффетт сказал, что пожертвует большую часть своего состояния фонду Гейтса.

Но вторая причина, по которой богатые китайцы не сильно стремятся отдавать на благотворительность больше денег, особенно в этом году, менее очевидна: благотворительные фонды в Китае немного поражены – а иногда и не немного – коррупцией. Сборы на управленческие нужды в благотворительных фондах Китая часто достигают 10 % от пожертвований – по сравнению с 3 % на Западе. В начале этого года простая фотография в Интернете молодой женщины, в которой пользователи узнали менеджера Красного Креста в Китае, – потрясла блогосферу до основания. Причина? На фото было видно, что она едет за рулем дорогущей машины с сумочкой от Hermès.

Агентство настаивало, что эта самая женщина на самом деле не работала на Красный Крест в Китае. (Она была девушкой, как скрытно назвало это агентство, «бизнес-партнера».) Но опровержения ничего не значили. Взносы в Международный комитет Красного Креста в первой половине 2011 года в Китае резко упали, и, согласно некоторым данным в прессе, заметно сник весь благотворительный сектор в целом.

Это указывает на недостаток доверия, который уже давно существовал в благотворительном секторе Китая. Несколько крупных китайских бизнесменов и филантропов – под предводительством Сяо Деванга, владельца одной из крупнейших компаний в Китае по производству стекла, – теперь публично заявляют, что местные благотворительные общества, в которые они вкладывают деньги, должны стать более прозрачными и эффективными. «Это никак не связано с ценностями, западными или китайскими», – сказал Сяо. – Теперь увеличение благотворительной деятельности в Китае – вопрос доверия».

17 октября 2011 года

Колонка Билла Пауэлла

Почему инвестиции в акции лучше, чем в золото или облигации

Золото – это бесплодный актив; облигации редко приносят большой доход инвесторам; а вот хорошо подобранные продуктивные активы, такие как обыкновенные акции или земля – логичны в плане перспектив на получение приличных доходов.

Это – главные мысли статьи, которая представлена ниже, отрывок (под заголовком Fortune) из ежегодного отчета Уоррена Баффетта Berkshire за 2011 год. Это также основные принципы, согласно которым Баффетт вел свою инвестиционную жизнь. Отрывок представляется нам идеальным вариантом завершить книгу о нашей экспедиции по жизни Баффетта длиной в сорок шесть лет – эту бизнес-биографию, которая разворачивалась на страницах журнала Fortune.

Необходимо также добавить, что Баффетт сделал, одновременно как инвестор и бизнесмен, за эти сорок шесть лет. В 1966 году он был владельцем не слишком известного хедж-фонда, Buffett Partnership, а также владельцем контрольного пакета акций и по факту исполнительным директором небольшой текстильной компании из Новой Англии, Berkshire Hathaway, с ежегодным доходом в $49 миллионов. К 2011 году Berkshire была седьмой компанией в списке Fortune 500 с доходом в $144 миллиарда. Скачок в доходах, который по большому счету никто не замечал – даже Баффетт был удивлен, узнав, что это различие отметили, – просто невероятен: больше никто за свою жизнь не смог вывести компанию из глубокой тени в топ 10 списка 500 самых богатых компаний.

Баффетт сказал, что это не имеет значения – доходы не так уж важны. Рыночная стоимость – этот показатель он уважает гораздо больше, и в 2011 году Berkshire стояла на 9-м месте в списке Fortune 500 со стоимостью $202 миллиарда. До этого самой головокружительно выросшей компанией была другая, построенная одним человеком за его жизнь, Apple покойного Стива Джобса, чья рыночная стоимость была на тот момент огромна – $569 миллиардов. Эти двое узнали друг друга несколько десятилетий назад, когда оба были членами совета директоров Гриннеллского колледжа. Они редко говорили друг с другом после этого, и Баффетт лишь вспомнил, что однажды, не так давно, Джобс позвонил ему, чтобы посоветоваться по поводу идей использования избыточной наличности Apple – а потом не сделал ничего из того, что предложил Баффетт.

Хедж-фонд Buffett Partnership исчез из жизни Баффетта уже давно, закрылся в конце 1969 года потому, что Баффетт не переваривал спекуляции, которые появились на рынке. Но те $100 миллионов, которые на тот момент компания вкладывала в инвестирование, были семенем, так сказать, для $86 миллиардов собственного капитала компании, которые Berkshire получила несколько месяцев назад, в июне. Крупные ставки Баффетта распределены по всей американской экономике: у Berkshire тогда было $15,6 миллиарда в Coca-Cola, $13,7 миллиарда в Wells Fargo, $13 миллиардов в IBM и $8,8 миллиарда в American Express.

В 2012 году финансовые подвиги Berkshire затмили две новости от Баффетта. Первая появилась немного раньше, в августе 2011 года, в газете New York Times. Там была напечатана публицистическая статья под названием «Перестаньте нянчиться с богачами». Баффетт сравнивал низкую налоговую ставку, которую платил он (17 %) со ставками двадцати других людей, работающих в его офисе (от 33 % до 41 %), и призывал к увеличению налогов для всех, кто зарабатывает более $1 миллиона. В год выборов 2012 года администрация Обамы одновременно приняла и расширила это предложение, поддержав «Правило Баффетта» – которое тут же вызвало серьезную полемику, обложить налогом каждого с доходом свыше $250 тысяч. Баффетт усмехнулся: «Всегда хотел, чтобы в честь меня называли налог».

Вторую новость Баффетт сообщил в пресс-релизе от 17 апреля. У него диагностировали рак простаты первой степени, однако он отметил (среди других уточнений), что рак не распространился на предстательную железу. Я пишу это уже в середине сентября, когда Баффетт только что закончил двухмесячный курс радиотерапии в больнице Омахи. Во время лечения он чувствовал усталость, которая обычно сопровождает терапию, и, соответственно, решил некоторое время поработать дома. Сейчас Баффетту восемьдесят два, и он абсолютно уверен, что переживет эту болезнь и проживет еще много лет, как большое количество мужчин, переживших это, и очень скоро снова, приплясывая, побежит на работу.

Кэрол Лумис

Инвестирование часто описывается как вложение денег сейчас в надежде, получить больше денег в будущем. В Berkshire Hathaway мы практикуем более требовательный подход, определяя инвестирование как передачу другим покупательской способности сейчас, оправданно ожидая получить больше покупательской способности – после того как будут уплачены налоги на номинальные доходы – в будущем. Короче говоря, инвестирование – это воздержание от потребления сейчас, чтобы иметь в будущем возможность потреблять больше в поздние сроки.

Из нашего определения вытекает довольно важное заключение: рискованность инвестиций не измеряется «бета» (Термин с Уолл-стрит, касающийся волатильности и часто используемый для измерения риска. – Прим. перев.), но скорее вероятностью – обоснованной вероятностью, – что эта инвестиция вызовет потерю покупательской способности у ее обладателя за предположительный период владения инвестицией. Активы могут сильно изменяться в цене и не быть рискованными, пока обоснованно приносят увеличенную покупательскую способность за период владения ими. И, как мы увидим, не изменяющийся в цене актив тоже может быть нагружен риском.

Инвестиционных возможностей очень много, и они различны. Есть три главные категории, однако очень важно понимать характеристики каждой. Так что давайте исследуем это поле деятельности.

Инвестиции, которые обозначаются данной валютой, включают фонды денежного рынка, облигации, ипотечные кредиты, банковские депозиты и другие инструменты. Большая часть этих инвестиций, основанных на валюте, считаются безопасными, хотя на самом деле являются самыми опасными активами. Их бета может быть нулевой, но риски здесь огромны.

«Довольно странно уже после завершения сделки говорить, что вас обокрали, только потому, что противоположная сторона оказалась умнее вас».

В прошлом веке эти инструменты разрушили покупательскую способность инвесторов во многих странах, даже несмотря на то, что владельцы продолжали получать своевременную выплату процентов и номинальной стоимости. Более того, этот отвратительный результат всегда будет повторяться. Правительства государств определяют высшую стоимость денег, и силы системы иногда будут вызывать необходимость прибегать к политике, провоцирующей инфляцию. Время от времени эта политика будет выходить из-под контроля.

Даже в США, где стремление к стабильности валюты довольно сильно, доллар упал в цене на 86 % с 1965 года, когда я принял на себя руководство Berkshire. Теперь нужно не менее $7, чтобы купить то, что можно было купить за $1 в то время. Соответственно, организации, которая не платит налоги, необходима была процентная ставка в 4,3 % ежегодно от инвестиций в облигации за этот период, просто чтобы поддерживать покупательскую способность. Менеджеры организации просто обманут сами себя, если будут считать, что какая-нибудь часть этого процента может считаться «доходом».

Для инвесторов, которые платили налоги, картина была гораздо хуже. Во время одного и того же 47-летнего периода постоянный документооборот Казначейства приносил 5,7 % ежегодно. Это звучит удовлетворительно. Но если индивидуальный инвестор платил бы налог на личные доходы на уровне в среднем в 25 %, эта прибыль в 5,7 % ничего бы не принесла в смысле реального дохода. Видимый подоходный налог этого инвестора лишил бы его 1,4 % заявленного дохода, а невидимая инфляция проглотила бы оставшиеся 4,3 %. Стоит отметить, что имплицитный инфляционный налог более чем в три раза превышал эксплицитный подоходный налог, которые наши инвесторы, вероятно, считали своей главной нагрузкой. In God We Trust («На Бога уповаем». – Прим. перев.) может быть напечатано на нашей валюте, но рука, запускающая печатный станок нашего правительства, абсолютно точно человеческая.

Высокие процентные ставки, конечно, могут компенсировать покупки с инфляционным риском, с которыми сталкиваются в инвестициях, основанных на валюте, – и на самом деле ставки в начале 1980-х прекрасно справлялись со своей работой. Современные ставки, однако, и близко не подходят к компенсации риска потери покупательской способности, которую предполагают инвесторы. Сейчас облигации нужно выпускать с предупреждающим знаком.

В современных условиях тем не менее я не люблю инвестиции, основанные на валюте. Даже несмотря на это, Berkshire имеет значительное их количество, в основном краткосрочного плана. В Berkshire необходимость избыточной ликвидности играет центральную роль, и мы ею никогда не будем пренебрегать, какими бы ни были неадекватными процентные ставки. Обеспечивая эту необходимость, мы в основном держим в активе казначейские векселя, и это единственная инвестиция, на которую можно рассчитывать в плане ликвидности в самых хаотичных экономических условиях. Наш рабочий уровень ликвидности – $20 миллиардов; $10 миллиардов – абсолютный минимум.

Кроме требований необходимости ликвидности и регулятивных органов мы будем покупать связанные с валютой ценные бумаги, только если они будут предполагать возможность приличных доходов – либо потому, что определенный кредит недооценен, как возможно при крахе некоторых рисковых облигаций, или из-за того, что ставки поднимаются до уровня, который предоставляет возможность реализации заметного объема прибыли на капитал на первоклассные облигации, когда ставки понижаются. Хотя мы пользовались обеими возможностями в прошлом – и можем сделать то же самое снова, – теперь на 180 градусов отвернулись от подобных перспектив. Сегодня комментарий, который когда-то произнес Шелби Каллом Девис, кажется уместным: «Облигации рекламируются как возможность безрискового дохода, но теперь продаются по цене, которая обеспечивает бездоходный риск».

Вторая крупная категория инвестиций включает в себя активы, которые никогда ничего не произведут и покупаются в надежде на то, что кто-то еще – кто также знает, что активы не будут приносить прибыль никогда – заплатит за них больше в будущем. Любимым вложением таких покупателей в XVII веке были тюльпаны.

Этот тип инвестирования требует увеличения количества покупателей, которые, в свою очередь, привлекаются в надежде, что количество желающих инвестировать будет расти и дальше. Владельцы вдохновляются не тем, что может произвести актив – этот показатель останется на нуле, – но скорее верой в то, что другие захотят приобрести его сильнее в будущем.

Самый главный актив этой категории – золото, ныне очень любимое всеми инвесторами, которые боятся других активов, особенно бумажных денег (стоимости которых, как мы уже упоминали, действительно стоит бояться). У золота, однако, есть два значительных недостатка – оно не особо используется и ничего не производит. На самом деле, у золота есть некоторое промышленное и декоративное применение, но спрос на эти покупки одновременно ограничен и не способен создать новое производство. Тем временем если вы владеете несколькими граммами золота всю жизнь, то в итоге будете владеть всего лишь несколькими граммами золота.

Покупателей золота мотивирует ожидание, что количество тех, кто боится других активов, будет расти. За последнее десятилетие это предположение оказалось верным. Кроме этого, увеличивающаяся цена сама по себе генерировала дополнительный энтузиазм, привлекая покупателей, которые видят увеличение цены, как утверждение инвестиционного предложения. Когда «самые популярные» инвесторы примкнут к любой из сторон, они создают собственную правду – на какое-то время.

За последние пятнадцать лет одновременно интернет-акции и недвижимость продемонстрировали невероятное повышение цены, которое могло быть создано комбинацией изначально веского предложения и хорошо разрекламированными увеличивающимися ценами. Армия изначально скептически настроенных инвесторов поддалась «доказательству», обеспеченному рынком и пулом покупателей, который на то время значительно вырос, чтобы поддерживать это движение. Но пузыри, которые разрастаются до больших размеров, неизбежно лопаются. И потом старая пословица еще раз подтверждает: «То, что мудрый человек делает вначале, дурак делает в конце».

Сегодня мировой запас золота около 170 000 метрических тонн. Если все это золото сплавить вместе, сформируется куб примерно в 21 метр с каждой стороны. (Представить можно, что он удобно войдет в бейсбольное поле.) При цене в $1,750 тысячи за унцию (примерно 28 граммов) – цена золота на момент, когда я это пишу, – цена всего куба составит около $9,6 триллиона. Назовем этот куб активом А.

Теперь давайте создадим актив В, который будет стоить столько же. Для этого мы могли бы купить всю пахотную землю в США (400 миллионов акров с прибылью в $200 миллиардов ежегодно), плюс 16 компаний Exxon Mobils (самая доходная компания в мире, с ежегодным доходом более $40 миллионов). После этих покупок у нас останется примерно еще $1 триллион в качестве денег на карманные расходы (не стоить чувствовать стеснения в средствах после такого количества покупок). А теперь представьте себе инвестора с $9,6 триллиона – что он выберет, актив А или актив Б?

Кроме неточной оценки, учитывая существующее количество и текущую цену, выработка добавляет около $160 миллиардов. Покупатели – будут ли это ювелиры, или промышленные покупатели, испуганные люди, или спекулянты – должны постоянно поглощать этот дополнительный доход, просто чтобы поддерживать равновесие по текущим ценам.

Через сто лет 400 миллионов акров фермерских земель произведут невероятное количество кукурузы, пшеницы, хлопка и других культур – и будут продолжать производить ценности, какой бы стоимостью ни обладала валюта. Exxon Mobil, вероятно, принесет триллионы долларов в дивидендах своим владельцами и также будет накапливать активы в еще большем количестве триллионов долларов (и, помните, у вас таких Exxon шестнадцать штук). 170 000 тонн золота будут неизменными в размере и ничего не произведут. Вы можете холить и лелеять этот куб, но он вам ничем не ответит.

Конечно, если люди через сто лет будут бояться перемен в экономике, скорее всего, они все еще будут гнаться за золотом. Я уверен, однако, что $9,6 триллиона по нынешней цене актива А за сто лет увеличатся по ставке, гораздо меньшей, чем актив Б.

Первые две категории обладают максимальной популярностью во время приступов паники: ужас перед экономическим крахом притягивает отдельных инвесторов к активам, основанным на валюте, в частности, облигациям (долговым обязательствам США), а страх обвала валюты порождает переход к таким стерильным активам, как золото. Мы слышали, что «наличность – король», в конце 2008 года, когда наличность нужно было скорее использовать, а не держать. Точно так же считалось, что «наличность – мусор», в начале 1980-х, когда инвестиции, фиксированные на долларе, были на самом выгодном уровне за всю историю. В этих случаях инвесторы, которым была необходима поддерживающая их мнение толпа, немало заплатили за этот комфорт.

Моим личным предпочтением – вы знали, скажу об этом – стала третья категория: инвестиции в продуктивные активы, будет ли это бизнес, фермы или недвижимость. В идеале эти активы должны иметь способность при высокой инфляции обеспечивать доход, который будет обладать такой же покупательской способностью, требуя минимальных новых инвестиций капитала. Фермы, недвижимость и многие бизнесы, такие как Coca-Cola, IBM и наш собственный See’s Candy, проходят по этим двойным требованиям. Некоторые другие компании – подумайте о регулируемых коммунальных компаниях, например, – не проходят, потому что инфляция требует большого вложения капитала в них. Чтобы больше зарабатывать, их владельцы должны больше инвестировать. Даже несмотря на это, подобные инвестиции будут лучше, чем непродуктивные или основанные на валюте.

«Самая глупая и бессмысленная причина в мире для покупки акций – это исходить из того, что она повышается».

Будет ли валюта через сто лет обеспечиваться золотом, ракушками, зубами акул или куском бумаги (как сейчас), люди захотят поменять пару минут их ежедневного труда на банку Coca-Cola или карамели от See’s. В будущем население США будет использовать больше товаров, потреблять больше еды и требовать больше пространства для жилья, чем сейчас. Люди будут всегда менять то, что они производят, на то, что производят другие.

Бизнес в нашей стране будет продолжать эффективно обеспечивать товары и сервисы, которых жаждут граждане. Если говорить метафорически, эти коммерческие «коровы» будут жить веками и давать даже большее количество «молока». Их ценность будет определена не по среднему курсу обмена, а скорее по способности производить молоко. То, что получат владельцы коров от продажи молока, будет накапливаться, так же как это было в XX веке, когда промышленный индекс Доу – Джонса подскочил с 66 до 11 497 (учитывая выплату долгов и дивидендов).

Цель Berkshire – увеличивать долю владения первоклассными компаниями. Изначально мы стремимся к тому, чтобы купить компании раз и навсегда, – но также не исключаем покупку частей, держа в активах измеримое количество акций, имеющих спрос на рынке. Я считаю, что за любой продолжительный период времени эта категория инвестирования окажется крупнейшим победителем среди трех, которые мы рассмотрели. Что более важно, она будет всегда самой безопасной.

27 февраля 2012 года

Отрывок из письма Баффетта акционерам – ежегодного отчета Berkshire Hathaway за 2011 год

Завершающая заметка от издателя

Когда журнал Fortune впервые упомянул на своих страницах Уоррена Баффетта в 1966 году, акции Berkshire (на сегодняшний день акции класса А) стоили около $22. В середине сентября 2012-го цена за акцию составила $133 тысячи.

Кэрол Лумис

Благодарности

Я не смогла бы написать эту книгу без… Уоррена Баффетта. Спасибо, Уоррен, ты всегда так интересен, что я могу написать книгу, даже не предполагая, что это вообще окажется книга.

Я не смогла бы написать эту книгу без… Дорис Берк. Она – один из штатных сотрудников Fortune, которая выучилась на библиотекаря, но стала экспертом во всевозможных вопросах, так что оказывает невероятную помощь автору этой книги (и многим другим авторам Fortune), когда дела со статьей – или книгой – идут тяжело. Ее имя стоит под одной из статей этой книги. По моему мнению, оно должно значиться под десятками статей.

Коллега Дорис по сбору фактов, Мэрилин Адамо, также оказала нам большую помощь (поэтому девушки никогда не уходят в отпуск одновременно).

И с благодарностью я вспоминаю ту помощь, которую мне оказали многие люди из Fortune. Руководство, Эндрю Сервер, Хэнк Гилман (и их начальник, выпускающий редактор корпорации Time, Джон Хьюи), дали мне время, чтобы закончить эту книгу, несмотря на то, что я не могла закончить ее за несколько отпусков подряд. И это было благословением, что я не закончила книгу несколько лет назад, потому что в таком случае не было бы ни статей о «Клятве дарения», ни о долгосрочном споре с Protégé Partners, ни даже о Дэвиде Соколе. Когда я всерьез взялась за книгу, мне пришлось перенести операцию на руке (как же печатать!) и в моей семье произошли неприятности. Я теперь перед ними в долгу.

И, кроме того, когда Эндрю был только журналистом, а не правителем нашей издательской вселенной, он написал три статьи, включенные в эту книгу (что делает его вторым по значимости автором в книге, после меня). Хэнк же пересматривал все аспекты книги, от изначального контракта до завершающего, и потом финальную копию, делая заметки и приводя аргументы со здравым смыслом, который применяет ко всему. Для меня огромное удовольствие – работать в публицистическом бизнесе с ними, и я провела в штате журнала практически пятьдесят девять лет.

Мия Диэл, главный оператор Fortune, разобрала наш драгоценный клад фотографий Уоррена Баффетта и своим профессиональным взглядом выбрала те, которые мы использовали в книге, характерные и привлекающие внимание. Чад Маккейб помогал с рабочим проектом.

В этой книге около девяноста различных «рубрик» – полные статьи, отрывки, записи речей и письма от читателей. В Fortune эта информация все еще не полностью оцифрована (это намек, господа), или иногда оцифрована очень некачественно, и просто получить копии статей в форме, с которой легко работать, было проблемой. Каллен Уилер, Крис Ткачук и Келли Чампион – произвели эту часть не слишком вдохновляющей работы. В конце Кэппи Лионс перевела весь этот поток статей в документы Word, с которыми я уже легко могла справиться. Спасибо всем за вашу поддержку.

Копировальная комната Fortune, которой управляют Кэрол Гвинн и Альфи Грэм, – одно из моих любимых убежищ, и ребята обычно помогали мне с грамматикой, так что книга написана на чистом английском языке – надеюсь. Их коллега, Энджел Масс, делала нужные мне графики, и всегда вовремя.

С данной книгой работала юрист Time Эми Гилкман, исследовавшая большее количество деталей, чем я вообще могла себе представить. Кроме того, Эми забрала всю книгу в цифровом варианте домой в выходные, чтобы прочитать, и сказала, что книга ей очень понравилась не только историей Баффетта, но и переложением бизнес-историй! Всем бы нам таких юристов.

Мне – а я не особо сильно хотела писать эту книгу – повезло с агентом, Трэйси Браун, который хорошо разбирается в своем деле и всегда успокаивал меня в самые трудные моменты. Он был просто счастьем для писателя, потому что ему понравилось и введение книги, и сами статьи с первой же минуты, как он их увидел – и обложка книги. Большего я не могла пожелать. Спасибо, Трейси, за твою поддержку.

«Вы можете достичь больших успехов в бездействии. Многие инвесторы не могут противостоять стремлению постоянно покупать и продавать».

Также я благодарю Адриана Закхайма, президента Portfolio, издателя этой книги. Он прекрасно разбирается в бизнес-литературе, так что его уверенный голос за книгу «На работу с радостью» (Tap dancing to work) очень вдохновил и меня, и Fortune. Его коллеги Уилл Вейсер, Эмили Энджелл и Бриа Стэндфорд, довольно быстро справились с книгой. Респект всем им.

Когда я писала книгу, в мыслях проносились имена и лица огромного количества редакторов, писателей и помощников репортеров (которые в годы, когда я начинала писать, назывались «исследователями»), работавших над статьями в этой книге. Редакторы, в стиле, присущем Fortune, почти всегда являются анонимными. Сейчас в штате числятся трое, Тим Смитт, Ник Варшавер и Брайан Окиф, с которыми работать над различными историями о Баффетте было одно удовольствие. (Брайан придумал – мой самый любимый заголовок «Хотели бы вы эти $11 миллиардов в двадцать лет?»)

Простой алфавитный список помощников репортеров, которые работали над статьями в этой книге, не соответствует тому количеству усилий и той работе, которую они вложили в них, но, в интересах практичности, я все же к нему прибегну: Мария Анатасов, Эдвард Бэйг, Кейт Баллен, Сюзанн Барлин, Розалинд Кляйн Берлин, Джулия Бурстин, Дорис Берк (еще раз), Джон Курран, Эрик Даш, Пэтти де Ллоса, Дариэн Дэннис, Джейн Фолп, Кэрри Готтлиб, Дэвид Киркпатрик, Клодин Найт, Сьюзан Кух, Майкл Макфадден, Джо Макгован, Энтони Д. Мичелз, Рут Мосс, Патриция Ниринг, Лу Ричман, Эллен Шульц, Сэлли Шавер, Бил Шелин, Роберт Стайер, Наташа Тарпли, Кэрол Винцант, Мелани Уорнер и Уилтон Вудс.

С самого начала я, конечно, знала, что в книге будет много статей. Но последовал приятный сюрприз: около сорока авторов Fortune, большая часть которых уже не являются штатными сотрудниками, также внесли свой вклад. Один из них, Дэн Селигман, был моим ментором; многие, как и он, были близкими друзьями; почти все были писателями, которых я очень уважала, когда они работали в штате журнала, и сейчас очень уважаю. Fortune всегда очень везло с журналистами и редакторами – на протяжении многих лет. Большинство из них – просто первоклассные специалисты, и это заметно и по качеству журнала.

Я рада, что у меня есть повод снова показать их работу. Я также счастлива потому, что еще раз осознала, что каждый представитель моей профессии, имевший дело с Уорреном Баффеттом и его способностью излагать невероятные идеи в слова, обладает великолепным журналистским даром.

* * *

Content

Кэрол Лумис
Уоррен Баффетт. Танцуя к богатству!

Предисловие

От автора. Джонс, с которым никто не сравнится

Из статьи. «Тяжелые времена наступили для хедж-фондов»

«Инфляция играет злую шутку с владельцами акций»

Маленький колледж достигает больших успехов в инвестиционных играх

Пожертвования акционеров Berkshire

Теперь акционеры выбирают благотворительные организации

Berkshire отказывается от пожертвований

Письма председателя совета директоров Баффетта

Из статьи. «Можно ли обыграть биржу?»

Баффетт и Capital Cities/ABC

Из статьи. «Удачный ход Capital Cities»

Из статьи. «Немыслимая плата за объединение»

Из статьи. «История компании «Time Warner» изнутри»

Из статьи. «Баффетт выражает Disney свое высочайшее одобрение»

Из статьи. «Обыграть биржу, выкупив акции»

Посмотрите, кто купил облигации Whoops!

Из статьи. «А теперь послушай»

Из статьи. «Стоит ли все оставлять детям?»

Наберите Б-А-Ф-Ф-Е-Т-Т для слияния компаний

Опасения по поводу индексных фьючерсов

История Уоррена Баффетта: взгляд изнутри

Баффетт и Salomon

Саломонова Мудрость

Дикие скачки Уоррена Баффетта в Salomon

Из статьи. «А теперь послушай»

Специальное предложение для Небраски

Подсказка от Уоррена Баффетта: пришло время покупать акции Freddie Mac

Что произошло во время игры в бридж?

Полный набор

Восхождение Кейна

Из статьи. «Как жить с миллиардом»

Из статьи. «А теперь послушай»

Из статьи. «Неужели это новые Уоррены Баффетты?»

А теперь посмотрим на старого Баффетта

Как нелепо я ошибался

Отрывок из статьи. «Дети богатых и знаменитых»

Прикосновение Мидаса со скидкой

Баффетт покупает бросовые облигации

Из статьи. «А теперь послушай»

Баффетт и компания Coca-Cola

Из статьи. «Лучший бренд в мире»

Из статьи. «Что на самом деле случилось в компании Coca-Cola»

Колонка. «Машина ценностей»

«Что Баффетт думает про риск»

Потери Баффетта составили $200 миллионов

Баффетт и Гейтс

Друзья-миллиардеры

Гейтс о Баффетте

Отрывок из статьи. «Беспорядки в деривативах»

Два отрывка из статей. «А теперь послушай»

Из статьи. «Почему Уоррен Баффетт делает крупные ставки на American Express»

Очень выгодный подарок – немного от Баффетта

Шоу Билла и Уоррена

Дом, построенный на песке

Джимми и Уоррен Баффетт – родственники?

Комиссиям по аудиту нужно быть решительнее

Мистер Баффетт про биржу

Уоррен Баффетт – проповедник

Уоррен Баффетт инвестирует в Первую Леди

Ими восхищаются – снова и снова

«Машина ценностей»

Из колонки «Письма Fortune»

Уоррен Баффетт о бирже

Письмо, которое каждый хочет получить

Оракул во всем

Из колонки «Письма Fortune»

Избежать «Мегакатастрофы»

Куда мы сейчас вкладываем деньги

Мудрец едет в Азию

Вопрос влияния

Из статьи. «25 самых влиятельных людей бизнеса»

Самый влиятельный бизнесмен: Уоррен Баффетт

Увеличивающийся торговый дефицит в Америке угрожает национальному благосостоянию. Существует способ все исправить – и нам необходимо сделать это прямо сейчас

Почему иностранцы не смогут продать все свои доллары

Рынок по Баффетту

Лучший совет, который мне дали в жизни

Диалог в $91 миллиард

Сократите свои доходы!

«Альтер эго» Баффетта

Баффетт поддерживает GM – и покупает Cadillac

Появление филантропа

Уоррен Баффетт занимается благотворительностью

Как будут осуществляться пожертвования Баффетта?

Хотели бы вы получить эти $11 миллиардов в двадцать лет?

Баффетт – Гейтсу: Потрать мои деньги!

Корректировка по мифам

Кредитный кризис Оракула

Что думает Уоррен

Большой спор Баффетта

Из статьи. «Что Обама значит для бизнеса»

Метрика рынка по Баффетту: пришло время покупать

Из статьи «Оседлавшие бурю»

Баффетт заряжает

Из статьи. «Кого любят самые любимые?»

Вечный спасатель Баффетта

Клятва дарения

Задача на $600 миллиардов

Моя «Клятва Дарения»

Еще один Баффетт завоевывает Пекин

Почему инвестиции в акции лучше, чем в золото или облигации

Завершающая заметка от издателя

Благодарности