Мила Бачурова

I9 — II–II / II–II— 6I

2018-й год.

Москва, лаборатория экспериментальной медицины.

Телевизионщиков я все-таки уболтала. Такую печальную историю сплела, что сама себе поверила. Расчувствовались. Ладно, говорят, валяй. Только недолго, минута у тебя.

И вот смотрю я, как научили, в камеру. Голову держу ровно, стараюсь не моргать. И говорю:

— Здравствуй, Витя!

* * *

2011-й год.

Москва, арт-объект «СолЯнка».

Международная выставка современного искусства.

Не хотела я идти ни на какую выставку, мне и дома отлично было! Лежала себе, никого не трогала. А мать, ни с того, ни с сего, завелась.

Сидишь, мол, круглые сутки в сети, скоро говорить разучишься. Никуда не ходишь, ничем не занимаешься. ЕГЭ сдавать через год, а ты предметы никак не выберешь!

Совсем психованная стала. Как заметит, что я в телефон втыкаю — аж трястись начинает. Девчонки говорят, у них дома то же самое. Общий какой-то дебилизм, модно стало интернет-зависимости бояться. Пришлось игрушку бросать и с Оксанкой на выставку топать, ей подруга билеты халявные подогнала.

Раньше в этом здании завод был, а теперь — галерея. Арт-объект, если по-выпендрежному. А как по мне, так обычное разводилово. За деньги я б сюда в жизни не пошла! Убей — не пойму, ради чего народ такое бабло отваливает.

То коряги какие-то железные торчат, и лампочки к ним приделаны. То обрывки проводов с потолка свисают, а специальный вентилятор их в сосульку закручивает. То болты с гайками выложены в миску, будто угощение для киборга. Да я вам таких «экспонатов» с любой помойки — сто тонн притащу! Тоже мне, произведения искусства.

А сестрица с подружкой стараются — ахают, щурятся, головами качают. Это чтобы двое парней, которые тоже вокруг «экспонатов» лазят, не подумали, что дуры. Хотя парни — ничего особенного. Меня в упор не видят, типа не доросла еще. Как один такой брякнул — да за тебя дадут больше, чем тебе лет!.. Дебил. Ну, и ладно. Зато вай-фай есть.

Укрытие, от Оксанки подальше, я себе быстро присмотрела. Свинтила потихоньку и плюхнулась на пуфик в углу.

Первым делом, всем друзьям-знакомым селфи разослала — «Крисс и арт-объект!» (Крисс — это я). Но не успели в ответ комменты понестись, как неизвестная сволочь толкнула под руку. Телефон выскочил, скользнул по паркету. Я — за ним. Даже обругать ту скотину не успела.

Пуфик отодвинула, чтобы телефон достать, думаю, пылищи под ним сейчас будет — ух! Но убирают «объект», видать, на совесть. Под пуфиком — ни пылинки. А рядом с моим телефоном шарик лежит, небольшой такой. Из темного металла.

Ну, я подобрала, конечно. Интересно же, что за хрень?

Успела разглядеть, что на шарике выбиты цифры, и подумать, что где-то их сегодня видела. Успела почувствовать, как шарик нагревается.

А потом, впервые за все свои шестнадцать лет, сознание потеряла.

* * *

Глаза открываю — кругом темно. Лампы погашены, только в окна свет идет, с улицы. Окна — высокие, стрельчатые, от пола до потолка, и поделены на квадратики. Я только по ним и сообразила, что все еще на выставке нахожусь.

Села, и как заору:

— Оксан! Ты где?! Ты чего меня бросила?!

Я считаю — родственников хуже, чем старшая сестра, в природе не существует. Кто не верит, пусть попробует с нашей Оксаночкой пожить. Но без меня сестрица отсюда не ушла бы, это точно.

— Кто здесь? — отозвались из темноты. — Вы что тут делаете?

Я аж подпрыгнула.

Голос — чужой, незнакомый. Хоть и растерянный не меньше моего.

— Сейчас, — говорит, — подождите.

И где-то там, в темноте, огонек загорелся. Зажигалкой, наверное, чиркнул.

Тут и я сообразила фонарик включить — благо, телефон не уронила.

А парень ближе подошел, в ладонях огонек прячет.

— Вы здесь работаете? — спрашивает. — А как… — и запнулся.

Потом вскрикнул и рукой замахал — спичку держал, оказывается, обжегся, когда догорела. Смотрит, будто на привидение.

Я себя даже оглядела украдкой — мало ли что? Но, вроде, нормально выгляжу.

Шорты с лямками, джинсовые — Оксанка отдала, сама в них не влезает. Майка зеленая, дольче-габановская, на одно плечо. Топик под ней сиреневый, точно в цвет колготок. И лак на ногтях — такой же, над типсами-снежинками полдня вчера трудилась. Косметику размазать я никак не могла, а на башке до того все залачено, что атомным взрывом не снесет. Надоели мне, вообще-то, черно-белые волосы, давно хочу в малиновый перекраситься, но, в целом, прилично все. Это парень — странный какой-то. Симпатичный, но чудной.

Одет в зачуханную куртку с пуговицами, как на прабабкиной наволочке. Штаны — из той же убойной коллекции. Ботинки — не знаю, где такие выкопал, а на голове и вовсе черт-те что.

Я чуть не брякнула: «Че пялишься?!», но сдержалась.

А парень мне руку протянул.

— Вставай, — говорит. — Ты… вы… наверное, в самодеятельности участвуете?

Я как заржу. На нервной почве, не иначе.

— Ну да, — говорю. — Вот, прямо в ней и участвую. — За руку его схватилась, встала. — Где здесь выход? — спраш иваю.

Идиотский вопрос, конечно. Но, и правда, не помню, куда идти.

Парень говорит:

— Пойдем, провожу. Мне самому пора. Сморило, должно быть, — а сам теперь, вместо меня, на телефон уставился.

Та-ак.

Спрятать бы его, от греха. Но только тогда совсем темно будет.

Я в любимый телефончик вцепилась покрепче, и вдруг про шарик вспомнила.

— Сейчас, — говорю, — погоди.

Села на корточки, и давай по полу шарить. Вот, если б спросили, на фиг мне тот шарик сдался, в жизни бы не ответила! Ну, хоть нашла быстро.

Подняла, а парень говорит:

— О!.. Надо же, куда закатился. Спасибо, — и ладонь протягивает.

А мне почему-то жуть как не захотелось отдавать. Еле удержалась, чтобы за спину не спрятать.

— Это твое? — спрашиваю. Обиженно, будто в детском саду.

А он вдруг заулыбался.

— Такое же, — говорит, — мое, как и твое. Государственное! Это — шарик от подшипника, я его случайно уронил. Полез поднимать, и вдруг сморило. — нахмурился, лоб потер.

Не понравилось мне это заявление почему-то.

— Вот и меня, — говорю, — сморило. Когда этот сра… дурацкий, то есть, шарик поднимать полезла. Идем, что ли?

— Идем, — парень говорит. А сам опять на телефон уставился. — Какой интересный фонарь!

Ну да, еще бы не интересный. Последняя модель, на день рождения еле выпросила. Я сделала вид, что не слышу, и пошла. Куда — неясно. Отсюда подальше.

Парень за мной. А потом вдруг странным каким-то голосом говорит:

— Стоп. А это еще что?!

* * *

Реву я вообще-то редко. Только сестричка любимая до слез довести может. А сейчас жуть как хотелось разреветься. Потому что устала я объяснять этому придурку, что никакой кругом не завод!

Что это — арт-объект, блин. Самый, между прочим, дорогой и модный в столице! И откуда взялись гробы с колесами на той половине зала, с которой он сюда пришел, я понятия не имею. Не было их тут.

А парень орал, что уже год здесь работает. На заводе. И никакие это не гробы с колесами, а станки! Я вроде не первоклашка уже, должна понимать. А откуда взялась та дрянь, которой половину цеха заставили, он понятия не имеет. Не было ее тут.

В конце концов мы оба наорались и заткнулись. Понятно стало, что друг друга не переспорить, так и смысл — глотки драть?

Парень, похоже, к тому же выводу пришел.

Помялся немного и говорит:

— Ну, ладно. Погорячились — хорош. Давай итоги подводить. Первое — дверь не открывается. Окна тоже. — Палец загнул. — Второе — как включить свет, мы не знаем. — Другой загнул. — Что происходит, не имеем ни малейшего представления. — И вместо того, чтобы дальше пальцы загибать, подмигивает. — Тут уж, мне кажется, единственное, что остается — познакомиться! Меня зовут Виктор. Можно Витя, — и руку подает.

Пипец все-таки, до чего странный! Сроду я ни с кем за руку не знакомилась.

Но сделала вид, что так и надо.

— А меня, — говорю, — Кристина. Для своих — Крисс.

Он удивился почему-то.

— Необычное, — говорит, — имя! Это в честь революционерки какой-нибудь?

Сказал тоже — необычное. Да у нас только в классе две Кристины… Но все равно, приятно стало. Я засмущалась, и давай шарик на ладони катать.

— А что это за цифры? — спрашиваю.

Выбито на шарике вот как:

I9 — II–II

Витя этот присмотрелся.

— Думаю, — говорит, — серийный номер. Хотя, вообще-то никогда о такой маркировке не слышал.

А я вдруг вспомнила, о чем подумала — до того, как грохнуться.

— А-а, — говорю. — А я с чего-то решила, что это — дата сегодняшняя. На билете так было написано: Девятнадцатое-одиннадцатого-одиннадцатого.

Он брови свел.

— И что это значит?

Я обиделась.

— Ты прикалываешься, что ли? Сегодня какое число, по-твоему?

— Одиннадцатое. По крайней мере, с утра было.

Тут я вовсе присвистнула.

— Ты где, — говорю, — такую траву забористую взял? Девятнадцатое сегодня, календарь открой! Девятнадцатое ноября две тысячи одиннадцатого года. Город Москва, планета Земля! Ты чего?

Это у него лицо стало такое, как будто по башке треснули.

— Ка-кого, — говорит, — года?!

Тут я на всякий случай подальше отсела. Не под травой парень явно. Потяжелее что-то.

А он хмурится.

— Дай-ка, — говорит, — шарик.

Взял его, крутит в пальцах. То так, то эдак поворачивает.

И медленно говорит:

— Бред какой-то.

Помолчал, и снова:

— Натуральный бред!.. Смотри, — показывает мне. — Если вот так держу — какая дата?

Я вздохнула.

— Дурак, что ли? Сто раз повторила — девятнадцатое ноября.

— А если вот так? — и шарик вверх ногами переворачивает.

И тут я чувствую, что как-то мне нехорошо. Того гляди, опять в обморок упаду. Если перевернуть, то вот что получается:

II–II— 6I

А Витя этот поторапливает:

— Ну?

— Одиннадцатое ноября.

— Какого года?

— Шес… — я аж подавилась. И договорила чуть слышно: — Шестьдесят первого.

* * *

… — Ты хоть расскажи что-нибудь. Интересно же — какие вы, потомки?

Это мы уже после всех воплей болтать начали.

Москвой полюбовались в окна: с разных половин зала, оказывается, разную Москву показывали.

Витькина — темная какая-то, хоть и фонари горят. Дома — не выше пяти этажей, а улица широченной кажется. Наверное, потому что машин почти нет, и едут еле-еле. Вывески редкие, унылые. И грохот издали слышен — он сказал, что трамвай гремит.

А моя — яркая, праздничная, с цветными рекламами. С небоскребами Сити. Машин полно — и по дороге несутся, и обочины сплошь утыканы, но тишина. На моих-то окнах — изоляция.

Хотя один фиг ни Витькины деревянные рамы, ни мои пластиковые открыть нельзя. Даже дотронуться невозможно, рука будто в стенку уперлась. К двери не пробиться, и наверху то же самое. То есть потолок-то высоко, но Витька шарик подбросил — не долетел до верха, отскочил.

И в зале все поделилось ровно пополам. На моей половине как было, так и осталось — паркет, зеркала, стойки для экспонатов. Ну и сами экспонаты никуда не делись — хотя если б пропали, я бы не расстроилась. А его половина вся заставлена станками. Тесно стоят, почти впритык друг к другу: он объяснил, что рабочие ухитрялись одновременно с двумя-тремя машинами управляться. Пол — голый, бетонный, стены зеленой краской покрашены. И запах стоит тугой, тяжелый. Как у деда в гараже.

Витька походил, походил по залу, и говорит:

— Все ясно. Мы с тобой — внутри сферы. Это — пространственно-временная аномалия.

Поумничать решил.

Я говорю:

— Зашибись! И долго оно так аномалить будет?

Он плечами пожимает.

— Не знаю. Но очень хочу понять, для чего нас вообще сюда поместили.

— Кто поместил?!

— Ну, кто?.. Ваши ученые, я так понял, путешествия во времени не освоили пока. Не капиталисты же! Какие-нибудь, может, далекие потомки? Которые научились сжимать время и скручивать пространство? Я вот недавно статью читал в «Технике — молодежи», там как раз про это было.

Я говорю:

— Ты читай поменьше, а то облысеешь. Сказки это все!

— Да? — он говорит. — А как ты объяснишь то, что происходит? Я, по-твоему, галлюцинация? — и по плечу меня хлопает.

— Дурак ты, — говорю, — а не галлюцинация.

Но объяснить и правда ничего не могу. Не похож Витька на призрак. И станки в соседнем зале — не похожи. Я об один так коленкой приложилась, что до сих пор болит.

А он дальше несет:

— Получается, что искривилось само время! Не просто же так? Что-то ведь теперь должно произойти? — задумался. — Слушай! Может, ты меня предупредить о чем-то должна?.. Чего нельзя делать в моем времени — для того, чтобы у вас несчастье не случилось?.. А? Может, землетрясение было? Или метеорит упал? Или в мировой политике изменения?

— Да отстань ты, — говорю, — ничего никуда не падало! Землетрясений в России вообще не бывает. А про политику я знать не знаю, у меня отчим и тот новости не слушает. Говорит, что от этого пищеварение портится.

Витька нахмурился.

— Безыдейный, — ворчит, — какой-то. А с родным отцом что?

— В смысле?

— Ну, почему ты с отчимом живешь? Куда отец-то делся? Жив?

Я удивилась.

— Жив, конечно, что ему будет? Разошлись они с матерью, вот и все.

— О! — у Витьки аж глаза загорелись. — Слушай! А может, ты моя внучка?! У тебя дедушек как зовут?

Я — давай ржать.

— Не Викторами, — говорю, — не надейся.

Он поник.

— Да ну тебя. Вообще думать не хочешь… Ладно. Тогда расскажи хоть про будущее. Может, еще какая идея в голову придет. И вообще интересно.

Я говорю:

— Нет уж. Сначала ты! Мне тоже интересно про старину послушать.

Он поломался — ерунда, мол, — но рассказал.

Что живет недалеко, на Ордынке. В этом году десятилетку заканчивает — я вспомнила, что раньше в школе десять лет учились, — а на заводе подрабатывает, сосед по коммуналке пристроил. В трудовой написано, что ученик слесаря, хотя по факту — подай-принеси.

Отец — Витька говорил «батя» — на фронте артиллеристом был. В сорок четвертом комиссовали по ранению, а в сорок пятом Витька родился. Его, оказывается, в честь Победы назвали. И еще брат есть, Санька, на три года младше.

У бати после ранения сердечная болезнь обострилась, он уже пять лет как умер. Витька после седьмого класса хотел в ФЗУ идти — это, как у нас — колледж, — но мать отговорила. Сказала, чтобы дальше учился. Витька по математике способный и по физике. Он все ждал, когда астрономия начнется, учебник еще в том году прочитал. В космос-то его не возьмут, здоровье подкачало, но все равно…

— А вы, — он говорит, — небось, до Венеры-до Марса давно добрались? Осваиваете вовсю? Я «Страну багровых туч» три раза перечитывал! — и смотрит с надеждой.

Не прикалывается. Правда думает, что добрались. Даже неудобно стало.

Я говорю:

— На Марс вроде америкосы собираются. Хотя, может, и путаю что-то.

Витька аж подпрыгнул.

— Как — америкосы?! Они что, раньше Советского Союза полетят?! Куда ж партия-то смотрит?

Я удивилась.

— Какая еще партия?

Тут он вовсе поперхнулся.

А я историю плохо знаю, но в башке вроде что-то заворочалось.

— А, — говорю, — ну да! Ты ведь — коммунист, небось? Вы же раньше все коммунисты были?

Витька долго молчал. А потом осторожно так спрашивает:

— А вы?

* * *

Да что ж такое! Часа не прошло, как знакомы — а уже два раза в хлам разругаться успели.

Потому что, видите ли, я сказала, что плевать хотела и на космос, и на все партии, вместе взятые — у меня там родственников нету. А Витька сперва пялился, как на дуру, а потом сказал, что была б я парнем — по-другому бы со мной поговорил. Отвернулся и отсел подальше.

Но долго не промолчал — деваться-то некуда.

— То-то, — говорит, — смотрю, ты так выглядишь чудно! Одета как стиляга, размалеванная вся. Я сперва подумал, что в агитбригаде выступаешь. А, раз у вас даже комсомола нет, так вы, выходит, все такие? Ни за внешним видом, ни за моральным обликом следить некому, получается?

Ух я разобиделась! Тоже мне, моралист нашелся. На себя бы посмотрел!

Но огрызаться не стала, по-другому решила обломать. Это он в моем времени старый дед, а сейчас-то — обычный парень.

Я подождала немного для виду, а потом к Витьке подошла. Села рядышком. Майку с плеча пониже спустила.

— Мне и так, — говорю, — страшно, да еще ты ругаешься. Что я тебе плохого сделала? — Голову поднимаю, а взгляд печальный-печальный.

Редкий парень не повелся бы. И Витька, смотрю, притух.

— Ладно, — ворчит, — извини. Кто ж виноват, что у вас комсомольская работа не ведется… Давай мириться. — и опять руку подает.

Вот же блин! Нормальный обниматься бы полез. Утешать девушку.

Ну ничего, так тоже сойдет.

Я руку ему на ладонь положила. Погладила, будто случайно. Вперед подалась — так, чтобы майка с плеча еще ниже съехала, и то, что из топика выпирает, лучше видно стало.

Сработало — застыл. В темноте не видно, но чувствую, что краснеет. Взгляд отводит.

Я его другой рукой по щеке погладила. Лицо приблизила к лицу.

Ну?!.. Целуй давай! Тут-то тебе и прилетит — уж что-что, а обидно ржать я умею.

Но Витька вместо того, чтобы целоваться, меня за руку поймал.

— Да ты чего, — говорит, — рехнулась, что ли? Ты меня за кого принимаешь? — хоть и красный весь, но глядит твердо. — Это, что, у вас так положено?!

Сроду я парней по морде не била. Как-то и повода не было, и вообще за всю жизнь только с Оксанкой дралась — и то в детстве. А тут — как замахнусь!

Но промазала, Витька уклонился.

И вот тогда я разревелась. Без вранья, по-настоящему. Обидно почему-то стало до чертиков.

Вскочила, побежала.

Пуфик тот самый увидела, кинулась на него — и реву.

— Заберите меня отсюда! — Ору. — Домой хочу!

Долго вопила, но только, конечно, никто за мной не явился.

А когда заткнулась и уже просто всхлипывать начала, Витька говорит:

— Хочешь, расскажу, как мы Гагарина встречали?

Подошел, оказывается, и рядом сел.

— Да иди ты, — ору, — со своим Гагариным! Он помер давно. Разбился.

Пусть хоть не мне одной обидно будет.

А Витька говорит:

— Это у вас он помер. Я, если хочешь знать, может, тоже уже помер! Мне отцовский порок сердца по наследству перешел, даже в армию, на медкомиссии сказали, не возьмут… Ну ладно, это неважно. Ты слушай.

И погнал.

Как Гагарин в космос полетел, а вся страна по радио за полетом следила. Да что страна! Весь мир следил с замиранием сердца. Как он приземлился в Казахстане где-то и как его потом в Москве встречали.

Витьке повезло. Школа его — недалеко от улицы Димитрова. Их, учеников, вдоль улицы построили с цветами, а машина, на которой Гагарина везли, мимо ехала. ЗИС правительственный, черный с хромом. Красивый — до жути.

Космонавт в машине в полный рост стоял. Улыбался, рукой махал. А ребята цветы под колеса бросали. Витьку в первый-то ряд не пустили, там малышей выстроили, но космонавта он хорошо разглядел.

Как тот смотрел, как улыбался во весь рот — будто весь мир обнимал. Глядишь и понимаешь — вот он, настоящий советский человек!

А потом по радио говорили, что это — самый первый шаг нашей страны к покорению космического пространства. Скоро будут еще и еще!

И на Марсе будут яблони цвести… Слышала такую песню?

Я головой мотаю, а Витька:

— Ну, и ладно. Зато плакать перестала.

И улыбается не хуже своего Гагарина. Я и не поняла, как сама заулыбалась.

* * *

Витька с чего-то решил, что времени у нас осталось немного.

Если, говорит, в этом пространстве все перевернуто, то теоретически расстаться мы с тобой должны в полночь. Когда часы и так, и этак нули показывают. А времени — десять уже. И тут я вдруг поняла, что расставаться с ним жуть как не хочется. Сама не заметила, сколько всего этому дураку выболтала, ни с одной подружкой так не трепалась.

И про мать, как она вечно на работе занята, а домой приходит — орет, что лежу — ни фига не делаю.

И про Оксанку, которая вся из себя искусством интересуется, а по правде — только парнями.

И про то, что мне на хрен не уперся никакой универ.

И про одноклассников-дебилов, и вообще про разное.

А Витька — знай себе кивает. Грустно так.

— Чудной вы, — говорит, — народ. Слушаю тебя, слушаю — никак в толк не возьму, чего ты от жизни-то хочешь?

Я обалдела малость. Задумалась.

— Чтобы все от меня отстали, — говорю.

— Ну, — он говорит, — допустим. Дальше что?

Я подумала и говорю:

— Все любимые сериалы пересмотрю — это раз. Кошку заведу, шотландскую вислоухую. Вот такую! — фотку нашла, показала ему. — Это два. И создам про нас с ней группу в контакте.

А Витька как заржет.

— Ты чего?!

— Да Тома Сойера вспомнил. Как тот мечтал, что купит саблю, барабан, щенка-бульдога и женится! — и хохочет.

Так, что и я не удержалась.

— Бульдога, — говорю, — не хочу, они слюнявые. И замуж тоже не хочу.

— Это, — Витька говорит, — я уже понял. Вот ведь… Мы-то думаем, что через пятьдесят лет — ух как все будет! Реки вспять повернут, целину поднимут. На Луне базы построят для покорения Дальнего Космоса. Все болезни победят! Коммунизм везде настанет, царство мира и труда! А ты говоришь, кошку вислоухую… Значит, выходит, что-то мы неправильно делаем.

Ржать перестал, задумался.

— Значит, — говорит, — как-то по-другому надо! Мы, может, для того с тобой и встретились, чтобы я это понял? И что-то изменил? А?

Я плечами пожимаю. А он, уверенно так:

— Ничего. Предупрежден — значит, вооружен. Вот, увидишь: вернешься в свое время, а там — совсем другая жизнь! Гораздо лучше.

Я сначала засмеялась, а потом загрустила. И подумала, что, будь у меня в моем времени такой друг — может, и на фиг бы не сдалась никакая кошка.

Витька это по глазам, наверное, понял.

— Ладно, — говорит, — не кисни. Разберемся! — и за плечи обнял.

Всю жизнь бы вот так рядом сидела.

— А может, мы и не расстанемся? — я лепечу. — Может, когда стенка эта пропадет, я в твоем времени окажусь? Или ты — в моем?

Витька задумался.

— Ну, лучше бы, — говорит, — конечно, чтобы ты — в моем. Мне мамку бросать нельзя. А вообще…

И все. Перестала я его слышать.

Чувствовала еще, недолго — дыхание, руки, — а потом пропало все.

Как так?! — это я успела подумать. Ведь нету еще полуночи-то? Почему?!

А потом у меня снова в глазах потемнело.

* * *

2018-й год.

Москва, лаборатория экспериментальной медицины.

Витьку я, конечно, искала.

Весь интернет перерыла, пыталась хотя бы фамилию узнать. И через завод, и через школу на бывшей улице Димитрова — сейчас ей дореволюционное название вернули, Якиманка.

Но заводские архивы, когда фабрику в арт-объект превращали, затерялись. А школ на Якиманке сейчас и вовсе нет. Когда-то были, целых две, но одну снесли, а в другом здании — банк какой-то.

И вот говорю я в камеру:

— Здравствуй, Витя! Это я, Крисс. Как видишь, в твой любимый космос я не полетела. Я не поднимаю целину и реки вспять не поворачиваю — знаешь уже, наверное, что это бред. Но зато смотри: вот где я работаю! — отстранилась от камеры, обвела лабораторию рукой. — Сам Брославский проектом руководит, даже телевидение заинтересовалось, видишь?.. У меня сейчас интервью будут брать как у самого молодого сотрудника.

А тебе сейчас — семьдесят два. И ты не умер! Не посмел бы так сделать.

Мы — почти у цели, осталось чуть-чуть! Ты только найди меня, ладно?..

* * *

Виктор Семенович Петренко, после окончания института, остался работать на кафедре. Преподавал теорию машин и механизмов. Умер в 1982 году от острой сердечной недостаточности.

В 2031 году в лаборатории Кристины Андреевны Садовниковой был создан препарат, предотвращающий развитие у человека порока сердца.

Конец

Content

Мила Бачурова
I9 — II–II / II–II— 6I