Юрий Погуляй

Нечто серое

(Ленинградская область, Выборгское направление)

Стас за всю дорогу не произнес ни слова. Он слушал музыку, барабанил по рулю пальцами и то и дело смотрел на часы. Лишь когда по обе стороны от расчищенного грейдером шоссе поплыли укрытые снегом летние дома — он будто очнулся от спячки и отстраненно сообщил:

— Где-нибудь здесь.

Мишка сидел сзади, прижавшись виском к стеклу, и ощущая головой каждую неровность дороги. После слов Стаса он плотнее стиснул челюсти. Словно это могло прогнать из сердца тревогу.

Автомобиль свернул на узкую дорожку-желоб, с высокими снежными бортиками. Прокрался под ослепительным фонарем, цепляясь за снег днищем, и ткнулся в тень у запорошенных зарослей. Двигатель замолчал. Стас открыл дверь, сунулся наружу и жестом показал: «Выметайтесь». Мишка нашарил рычажок, потянул его и толкнул дверцу. Холод лизнул лицо. Под ногами скрипнул снег.

Воздух здесь был чуточку пронзительнее, чем в нижнем Дубово. Свежий такой. Бодрящий. А еще тут царила непривычная, тяжелая тишина, от которой начинался звон в ушах.

Пиликнула сигнализация. Моргнула аварийка. Мишка посмотрел туда, откуда они приехали. На луч света, из-за которого окружающий мир казался еще темнее. Что же он делает, а? Что он делает?

— Ну, че, — сказал Стас, достал зажигалку «Зиппо» и крутанул колесиком, высекая искры. Затем, не сводя взгляда с Мишки, прикурил. Свежесть зимнего Дубово приобрела привкус «Винстона». — Готовы?

— Да, — сказал Николя. В жизни его звали Николай Французов, но кто-то лихо слепил из его имени и фамилии девчоночье прозвище «Николя» и оно прицепилось навсегда.

— Ну, тогда потопали.

Стас шагнул к снежному валу, образованному грейдером, поднялся по смерзшемуся снегу и перевалился через невысокий забор. Мишка тяжело вздохнул. Снова обернулся.

Ему показалось, будто сзади прошелестел снег. Мишка прищурился, неторопливо огляделся. Над снежными шапками, укрывшими густые заросли кустарника, поднимался крутой холм, облепленный черными коттеджами. Там, в благополучном районе, кое-где виднелся свет в окнах. Верхнее Дубово. Пристанище богачей.

Около минуты Мишка стоял, вслушиваясь в ночь. Тихо. Показалось.

— Мых? — громким шепотом окликнул его Николя. Он уже преодолел снежный бруствер и нетерпеливо топтался по ту сторону.

Во всех смыслах — по ту сторону. Забора, закона, жизни. Черт, что Мишка тут забыл?

— Угу.

Он перебрался через хлипкий забор и зашагал к товарищам, инстинктивно стараясь ступать след в след. Стас с недовольным выражением лица дождался, пока Мишка подойдет поближе, покачал головой и, все также молча, пошел дальше, проламывая наст тяжелыми ботинками. Он совсем не скрывался. Топал себе вперед, словно шел от своего дома к туалету. Даже насвистывал.

Ну да, что ему терять… У Стаса грешки и потяжелее водятся.

Краем глаза Мишка вдруг отметил движение справа от них. Остановился и пристально вгляделся в темноту.

— Ты чего, Мых? — сипло спросил у него Николя. Он натянул черную вязаную шапочку почти до глаз, ошибочно полагая, что так выглядит угрожающе. Мишка не пытался разубедить лопоухого приятеля в бесполезности такой маскировки. Безобиднее Николя в Дубово были только ботаники — братья Алексеевы.

— Ничего…

Он зашагал следом за Стасом, безошибочно угадав дом, к которому тот направлялся.

* * *

Черт, всего полтора часа назад его жизнь была уютной, теплой и безопасной. Она пахла «Нескафе» и жареным беконом. Бубнила телевизором из комнаты отца и звенела посудой с кухни. Простая такая, будничная жизнь. И чего ему дома не сиделось?

Мишка переступил с ноги на ногу и уткнулся носом в высокий воротник пуховика. Холодно. Руки в теплых перчатках он засунул в карманы и исподлобья поглядывал по сторонам, стараясь не показывать своего страха или же неуверенности. Если Стас заметит… Хотя, черт с ним, со Стасом, главное, чтобы слабость Мишки не увидел Николя. Вот уж никак не хотелось, чтобы лучший друг посчитал его за труса.

Вот почему это произошло именно сегодня? Почему он не отказался? Ведь можно было сказать, что неважно себя чувствуешь, или что нужно помочь маме, фантазия штука такая, может предложить массу вариантов. Но когда Николя появился на пороге и сказал: «Пора» — Мишка лишь кивнул.

Его друг был одержим желанием попасть в окружение Стаса. Одержим настолько, что заразил и Мишку. Каждый божий день Николя повторял, что они должны быть готовы, что им дадут только один шанс, и его нельзя упустить. Мишка кивал. Сомневался, но кивал. Докивался.

Стас Корягин, по прозвищу, как ни странно, Бык — был известен на все Дубово как самый лихой хулиган. Двадцать три года, крепкий, смешливый, со злыми льдинками в серых глазах. Он рассекал по городку на тонированной «ладе» с огромной наклейкой на заднем стекле: «Ноггано», буквы Г в которой образовывали два пистолета. В магнитоле постоянно бубнили русскоязычные рэперы, иных Стас не признавал. Прокатиться в машине Быка почитал за честь каждый парень в школе. Ты сразу становился игроком высшей лиги. «О!», скажут в классе, «да это же Мишка, он с Быком знается»! «Видели, он вчера у „Полушки“ с ним в машине пиво пил?» Лестно услышать о себе такое. Приятно быть опасным.

И даже сидеть в шестилетней «Ладе», пропахшей никотином, перегаром и освежителем «елочка» было действительно круто. В чехле водительского сидения обнаружился чей-то лифчик кремового цвета, и Мишка тайком, надеясь, что никто не видит, потрогал кружевное белье. Будь у него машина, на заднем сиденье вполне могла оказаться и Светка из десятого «А». Они бы целовались… Интересно, что она скажет, когда узнает об однокласснике, с которым общается сам Бык?

Почему-то представилось, как первая красавица класса, голубоглазая блондинка с изящной стрижкой «каре» во время урока не сводит с него заинтересованного взгляда, а потом приоткрывает ротик и облизывает губы розовым язычком. И в глазах ее настоящий призыв. Как в фильмах для взрослых. Мишка видел, как это бывает. Как-то Николя прислал ему ссылку на порносайт, на «исключительнейший ролик». От того, что происходило на экране — Мишка удовольствия не получил. Две женщины и мужчина занимались сексом, но каким-то грязным, грубым. Однако выключать ролик он не спешил, и потом увидел ЭТОТ взгляд у брюнетки. Мимолетный, брошенный в камеру, и возбудивший его так сильно, что в тот день пришлось застирывать трусы. А этот голодный, жаждущий взгляд мучил его еще много ночей. Заставлял делать постыдное. Думать о постыдном. Представлять Светку лежащую на спине, и ее глаза, затянутые ЭТИМ чувством…

Боже, о чем он думает?

Мишка поежился. Вокруг угрожающе молчали занесенные снегом дачи. Хлипкие, холодные деревянные монстры с заколоченными окнами. Летом тут много народу живет. Ради них даже открывался небольшой магазинчик в конце улицы. А зимой…

Зимой тут бывает жутко. И если бы не огоньки на Верхнем Дубово…

Звякнуло разбитое стекло. Так оглушительно, что, у Мишки зашлось от испуга сердце. Но он сдержался. Он как заведенный повторял про себя, что никого в округе быть не может. Что они могут устроить здесь хоровое песнопение, и никто о нем не узнает. Тоже мне, приключение. Прогуляться по брошенным до весны участкам и влезть в пустой дом.

Вообще в этом районе Дубово Мишка бывал часто. Ему нравилось бродить по вымерзшим улочкам, мимо холодных дач. Тишина, снежинки в свете фонарей, черное звездное небо. Далекий стук колес с железной дороги. Благостное, спокойное местечко.

Он в очередной раз шмыгнул носом и вновь покосился назад. Взгляд зацепился за черный квадрат сарая, рядом с поленницей. Что-то не так. Что-то явно идет не так.

Стас грязной тряпкой, обмотанной вокруг руки, очистил узкую раму от осколков. Во рту у него торчала сигарета, и красный огонек то вспыхивал, освещая хищное лицо, то угасал в клубах пара и дыма.

— Тихо! — прошипел вдруг Николя. — Вы слышали?

Мишка был готов поклясться, что слышит только то, как колотятся три сердца в темноте, и не более того. Но тут же вспомнилось уловленное движение и странный шелест снега там, у машины. Он вновь посмотрел на громаду соседнего дома. Что если кому-то из дачников вздумалось приехать сюда на выходные в январе? Что если хозяин, увидев во дворе соседа троих дурачков, уже вызвал полицию, а теперь стоит у окна, не включая свет, и наблюдает?

Может, отказаться? Сказать, что ну вас ребята, к черту, я передумал? Тебе надо, Николя, ты и иди, а я домой. Да, знаться с Быком — дело почетное, но я не готов идти на ЭТО.

Вот только ничего такого восторженному приятелю, который ухватил «исключительнейший шанс, Мых, поверь мне» он не сказал. Страх перед тем, что они должны были сделать, растворился, едва Мишка представил себе снисходительные взгляды Бычьей паствы.

Вот идет парень, который зассал, братишки.

Нет, так не пойдет.

— Вы слышали, да? — быстро повторил Николя. — Клянусь, я слышал что-то!

— Не вибрируй, прыщ, — беззлобно сказал Стас, опять глубоко затянулся, огонек на миг превратил его лицо в кровавую демоническую морду. — Нет тут никого. На той стороне, — он махнул рукой куда-то за дом, — жил мент, но его инсультом прибило в позапрошлом году и теперь здесь тишь да гладь. От Вокзальной и до Советской глухо. Дома говно.

— Тогда зачем мы тут, раз дома говно? — буркнул Мишка. — Пошли бы на верхнее Дубово. Или на Еловую…

— Там на каждом доме по три-четыре сигнализации, да охрана бродит. Хочешь сразу в высшую лигу, дружок? — Стас задумчиво уставился на Михаила. — Может, сначала, на кошках потренируешься, хе-хе? — Не дождавшись ответа, он вновь глубоко затянулся, пряча сигарету в кулаке. — Время идет. Давайте резче. Кто лезет-то?

Мишка уставился на выбитое окно как на вход в преисподнюю. Вот и все. Осталось лишь переступить черту. Оставить позади беззаботную жизнь простого школьника и перебраться в мир с другими законами. Он сглотнул и почему-то представил себе взгляд мамы, когда его со скованными руками выводят из квартиры и ведут по лестнице вниз. Почему-то вспомнилась фраза, выведенная на стене между третьим и вторым этажом его подъезда. «Я студент из лесопилки, в голове моей опилки».

Как-то обидно будет покидать родной дом с таким вот лозунгом на прощание.

В голове моей опилки. Ля-ля-ля.

— Ну? — напомнил о себе Стас. Сердце быстро-быстро застучало где-то в районе горла. Пауза затянулась. Бык переводил взгляд с Мишки на Николя и курил. Он совсем не улыбался. Он смотрел так серьезно, что Мишу пробила испарина.

Чертова пауза. О, как он ненавидел эти паузы. Они всегда выпадали совсем некстати. Даже в школе, когда учитель спрашивал: «кто готов отвечать», а класс подавленно умолкал — ничего не готовивший Мишка мог поднять руку и нагло встретить очередное замечание или плохую оценку. Лишь бы не быть в этой паузе. Лишь бы вырваться из нее.

Сейчас на кону стояло будущее, в которое затаскивал его друг — Николай Французов. И пауза, гребанная пауза, уже вырвалась наружу, повисла над головами трех взломщиков и тянула к языку Миши гнилые щупальца. Во рту пересохло. Но Мишка уже чувствовал, как срывается с губ приговор будущему.

— Я пойду, — сказал Николя.

Неожиданно. Мишка даже оторопел на несколько долгих секунд, еще не веря в произошедшее. А затем шагнул вперед и протянул другу стянутый у отца фонарь. Хотелось обнять товарища. Сказать спасибо за отсрочку.

Глупое желание, конечно же.

— Давай быстрее, — хлопнул он Николя по плечу, и приятель нервно улыбнулся. Затем он кашлянул, посмотрел в темноту комнаты и засунул фонарь в боковой карман куртки.

— Да сейчас все сделаем, Мых. Все будет в исключительнейшем виде, клянусь.

Николя с кряхтением сунулся в узкий лаз между решеткой и оконной рамой. Мишка же отступил на пару шагов от дома.

И замер. В двух метрах от окна росла огромная береза, ствол весь бугрился от барашков старой бересты. На уровне человеческого роста дерево обхватывала синтетическая веревка с набором пластиковых разноцветных прищепок. Второй конец веревки вел к еще одной древней березе. А в паре метров над ней дугой провисал шланг, тянущийся от дома к колодцу в углу участка.

Мишка определенно видел, как что-то пробежало по этому шлангу. Белка?

В голове моей опилки.

Николя пыхтел, протискиваясь в узкую щель. Ему явно мешалась куртка, но он так спешил сделать то, ради чего их сюда привез Бык, что даже треск дорогой ткани не мог остановить его.

Стас бросил окурок на снег и придавил его каблуком зимних «Гриндерсов». С презрительной полуулыбкой глянул на старающегося Николя и сплюнул.

Мишке вспомнился мультфильм про Винни-Пуха, где пухлый любитель ходить в гости к друзьям застрял в норе кролика.

— Тебе помочь? Могу дать тебе хорошего пинка! — подбодрил он приятеля. Прозвучало нарочито фальшиво, захотелось самому себе отвесить оплеуху. Николя проворчал в ответ что-то нецензурное, рванулся еще пару раз, вцепился в раму, отчего задрожали уцелевшие стекла, и пропихнулся внутрь. Через несколько секунд зажегся фонарь.

— Дверь открой, дальше я сам, — Стас облокотился на решетку и вытянул шею, разглядывая небольшую комнатушку, все пространство которой съедала одноместная кровать, столик у изголовья, со старым запылившимся телевизором, и узкий шкаф для одежды.

Луч света скользнул по голубым обоям с унылым рисунком, по потолку обшитому вагонкой. Рука Николя дрожала от возбуждения. Он опустил фонарь. Толкнул дверь, ведущую из комнаты, но та разбухла и поддалась не сразу. Пришлось хорошо навалиться плечом, чтобы в проеме образовалась щель достаточной ширины. Коля посветил внутрь, обернулся на товарищей и исчез внутри.

Спустя несколько секунд в доме что-то грохнулось.

— Что это?! — испуганно спросил Мишка. Он даже присел от неожиданности, готовый сорваться на бег.

Бык равнодушно пожал плечами:

— Не вибрируй, говорю. Как-то лезли в дом, так там хозяин труп кошки в проем повесил. Сожгли его халупу нахрен, чтобы над животными не издевался.

Мишка непонимающе воззрился на Стаса.

— Ну задел он что-то, чего дергаешься, прыщ, — словно идиоту сказал тот. — Оно и рухнуло. В этих домах иногда такие склады барахла можно найти. Тащат даже с помоек, авось пригодится. Будешь? — Стас достал пачку «Винстона» и протянул Мишке. Тот не отказался. До этого он курил лишь один раз, в своей парадной, у чердака. Он тогда тщательно рассчитал время до возвращения родителей, но потом все равно весь вечер сидел у себя в комнате, как на иголках, и старался не дышать, если мама или папа заглядывали к нему. Тягостное воспоминание.

Но сейчас ему показалось, что без сигареты никак нельзя.

В ноздри ударил запах табака. Щелкнула зажигалка, и Мишка затянулся. Сдержал позывы кашля и демонстративно выпустил дым, как заправский курильщик. Бык лишь усмехнулся. Он привалился спиной к стене дома и сунул руки в карманы.

Мишка последовал его примеру. Голова закружилась от никотина. Накатила дурнота, в пальцах закололи сотни крошечных иголок. Хотелось выплюнуть сигарету, но что скажет Стас? Посмеется?

Терпеть. В прошлый раз тоже было дурно первые пару затяжек. Мишка досчитал до десяти и осторожно приоткрыл глаза.

Шланг, что тянулся от дома куда-то к колодцу, качался.

Белка? Но голые ветви деревьев были пусты. Да и зверек она, прямо скажем, не гигантский. Вряд ли смогла бы так сильно раскачать тяжелый, задубевший от времени и мороза шланг.

— Ты чего-то долго, — громко произнес Бык. Он явно обращался к Коле, который исчез в недрах дома. Мишка забыл про сигарету. Чертов шланг застыл на месте, но он определенно качался несколько секунд назад.

— Эй, французик? — крикнул Бык.

Мишка уставился на него в изумлении. Зачем так орать?!

— Я застрял, — донесся из дома сдавленный голос Николя. — Я…. Я не знаю как. Но я застрял. Нога… Половицы гнилые. Помогите, пожалуйста.

— Чего-о-о? — изумился Стас. — Чего ты умудрился сделать?

Он заржал. Так оглушительно громко, что Мишка заскрипел зубами от нахлынувшей злости. Ему бояться нечего. У Быка уже есть история с полицией. Одной больше, одной меньше. А у Мишки вся жизнь пойдет коту под хвост, если их поймают.

— Помогите…

— Понятно все, — буркнул себе под нос Стас. Он затушил сигарету о дом и отлепился от стены. — Застрять в пустом доме — это сильный ход. Передай французику, чтобы больше не лез к взрослым дядям. А я пошел.

Он оказался прямиком под шлангом.

— Стас, подожди! — глухо взвыл из дома Николя. — Я сейчас, подожди, не уходи. Я все сделаю.

— Да ты уже сделал. На черта мне нужен малой в команду, который способен ЗАСТРЯТЬ в пустом доме. Мать твою, ЗАСТРЯТЬ!

Стас расхохотался.

И тут шланг обрушился вниз. Он словно развалился на две части, ровно между березами. Одна половина с глухим стуком ударилась о ствол дерева, а вторая…

Из второй вытекло серое, мерзкое щупальце. Оно ринулось вниз, к смеющемуся Быку и молниеносно вошло ему прямо в рот. Звук был такой, словно на деревянную доску плюхнулся жирный шмат мяса. Мишка поднял было руку, чтобы хоть как-то предостеречь Стаса, но понял, что уже поздно.

Во рту стало горько. Сердце болезненно сжалось и подскочило к горлу.

Хохот перерос в бульканье. Стас захрипел, попытался отшатнуться, но серое вздернуло его вверх, словно крючок ленивую рыбину. В темноте что-то зачавкало. Ритмично, противно. Бык дергался в такт жуткому звуку.

На Мишку напал ступор. Тело как будто превратилось в ватную фигурку. Нужно было бежать. Нужно было орать. Нужно было хоть как-то реагировать на происходящее, но…

В голове моей опилки.

Стаса подняло в воздух где-то на полметра. Ноги Быка будто закрутили педали невидимого велосипеда. Руки затряслись. Они словно жили собственной жизнью и то собирались вцепиться в шланг-крючок, то безвольно повисали вдоль тела. А серое лишь чавкало.

Серое втягивало Стаса в шланг.

Хотелось кричать. Громко. На всю катушку. Но из горла вырвался только жалкий сип.

— Стас! Помоги! — крикнул запертый в доме Николя. Нужно предупредить его. Нужно сказать ему…

Сказать ему что? Что снаружи шланг пожирает Быка?

Мишка попятился, не сводя взгляда с висящего в воздухе парня. Стас уже не шевелился. Его труп покачивался на серой удавке и с каждым хлюпающим звуком таял.

— Мишка! Стас ушел? — испуганно взвизгнул Николя. Друг, запертый в доме, где скрывалось серое… Логово щупальца. Логово червя.

Мишка не ответил. Он отступал прочь от проклятого дома и стремительно худеющего Быка. Под ногами мягко скрипел снег, и ему вторило чавканье из шланга. Где-то далеко-далеко залаяла собака.

Мишка вдруг понял, что может говорить. Что достаточно набрать полную грудь воздуха и заорать. Заорать так, чтобы Николя вырвал свою чертову ногу из захвата гнилых половиц, проломил стену, окно или что там еще есть — и сбежал.

Но любой звук мог привлечь ЭТО. А если ОНО бросит Стаса и обнаружит на участке еще одного гостя…

— Мишка-а-а-а! Помоги-и-и-и!

Мишке стало так жарко, словно на дворе была середина июля. Неожиданно четко он понял, что не хочет умирать. Неожиданно трезво осознал — что смерть это не нечто далекое, а злобная тварь способная выскользнуть из темноты здесь и сейчас. И все романтические грезы о том, как близкие и Светка рыдают на его похоронах, после того когда он героически гибнет (а он любил помечтать об этом под грустную музыку, в темноте) — рассыпались в одну секунду. Под крик друга о помощи.

Мишка молча развернулся и дал деру. Проваливаясь по колено в снег, помогая себе руками, он добрался до границы участка с хлипким штакетником, рванул забор на себя, перевалился через покосившиеся деревянные зубья. Упал лицом в снег. Что-то поцарапало ему бровь.

И в тот же миг шеи коснулось липкое и холодное. Крик взметнулся к горлу, но окаменевшие мышцы выпустили наружу только хрип. Мишка взмахнул рукой, желая стряхнуть нечто, но то охватило его за шею и рывком подняло на ноги. Дыхание сбилось, горло заболело.

Снег перед ним забурлил, будто под снежным покровом боролись, сбиваясь в клубок, несколько змей. Щупальце, держащее Мишку, тянулось оттуда же.

Как завороженный, он смотрел, как из снега вырастает обтянутый слизью комок, как вытягивается в человеческую фигуру, будто терминатор из жидкого металла.

К горлу подкатил противный ком, и Мишку вырвало. Щупальце на шее пульсировало, словно тварь все еще гоняла в себе останки Стаса.

— Я так не играю, — прошептал Мишка. Он перестал быть смелым парнем, который отправился в ночь искать приключений. Ему снова было три-четыре года, и он опять боялся спать без ночника.

— Я так не играю.

Серое приняло образ человека и по-птичьи наклонило склизкую голову. Щупальце у шеи Мишки заскользило, втягиваясь обратно в снег.

Спустя миг оно вернулось с подарком. Обтянутый слизью кривой, ржавый нож упал на снег перед Мишкой. Серое приблизилось.

— Не надо, — вырвалось из груди у парня. Пробилось сквозь грудную клетку вместо крика ужаса. Жалкое, по-детски беспомощное. — Пожалуйста… Не надо.

Он попытался отползти, но уперся в покосившийся забор. Прижался к нему спиной и подтянул колени к груди.

— Пожалуйста…

Серое студенистой массой перетекло еще ближе, и подтолкнуло нож к Мишке.

В голове моей опилки.

Серое подтекло так близко, что Мишка почувствовал, как, несмотря на мороз, от твари веет сыростью. Он зажмурился, но даже с закрытыми глазам чувствовал близость ЭТОГО.

Между ними было не больше сантиметра. Один удар. Всего один удар. Снизу вверх. Мишка сжал рукоять ножа так сильно, что заболели пальцы.

Но что если он промажет?! Что если ОНО не умрет?

Висков коснулось что-то липкое и холодное.

Сталь в плоть. Сталь в плоть. Опилки. В голове опилки. Мама. Николя. Николя! УБЕЙ УБЕЙ УБЕЙ! Кто лучше? Кто лучше?

В штанах стало тесно. Мишка распахнул глаза, чувствуя эрекцию лишь от мысли, как нож входит в теплое тело. Боже, это будет чудеснее, чем то обещание в глазах порно-брюнетки.

Во рту пересохло, на лице появилась голодная улыбка. О да… Это будет действительно чудесно. Серое открыло ему глаза. Серое…

— МИША-А-А-А! — заорали в доме.

Опилки. Опилки. Зачем. Сталь в плоть. Плоть. Николя. Ты лучше всех своих друзей?

Щупальце убралось, и вместе с ним ушло волшебное возбуждение. Где-то вдалеке загудел поезд. С того места, где сидел Мишка был виден далекий огонек в одном из коттеджей. Метров пятьсот до него, вверх по склону. Там наверняка играет музыка, какой-нибудь богатый питерец смотрит кабельное телевиденье или пьет дорогой коньяк. Или делает еще что-нибудь такое, что никогда в жизни не станет доступным простому парню из Дубово.

И эта скотина никогда-никогда не услышит и не поможет воришке, застигнутому на чужой земле серой мерзостью. И никогда-никогда холодная сталь не вспорет жирное брюхо.

Вновь эрекция.

Сталь в плоть. Сталь в плоть. В голове моей опилки. Ты лучше? Он лучше? Хочу лучшего!

Мишка встал на ноги, посмотрел в сторону дома.

— Где вы, ребята?! — послышался оттуда голос Николя.

Мишка ловко перебрался через забор и зашагал в сторону дома. Серое жирной тушей ползло рядом. Можно было бы прыгнуть к нему, можно было бы полоснуть тяжелым ножом, зажатым в правой руке.

Вот только зачем? Оно пообещало ему такое, от чего непросто отказаться.

Когда Мишка оказался у злополучного окна — от Стаса осталась лишь груда одежды, покрытая кровью, слизью и вонючим дерьмом. Щупальце еще свисало из шланга, вылизывая останки Быка.

— Миша! — крикнул Николя.

— Погоди, — прохрипел Мишка. Облизнулся. — Сейчас. Погоди.

Куда девать нож? Почему-то это показалось важным. Мишка остановился у оконного проема, вглядываясь в темноту. Он чувствовал серое у своего уха. Склизкая голова на вытянувшейся шее заглядывала в окно вместе с ним.

Мишка сунулся в проем, осторожно положил на усеянный осколками матрац нож и, зажмурившись, полез внутрь.

Почему-то ему представилось, что пока он сучит ногами, проталкиваясь в дом, серое щупальце примеряется к тому месту, над которым так много шутят. Представил, как его тело пронзает резкая боль, а затем раздается чавканье, и его внутренности уходят в глотку серого. Холодеющие руки цепляются за оконную раму, а он все пытается вырваться, пытается уползти прочь.

— Мишка, ты чего так долго? А? — Николя нервничал. Да что там, в голосе друга звенела истерика. О, если бы он видел то, что видел Мишка…

Мишка протиснулся в комнату, нашарил в темноте нож.

— Ты где?

— Я тут, Миш!

— Иду.

Он стащил рукавицу, чтобы лучше чувствовать нож.

Сталь в плоть, сталь в плоть. Хочу лучшего!

Фонарь лежал в проходной комнате, на полу. Луч света падал на стену с желтыми обоями. Мишка нагнулся, поднял его и огляделся.

Странное вожделение растворилось в один миг. Будто с него сдули паутину. Мишка вдруг четко осознал себя стоящим в чужом доме, с ножом в руке, с вздыбленным членом и желанием выпотрошить лучшего друга. Его бросило в пот.

— Что со мною… — прошептал он. — Что это?

Ноги подкосились от слабости, и Мишка со стоном сел прямо на пол. Посмотрел на кривой нож в руке и с ужасом отбросил его прочь. А затем снова проблевался, вспомнив себя минутой раньше, вспомнив эту слизь на висках.

— Коля? Ты где? — почти прохрипел он. Его заколотил озноб. Челюсти застучали так, словно оказались механической игрушкой. Хотелось лечь набок, накрыться чем-нибудь с головой и нагреть воздух хотя бы дыханием. А еще лучше проснуться. Просто проснуться, пойти в комнату родителей, чего он не делал уже много лет, и плюхнуться между ними на кровать. Не слушать ехидные комментарии отца или волнение матери, а просто быть рядом с ними.

Как можно дальше отсюда.

Мишка всхлипнул, вытер нос рукавом и обыскал комнату лучом света. Тот вновь скользнул по стенам, отразился в зеркале шкафа и ткнулся в угол проходной. Прямиком в икону. Большие глаза какого-то святого грустно смотрели прямо на Мишку. И этот взор придал ему сил.

— Господи, помоги мне, — прошептал Мишка. Он никогда не был верующим. Не знал ни единой молитвы, а над бабулями, которые «хотели бы поговорить о Боге» смеялся в голос. Но сейчас вряд ли на планете нашелся бы кто-нибудь настолько верующий.

Та мерзость, подселенная в его мысли, ушла благодаря иконе. Наверняка! Так оно и случилось.

— Миша-а-а! — проскулил Николя из соседней комнаты.

— Я тут! — ответил Мишка. — Я сейчас!

Он нашарил фонарем стул и подтащил его к углу. Забрался наверх и снял икону со стены. Прижал к груди, словно ребенок любимую игрушку. В глазах щипало от слез.

Это все не со мною. Это не со мною. Я хочу проснуться.

Мишка отвесил себе оплеуху и всхлипнул. Лик святого силился прорезать суровым взглядом кромешную тьму, а там, по ту сторону стен, кружило серое. И оно, Мишка знал, никого не выпустит.

— Коля, ты видел его?

Может, исчезнет утром? Если они досидят до утра, под защитой неведомого святого, то серое уйдет?

— Миша! Миша, помоги! — Николя словно и не услышал друга. И этот ответ невпопад больно саданул по сердцу.

Мишка толкнул дверь в комнату, откуда доносился голос приятеля. Та с глухим стуком ударилась ручкой о стену.

Конечно же, история про провалившийся пол оказалась байкой. Можно было сразу догадаться, еще тогда, когда серое послало его сюда с ножом.

Николя стоял между мраморным столом и древней печкой… Вот только это был не Николя. Нижняя часть его тела превратилась в бурлящий слизью комок. Как будто кто-то вывалил огромную червячницу и сверху воткнул в нее Колю Французова, как свечку. Мишку опять затошнило, но он удержался.

То, что было Николя подняло голову и что-то пробормотало. А потом звонко вскрикнуло:

— Миша, помоги!

— Коля?

Друг как-то странно вздохнул. Резко и…

Сладострастно?!

— Коля…

Мишка осторожно вошел в комнату, выставив перед собою икону. Николя что-то чуть слышно прошептал. Темноту прорезал стон. И это напомнило Мишке о холодном щупальце у виска. Напомнило о мыслях, об ощущениях. Надо бежать. Зря он сюда полез.

Опилки. Опилки. Опилки.

Он опустил луч света на кокон, опутывающий Николя. Потом направил в лицо приятелю. Глаза друга были широко раскрыты, но виднелись лишь белки. Парень подергивался и беспрестанно шевелил губами.

— Пошли прочь! — вдруг заорал Мишка. Ткнул в сторону клубка червей иконой. Зашипело так, будто кто-то плеснул воды на раскаленную сковородку. Кокон надорвался, подался назад, но удержался, каплей обволакивая ноги Николя.

В просвете слизи показались его джинсы.

— Отстаньте от него! Прочь! Прочь!

Он сделал шаг вперед, затем другой. От шипения заложило уши, но черви отступали. Кокон распался на десяток щупалец, которые быстро бросились по углам.

— Коля! Коля!

Мишка панически поворачивался то в одну сторону, то в другую, отгоняя иконой и фонарем тени в комнате.

— Коля?!

Друг рухнул на колени, уперся левой рукой в доски и шумно проблевался.

— Коля?!

— Что это… Где оно? — просипел тот.

— Господи, Коля! Ты в порядке?

— Где оно?! — повторил Николя. Он поднял голову. — Миша? Что ты сделал?

— Эта икона! Она прогнала его! Боже, Коля, ты живой! Надо выбираться отсюда. Выйдем на улицу и бегом до машины, да?

Мишка, не переставая озираться, подошел к другу поближе. Присел рядом.

— Коля?! Не молчи, пожалуйста!

— Я хочу его, — сказал друг и прежде чем Мишка успел среагировать, ударил его кривым ножом в живот. — Ты прогнал его, а только оно имеет смысл. Я понял. Я хочу еще раз. Хотя бы раз.

Мишка со стоном упал на колени, зажимая ладонью рану. В живот словно налили кислоты, но крик так и не пробился наружу. Стукнулась о пол рамка иконы, и Николя в тот же миг сграбастал картину. Ощерился и разрезал лик старца на две половины.

— Только оно имеет смысл.

Мишка повалился на бок, не отводя взгляда от друга. Вокруг из щелей между досками поползли серые черви. Один из них пробился сквозь пол в нескольких сантиметрах от лица раненого парня, пару секунд колебался, словно в раздумье, а затем потянулся ко рту Мишки.

— Я лучший… — прошептал Николя.

Несколько щупалец принялись обволакивать Колю, и тот закатил глаза от наслаждения. Мишка же смотрел только на приближающегося червя. Он попытался отнять руки от живота, но тело уже перестало его слушаться. Глаза норовили закатиться, но сознание каждый раз возвращалось.

Отросток очень медленно коснулся его губ. Червь скользнул по ним, покрыв мерзкой слизью, и заколебался перед преградой из зубов. Мишка изо всех сил сжал зубы, но холодная, липкая плоть без труда, толчками раздвинула ноющие от напряжения челюсти и проникла в рот.

Мишка замычал, забился, чувствуя, как его наполняет серое. Чувствуя, как заполнив все доступные полости, оно начинает искать путь дальше. Путь внутрь. Он взвыл, чувствуя холод в горле, в носу. Чувствуя странное разряжение внутри, словно кто-то стал откачивать из него воздух.

В голове моей…

Чавк.

Взгляд Мишки остекленел.

* * *

Через два часа к дому подъехал фургон с рекламой очистительных фильтров от «Аквафор». Дверь со стороны водителя распахнулась, и на дорогу выпрыгнул перепачканный кровью Николай. Отец не хотел давать машину. Машину, которая так была нужна Ему. Обретенному сегодня ночью счастью. Обретенной цели в жизни. Обретенному смыслу. Ему нужна была защита от света. Его время в Дубово вышло. И Оно выбрало себе верного хранителя. Оно выбрало тихого (О, как Оно не любит громких звуков) и не подверженного сомнениям Николя.

Парень огляделся по сторонам, а затем исчез на участке и где-то минут через пятнадцать вернулся с охапкой одежды. Открыл дверь в недра фургона и бросил то, что осталось от отверженных, внутрь. Оно не хотело лишних следов.

Снег в метре от дороги забурлил, и вскоре к машине выбралось серое. Студенистая масса втекла под защиту металлических стен фургона, напоследок скользнув по лицу Николая одним из щупалец.

Парень задрожал от удовольствия, упал на колени и благодарно что-то прошептал.

Когда серое угнездилось в фургоне, Николя поднялся на ноги. Посмотрел на изменивший его дом. На миг его лицо исказилось ужасом, но спустя секунду волнение ушло. Парень захлопнул двери и вернулся на место водителя.

Фургон хрустнул коробкой передач и тронулся. Уже через несколько минут автомобиль вывернул на трассу в сторону Первомайского.

Николя ехал вдоль заснеженных лесов и улыбался.

Content

Юрий Погуляй
Нечто серое
(Ленинградская область, Выборгское направление)