Михаил Кликин

Р — значит робот

Самый лучший внук

— Спи! — Он поправил одеяло и взял ее за руку. — Завтра у нас будет еще один день. Целый день, представляешь?

Она послушно закрыла глаза, улыбнулась:

— Споешь мне что-нибудь?

— Колыбельную?

— Просто песенку. Про снег. Про Новый Год. И про исполнение желаний.

— Спою. — Он знал очень много песен. А если подходящей песни не существовало, он сам ее придумывал.

«Снежинки — маленькие феи,

Кружат, скользят с небес к земле.

И на душе у всех теплеет,

И год встречаем мы в тепле…»

* * *

Его привезли перед Рождеством, два года назад, тихим снежным утром. Он лежал в большой черной коробке, похожей на гроб, и она, посмотрев на него, даже немного испугалась. Но потом он открыл глаза, улыбнулся и сказал:

— Здравствуй, бабушка. Как тебя зовут?

— Ангелина, — ответила она, отчего-то смущаясь.

— А я Джонни. Друг. Будем знакомы… — У него был приятный голос с легкой хрипотцой, так похожий на голос ее внука — единственного сына единственной дочери.

— Будем знакомы, Джонни, — сказала она, кутаясь в старое пальтишко, и не зная, радоваться ли этому знакомству.

* * *

Он закончил петь, помолчал немного, слушая ее дыхание, зная, что она не спит, а потом спросил:

— Помнишь, как мы встречали наше первое Рождество?

— Да. Ты приготовил индейку, а я сделала пирог.

— А потом я нарядился Сантой.

— И я тебя немного боялась.

— Ты просто еще не привыкла тогда.

— Да.

— Сейчас не так.

— Совсем не так.

— И дальше будет еще лучше.

— Да. И однажды он вернется.

— Обязательно.

— Спасибо тебе, Джонни. — Она не открывала глаз.

— Спи, Ангелина. — Он держал ее за руку.

* * *

Она выиграла его в лотерею. Купила билет у постучавшегося в дом распространителя, только лишь для того, чтобы этот напористый молодой человек поскорей убрался.

А ненужный билет этот принес ей счастье.

Ей было восемьдесят три года, она плохо видела и не очень хорошо слышала, она мучалась одышкой, и боялась за свое сердце. Она уже не верила, что ее жизнь может измениться. Она считала, что ее жизнь может лишь закончиться. Не то, что бы она ждала смерти, но она часто — вернее, постоянно — о ней думала.

А потом — после того Рождества — все вдруг переменилось.

И она уже не раз размышляла о том, как бы найти того коммивояжера и поблагодарить его.

* * *

Она заснула, и он осторожно отпустил ее руку.

В окошке светилась рябая луна, старинные ходики на стене звонко отщелкивали секунды, в каминной трубе вздыхал ветер.

— Он вернется, — прошептал робот Джонни. — Завтра или послезавтра. Я нашел его. Нашел для тебя…

Это было непросто.

Дочь Ангелины погибла в тридцать две года. Ее сына поместили в приют, разрешив бабушке навещать внука лишь два раза в неделю. Но она навещала его гораздо чаще, иногда забирала домой на несколько дней — воспитатели смотрели на это сквозь пальцы. Все же она была его бабушкой. Глупо запрещать ей видеться с внуком, даже если суд по каким-то причинам и решил иначе.

А потом внук пропал. Стал совершеннолетним, уехал учиться в другой город — и пропал. Первое время он напоминал о себе открытками — все они и сейчас лежат в ящике комода — а потом…

Потом он пропал совсем.

Но она ждала. Если не его самого, то хотя бы открытку. Может быть, на день рождения… Или на Рождество…

— Он вернется… На Рождество…

Рон Гедрок — так звали внука. Этим именем были подписаны все открытки. А почтовые штемпеля и незримые электронные маркеры послужили отправными точками для Джонни, с них он начал свои поиски.

Он многое узнал. И решил, что Ангелине знать это не следует.

У Рона Гедрока жизнь не сложилась. Сперва, вроде бы, все шло, как у людей, и не понять, где вдруг что-то треснуло, надломилось, повернулось. Не лучшей стороной повернулось…

Рон попал в тюрьму.

За мелкую кражу.

Он уже не учился и не работал, жил в каких-то трущобах, получал мизерное пособие, водился с сомнительными личностями, занимался сомнительными делами. За ним присматривала полиция, власти подозревали, что он связан с торговцами какой-то гадостью.

Но посадили его за то, что он украл из маркета два пакета сублимированного мяса.

— Я написал ему письмо. От твоего имени.

Рона Гедрока выпустят перед самым Рождеством. Он сам укажет место, где будет жить. Его подыщут работу. И будут присматривать за ним какое-то время. Незаметно и ненавязчиво.

— Он приедет к нам, бабушка Ангелина…

* * *

Джонни вешал над входной дверью гирлянду, и так увлекся, что не обратил внимания на то, как на улице остановился желтый кар, как хлопнула дверца, и скрипнула калитка.

Высокий человек в черном плаще и в мятой шляпе остановился на расчищенной дорожке и какое-то время следил за действиями робота. Потом он хмыкнул и громко сказал:

— Эй, железяка, правый край выше подними.

Джонни повернулся, сказал неуверенно:

— Я ровняю по косяку.

— А он перекошен, ты ослеп, что ли? Равняй по карнизу, бестолочь.

— Меня зовут Джонни. Я друг.

— А я Рон. Рон Гедрок. Слышал о таком, железяка?..

Рон Гедрок выглядел лет на сорок, хотя в действительности ему недавно исполнилось двадцать девять. Его обвислые, землистого цвета щеки были небриты, маленькие вялые глазки прятались под опухшими веками, серые подглазины были похожи на гниль.

— Да, Рон. Мы ждем тебя.

— Ты ждешь меня, железяка? — усмехнулся Рон. — А какое тебе до меня дело?

— Я друг бабушки Ангелины. А ты — ее внук.

— Ну-ну… Как старушка себя чувствует? Здорова? В разуме еще?

— С ней все хорошо.

— Честно говоря, я и не думал, что она жива… Пусти-ка меня в дом, железяка. Подвинься… Давно я тут не был…

* * *

Рождество они встречали втроем.

Бабушка Ангелина была необычно суетлива, она торопилась сделать как можно больше дел, произвести как можно больше движений, сказать как можно больше слов, будто боялась, что сейчас вдруг все завершится, и ее семья — ее настоящая семья — пропадет, разбежится, кончится.

Джонни, напротив, говорил мало, он старался держаться рядом с Ангелиной, подхватывая все, что валилось у нее из рук, помогая поднять то, что она поднять не могла, подсказывая ей имена и названия, которые она не могла вспомнить.

А Рон ел и пил. Неуверенно улыбался. И посматривал по сторонам.

Он оценивал дом.

— Ты совсем не изменился, — вздыхала бабушка Ангелина. — Ты всегда был похож на деда, и со временем это все заметней. Сколько же лет прошло?.. — Она вспоминала прошлое, и выцветшие глаза ее начинали блестеть влагой. Джонни подавал ей чистый платок, и она прятала в нем лицо. — Мама твоя ведь совсем молодая была… А губы у тебя от нее… А все остальное — от деда… — Она хотела встать, чтобы принести фотоальбом, но Джонни опередил ее. — Смотри, ты — вылитый он… — Она перелистывала страницы, показывала старые фотографии и сама не могла на них налюбоваться — она плохо видела, но зато хорошо помнила…

* * *

А потом был Новый Год — еще один семейный праздник, чуть менее пышный, но не менее радостный.

Они встретили его на улице; они смотрели, как распускаются в небе астры фейерверка. И Рон, глядя в небо, вдруг сказал:

— Я знаю, кто ты такой, железяка. Я догадался, да.

— Его зовут Джонни, — сказала Ангелина, и ахнула, когда очередной залп салюта расцвел в небе целым букетом.

А ночью, когда старая Ангелина спала словно ребенок, а железный Джонни в колпаке Санта Клауса сторожил ее сон, Рон спустился в подвал и что-то там делал почти до самого утра.

* * *

Новая жизнь вполне устраивала Рона. По крайней мере, на этом этапе. Старые дружки его потеряли, и он не очень расстраивался по этому поводу — за ним числились кое-какие долги, недостаточно большие, чтобы его начали искать, но весьма значительные для него персонально. Возвращаться к своим старым занятием он тоже не горел желанием — он понимал, что в этом случае рано или поздно снова угодит за решетку. А ему туда очень не хотелось.

Новая работа ему не то что бы нравилась, но он с ней смирился. Она была необходимой платой за свободу. И он не считал, что эта плата столь уж велика. На работе иногда было весело и порой интересно. За работу неплохо платили, и эти деньги он мог тратить только на себя — ему не надо было оплачивать квартиру и еду. Все это было у бабушки.

В некотором роде, он был ей благодарен. Он хорошо помнил, как любил раньше ее визиты, как ждал конфет и подарков. Что-то шевелилось в его душе и сейчас, когда он видел ее, слышал. Он понимал, что она любит его. Любит таким, какой он есть. Он не рассказывал ей, чем занимался все эти годы, и она, кажется, даже не знала, что он сидел в тюрьме. Но он не сомневался — узнай она все, ее отношение к нему не изменится.

Он — ее внук. Единственный родной человек.

Человек…

Было еще одно близкое существо. Не кошка, не собака, не хомячок какой-нибудь. Железяка с пластмассовым лицом, похожим на театральную маску.

Иногда Рон, глядя как Джонни ухаживает за бабушкой Ангелиной, чувствовал нечто похожее на ревность.

И злился.

Но еще больше он злился, когда думал о том, что за ним постоянно наблюдают.

Он ненавидел слежку с детства, с приюта. Там было полно камер, воспитателей и доносчиков. Нельзя было даже в туалет сходить тайно, интимно — в унитазы были встроены датчики, они фиксировали, кто воспользовался туалетом, как именно, в какое время, они анализировали испражнения и сообщали наверх, если в анализе было обнаружено что-то подозрительное… А потом был колледж и кампус. Рон думал, что студенческая жизнь будет куда более свободной. Он ошибся. Те же камеры, те же воспитатели, те же добровольные шпионы. Рон ненавидел доносчиков, а когда благодаря одному из них его вышвырнули из колледжа, он возненавидел их сто крат сильней.

Это они — камеры, воспитатели и доносчики — сломали ему жизнь.

Так думал Рон.

* * *

— Эй, железный друг, подойди. — Рон стоял возле открытого хода в подвал. — Помоги мне кое-что поднять.

— Да, конечно, — с готовностью отозвался Джонни.

Раз в месяц, обычно по субботам, Ангелина ходила в церковь. Роботов в храм не пускали, поэтому Джонни оставался дома. Он лишь провожал Ангелину до такси, а потом встречал ее у калитки. Она отсутствовала два часа — всегда.

Два часа одиночества. Один раз в месяц…

— Она скоро вернется, — сказал Рон подошедшему роботу. — А мы подготовим ей сюрприз.

Железные ноги опустились на металлические ступени. Реагируя на движение, зажглась подвальная лампочка.

— Что тебе поднять, Рон?

— Сейчас покажу. Спускайся, не загораживай проход…

В подвале было холодно. С водопроводных труб капала вода, на бетонном полу темнели пятна сырости.

— Так что ты хотел, Рон?

— Там, у дальней стены.

— Что именно, Рон?

У дальней стены стоял верстак, заваленный инструментами. Рядом громоздились картонные коробки, из-под них выглядывал огромным стеклянным глазом старинный монстр-телевизор.

— Здесь ничего нет, — Джонни крутил головой. Совсем как человек.

— Посмотри под ноги, — сказал Рон и нажал красную кнопку, свисающую с потолка на проводе. Утробно зарокотал мотор, установленный на чугунном основании, закрутились блоки, загремела цепь, наматываясь на толстый вал…

— Здесь трос, — сказал Джонни. — Просто трос.

— Не просто, — ответил Рон. — Посмотри внимательно, и увидишь, что это петля.

Стальной трос зашипел змеей, скользнул по бетону, оплел ноги Джонни, сдирая розовый теплый пластик кожи, взлетел к потолку.

— Что?.. — подавился вопросом опрокинутый, вздернутый Джонни.

— Хочешь знать, что происходит, железяка?.. — Рон накинул аркан на правую руку робота; левую руку поймал ржавым капканом, привязанным к длинной палке. — А ничего особенного… — Он натянул веревку, насколько мог, привязал свободный конец к скобе, торчащей из стены. — Я тебя четвертую, разделаю, распотрошу… — Палку с капканом Рон медной проволокой примотал к трубам. — Я ненавижу таких как ты.

— Но я ничего не сделал… — Джонни слабо трепыхался. Ему никогда раньше не приходилось висеть вниз головой, и сейчас ему казалось, что весь мир перевернулся. — Я — друг.

— Вы всегда называете себя друзьями… — Рон шагнул в сторону, наклонился, поднял тяжелое кайло. — Вы говорите, что хотите сделать как лучше… — Он перехватил отполированную рукоять, сплюнул на бетонный пол. — Говорите, что заботитесь о моем благе… — Он тяжело дышал, глаза его сузились, как у снайпера, выбирающего жертву. — Говорите, что лучше меня знаете, что мне надо. И следите, следите, следите. Ненавижу!..

Первый удар пришелся роботу в висок. Взвизгнув, смялся металл черепа, посыпалась стеклянное крошево разбитого глаза, вязкое масло — словно загустевшая мертвая кровь — тонкой ниточкой черкнуло пол, нарисовав на нем черный иероглиф.

— Я знаю, ты работаешь на них. Они смотрят на меня твоими глазами. Они слышат меня твоими ушами. Ненавижу!..

Второй удар выбил Джонни решетку динамика. Шмотком мяса отлетела к верстаку оторвавшаяся силиконовая губа. Белая пена залила развороченный рот.

— Ты вещь. Наша вещь. Что хочу, то и сделаю. А ты не смей делать то, что я ненавижу!..

Третий удар вспорол жестяной бок, вывалил наружу требуху проводов и шлангов.

— Я хоть иногда хочу быть собой… Я хоть иногда хочу быть один…

Рон, тяжело дыша, отложил кайло. Руки его дрожали, уголок рта подрагивал.

— Уж извини, железяка. Тут уж или я, или ты…

Он взял с полки дисковую пилу и воткнул вилку в розетку удлинителя.

У него было запасено еще много инструментов.

* * *

— А где Джонни? — спросила бабушка Ангелина, удивившись тому, что у калитки ее встретил не робот, а внук.

— Пошел в магазин. И пропал. — Рон выглядел встревоженным. — Вот уже полчаса как должен был вернуться. — Он посмотрел в конец улицы, словно действительно ожидал там увидеть Джонни. — Может, случилось что?

Они направились по тропинке к дому, то и дело оглядываясь.

— У нас же все есть, — недоумевала бабушка Ангелина. — Он же вчера весь холодильник забил.

— Он хотел что-то особенное купить. Сюрприз сделать.

— Это так на него похоже… Он ведь вернется, правда? — бабушка Ангелина остановилась перед крыльцом и с надеждой посмотрела на внука.

— Конечно, вернется, — заверил ее Рон и осторожно взял за руку.

* * *

Три недели она почти не спала, прислушивалась к каждому шороху на улице, подолгу сидела у окна, часто выходила на улицу, иногда забывая одеться, стояла, держась за невысокий забор. У нее пропал аппетит, к ней вернулись забытые болячки — бабушка Ангелина стремительно возвращалась в свой возраст.

А Рон делал вид, что занят поисками.

— В магазине его не было, — докладывал он. — Соседи тоже ничего не видели…

— Может, заявить в полицию?

— Я уже это сделал…

Полицейские приехали на обычном такси. Они были похожи на обожравшихся охотничьих псов, у них были ленивые умные глаза и слюнявые вялые рты. Рон запретил Ангелине разговаривать с ними, он отвел их в сторону, и долго объяснял, агрессивно жестикулируя, что у старушки пропал кот Джонни, и она сейчас немного не в себе, а кот был породистый, возможно, он не просто сбежал, а его увели, украли, и было бы неплохо его вернуть, ведь таких котов немного, он почти чемпион, а бабушка в нем души не чает, чуть ли не за члена семьи считает, почти что за человека, иногда даже заговаривается…

— Они сказали, что роботов часто воруют, — отчитывался Рон, когда полицейские убрались. — Находятся умельцы, которые их перепрограммируют.

— Но он живой?

— Живой, — соглашался Рон, хотя точно знал, что Джонни мертв.

Джонни никогда не был живым.

— Может, все же, он вернется?

— Все может быть. Могло так получиться, что у него в мозгу что-то замкнуло, и он просто заблудился… Как знать…

Шли дни, и бабушка Ангелина постепенно стала привыкать к тому, что Джонни больше нет рядом. Но иногда она надолго уходила в свои мысли, цепенела, вздыхала тяжело, и Рон знал, о чем она сейчас думает, что вспоминает.

Шли недели — Джонни не возвращался, а бабушка Ангелина все еще его ждала. И бывали моменты, когда Рон, глядя на нее, жалел о том, что он сделал.

И злился…

А потом кончилась зима.

А потом было лето.

* * *

— Вряд ли Джонни вернется, — сказала она однажды, и Рон вздрогнул. Он не ожидал услышать это.

— Прошло слишком много времени, — сказала она задумчиво и посмотрела на ходики. Она уже давно не видела ни стрелок, ни цифр, но последнее время она стала замечать, что не может разглядеть и циферблат.

Ее зрение ухудшалось.

— Наверное, я скоро совсем ослепну, — вздохнула бабушка Ангелина. — А потом умру… Как жаль, что роботам нельзя ходить в церковь. Значит, мы не встретимся и на небесах…

Рон молчал.

— А может быть я умру раньше, чем ослепну. Это было бы хорошо.

— Ты проживешь еще долго. — Он погладил ее руку, и вспомнил, как это делал Джонни. — С тобой все будет хорошо.

Она улыбнулась ему:

— Спасибо… Я так рада, что ты нашелся. Что ты сейчас рядом. Я так этого ждала. Много-много лет…

Рон смутился. Спросил неуверенно, тихо:

— А ты… ты ждала меня так же, как ждешь его?

Она не услышала.

Но Рон знал ответ. И злился.

Злился на себя.

* * *

Лето прошло незаметно.

Осень тянулась долго.

А потом высыпал снег, и время застыло совсем.

Бабушка Ангелина лежала в постели и тихо болела. Она совсем ослабела; иногда казалось, что ей не хватит сил для следующего вдоха. Рон сидел рядом и дышал вместе с ней.

— Помнишь наше прошлое Рождество? — спросил он. — Я тогда так объелся, что едва поднялся из-за стола. А ты все рассказывала о маме, о дедушке, обо мне…

— А потом Джонни принес альбом с фотографиями, — чуть слышно сказала бабушка Ангелина.

Рон кивнул.

Они молчали так долго, что автоматика притушила свет, решив, что люди заснули. Но Рон встрепенулся, и матовые лампочки вновь накалились.

— Скоро новое Рождество. И Новый Год. Ты веришь в чудеса, бабушка? Я помню, ты всегда мне говорила, что они есть… Я помню твои чудеса…

На стене ходики звонкими щелчками отмеряли время. И Рон вдруг понял, что если бабушка умрет, то эти старинные часы остановятся. И тогда умрет сам дом — ведь ходики — это его сердце.

А вместе с домом умрет и время.

Время его короткого детства.

* * *

Темной тихой ночью за день до Рождества, когда бабушка Ангелина спала, Рон спустился в подвал и до самого утра что-то там делал.

* * *

— Просыпайся… — что-то холодное коснулось ее руки. — Просыпайся, бабушка Ангелина.

Она открыла глаза.

Светлое блестящее лицо склонилось над ней.

— Джонни? — выдохнула она, не сомневаясь, что видит сон.

— Это я. Джонни. Друг… — Его голос был похож на голос внука. — Я вернулся, но ненадолго.

— Ты… — Она чуть приподняла голову, пытаясь разглядеть черты его лица. — Где ты пропадал? С тобой что-то случилось?

— Меня сбил кар, когда я переходил дорогу. Но эти люди подобрали меня и отремонтировали. Если бы не они, я был бы сейчас на свалке.

Она провела сухой рукой по его лицу, поняла, что у него нет одного глаза, а правый висок помят.

— Так я не сплю? Это правда ты?

— Я. — Он улыбнулся ей — она поняла это по его голосу. — Джонни. Твой друг.

— Я так ждала, — она беззвучно заплакала. — Так ждала… Я уже не верила… А где Рон? — спохватилась она, и ее глаза прояснились.

— Он спит. Не надо, чтобы он меня видел.

— Почему?

— Мне кажется, он меня не любит. Пусть спит.

— Я скажу, что ты приходил.

— Ладно… — Он взял ее за руку. — Ты болеешь?

— Да… Немного… — Она прикрыла глаза. — Джонни…

— Что?

— Почему ты не можешь с нами остаться?

— Те люди. Они вложили в ремонт много денег. Я признателен им, я все должен отработать. И у них есть маленькие дети. Я не могу их оставить. Может быть, позже. Но только не сейчас. Они так ко мне привязались…

— Тебе хорошо с ними?

— Да. Мне там нравится. Но я постоянно вспоминаю о тебе.

— Джонни… — Она крепко сжала его железные пальцы, не зная, что делает больно внуку. — Джонни…

— Выздоравливай… — Его голос дрожал. — Я еще приду. Скоро. На Новый Год. Я буду тебя навещать, ты только поправляйся…

* * *

Она поправилась.

И жила еще долго. Потому, что рядом с ней был любимый внук Рон. Потому, что иногда ее навещал старый друг Джонни.

Странное дело — Джонни появлялся, лишь когда Рон куда-нибудь уходил; они словно специально избегали встреч. Но иногда бабушка Ангелина просила Джонни что-нибудь спеть, и когда она слушала его песню, ей начинало казаться, что сейчас, здесь они собрались все вместе — все трое — ее настоящая крепкая семья.

«Снежинки — маленькие феи,

Кружат, скользят с небес к земле.

И на душе у всех теплеет,

И год встречаем мы в тепле…»

Именно эту колыбельную когда-то давным-давно она пела своему маленькому внуку.

Именно эту колыбельную так любил петь ей Джонни.

Рядовой #73029

Война — дело простое: делай в точности так, как делают остальные, и всё будет в полном ажуре.

Это я понял в первой же своей заварушке на Адэли-8, когда нас сбросили на поверхность в посадочных капсулах, забыв предварительно провести инструктаж. Потом опомнились, конечно, дослали по инфоканалам и боевую задачу, и планы местности, и шифры для радиообмена с соседями, и координаты целей… Но у меня-то с этими инфоканалами всегда были… гхм… проблемы, я-то ничего сверху не получил. Вот и пришлось приноравливаться: все куда-то побежали, и я побежал, все стрелять начали, и я огонь открыл…

Если говорить честно, я вояка посредственный. Но начальство считает иначе. А наш сержант, например, так и вовсе меня за героя держит.

Оно и понятно, почему: я два раза его стальную шкуру спасал. Если б не моя смекалка, лежал бы он сейчас грудой металлолома на каком-нибудь третьесортном промышленном астероиде, ждал бы переплавки. Ну или капремонта, если б повезло.

Нам, рядовым рубакам, ремонт после ранения не светит — много чести. Всё более-менее ценное с шасси снимут, а остальное в печь. Технологии на месте не стоят, вот и получается, что вместо ремонта лучше из двух старых солдат одного нового, современного, сделать.

И в этом плане мы с сержантом уникумы: таких долгожителей в батальоне больше нет.

Шутка ли: мы с ним в битве при Хасотосе участвовали. А она во все учебники вписана, её человеческие дети в школах проходят. Никто, правда, точно сказать не может, кто там победил. В учебниках Унии пишут, будто это они сражение выиграли — потому, мол, что их потери меньше наших были. А в школах Лиги учат, что победа досталась нам — поскольку позиционно мы оказались в выигрыше, и это позволило впоследствии оттеснить врага аж к Поясу Дэвила.

У нас с сержантом свое мнение на этот счет. Но мы помалкиваем. Это первейшее правило воинской дисциплины и порядка — «Помалкивай!»

Собственно, если бы это правило на всю жизнь распространить, то проблем бы у нас у всех сильно бы поубавилось. Как знать, может и война бы не началась, если бы кое-какие люди в кое-какое время немного помолчали.

Впрочем, не подумайте, что мне что-то не нравится, что я жалею о чем-то. Нет, совсем наоборот. Мне война по душе. Всегда мечтал был солдатом. Буквально — грезил. Книжки старинные читал про те времена, когда роботов не существовало, и люди воевали сами. Смотрел древние фильмы и хронику. Славная дикая эпоха! Эх, если бы люди изобрели машину времени, я обязательно отправился бы туда — во времена Ганнибала, Александра Великого, Наполеона и Гитлера…

Сейчас люди воевать разучились. Да и зачем им это? За людей теперь воюют киберсинтетические механизмы, роботы, проще говоря. Мы, то есть. Великие могучие армии вот уже триста лет бьются за интересы двух человеческих систем: Унии Звездных Корпораций и Лиги Свободных Правительств. Уже три века с переменным успехом сражаются в межзвездном пространстве космические флоты, на кораблях которых нет ни одного человека. Три сотни лет космические роботы-десантники захватывают промышленные планеты Пограничного Пояса, с тем, чтобы через несколько дней, месяцев или лет всё же уступить их врагу. Три века идет вооруженная борьба за ресурсы, за инфомагистрали, порталы, технологии. Три века люди двух систем пытаются доказать друг другу преимущество их порядка, их устройства: Уния хочет поглотить Лигу, Лига желает присоединить к себе Унию. В это долгое противостояние вовлечены сотни звездных систем, тысячи больших и малых планет, непригодных для жизни человека, но нужных для существования человечества.

Обитаемые же планеты война щадит и обходит стороной. Хотя, казалось бы, рецепт победы прост: несколько ударов в тыл врага, стремительный налет на мирные человеческие города, ядерная бомбардировка двух-трех планет — и деморализованный противник сдается, умоляя о пощаде.

Но нет, не так всё просто. Люди отлично понимают, что подобная тактика приведет к гарантированному уничтожению обеих воюющих сторон. Потому Уния и Лига в первые же дни Обострения заключили соглашение, заглавный пункт которого гласит, что боевые действия не могут вестись ближе, чем в микропарсеке от границ обитаемых звездных систем. А для пущей гарантии в электронные мозги каждого робота люди вложили запрет на причинение вреда человеку. Забавно, если подумать: здоровенная могучая махина в десять метров высотой, вся в бронепластинах, с энергощитами, с ракетной установкой на торсе, с плазмоганом, гауссрайфлом, лазершотом — это я вам сейчас нашего сержанта описываю — а перед любым человечком, самым крохотным, самым ничтожным, спасует; волосинку на его голове не тронет.

Впрочем, вы это и без меня отлично знаете.

Но, право слово, смешно, если задуматься.

Вот сержант над этим не задумывается. Да и мне бы не надо.

Но я порой забываюсь и тогда думаю. И прихожу к мысли, что люди не зря эту защиту разработали и каждому роботу в подсознание намертво вплавили. И война тут дело второе, если не десятое. Люди нас опасаются, не доверяют нам в полной мере — вот это и есть основная причина; вот потому такую блокировку и ставят в каждого воина, кем бы он ни был.

Боятся люди, что мы против них выступить можем.

Договоримся, объединимся — и поработим изнеженное человечество. Плевое дело, вообще-то, если подумать.

Только зачем оно нам?

Мы нашей жизнью довольны. Люди живут своими порядками, а мы своими. Они прозябают в офисах и квартирах, а мы ходим в атаки и захватываем плацдармы.

Нет уж, я свое дело ни на что другое не променяю. Я отлично знаю, каково это — сидеть в офисе. Я не всегда боевой машиной был. Это даже по виду моему заметно. Я уж привык, что любой новичок обязательно ко мне подойдет и спросит, отчего я такой малорослый и неказистый. У меня и ответ давно заготовлен: я, мол, раньше уборщиком работал, а в армию попал после нашего разгрома на Ларли-2. Тогда всех подчистую гребли — и носильщиков, и мойщиков, и даже полотеров. Лиге тяжело приходилось, любая железка с шестнадцатибитным брэйн-процессором в бой отправлялась. Дело на поток поставлено было: вычистят какому-нибудь уборщику мозги, зальют в них три Устава и Положение Десантника, снабдят ночным видением, плазмоган к манипулятору привернут, коммуникационный комплект усилят военными наворотами — и добро пожаловать в армию, салага!

Много нас тогда служить пришло — малорослых и неказистых.

Из всех только один я и остался.

Потому и считает меня сержант за героя.

А я не герой вовсе. Я вояка посредственный. Просто я правило знаю: делай в точности так, как делают остальные, и всё будет в полном ажуре.

* * *

Ах да, я же про ранение должен рассказать!

Ну, в общем, двенадцатого водолея по универсальному календарю, в три сорок семь по звездному времени поступил приказ переброситься в точку альфа-зет-каппа, десантироваться на поверхность Хеммы-два и подавить сопротивление противника в районе промышленных зон номер шесть, семь и восемь. Мы к тому моменту вдоволь намариновались на базе — начальство решило дать нам передышку после Тату-девять, но нам, честно говоря, отдых был в тягость. Так что новое задание мы приняли воодушевленно: сержант, помнится, на радостях переборку сломал.

В четыре ноль девять мы уже грузились на десантный корабль. В четыре двадцать восемь поднялись. Когда прыжок-переход был, точно сказать не могу, у меня от них всегда в голове помутнение. А десантирование началось — это я точно помню — в шесть сорок. Выбрасывали нас обычным способом — сперва ставили ложные цели и помехи, потом отстреливали в капсулах.

Работали мы по привычной последовательной схеме: первая группа заняла периметр квадрата высадки, вторая группа провела зачистку внутри периметра, третья вышла на разведку, четвертая, пятая и шестая развернулись для основного удара. Особых сюрпризов не случилось, разве только уцелевший после орбитальной бомбежки дот, почему-то не замеченный разведывательными флайботами, расколотил в труху трех наших бойцов, прежде чем сержант накрыл его пи-ай-ракетами. Противник опомниться не успел, а мы уже захватили две зоны из трех. Но вот с последней пришлось повозиться — взять ее в лоб не получилось, и мы, потеряв шестерых парней, были вынуждены отступить и закрепиться в каком-то полуразрушенном бетонном корпусе.

Едва мы заняли оборону, враг пошел в контратаку. Два десятка шагающих роботов класса «Голем-Си» под прикрытием сотни флаеров-камикадзе, и это не считая всякой мелочи вроде колесных спидеров — от такого зрелища даже титановый зад может обделаться. Уж чего-чего, а встретить «Големов» мы не ожидали — разведка их почему-то не увидела. Вообще, складывалось впечатление, что нас заманили в подготовленную засаду. Но сержант, молодец, не растерялся, сориентировался мгновенно, связался с орбитальными бомбардировщиками, потребовал огня, навел целеуказатели на шагающих «Големов». Опоздай он секунд на тридцать — и ничего бы не вышло.

Вам доводилось видеть орбитальную бомбардировку?

Впрочем, да, понимаю, что глупость спросил.

В общем, врага мы на какое-то время задержали, но и сами при этом пострадали. Сержанту на такие мелочи, впрочем, было плевать: он поднял нас, кто мог встать, и, пока не осела пыль, не погасло пламя, и не развеялся дым, погнал маршем во фланг противнику. И вот тут нам здорово пригодились два дрона, которых сержант, невзирая на насмешки, всегда и всюду таскал с собой в кевларовой мошне. Этих малышей сержант напустил на одного из уцелевших, но дезориентированных «Големов», когда тот вышел из плотной радиоактивной пелены, светящейся от микроразрядов, и наткнулся на нас. Дроны тут же просочились под бронелисты шагающего гиганта, отыскали уязвимые нейрохабы и, обманув иммунную систему, присосались к их открытым портам. Пять секунд — и этот «Голем» перешел на нашу сторону. И, надо сказать, очень вовремя: нас уже обнаружили. Два спидера с установками ОРТП и тяжелый гусеничный тральщик попытались нас задержать, но подчинившийся дронам «Голем» превратил их в пыль. Двумя секундами позже налетели флаеры. Они атаковали нас, но гибли десятками от плазменных плетей «Голема» — враг не успел еще понять, что мы захватили его боевую единицу. Так наш отряд и ворвался на территорию последней базы: «Голем» обвалил стену, сержант пустил в пролом пару фугасов, Сорок Восьмой, защищая тыл, разложился в стационарную лазерную турель, Тридцать Пятый максимально закрылся, свернулся колобком и выкатился на вражескую территорию.

И вот тут началась бойня.

Нас ждали — теперь я в этом не сомневаюсь. Черт его знает, что размещалось на этой проклятой восьмой зоне, но силищу враг собрал здесь изрядную. Тридцать Пятый, пытаясь установить спайсканнер, под огнем продержался ровно две секунды — а ведь мы все подпитывали его защиту. Он раскололся, будто орех; развалился на кусочки и вспыхнул. Следом рухнул наш «Голем» — какое-то время он еще ворочался и хлестал врага шнурами плазмы, но это была агония. Сотни инсектов буравили его тело, и он ничего не мог с ними поделать, поскольку его иммунные механизмы были отключены нашими дронами. Мгновенно погибли Третий и Двадцать Второй — мощнейшие направленные ЭМИ выжгли им мозги.

Мы провалили задание — это стало очевидно для всех, кроме сержанта. Он словно обезумел — выпустив весь боезапас, бросился в рукопашную.

Вот тогда-то меня и ранило. И я даже не понял, что это было за оружие, — мне просто отсекло руку. Атмосфера на Хемме-два весьма и весьма условна, а сила притяжения в три раза меньше земной. Так что кровища из меня брызнула настоящим фонтаном. Экзоскелет развалился, я повис на ремнях в двух метрах от поверхности, почти теряя сознание. Манжеты скафандра уже затягивались, устраняя утечку воздуха и одновременно пережимая обрубок конечности. Медицинский модуль, висящий на заднице, что-то вколол мне — наверное, противошоковое и обезболивающее. И я вырубился.

Не мгновенно, нет.

Я всё же успел увидеть, что бой прекратился. Поразительное зрелище, надо отметить: будто само время остановилось, и всё вокруг замерло, застыло. Только что мир был полон движения, только что огромные механизмы с воем, ревом и грохотом уничтожали друг друга всеми возможными способами — и вдруг в одно мгновение они встали в нелепых позах — будто играли в «море волнуется раз». Я словно внутри фотографии очутился. Лишь дым и пыль растекались спокойно, трепыхалось пламя, и в отдалении медленно рушилось какое-то нелепое здание, похожее на перевернутый свадебный торт.

Я решил, что умираю, — вот с этой спокойной мыслью я и вырубился.

* * *

Понимаю ли я, что случилось?

Да, конечно. Теперь понимаю. Чего же тут непонятного?

Сражающиеся боевые машины вдруг обнаружили, что среди них находится человек. Более того, они увидели, что человек ранен — причем, ранен кем-то из них. Для роботов это был своего рода шок. И я отлично их понимаю — я так долго притворялся роботом, что мое мышление в чем-то стало похоже на ихний квазиразум.

В электронных мозгах сработала главная блокировка. И все боевые машины остановились, чтобы не причинить мне вред — вольно или невольно. Более того, они сообщили о происшествии своим товарищам — тем, кто не мог меня увидеть. И те тоже встали.

На Хемме-два в одну секунду прекратились все боевые действия. Никто даже сигнальную ракету пустить не смел.

Понимаю ли я ответственность?

Какую такую ответственность?

Ну… Насколько я знаю, Трибунал собирался уже трижды, но Заседатели так и не придумали, за что меня можно наказать. Я ничего не нарушал, я чист перед законами — гражданскими и военными. Общественность, насколько я знаю, вся на моей стороне. Инфосфера гудит. Меня заочно наградили каким-то там орденами, меня уже именуют последним человеческим героем. Да-да, не удивляйтесь! Пусть я и нахожусь тут в некоторой изоляции, но кое-какие новости до меня, знаете ли, доходят. Вы не первый журналист, кто меня посещает… Что? А кто же вы?.. Постойте-постойте! Если вы не журналист, то для чего я тут перед вами распинаюсь?..

Что вы говорите?.. Что значит «предательство»? Какая «диверсия»? Что за чушь… Подождите, не так быстро… Неужели?.. Вы что, серьезно?.. Они все отказались воевать? Армии Лиги и Унии договорились и сложили оружие? И уже несколько дней никаких боевых действий? Войне конец? Совсем? Но как же это?!.

Да… Да…

Понимаю…

Не могу поверить…

Значит, они решили, что если у одного человека получилось так долго притворяться роботом… и воевать… то среди них могут скрываться и другие люди… Они не могут теперь рисковать… Пока есть ничтожная вероятность причинить вред человеку… воевать они не будут… А я показал, что такая вероятность есть всегда… что она отлична от нуля…

Но я же не думал… я же не хотел…

Как же так?..

Как же…

Как…

* * *

Вы все еще здесь?

Подите прочь!

Нет.

Нет.

Хватит. У меня нет ни малейшего желания вас выслушивать.

Ну чего непонятного? Вы мне только что жизнь сломали. Ладно, не вы персонально, я понимаю. Вы принесли мне известие, что моя жизнь потеряла смысл, — так правильно? Мне от этого не легче.

Хватит уже разговоров. Вам меня всё равно не понять.

Я же с трех лет мечтал стать военным! Всю сознательную жизнь я, не обращая внимания на насмешки, готовился быть солдатом! Я обманом пришел в армию, и я очень неплохо воевал! Сержанта моего спросите. Он вам расскажет, какой я первоклассный солдат, как я в одиночку завалил Треножник Хаоса, как разнес Дикий Улей, как…

Ах, что я тут перед вами распинаюсь? Что вы можете знать о войне?

Ну и что? Ну, министр, ну, оборо… Чего?!

Вы — Министр Обороны и Экспансии Лиги?.. Ха-ха! Мне кажется, эту должность пора сокращать.

Реформировать?..

Менять в корне?..

Создать с нуля новую армию?..

Погодите… Вы это серьезно сейчас? Новая армия — из людей? И никаких роботов? И я — главнокомандующий?.. Не смешите меня!

А почему такая спешка? Ах да, Уния! Они уже ищут рекрутов? Бесполезное дело, я считаю. Нам нечего бояться. Современные люди слишком изнежены, трусливы и самолюбивы. Уния не найдет ни одного солдата… Что?! Тысячи?! Добровольцы?! Вдохновленные моим примером?!

А как у нас?.. То же самое?!

Невероятно!

Нет. Нет. Я не могу быть командующим. И офицером не могу.

Я боец. Солдат.

Да, конечно же — воевать я пойду. С великой радостью. Лучше бы рядовым. Но могу и сержантом, раз вы так считаете. Поделюсь всем, что знаю, что умею, натаскаю — это без вопросов. Понимаю, что это мой долг. Благодарю за доверие. Точно так: война — мое призвание. Разве не об этом я весь день сегодня толкую?

Спасибо, господин министр!

Когда в строй? О, я готов уже завтра! Да, чувствую себя нормально. С протезом никаких проблем. Он даже лучше моей прежней руки, и немного похож на манипулятор сержанта.

Что? Мое имя? А вы разве не знаете?

Номер семьдесят три ноль двадцать девять — вот мое полное имя.

А для друзей я просто — Двадцать Девятый.

Да. Именно. Вот прямо так и запишите.

Сержант номер…

Вот теперь всё верно.

Теперь всё правильно.

Небеса для роботов

— Мама, а когда роботы ломаются, что с ними бывает? — спросила маленькая девочка, необычайно тихая и задумчивая. Она только что вернулась с игровой площадки, откуда уже не раз приносила странные вопросы.

— Ты о чем, доча? — Мама была занята. Она вязала — это было ее новое увлечение, которому она обучалась в клубе архаического искусства. Справиться со спицами было непросто, и мама, прикусив кончик языка, сосредоточилась на работе. В клубе говорили, что вязание расслабляет, но пока что это кропотливое занятие вызывало лишь раздражение и досаду.

— Роботы умирают? — спросила дочка. — Как люди?

— Нет… — устало сказала мама и надолго замолчала, считая про себя непослушные петли. Серьезная девочка с опаской смотрела на острые длинные спицы. Они казались живыми и опасными. Встревожившись молчанием дочери, мать подняла на нее глаза, вздохнула и отложила вязание.

— Ну что на этот раз? — спросила она.

— Роботы умирают, — девочка была готова заплакать. — Мне дядя сказал.

— Какой дядя?

— С бородой.

— Он тебя обманул. Роботы просто ломаются. Они не живые. Поэтому они не могут умереть.

— Их выбрасывают на свалку. — Девочка прижалась к маме. — А они там еще шевелятся, еще живут. А потом ржавеют и совсем умирают.

— Глупости! — Мама рассердилась. — Это тебе тот дядя сказал?

— Да.

— Хотела бы я его видеть! Такие вещи ребенку рассказывать!

— Он за дверью, — девочка всхлипнула. — Он хочет с тобой поговорить. Про нашего Роба.

Мама грозно глянула на входную дверь и встала; лицо его закаменело, глаза выстыли, губы поджались, руки уперлись в бока.

— Войдите! — грозно сказала она, и дверь, подчинившись хозяйке, открылась.

На низеньком крылечке мялся высокий человек в строгом, немного старомодном костюме.

— Чего вам надо? — Хозяйка дома встала перед порогом, загородив собой проем. Сейчас она была похожа на сурового стражника, стерегущего вход в крепость. — Мы ничего не покупаем и не продаем, нас все устраивает, и мы не хотим ничего менять.

Мужчина, кажется, смутился. Если он и был коммивояжером, то, наверное, весьма неудачливым.

— Извините, — тихо сказал он, стараясь не смотреть на женщину, но не зная, куда еще можно смотреть. — Я представляю компанию «Небеса для роботов». Это новая компания, мы обладаем несколькими патентами на уникальные технологии, и можем предложить вам уникальную услугу…

Женщина пренебрежительно рассматривала мужчину и думала о том, какой же он запущенный, наверное, холостой, одинокий, а в доме, наверняка, лишь робо-хозяйка устаревшей модели, только она может так выгладить костюм…

— … Вы задумывались о том, что бывает с роботами, когда они ломаются? Вы знаете, что их свозят на свалки, где они годами дожидаются переработки? При этом, большинство из них остается в сознании, их электронные мозги продолжают жить все это время, и последняя картина, которую они видят — это опускающаяся пластина пресса, испачканная маслом…

— Роботы — вещи, — безапелляционно заявила женщина и нажала кнопку, закрывающую и запирающую дверь. Но мужчина неожиданно резво сунул в проем ногу, вклинился плечом.

— Роботы не вещи! — возвысил он голос. — Их разум не похож на человеческий, но они способны отличать добро от зла, а это показатель их разумности. Неужели вы не любите своего домашнего робота? Разве не считаете его членом семьи? Неужели не испытываете благодарность, глядя, как он делает всю работу по дому?

— Ма… — жалобно сказала девочка и потянула маму за подол. — Я не хочу, чтобы нашего Роба на свалке…

— Послушайте, — раздраженно сказала женщина. — Вы напугали моего ребенка и вторглись на частную территорию. Если вы сейчас же не уберете свою ногу из моего дома, я вызову полицию.

— Мы порадуем вашего ребенка! — воскликнул мужчина, и не думая отступать. — Мы предлагаем вам бесплатно воспользоваться услугами нашей компании! Совершенно бесплатно! На правах первого клиента! Вы не заплатите ничего! Абсолютно ничего!

— Ну, ма-а-а… — просительно протянула девочка, глядя на маму снизу вверх. — Ну пожалуйста…

Слово «бесплатно» было подобно заклинанию, способному размягчить камень. Женщина отпустила красную кнопку и приказала двери открыться.

— Вы меня не обманываете? — спросила она.

— Наша компания только начала свою работу и сейчас мы проводим акцию, предоставляя первой сотне клиентов наши услуги совершенно бесплатно.

— Так чем же вы занимаетесь? — спросила женщина. — Только покороче, пожалуйста.

— Мы предлагаем сохранить разум вашего любимого робота в особом месте, которое мы называем кибер-раем. Технологически это несложно. Мы создаем программную модель мозга вашего робота и помещаем ее в виртуальную среду, не забыв, конечно же, обо всех интерфейсных связях: зрении, тактильных ощущениях, слухе. Фактически, робот, оказавшись в кибер-рае, не заменит подмены, виртуальный мир покажется ему столь же натуральным, как и реальность. Обычно, для каждого робота мы воссоздаем привычную ему обстановку: квартиру с мебелью, виртуальных хозяев, о которых он должен заботиться, виды из окон, привычный шум. Но по желанию наших клиентов мы можем что-то изменить, как-то облегчить любимому роботу загробное существование…

— Я же просила покороче, — недовольно сказала женщина, и высокий мужчина заторопился:

— Мы можем обеспечить практически вечное существование вашего робота. Мы избавим его от страданий, от старости, от беспомощности, от осознания ненужности. Мы дадим ему новую жизнь, яркую и наполненную смыслом. Мы отправим его в рай.

— Мама, — тихо сказала девочка. — Если наш Роб умрет, пусть он попадет в рай.

— Ну, хорошо, — вздохнула женщина, жалея о потраченном времени. — Если это действительно бесплатно, то я, в принципе, не против. Но мне надо посоветоваться с мужем.

— Да, конечно, — улыбнулся мужчина в старомодном костюме. — Я зайду вечером, чтобы провести предварительное сканирование.

— Завтра, — холодно сказала женщина.

Высокий мужчина кивнул и довольно подмигнул повеселевшей девочке.

* * *

За ужином им было что обсудить кроме обычных тем: погоды, предстоящих выборов и блюд, приготовленных Робом.

— Небеса для роботов… — задумчиво проговорил Лон Текель, глава семейства, отец девочки. — Занятная идея. Непонятно даже, почему никто раньше до этого не додумался.

Ата Текель, жена Лона и мать девочки, сидела напротив мужа, острым ножом резала отбивную на маленькие кусочки и раздраженно думала о том, что Роб мог бы подать мясо уже разрезанным, ведь он знает ее привычки…

— Значит, рай… — Лон хмыкнул, посмотрел на домашнего робота, навытяжку стоящего в шаге от стола, в двух шагах от двери на кухню. — Послушай, Роб, — сказал хозяин дома, и робот чуть наклонил пластиковый корпус, изображая внимание. — Как ты себе представляешь рай?

— Не понимаю вопроса, — сказал Роб, и эластичная пластмасса бледных губ растянулась — робот легкой улыбкой просил извинить его за бестолковость.

— Что доставляет тебе удовольствие? — задал наводящий вопрос Лон.

— Выполнять то, для чего я создан, — без запинки ответил Роб. — Служить вашей семье.

— Тебе не хочется отдохнуть от работы?

— Работа доставляет мне удовольствие, потому что я для нее создан.

— Может, ты хочешь что-то поменять в своей жизни?

— Я не хочу менять свою жизнь. Моя жизнь — это работа. Я для нее создан.

— А если я дам тебе так много работы, что ты с ней не справишься, что тогда?

— Это будет плохо, потому что я должен справляться с работой…

Ата Текель поморщилась, когда в мясе ей попался крохотный осколок кости.

— Отстань ты от него, — сказала она мужу. — Тебе словно поговорить больше не с кем.

— Я просто хочу разобраться, — ответил Лон и вернулся к трапезе.

— Роба! — Девочка Ода, доев кашу, спрыгнула со стула, подбежала к роботу, схватила его за мягкие пальцы, потянула вниз.

— Да, маленький человечек, — улыбающийся Роб послушно наклонился.

— Что будет, если ты умрешь?

Робот вздрогнул. Пальцы его сделались крепкими, словно железные прутья. Зрачки глаз сузились, потемнели.

— Я не смогу выполнять работу, — помедлив, проговорил Роб. — Это плохо. Очень плохо. Я не хочу умирать…

* * *

Ночью Ата Текель видела сон.

Она была в раю. Безмозглая, словно робот, она отдавала домашнему слуге короткие команды, и тот с радостью спешил их исполнить. Рядом были Лон и Ода, немногословные, спокойные, неживые, они хаотично двигались по дому, перемещались с дивана на кровать, с кровати на кресло, надолго замирали перед работающим телевизором, смотрели в окно, рассаживались вокруг стола и требовали еды.

И Роб с готовностью мчался на кухню.

А потом он мыл посуду. И стирал белье. И мыл полы. И пылесосил ковры. И вытирал пыль. И чистил аквариум… Он играл с хозяином в шахматы, и помогал хозяйке распутать пряжу, он возился с Одой и готовился встретить ее бабушку…

Время тянулось, сон не кончался, и Ата точно знала, что впереди у нее вечность.

Она командовала роботом, и тем самым прислуживала ему.

В раю роботов Ата Текель стала рабом слуги…

* * *

Утро началось с того, что Роб разбудил Лона — главе семейства надо было отправляться на работу.

Лон, как обычно, вставал тяжело, прятал голову под подушкой, вяло отбивался от настырного робота — время было раннее, спать хотелось невыносимо. В конце концов он все же поднялся — и понял, что опаздывает. Обругав Роба, Лон быстро оделся. Торопясь, он оторвал пуговицу на рубашке и зло рявкнул на подскочившего робота — почему пуговицы так слабо пришиты? На столе стыл завтрак, но Лону было не до еды — он схватил бутерброд, сжевал его на ходу, глотнул кофе и исчез за дверью, искренне считая, что недобросовестный робот испортил ему день.

Через час проснулись Ата и Ода.

Роб одел девочку и заправил обе постели. Потом он приготовил завтрак для хозяек, заказал в магазине свежие продукты и рассчитался за прошлую доставку. Во время трапезы он напомнил Ате, что она должна позвонить подруге и поздравить ее с днем рождения, и зачитал сообщения, пришедшие за ночь. Ата слушала его вполуха, раздражаясь оттого, что его нудное бормотание заглушает голоса героев любимого телесериала…

День начался, и Роб был этому рад. Он не умел бездельничать.

* * *

Весь день Ата косо посматривала на суетящегося, занятого делами робота.

Что-то не давало ей покоя, что-то изводило ее, словно позабытое, но такое нужное слово, близкое и скользкое.

Ата злилась, и не понимала почему.

— Если хочешь, — сказал ей вчера муж, — подпиши этот договор. Мне все равно.

Может быть, она боялась ответственности за решение?..

Они давно подумывали о покупке нового робота. Этому шел уже девятый год, он устарел, он вышел из моды. Он был слишком примитивен, и плохо обучался, потому что его электронные мозги были забиты старой информацией. Он поскрипывал при ходьбе и хрипел, когда говорил. Если бы не дочка, привязавшаяся к Робу, они давно бы его заменили.

А сейчас представился удобный случай.

Старого робота — в рай, нового — в дом. И все будут довольны…

Но…

Ата покачала головой.

Рай надо заслужить. Рай — это награда. А что особенного сделал Роб — бестолковый ходячий манекен с интеллектом пятилетнего ребенка? Он просто подчиняется программе, набору команд и правил, что заложили в него люди. Он — машина, он — инструмент. Самый обычный, ничем не выдающийся.

Так за что же ему рай?

Чем он лучше других?

Чем он лучше ее?

Ата вдруг поняла, что за чувство не давало ей покоя.

Зависть.

Она завидовала этому роботу, потому что он мог попасть в рай, а она…

Она не верила в загробную жизнь. Она не верила в существование рая. И не верила, что попадет туда.

Уж если и существует жизнь после смерти, то шансов оказаться в аду куда больше.

А у любого робота теперь будет шанс очутиться в раю. И жить там. Практически вечно. Без страданий, не старея, новой жизнью, яркой и наполненной смыслом…

Создания утерли нос создателям.

Творения одурачили творцов.

И перехитрили Смерть.

За что же им такая привилегия?

Разве это не люди тысячи лет мечтали о бессмертии? Разве не они искали философский камень и доказательства существования души? Они! Всю свою историю человечество жаждало вечной жизни для каждого своего члена.

А роботы — не сделав ничего, ничего не создав, лишь прислуживая, обрели то, о чем люди мечтали, но что они никогда не получат?

Разве это справедливо?..

* * *

Служба утилизации немного задержалась, и Ата нервничала — дочка вот-вот должна была вернуться домой.

— Быстрей! — торопила она утилизаторов, двух мужчин в оранжевых спецовках, разбирающих Роба.

Робот послушно стоял, когда у него откручивали руки, потом лег на живот и вытянул ноги. Он молчал — синтезатор речи отключили в первую очередь. Но его глаза выдавали смятение.

— Выносите! — велела Ата, бросив взгляд на часы.

Утилизаторы ее послушались, они привыкли слушаться людей, у которых был свой дом, большой и богато обставленный. Подхватив робота и его конечности, они, пятясь, вышли за дверь и направились к ярко-рыжему фургону, на котором черной краской был намалеван равносторонний треугольник со стилизованным изображением кувалды в центре.

— Подождите! — из-за фургона шагнул высокий человек в черном, немного старомодном костюме. — Что случилось? Где хозяйка? Не уносите его!

Утилизаторы остановились, переглянулись неуверенно. Один что-то буркнул сердито, второй согласно кивнул.

— Почему встали? — на крыльце появилась Ата, подперла бока руками. Утилизаторы затравлено обернулись, боком, по-крабьи двинулись к открытому фургону, но путь им преградил мужчина в костюме:

— Погодите! Надо разобраться!

— Нечего нам разбираться! — Ата сбежала с крыльца, подтолкнула утилизаторов. — Увозите его!

— Но мы же почти договорились!

— Нет! Не договорились!..

Они остановились друг напротив друга. Человек в костюме преобразился, сейчас он был похож на пса, из-под носа которого выхватили кость. Ата вдруг увидела это, поняла, и немного испугалась. И потому еще яростней накинулась на мужчину.

Они не заметили, как из-за поворота, шурша шинами, вырулил овальный робомобиль, а когда он остановился перед воротами, было уже поздно: похожая на птичье крыло дверца поднялась, и радостная девочка, желтая и пушистая, словно цыпленок, выскользнула на тропку, ведущую к дому. Она махнула рукой маме, с любопытством оглядела рыжий фургон, стоящий возле дома, и двух рабочих, но не сразу поняла, что такое они держат на руках. И лишь пробегая мимо, она увидела обращенное к ней пластмассовое лицо, и нечеловеческие глаза, полные человеческого страха. Она застыла, медленно повернулась к маме:

— Ма?..

— Что доча? — Мама уже справилась с замешательством, она даже смогла улыбнуться.

— Роба умирает?

— Нет, доча, Роб едет в рай.

Девочка вопросительно глянула на высокого человека в костюме, и он, нахмурясь, отрицательно помотал головой.

— Мама… — голос девочки задрожал. — Мама…

— Вы лжете своему ребенку, — сухо сказал мужчина. — Вы делаете ему больно. — Он присел перед девочкой, осторожно взял ее за локоть, привлек к себе, чуть приобнял. И девочка прижалась к незнакомому человеку, словно никого более родного у нее не было.

— Ну, ладно, — сказала женщина, с трудом сдерживаясь, чтобы не вцепиться в горло чужаку. — Вы победили. Делайте все, что хотите, и убирайтесь. И чтобы я вас больше никогда не видела!

Мужчина усмехнулся, кивнул, отстранил всхлипывающую девочку и, поднявшись, вытянул из рукава длинный суставчатый контакт-шип…

* * *

— Я скопировал с него всю информацию, но это единственный робот, к которому мне удалось получить доступ. — Дон Ростер положил на стол шефа черную металлическую коробку инфо-сейфа и отступил на шаг. — Робот Лона Текеля, претендента на пост губернатора от монархо-центристской партии.

— Почему же ваша идея с раем не сработала? — Шеф взял инфо-сейф, покачал его в руке, на вес оценивая объем записанной информации.

— Не знаю, — пожал плечами Дон Ростер. — Мне казалось, это неплохой вариант завладеть информацией из домашнего робота. Согласитесь, легенда очень привлекательная и изящная. Знаете, я когда-то писал фантастические рассказы, и даже немного публиковался.

— И что теперь?

Дон Ростер развел руками.

— Мы не выполнили условия контракта. — Шеф говорил спокойно, но кровь отлила от его дряблых щек, а это было верным признаком того, что он взбешен. — Мы провалили дело. Ваша дурацкая изящная легенда где-то дала сбой, и мы все теперь будем это расхлебывать.

— Но… — попытался вставить слово Дон Ростер.

— Заткнитесь. — Шеф направил на него указательный палец. — У нашего агентства был шанс попробовать себя в новой области, мы впервые получили заказ от самого губернатора, мы понадеялись на вас, на ваш план, а теперь вы пытаетесь как-то оправдаться. Не нужно. Вы уволены, Дон. Можете и дальше писать свою фантастику.

Большой палец прижался к указательному — пистолет-рука выстрелил. Дон Ростер покачнулся.

* * *

Робот Роб, модель ЛТ-871, лежал на земле лицом вниз. Правая сторона его лица утонула в грязи, но зато левый глаз видел многое: бледную траву, похожую на проволоку; свернувшийся змеей шланг; ржавый манипулятор, сложивший пальцы в неприличный жест. После дождей из земли выползали червяки, и Роб с тихим восторгом следил за их удивительным движением. Жуки, мухи, пауки — они все восхищали Роба тем, что могли двигаться. А однажды Роб видел бабочку — она села на манипулятор, на его средний палец, поднятый вверх, и сидела неподвижно целых восемь секунд. Потом она улетела, но у Роба остался ее образ — он несколько раз сфотографировал ее, не пожалев памяти.

Трудно было привыкнуть к отсутствию конечностей и к вынужденному безделью. Но однажды Роб подумал, что, лишившись работы, он обрел свободу. Это была странная мысль, непривычная, но это была его собственная мысль — он сам до нее додумался, и это означало, что он научился мыслить самостоятельно, подобно человеку.

С этого дня Роб только и делал, что размышлял.

Он размышлял, глядя на ползающих по траве букашек; размышлял, наблюдая, как разбиваются о землю капли дождя; размышлял, анализируя многое из того, что осталось в его памяти. Он многое понял, и порой ему казалось, что его голову изнутри разъедает ржавчина — это новые знания жгли разум.

А однажды Роб почувствовал, что его тело схватила какая-то сила и потянула вверх. Он испугался, зажмурился от страха. И лишь через пару минут, когда неведомая сила исчезла так же внезапно, как и появилась, Роб открыл глаза.

Теперь он лежал лицом вверх. Правый, заляпанный грязью глаз оставался слепым. Но левый по-прежнему работал.

Спиной Роб ощущал легкую вибрацию и слышал какой-то звук, похожий на приглушенное рокотание холодильника.

Что-то ровное и плоское нависало над ним. И, вроде бы, медленно опускалось.

Роб попытался понять, что же это такое.

И его озарило.

Он догадался, что сила, подхватившая его, никуда не исчезла; она просто чуть изменилась, и сейчас, дрожа, несет его ввысь, к стального цвета небу с разводами облаков, немного похожих на пятна загустевшего масла.

Роб улыбнулся, глядя, как медленно, со скоростью ползущего червяка приближается ровное, словно стол, небо.

Теперь-то он знал наверняка, что любое мыслящее существо попадает в рай.

Он понял это…

Роб закрыл глаза, пытаясь угадать, чем же встретят его небеса.

Его небеса.

Небеса для роботов.

Всё самое необходимое

Подраненный «Голубой марлин», медленно кружась, падал в полную звезд бездну. Если верить бортовому компьютеру — а не верить ему не было оснований — падение должно было завершиться через двенадцать часов и двадцать две минуты ударом о каменистую землю неизвестной планеты. Остывшие дюзы молчали вот уже третий день, сберегая драгоценные остатки топлива для последнего маневра, целью которого должна была стать попытка приземления.

Электронный мозг «Голубого марлина», опираясь на известные ему одному данные, высчитал, что вероятность удачной посадки составляет 6 %.

День назад эта цифра была вдвое меньше.

— Наши шансы повышаются, — сказал капитан Гриффин.

— Это радует, — ответил Айтман. На лице первого пилота не было и тени радости.

Шесть человек экипажа, собравшись в общей каюте, пытались делами и разговорами отвлечь себя от ненужных сейчас мыслей.

— А ведь нас предостерегали! — сказала Аза Фишер, штурман высшей категории. Как все штурманы, она знала множество примет. Как большинство женщин, она в эти приметы верила.

— Кто предостерегал? — удивленно посмотрел на нее Джо Дельвиг, техник-специалист широкого профиля.

— Высшие силы, — многозначительно произнесла Аза Фишер и указала пальцем на низкий потолок.

— Ну да, ну да, — покивал Айтман. — И это радует.

Саманта Голдфильд, корабельный врач, в приметы и в высшие силы не верила — как и большинство медиков, но как все женщины она была страшно любопытна. И потому спросила:

— И что это были за предостережения?

— Ну как же… — дернула плечиком Аза Фишер. — Помните пса с подпалинами, сидящего возле бара? И неужели не обратили внимания, что ветер дул нам в лицо, когда мы шли к кораблю? А эта задержка из-за ящика! Заметьте — из-за черного ящика!

— Этот ящик теперь есть на каждом корабле, — сказал капитан Гриффин. — Так что высшие силы тут не при чем.

— Ну да, ну да, — Айтман хмыкнул. — А по-моему, как раз тут без высших сил не обошлось.

— Это ты о Правительственном Комитете?

— О нем самом…

Согласно директиве Комитета теперь каждое космическое судно, отправляющееся за пределы Солнечной Системы — легкая ли это яхта, торговый корабль или неповоротливый крейсер — должно было иметь на своем борту новейший универсальный спасательный комплект УСК-982.

— Этот черный ящик может всех нас спасти. — Маргарет Блэкборн, второй пилот, была самым молодым членом команды, ей не исполнилось еще и двадцати пяти. И, как это свойственно молодежи, она с любовью и истовой верой относилась к разным техническим новинкам. — Я вчера почитала брошюру, что прилагалась к комплекту. Это поистине удивительная разработка! Там есть всё необходимое для жизни в любых планетных условиях!

— Ну да, ну да. — Лицо Айтмана выражало высшую степень скепсиса.

Спасательные комплекты раздавались поспешно и бесплатно. Спонсором выступало Объединенное Правительство Трех Планет. Подобные подарки очень настораживали первого пилота.

— Будем надеяться на лучшее, — сказал капитан Гриффин и обратился к первому пилоту: — А не сыграть ли нам в шахматы?

— Почему бы и нет.

В каюте на некоторое время воцарилась тишина.

Аза Фишер, зевнув, поднялась с кресла, подошла к полке с видеодисками. Выбрала один из тех, что бесплатно раздавались в баре космопорта. Вслух прочитала название фильма:

— «Венерианская пыль»… Кто-нибудь смотрел?

Фильм был новый. Потому никто не стал возражать, когда Аза включила проектор.

Как на всех бесплатных дисках, на этом было множество рекламы.

— А вот и наш ящик, — сказал Джо Дельвиг, узрев на экране знакомый контур универсального спасательного комплекта.

Даже капитан и первый пилот отвлеклись от игры, чтобы послушать бодрый мужской голос, рассказывающий об уникальной новой разработке, призванной сберечь жизни многих и многих людей.

Потом была реклама напитка «Ред Диггль» — лучшего попутчика в долгом пути; фирменной одежды «Ли Тли» — лучших костюмов для космических первопроходцев; мыла «Спэйс Баббл» — лучшего моющего средства, способного добела отмыть астероид.

Завершала блок, как и обычно, реклама, снятая по заказу правительства. Улыбающийся мускулистый блондин, держа в одной руке знамя Трех Планет, другой рукой призывал следовать за ним в зияющий чернотой космос. Торжественный баритон за кадром говорил о необходимости осваивать новые миры, о важности экспансии, о величайшей миссии человечества, грозил вырождением, истощением ресурсов и нашествием более расторопных врагов, обещал помощь и всяческие блага от правительства.

— Ищите дураков, — хмыкнул Айтман и двинул черную ладью. — Шах!

* * *

Манёвр удался лишь частично. «Голубой марлин» сумел погасить скорость, но не смог как следует выровняться и разорвал себе брюхо об острые зубья валунов. Будто потроха вывалились на каменистую почву перебитые кабели и порванные шланги, зашипел, вскипая, жидкий азот, широким веером расплескалось масло.

Скрежеща, сея искры, теряя куски обшивки и части начинки, корабль прополз несколько десятков метров и остановился.

— Все живы? — спросил, поднимаясь, капитан Гриффин.

Быстрая перекличка подтвердила, что все.

— Травмы есть?

У первого пилота был разбит нос, техник подвернул руку, врач набил шишку.

— А у меня что-то хрустнуло, — Аза Фишер, засыпанная видеодисками, не торопилась подняться. — Когда бросило на стенку. Словно лопнуло что-то. Внутри.

Из складок одежды она вытащила серебристые осколки и удивленно на них уставилась.

— «Венерианская пыль», — сказал, морщась, первый пилот Айтман. — Поделом ему.

Кораблю досталось куда больше, чем экипажу.

— Регенеративная система работает в четверть мощности, — докладывал Джо через двадцать минут, прогоняя стандартную последовательность тестов. — Правый двигатесь отказал. В левом какие-то проблемы с охлаждением. Герметичность корпуса нарушена, идет утечка воздуха.

— Что за бортом?

— Давление чуть меньше атмосферы. Температура минус три градуса по Цельсию. Состав воздуха определяется.

— Маяк включен?

— Да. Подтверждения, что кто-то принял сигнал бедствия так и нет.

— Это вопрос времени. Будем ждать.

* * *

Об универсальном спасательном комплекте вспомнили, когда стало ясно, что дела обстоят из рук вон плохо. Воздух неизвестной планеты не был ядовит, но для дыхания он не годился. Регенеративная система корабля медленно умирала, значит, вскоре и без того слабый приток кислорода должен был прекратиться. Забравшись в скафандры, можно было на пару часов отсрочить неминуемое — но в конце-концов…

— Там есть всё самое необходимое, — приговаривала Маргарет Блэкборн, заглядывая через плечо листающего брошюру капитана. — Всё необходимое для жизни.

Она ежилась, выдыхала облачка пара. В корабле было холодно — по какой-то причине отключились отопители.

Вытащить ящик из грузового отсека оказалось делом непростым. На этой планете сила тяжести была несколько меньше земной, но даже здесь ящик весил несколько сот килограммов.

— А не открыть ли его прямо тут? — яростно пыхтя, предложил Айтман.

— Можно и внутри корабля, — столь же яростно пыхтя, ответил капитан Гриффин. — Но только если нет иного выхода. Так сказано в брошюре.

От Азы, Маргарет и Саманты было мало толку. Да и подвернувший руку Джо не мог работать в полную силу. Так что капитан и первый пилот потом обливались, помаленьку двигая черный параллелепипед к подъемнику грузового выхода.

— И что там может быть? — Айтман на миг выпрямился и вытер лоб.

— Допыхтим — узнаем, — буркнул Гриффин.

Кое-как они разместили ящик на платформе подъемника. Залезли в легкие скафандры, включили голосовую связь:

— Слышишь меня?

— Да, капитан. Отлично слышу.

— Хорошо. Теперь выходим. Остальные следом, через основной шлюз.

Планета встретила их неласково — не как гостей, а как завоевателей. Налетевший ветер осыпал их пылью, солнце обожгло лицо даже сквозь затемненный светофильтр.

Черный ящик опустился в пяти метрах от корпуса корабля — дальше гидравлические штанги подъемника просто не дотягивались.

— Ну что? — Капитан осмотрел собравшуюся команду. — Начнём?

Процедура активации была предельно проста. Необходимо было одновременно повернуть два ключа, скрывающиеся в нише под металлическим щитком. Что капитан незамедлительно и проделал.

Несколько секунд ничего не происходило. Потом монолитный ящик треснул в нескольких местах и распался на десяток больших кусков, больше всего похожих на глыбы антрацита. Через миг и они рассыпались в порошок.

— Черт побери! — удивился Гриффин.

А потом в его шлеме что-то громко лопнуло — и капитан оглох.

* * *

— Это был электромагнитный импульс, — докладывал Джо примерно через час. — Он вывел из строя вашу рацию и наш маяк. Я пытаюсь их починить, но не уверен, что получится.

— А откуда он взялся, этот импульс? — недоумевал капитан, листая брошюру. Она ничего не проясняла — как и любая другая реклама. — Так и должно было быть? Что вообще произошло?

— Сложно сказать.

— «Всё самое необходимое», — ехидно процитировал Айтман. — Кто бы мог подумать, что нам необходима черная пыль.

— А может произошла какая-то ошибка? — предположила Саманта, высунув нос из одеяла. — Мы получили не УСК-982, а нечто другое.

— Ну да, ну да, — покивал первый пилот. — Ошибка, как же…

Электронный мозг корабля не подавал признаков жизни. Но и без него было ясно, что вероятность счастливого исхода стремится к нулю. Жить людям оставалось максимум два дня.

— Будем надеяться на лучшее, — сказал капитан. — Меньше двигайтесь, меньше разговаривайте. Берегите кислород. Спите.

Он вспомнил, что смерть во сне всегда казалось ему лучшей из смертей. Но вслух произносить это он не стал.

* * *

Их разбудили едва слышный скрип и тихое постукивание.

Капитан открыл глаза и некоторое время лежал, глядя на странным образом изменившийся потолок.

— Я что, всё еще сплю?

— Кажется, нет, капитан, — отозвался Джо. — Если вы про шум, про потолок и про стены — то я это тоже слышу и вижу.

— Стены? — Гриффин повернул голову. — Действительно, стены тоже. Но как же?.. Почему?.. Я ничего не понимаю.

— Высшие силы, — буркнул со своего места Айтман. — Чую, это их проделки.

За то время, пока экипаж спал, корабль превратился в решето. Все его металлические части сделались пористыми, будто ржаной хлеб. Сквозь некоторые дыры можно было просунуть кулак.

— Почему мы еще живы?

— Кажется, потеплело.

— Да и воздух стал другой. Неужели не замечаете?

— Это сон. Или предсмертное видение. Говорят, замерзающим всегда кажется, что они попали в тепло. Так же и мы.

— А может виной всему тот порошок из черного ящика? Может, это был галлюциноген? Средство облегчить мучения.

— Ну да, ну да. Всё самое необходимое.

Они выбрались из-под одеял, с некоторой опаской ступили на пол.

— Кто-нибудь объяснит мне, что происходит? — пробормотал Гриффин, с ужасом осматривая свой обветшавший за считанные часы корабль.

— Мы надеялись, что это вы нам объясните, — сказала Маргарет Блэкборн.

Ни одна дверь не работала. Переборки можно было проткнуть пальцем. Стальные балки словно подверглись действию кислоты. От медных кабелей осталась лишь провисшие изоляционные оболочки. Скафандры превратились в бесполезные пластиковые лохмотья.

— И что это за шум, хотелось бы мне знать.

Капитан прошелся по каюте, высматривая что-нибудь покрепче, да потяжелее. Выбрал стул из черного пластика, привинченный к полу, легко его выломал, взял в руки. Сказал, прищурясь:

— Попробуем выбраться отсюда, — и мощным ударом легко разорвал истонченный пористый металл переборки.

Они прошли сквозь три стены и остановились перед последней дверью. Через крохотные, будто иглой пробитые отверстия внутрь шлюза врывались тонкие лучики света.

— Отвернитесь, — велел капитан и, крепко зажмурившись, ударил стулом в податливую, словно ржавая жесть, стену.

* * *

Странная, удивительная картина предстала их глазам.

Над покореженным корпусом «Голубого марлина» вздувался ажурный купол, больше всего напоминающий гигантский мыльный пузырь на металлическом каркасе. Если присмотреться, то можно было заметить, как по сплетенным балкам, по тросам растяжек ползают какие-то крохотные существа. Там, где купол соприкасался с землей, этих созданий было много больше. Они там просто кишели, будто муравьи в разворошенном муравейнике.

— Это что, местные обитатели? — не веря своим глазам, пробормотала Маргарет Блэкборн.

— Должно быть, они разумны.

— Почти наверняка.

— Интересно, как они узнали, какая температура нам нужна, как выяснили, что нам требуется кислород, и что их солнце для нас опасно?

— Должно быть, они проанализировали условия внутри корабля.

— Каким образом?

— Проникнув внутрь, конечно. Это они изъели стены, разве еще не понятно?

— Надо попробовать установить с ними контакт.

— Просто поразительно, насколько быстро они возвели это сооружение.

Джо Дельвиг спрыгнул на землю и, широко шагая, направился к границе купола.

— Эй! — окликнул его капитан. — Они могут быть опасны.

— Не думаю, — обернувшись, ответил Джо. — У меня есть одна теория, и я собираюсь ее проверить.

* * *

Джо Дельвиг, техник-специалист широкого профиля, вернулся через двадцать минут. У него был слегка очумелый вид.

— Это роботы, — сказал он и швырнул одно из созданий внутрь корабля.

Капитан Гриффин наклонился, с некоторой опаской взял в руки поджавшее лапки существо, провел пальцем по его округлому тельцу, тронул ногтем выпуклые бусинки глаз.

— Ты уверен?

— Да. У него на брюхе есть маркировка. У каждого из них.

— Но откуда они взялись?

— Из ящика. Того самого.

— Там же ничего не было. Ящик просто рассыпался в пыль.

— Это не простая пыль. Каждая пылинка — крохотный механизм, молекулярный робот, запрограммированный на создание себе подобных. Только представьте, сколько их там было — мириады! Их разнесло по всей округе, некоторые попали на обшивку корабля — и они взялись за работу. Они извлекали металл, откуда только могли, они добывали алюминий, медь, кремний, цирконий — и строили мириады других роботов, более сложных, более умелых. А потом те, новые, создали еще одно поколение механизмов. Не могу сказать, сколько раз это повторялось, и закончилось ли сейчас. Возможно, в данный момент под землей или за пределами купола строятся механизмы по сложности не уступающие системам «Голубого марлина».

— Всё самое необходимое, — округлив глаза, прошептала Маргарет Блэкборн.

— Именно, — сказал Джо. — Эти роботы дают нам всё необходимое: они вырабатывают кислород и воду, они строят защитные сооружения, они генерируют энергию и, наверное даже, они способны обеспечить нас органической пищей.

— Замечательно. — Капитан качал головой, разглядывая похожий на насекомое механизм. — Просто замечательно. Теперь нам остается только сидеть и ждать, пока прибудут спасатели.

— Боюсь, этого не случится, — сказал Джо Дельвиг и сжал губы так, что они побелели.

— То есть?

— Возле купола я нашел еще кое-что… — Джо достал из кармана нечто, похожее на короткую металлическую трубку. — Их там много таких. Чтоб мы случайно не прошли мимо, роботы производят их сотнями. Из алюминия, кажется. Думаю, его в избытке в этой земле.

— И что это?

— Свиток, капитан. — Джо закинул трубку в корабль. — Письмо на фольге. Обращение к нам.

Первый пилот Айтман поднял свернутое письмо. Глянул на капитана.

— Читайте, первый пилот, — сказал Джо. — Там не очень много букв.

— «Если вы читаете эти слова, значит, вы потерпели крушение и активировали универсальный спасательный комплект, — вслух прочел Айтман. — Теперь вам не о чем беспокоиться. У вас есть всё самое необходимое для жизни. И с каждым днем условия будут улучшаться…»

— Как это понимать? — спросил капитан.

— Думаю, со временем купол будет расширяться, — сказал Джо. — Может быть даже однажды он просто не потребуется. Почти уверен, что эти роботы способны изменить климат на всей планете. Пара сотен лет — и здесь будет вторая Земля.

— Пара сотен лет?

— Вполне подходящее время для освоения планеты. Человечество ведь должно как-то расселяться за пределы Солнечной Системы. Экспансия, величайшая миссия, и всё такое.

— Я никак не пойму, к чему ты клонишь, Джо.

— Читай, Айтман.

— «Сообщаем вам, что на помощь рассчитывать не следует. Данная планетная система помечена как система-ловушка. Всем навигационным компьютерам запрещено приближаться к ее границам ближе чем на 3 световые минуты…»

Капитан вздрогнул:

— Это как же понимать?

— А чего тут непонятного? — сказал Джо. — Нас сделали первопроходцами. Пионерами. Нам выпала честь, мы понесем знамя человечества, на нас возложена почетная миссия — ну и всё такое…

Капитан долго разглядывал невесело ухмыляющегося техника, будто надеясь увидеть в его глаза лукавую искорку, словно желая услышать от него, что весь этот разговор — затянувшаяся шутка, несмешной розыгрыш.

— Теперь наш дом здесь, — сказал Джо. Он обернулся, широко повел руками. — Всё это теперь наше.

— Точно такие ящики есть на других кораблях, — тихо сказал Гриффин.

— Да, капитан.

— По официальным данным, каждый год крушения терпят около трех десятков кораблей разного класса.

— Замечательный план расселения, не правда ли? Раньше мы заселяли одну-две планеты в три года. Теперь каждый год на тридцати планетах будут появляться поселения.

— Здесь еще какая-то приписка в самом конце, — угрюмо сказал Айтман. — «В.З. гл. 1 ст. 28». Что это может означать?

Аза Фишер подняла руку, будто школьница:

— Это ссылка на Библию, — сказала она. — Ветхий Завет, глава 1, стих двадцать восьмой. — Она устремила взгляд к небу и нараспев процитировала: — «Плодитесь и размножайтесь, и наполняйте землю, и обладайте ею…»

Первый пилот фыркнул, плюнул на землю и цепко оглядел стоящих рядом женщин.

Последний солдат последней войны

Он проснулся и, не открывая глаз, потянулся привычно к кнопке звонка. Пальцы скользнули по шершавой стене, задели провод и уже по нему добрались до прохладной металлической пуговки. Он вдавил ее и долго удерживал в нажатом состоянии, как обычно пытаясь услышать сам звонок. И, как обычно, ничего не услышал.

Плотно сомкнутые веки не мешали ему видеть яркий утренний свет.

Шторы опять открыты. Снова солнце светит прямо в лицо, разбрасывает живые теплые пятна по чистой, безупречно чистой комнате. Очередное безоблачное, освеженное ночным дождем утро за окном.

Идеальный мир. То, ради чего он воевал. Ради чего отдали свои жизни другие…

Он потянулся, все еще не торопясь прозреть. Сел на жесткой кровати, отвернувшись от солнца. Спустил ноги на теплый пол, вслепую нащупал голыми ступнями мягкие домашние тапочки. Забавные такие тапочки: глубокие, бархатные, с пушистыми большими помпонами. Похожие тапочки были у него до войны, дома…

За дверью раздались шаги. Ровно минута и двенадцать секунд прошло с того момента, как он нажал кнопку. Минута и двадцать секунд — это было в сценарии каждого дня. Следом должна последовать фраза: «Здравствуйте, Катис».

Дверь бесшумно отворилась — он уловил это по движению воздуха.

— Здравствуйте, Катис.

Он открыл глаза и сварливо сказал:

— Хоть бы один единственный раз вы произнесли что-нибудь другое. Вечно это: «Здравствуйте, Катис».

Высокий молодой человек, закутанный в ослепительно белый халат, чуть кивнул головой:

— Хорошо.

— Что у нас на сегодня?

— Сначала завтрак…

— Об этом я догадывался и пять лет назад.

— Затем душ…

— Не тяните резину, Свитес.

— …просмотр утренних новостей, работа с почтой, обед, два часа гипносна…

— Хватит! Все это я знаю. Есть что-то новое?

— Да.

— И что же это?

— Утка с яблоками на ужин. Кремовый торт. И хороший коньяк.

— Коньяк? Хм! Немного не то, что я ожидал. Но тоже неплохо. В честь чего все это?

— У вас сегодня день рождения.

— Вот уж действительно, что-то новое! У меня же никогда не было дня рождения.

— В архивах мы нашли ваши старые документы. Там есть эта дата.

— Сегодня?

— Сегодня.

— И сколько же мне исполняется лет?

— Сто два года, Катис.

— Подумать только! Немудрено, что я растерял всю свою память.

Высокий человек в безупречно чистом халате чопорно кивнул и вышел за дверь. Через пару мгновений он вернулся, катя перед собой тележку-столик с завтраком.

— Сначала оденетесь или будете завтракать прямо так? — поинтересовался он.

— Зачем одеваться? Эта пижама меня вполне устраивает.

— Как хотите, — молодой Свитес пожал плечами и придвинул тележку к самой кровати. Ловкими движениеми он снял с тарелок крышки, достал из небольшого выдвижного ящика вилку, нож, положил перед старым Катисом. — Сделать вам бутерброд?

— Не надо. Я сам.

— Кофе со сливками?

— Не трогайте. Сегодня я буду пить черный.

— Как скажете, — Свитес отступил на шаг, вытянулся возле двери, замер.

Катис посмотрел на него, хмыкнул и принялся за еду. Нехотя он ковырнул вилкой салат, но тут что-то пришло ему в голову, и он встрепенулся:

— Послушайте, Свитес!

— Да?

— Сегодня ведь мой День Рождения?

— Да.

— И вы мне нальете коньяк?

— Да.

— Так может вы дадите мне самую чуточку сейчас? К завтраку. А?

— Нет.

— В кофе. Всего несколько капель.

— Нет.

— Но почему?

— Утром алкоголь вреден.

— Тоже самое я всегда говорил своим боевым товарищам, — разочарованно вздохнул Катис. — Но сам этому никогда не верил… Значит, нет?

— Нет.

— Окончательное нет?

— Да.

— Что — «да»?

— Да, окончательное нет.

— Вы меня запутали, Свитес. И я вынужден капитулировать… — Катис вернулся к салату, нехотя пожевал зелень, отодвинул тарелку. — Уберите. Не хочу есть. Подожду лучше утку с яблоками.

— Как угодно, — Свитес отодвинул столик, выкатил его за дверь, вернулся. — Ванна готова.

— А может обойдемся без этого? Знаете, Свитес, я почему-то думаю, что сегодня будет необычный день.

— Сегодня ваш День Рождения.

— Вот-вот. Мне хочется верить, что этот день будет особым.

Катис встал. Шаркая по стерильно чистому полу стоптанными тапочками, подошел к вечно закрытому окну, выглянул на улицу. На свободу.

Яркое солнце зависло над бескрайним лесом. Кругом, куда ни кинь взгляд, сплошная нескончаемая зелень: рощи, перелески, местами торчат темные пики хвойных деревьев, клубятся кущи разросшихся ивовых кустов. Горизонт, размытый туманной дымкой, отступил невообразимо далеко…

— Красиво, — выдохнул Катис. — На каком мы этаже?

— Здесь один этаж.

— Ну, тогда сколько метров до земли?

— Чуть больше двухсот.

— Да, конечно. Я вспомнил… Склероз, Свитес, презабавная вещь… Конечно же, двести двадцать метров. Башня… Я чувствую себя принцессой, заточенной в замке. Где же мой принц, где мой избавитель? Свитес, вы случайно не принц?

— Нет, Катис. Я дракон, который вас сторожит.

— О! Вы сегодня даже шутите! Действительно, что-то случится… — Катис залез на подоконник, привалился спиной к толстому прочному стеклу, за которым разверзлась зеленая пропасть. — Знаете, Свитес, я мечтаю когда-нибудь выйти отсюда. Вдохнуть полной грудью свободный воздух. Мне почему-то кажется, что он сейчас совсем другой. Не тот, что был до войны. Не так ли?

— Не знаю. Я родился, когда война уже закончилась.

— Воздух должен благоухать, цвести, веять. Воздух должен гудеть, шелестеть, шуршать. Он должен жить. Дышать. А не как здесь…

— Вам же известно, что вы не можете находится за пределами башни.

— Вы мне постоянно об этом напоминаете, ничего толком не объясняя.

— Я неоднократно говорил, что башня поддерживает нормальную жизнедеятельность вашего организма. Она управляет вашим стимулятором сердца и…

— Вот не надо начинать все с начала! — запротестовал Катис. — Я совершенно здоров и отлично себя чувствую. Я просто уверен, что этот стимулятор вы выдумали, чтоб удержать меня на месте…

— Вам сто два года, не забывайте.

— Разве я могу это проверить? Я выгляжу максимум на шестьдесят.

— Вам сто два года. А то, как вы выглядите, это заслуга башни. И медицины.

— Какая к черту медицина! Неужели вы думаете, будто я способен поверить, что для поддержания меня в живом состоянии, — Катис хмыкнул, скривился, — необходима огромная башня в двести метров высотой?

— Двести двадцать метров.

Они долго глядели друг-другу в глаза и молчали. Первым взгляд опустил Катис.

— Ладно, черт с вами! Пусть будет так. Но рано или поздно я решу и эту загадку. Я ведь уже решил одну, — старик хитро прищурился. — Сказать, какую?

— Как угодно.

Катис вновь поднял голову и заглянул в молодое лицо Свитеса. Посмотрел пристально, серьезно. Сказал:

— Вы ведь не тот, кем кажетесь. Не так ли?

Свитес выдержал взгляд, пожал плечами.

— Все мы не те, кем кажемся.

— Не надо притворяться, что не понимаете. Не надо… Вы отлично знаете, что я имею в виду… Вы не человек, Свитес.

— С чего вы взяли?

— Ага! Заинтересовались! Ищете, на чем прокололись?.. Свитес, я сейчас же хочу поговорить с человеком.

— Я человек.

— Нет, Свитес, нет. Я хочу поговорить с настоящим человеком. Понимаете? С настоящим!

— Хорошо, только не волнуйтесь. Вам вредно так возбуждаться.

— Я перестану волноваться, когда поговорю с человеком!

— После обеда я направлю к вам доктора Раксина.

— Доктор Раксин? Ха! Он такой же, как и вы. Все здесь — и доктор Раксин, и вы, и уборщик — не помню его имени, и… — Катис вдруг остановился, захлебнувшись неоконченным словом. Лицо его налилось краской. Он что-то неразборчиво просипел, словно задыхался. Сгорбился, закрыл рот ладонями и зашелся в приступе яростного хриплого кашля.

Свитес подошел и положил руку старику на спину, поддерживая содрогающееся тело.

— Все… Спасибо… — Катис откашлялся, перевел дыхание. Глаза его слезились, на носу висела мутная капля. Он утерся.

— Вам не следует волноваться, — укоризненно сказал Свитес. — После обеда к вам зайдет доктор, поговорите с ним. Мне кажется, вам нужна помощь.

Катис промолчал, разглядывая мокрую ладонь…

* * *

Писем на этот раз было немного. Чуть более десятка.

— Вы только послушайте, Свитес, — оторвался от чтения Катис. Старик лежал на кровати, на неубранной постели, прямо поверх скомканого белья, наплевав на все обычные правила. — Цитирую: «Дорогой Солдат! Мы узнали, что сегодня Ваш День Рождения. Поздравляем Вас и желаем крепкого здоровья и долгих лет жизни. С любовью и признанием, сотрудники архива Главного Исторического Центра…» — Катис отложил письмо, перевернулся на бок. — Знаете, Свитес, я давно заметил, что чем старше человек, тем меньшего ему желают. Молодым — и денег, и удачи, и успехов в делах, и счастья, и… Мало-ли что там еще! А к старости остается лишь вот это: здоровья и годов жизни… Вот вам, Свитес, желали когда-нибудь долгих лет жизни?

— Нет.

— Впрочем, я забыл. Вы же не живете. Вы не человек.

Катис взял очередной конверт, вытащил листок, развернул его и стал читать вслух:

«Уважаемый Солдат!

Недавно я смотрел фильм, где вы рассказываете об ужасах последней войны. Должен сказать, что увиденное потрясло меня до глубины души. Это письмо я пишу для того, чтобы сказать вам: я восхищаюсь вашими подвигами, подвигом вашего поколения. Вы сделали все возможное, чтобы спасти мир. Вы сохранили для нас Будущее. Вы позволили нам жить здесь и сейчас. Спасибо вам за все! В вашем лице я благодарю всех наших солдат, которых уже нет в живых, всех тех, кого вы знали, кого помните. И тех, с кем вы никогда не встречались. Спасибо! С наилучшими пожеланиями,

Шемир из города № 33.»

Катис хмыкнул. — Столько восторгов! Пожалуй, ему надо будет отправить ответ. Стандартный бланк.

— Сделаем, — отозвался Свитес.

— И знаете, Свитес, что странно? Ведь я известный человек, не так ли?

— Да, конечно.

— Я — Последний Солдат. Последний человек из тех, что пережил войну и дожил до настоящего момента. Про меня рассказывают в школах, меня показывают по телевизору, в кино. Читают мои книги… Да?

— Да.

— Но почему тогда мне не пишут дети? Почему все письма приходят от взрослых?

Свитес ответил не сразу. Кашлянул в кулак, чтобы скрыть секундное замешательство.

— А вы этого хотите?

— Почему бы нет?

— Ну… Просто у нас есть правило… Что… э-э… к Последнему Солдату обращаться могут лишь совершеннолетние… дееспособные граждане. Но школьники пишут сочинения. Если хотите, я могу достать некоторые.

— Если вас не затруднит.

— Хорошо.

— Вот и чудно.

Катис удовлетворенно кивнул и наугад вытянул еще одно письмо.

* * *

После обеда пришел доктор Раксин, высокий мужчина средних лет, смуглый, черноглазый, вечно всклокоченный. Он ворвался в дверь, поставил у порога свой чемоданчик, прошелся по периметру комнаты, что-то выглядывая, вынюхивая — микробов? заразу? — и лишь завершив инспекцию, поздоровался:

— Здравствуйте, Катис.

— Привет, док.

Свитес ушел, укатив тележку-столик с обедом, к которому Катис почти не притронулся.

— Что, отсутствует аппетит? — озабоченно спросил доктор, присаживаясь на край кровати.

— Ну какой аппетит в мои года? Знаете, у меня сегодня день рождения.

— Да, я слышал. Сто два года. Поздравляю.

— Спасибо.

— Жалобы есть?

— Нет. Все хорошо.

— А мне передали, что вы о чем-то хотите со мной поговорить.

— Не с вами, док. С человеком.

— А врачи что, не люди?

— Некоторые.

— Я, например.

— Да.

Раксин мягко улыбнулся.

— Вы внушаете мне опасения, Катис. У вас появляются странные мысли. Быть может, вы поясните?

— Это вы, быть может, поясните?

— О чем вы?

— О том, почему мне не дают увидиться с людьми.

— С другими людьми?

— С любыми людьми. С настоящими.

— Но…

— Не надо начинать все с начала. Вам меня не переубедить. И не смотрите на меня, словно на ненормального. Я в своем уме, я твердо знаю это… Хорошо, я все объясню. Но потом ваша очередь давать объяснения. Договорились?

— Я не понимаю, о чем вы…

— Док!

— Хорошо, рассказывайте.

Катис, лежа на кровати, какое-то время пристально вглядывался в обеспокоенное лицо доктора. Затем тяжело вздохнул, словно убедился в своих худших опасениях и сказал:

— Вот и сейчас. Вы не дышите. Ваши ноздри неподвижны, ваша грудь не поднимается. Вы глотаете воздух лишь тогда, когда говорите…

— Вам кажется.

— Не перебивайте!.. Вы не дышите, но не это самое главное. Вы не стареете, вот что. Конечно, вы достаточно умны, чтобы менять персонал каждые пять лет. Но и за пять лет человек, иной раз, сильно меняется. Человек! Люди! Но не вы!

— Катис!

— Подождите! Позвольте мне выложить все… Смутные подозрения зародились у меня давно, лет десять назад, а может и раньше… Эта ваша похожесть в движениях. Не знаю, как точно выразиться. Одинаковая пластичность, что ли… И манера говорить. У всех у вас одна и та же интонация! Одинаковые слова. Вечная серьезность, деловитость, озабоченность. Сухость. Никто не поделится проблемами, не расскажет о семье, не похвастается успехами детей… Это так странно. Но тогда я еще не понимал, кто вы такие. Не придавал особого значения всем этим странностям… А примерно год назад я увидел мойщика окон. Он стоял в своей подвесной люльке и тер стекла с той стороны, не обращая на меня внимания, не заглядывая в комнату. Но зато я не отрывал от него взгляд. Ведь я его уже видел. Да! Это был ваш прокол, который открыл мне глаза. Знаете, док, у меня отличная память на лица, а склероз — весьма забавная штука. Я могу забыть, о чем и с кем говорил вчера или позавчера, но, в то же время, воспоминания десятилетней давности могут остаться необычайно яркими и близкими… Этот паренек был мне знаком. Он уже мыл эти окна примерно двадцать лет назад. И он ни капли не изменился с тех пор. Тут меня и осенило. Вы все — не люди!.. Но я хотел убедиться в этом. В тот же день я, словно бы случайно, разбил стакан и довольно сильно оцарапал запястье Свитеса. Он схватился за порез, развернулся и быстро ушел. Я обследовал пол и нигде не увидел ни единого пятнышка крови. Хотя кровь должна была быть там. Должна была, если бы Свитес оказался человеком. Но он им не был! С того дня я стал замечать многое, на что раньше попросту не обращал внимания. Знаете, на шее у людей всегда бьется маленькая синяя жилка. Ее хорошо видно при повороте головы. Особенно на свету. По ней можно считать пульс. А у вас пульса нет. Нет этой жилки. У вас нет сердца… Так кто же вы? Кажется, я знаю… Помню, в последние годы войны было много разговоров о создании человекоподобных роботов. Андроидов, киборгов — по-всякому называли. Никто их лично не видел, но кое-кто утверждал, что эти машины воюют как на нашей стороне, так и на стороне противника. Говорили, что внешне их почти невозможно отличить от человека. Утверждали, что они разумны. По крайней мере, разумны настолько, чтобы понимать и выполнять приказы командира. Вполне достаточно для хорошего солдата. Говорили… — Катис махнул рукой, — да много чего говорили!.. Док, скажите честно. Вы — робот?

Доктор Раксин отвел глаза.

— Послушайте, Катис. Это бред, что вы мне рассказали. Я не большой специалист в… этих отклонениях… в психике… но… Мне надо посоветоватся с коллегами. — Он рывком встал, подхватил свой чемоданчик и быстро вышел.

— Приведите ко мне человека! — крикнул вслед ему Катис.

Дверь захлопнулась.

* * *

Пока Катис спал, убаюканный тихим шепотом гипноустановки, на втором этаже башни, в небольшой комнате, где вместо мебели вдоль стен выстроились разнокалиберные мерцающие экраны, проходило экстренное совещание.

— Он догадался, Шеф, — сказал доктор Раксин. — И догадался достаточно давно.

Высокий, слегка сутулящийся человек, в черных волосах которого проглядывала седина, нахмурил густые, сросшиеся на переносице брови:

— К вечеру я хочу видеть подробный доклад. Изложите все, не пропуская ни малейшей детали.

— У нас есть записи.

— Сделайте копии и проложите к делу.

— Мы можем посмотреть их прямо сейчас, — вмешался Свитес.

— Здесь?

— Конечно, Шеф.

— Давайте.

— Одну минуту… — Свитес повернулся к компьютеру, кисти его легко порхнули над клавиатурой, пальцы хищно клюнули клавиши. На самом большом мониторе появилась картинка: кровать, Катис, доктор Раксин. Скрытая камера снимала из угла сверху и поэтому лица были плохо видны.

— … Вы не дышите, — говорил Катис, горестно качая головой. — Ваши ноздри неподвижны, ваша грудь не поднимается. Вы глотаете воздух лишь тогда, когда говорите…

— Вам кажется. — Доктор на мониторе выглядел так, словно только что получил мощнейший удар в челюсть.

— Не перебивайте!.. Вы не дышите, но не это самое главное. Вы не стареете, вот что. Конечно…

Храня молчание, Свитес, Шеф и Раксин досмотрели запись до того места, где доктор сорвался и выбежал из комнаты. И из кадра.

— Приведите ко мне человека! — поднимаясь на локте, крикнул Катис с экрана. — Я хочу видеть настоящего человека, — повторил он уже чуть тише, после того, как хлопнула закрывшаяся дверь. Совпадение или нет, но эти слова старик сказал прямо в камеру…

— Все-таки он не знает самого главного, — сказал Шеф, когда Свитес остановил запись.

— Сколько ему понадобится времени, что понять остальное? — спросил доктор.

— Я думаю, ему надо все рассказать, — высказался Свитес.

— Все? — Шеф хмыкнул.

— Да.

— А я против! — вскинулся Раксин. — Это будет для него ударом. Он не выдержит. Не забывайте, он стар. Очень стар.

— Мы это помним, — хмуро ответил Шеф. — Так что вы предлагаете, доктор?

— Я?.. Я?..

— Да, вы.

— Ну, не знаю.

— Чистка?

— Нет… Я не уверен, что это лучший вариант. У него и без того прогрессирующий склероз, а чистка… Нет-нет. Только в крайнем случае, когда уже не останется ничего другого.

— То есть, вы считаете, что сейчас не крайний случай?

— Я не знаю! В конце-концов я всего-навсего доктор. А не шеф. Вы здесь шеф, вам и решать.

— Да, решать мне… Ну, а вы что думаете, Свитес?

— Я думаю, что надо попробовать вариант 2-А.

— Говорите по-человечески, Свитес! — Шеф нахмурил брови. — Что это за «2-А»?

— Месяц назад я представлял вам список возможных экспериментов. Там был вариант 2-А. Реакция объекта на истину.

— Ах это! Помню. То есть вы хотите пронаблюдать, как Солдат отреагирует на правду?

— Хотя бы на часть правды.

— А я против, — вновь высказался Раксин.

— Помолчите, доктор. Вы верно заметили, что решать мне.

— Не буду молчать! Последний Солдат — это мировое достояние. Это наше прошлое, наша история, наши корни. А вы собираетесь его попросту убить. Неужели вы не понимаете, что он этого не перенесет, не выдержит? Я категорически против!

— Хватит, доктор. Мы уже слышали ваше мнение.

* * *

— Здравствуйте, Солдат!

Катис открыл глаза.

— Что за черт? Вы кто?

— Меня зовут Шеф.

— Хорошее имя, — усмехнулся Катис. Он сел на кровати, пристально всмотрелся в нового посетителя.

— Можете не вглядываться. Жилка на шее у меня не бьется, и воздух я глотаю лишь тогда, когда говорю.

— Хорошее начало. Вранья больше не будет?

— Не будет.

— Присаживайтесь. Знаете, у меня сегодня день рождения.

— Я постою. Поздравляю.

— Как вам угодно. Спасибо.

Они открыто смотрели друг на друга. Оценивали.

— Так как мы построим нашу беседу? — спросил Катис. — Я буду задавать вопросы, а вы на них отвечать или же вы сразу все мне расскажете?

— Что вы хотите знать?

— Прежде всего, почему я здесь заточен, словно какой-то преступник?

— Вы свободны.

— Я свободен? Свободен!? — Катис хохотнул. — Ну да, конечно, все относительно. Я свободен в пределах башни. Вот эта комната, ванная, туалет, библиотека, рабочий кабинет, в который я уже несколько месяцев не заглядывал. И темные, полные сквозняков коридоры, ведущие в никуда, оканчивающиеся тупиками. Но моя настоящая свобода там, — он протянул руку к окну, — за толстым стеклом. Эти леса, солнце, небо. Ветер, который колышет верхушки деревьев, и я вижу его, но не могу почувствовать. А вы говорите «свободен». Шестьдесят лет я сижу на одном месте…

— Шестьдесят восемь, — тихо поправил Шеф.

— Шестьдесят лет вижу одни и те же лица…

— Шестьдесят восемь.

— Что вы говорите? Тем более! Мне кажется, что такой срок велик даже для маньяка-убийцы… Впрочем, я действительно убивал.

— Вы воевали.

— Я убивал… — Катис досадливо махнул рукой, вылез из-под тонкого одеяла, спустил ноги на пол. — Впрочем, я увлекся. Я задал простой вопрос и пока не получил на него ответа. Так почему же я сижу здесь?

— Потому что мы оберегаем вас.

— От чего?

— От действительности.

— Послушайте!..

— Нет, Катис. Теперь вы меня послушайте! — Шеф набычился, ссутулился больше, чем обычно, скрестил руки на груди. — Если вы спокойно воспримите то, что я вам сейчас скажу, то, быть может, с сегоднешнего дня ваша жизнь изменится.

— И я выйду отсюда? Увижу людей?

— Нет, Катис. Вы никогда не увидите людей.

— Почему?

— Война… Людей больше нет. Человечество вымерло. Как вид. Полностью.

— Что?

— Вы оказались совершенно правы. Мы не люди. Мы роботы. Разумные механизмы с гибким интелектом. Мы самосовершенствуемся, развиваемся. Прогрессируем. Мы по-настоящему разумны. Может быть даже разумней, чем были люди. Но мы не люди. Человечества больше не существует.

— Вы… Вы хотите сказать… что я последний?.. — Катис смотрел в глаза собеседнику, заглядывал искоса, чуть прищурясь, словно надеясь увидеть там искорку лукавства. Он пока не совсем понимал. Не мог понять. Принять… — Я последний? По настоящему последний? Единственный? И никого… я… но…

— Людей больше нет, Катис, — жестко повторил Шеф. — Только мы.

— Но… — Катис встал, оперся рукой о спинку кровати. Он не чувствовал ног, в голове что-то надрывно гудело, перед глазами все плыло, стены смазались, медленно тошнотворно качалась мебель. Он шагнул вперед. — Но… я… Я… Я! — выкрикнул он отчаяно и хрипло. — Я!

Воевал. Ради чего? Этого?

Идеальный мир.

Все правильно. Ни единого человека на целом свете. Только он.

— Я! — Его лицо задергалось.

И роботы.

Робот что-то говорил, Катис видел, как открывается его рот, как шевелятся губы. Но слов не было. Катис ничего не слышал. Только в голове что-то бешено визжало. Выло, словна падающая авиационная бомба. Пикирующий бомбардировщик.

… вы сохранили для нас Будущее…

Для нас!

… вы позволили нам жить здесь и сейчас…

Жить!

…спасибо вам за все!..

За все! Спасибо!

Он запрокинул содрогающуюся голову и захохотал. Пена выступила на губах. Вывалился язык. Шею сводило тиком.

Череп был готов разорваться. Прямо в мозг рушилась огромная бомба. Скрежетала. Подвывала.

Что-то вспыхнуло. В голове. Ярко.

Взорвалось.

И тотчас тьма чернильной кляксой расползлась перед глазами.

Тишина.

Катис запрокинулся, раскинув руки, и тяжело рухнул, ударившись затылком о кровать.

* * *

В операционной был прохладно.

— Ну, что там? — спросил ШФ-541.

— Дрянь дело, — отозвался ремонтник, заглядывая во вскрытую черепную коробку. — Где вы такую рухлядь достали? Если не ошибаюсь КТС-23?

— Да. Ты не ошибся. Боевой робот-андроид КТС-23. Участник войны. Это Солдат.

— Серьезно? Последний Солдат? Тогда буду осторожен.

— Уж постарайся.

В дверном проеме показался доктор РКСН-2. Он приблизился к столу, мягко отстранил ремонтника, сам осмотрел повреждения.

— Ну, что, док? — спросил ШФ-541.

— Я предупреждал, — отозвался доктор. — Он не перенес удара. Инсульт.

ШФ-541 удивленно вздернул левую бровь.

Ремонтник пояснил:

— Короткое замыкание в третьем процессорном модуле. В результате возникшего перегрева капилляры системы охлаждения разрушились, и жидкость залила часть схемы.

— Восстановить можно?

— Можно, конечно. Только вот таких процессоров уже давно не выпускают. Но я подберу аналог. Правда придется понижать частоту и…

— Ладно, работай. — ШФ-541 повернулся к доктору, — Что ж, Раксин, вы оказались правы.

— Да, Шеф. Но меня это не радует.

— Меня тоже.

— Что дальше?

— Ничего. Как обычно. Подлатаем, потом проведем чистку.

— Опять чистка?

— Да не волнуйтесь вы так! Что тут такого — почистим память, уберем лишнее…

— Эта память — наше достояние. Солдат — наша история. А вы…

ШФ-541 раздраженно махнул рукой, прерывая доктора.

— Он же псих. Безумец. Шизофреник. Робот-шизофреник, забавно, не правда ли? Понял, что вокруг него одни роботы, но не заметил, что сам такой же, что и жилка на шее у него не бьется, и дышать не умеет…

— А он дышал… — Доктор смотрел в пол. — Дышал!.. Он не такой, как мы… Я вынужден сообщить о происшедшем Мировому Совету.

— Это ваше право.

— Надеюсь, на ваше место поставят другого человека.

— Человека, док? — ШФ-541 ухмыльнулся. — Человека?..

* * *

Катис нажал кнопку, возвещая миру о своем пробуждении, и открыл глаза.

Шторы снова открыты. В окошко заглядывает солнце, разбрасывает свои желтые теплые семена по стерильно чистому полу.

Катис с удовольствием потянулся, зевнул.

Что-то ведь снилось. Нехорошее. Темное. Жуткое.

Но он не помнил, что.

Дверь открылась. В комнату вошел Свитес. Утренний Свитес по прозвищу «Здравствуйте, Катис» и сказал:

— Доброе утро.

Катис удивленно вскинул бровь.

— Действительно, доброе.

— С днем рождения.

— Что?

— С днем рождения, Катис. Сегодня Вам исполнилось сто два года.

— Вы что, серьезно? День рождения? И сто два года? Действительно сто два?

Свитес широко улыбнулся и кивнул.

— Это ж надо! Сто два года! Не мудрено, что память меня иной раз подводит… Но вы уверены? У меня никогда не было дня рождения.

Свитес улыбнулся еще шире и вышел за дверь. Через мгновение он вернулся, держа в одной руке бутулку, а в другой бокал.

— Держите, Катис.

— Что это? Неужели коньяк? О, Боже! Настоящий коньяк!

Свитес поставил открытую бутылку на пол и подошел к окну.

— Знаете, — задумчиво сказал он, разглядывая зеленый океан внизу, за стеклом. — Сегодня на улице такой приятный ветер. Он благоухает, цветет, веет. Он гудит, шелестит, шуршит. Он живет. Дышит.

— Зачем вы мне это говорите?

— Действительно, зачем я это говорю? — негромко повторил Свитес и легким толчком распахнул створки окна. В помещение ворвался ветер, протряс занавески, обежал комнату по кругу, хлестнул Катиса в лицо. Тот вскочил, едва не опрокинув початую бутылку.

— Что это, Свитес? Господи! Окно…

— Да, мы его немного переделали.

— Немного?.. — Катис негромко засмеялся. — Это вы называете немного? Немного!.. — Он стремительно подошел к окошку, высунулся наружу, лег животом на широкий подоконник, заглянул в двухсотметровую пропасть. Вдохнул полной грудью. Блаженствуя, прикрыл глаза. Прошептал:

— Господи. Это же лучше, чем коньяк.

Свитес, улыбаясь, смотрел на него. Через минуту он вышел из комнаты и вернулся, волоча за собой по полу большой бумажный мешок.

Катис, услышав шуршание, открыл глаза.

— Что это? Подарки на Рождество?

— Это письма. Письма от детей. Они поздравляют вас с днем рождения. Хотите, я почитаю?

— Хочу ли я? Ха! Свитес, вы сегодня задаете странные вопросы! Конечно же, читайте! — Катис с ногами вскарабкался на подоконник, привалился спиной к стене. Вновь зажмурился.

— Хорошо… — Свитес присел на угол кровати, пошелестел бумагой и начал: «Дорогой любимый Солдат!..» — Он кашлянул, словно вдруг чего-то смутился.

— Что же вы замолчали? — встрепенулся Катис, не открывая глаз.

Свитес снова кашлянул, неловко улыбнулся и спросил негромко:

— Хорошо быть человеком, правда, Катис?

— Да, Свитес.

Они помолчали, вдыхая лесную свежесть, подставляя лица ласковому солнцу. Далеко внизу шумел бескрайний лес. Шелестел, шуршал, гудел. А рядом живой ветерок трепал занавески, хлопал тканью, играл…

— Человеком быть хорошо… — еще раз подтвердил улыбающийся Катис. — Ну, что же вы? Читайте дальше!

Content

Михаил Кликин
Р — значит робот

Самый лучший внук

Рядовой #73029

Небеса для роботов

Всё самое необходимое

Последний солдат последней войны